Эйми Моллой

Спокойной ночи, красавчик

Aimee Molloy

GOODNIGHT BEAUTIFUL

© Aimee Molloy, 2022

© Хомченко О., перевод, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

* * *

Посвящается моим маме и папе

Пролог

20 октября

Я наблюдаю, как мужчина с румяными щеками и короткой стрижкой входит в ресторан, стряхивая капли дождя с бейсболки. – Эй, милая, – окликает он розоволосую девушку, смешивающую напитки за стойкой бара. – Можешь повесить это в витрине?

– Конечно, – соглашается она, кивнув на листок бумаги в его руке. – Новый сбор средств для пожарной команды?

– Нет, кое-кто пропал, – говорит он.

– Без вести? И что с ней случилось?

– Не с ней. С ним.

– С ним? Ну, такое не каждый день услышишь.

– Исчез ночью в бурю. Пытаюсь всех оповестить.

Дверь за ним закрывается, а девушка идет в конец бара, берет листовку и зачитывает вслух женщине, обедающей на углу стойки. – Доктор Сэм Статлер, местный психотерапевт, рост – 185 см, черные волосы, зеленые глаза. Предположительно, ездит на «Лексусе» RX-350, 2019 года выпуска. – Присвистнув, она поднимает листок бумаги. – С кем бы он ни «пропал», это счастливая женщина. – Я украдкой бросаю взгляд на фотографию Сэма – эти глаза, эта ямочка на щеке, надпись «Пропал без вести» семьдесят вторым шрифтом над его головой.

– Я видела эту историю в утренней газете, – комментирует женщина за стойкой. – Он ушел на работу и не вернулся домой. Жена заявила, что он пропал.

Девушка с розовыми волосами подходит к окну. – Жена, да? Надеюсь, у нее хорошее алиби. Знаете старую поговорку: «Когда пропадает мужчина, виновата всегда жена».

Они обе смеются, пока девушка прижимает фотографию Сэма к размытому от дождя стеклу, и я погружаю ложку в суп, делая маленькие, осторожные глотки; мои глаза устремлены на миску, а в желудке поднимается тошнота.

Часть 1

Глава 1

Тремя месяцами ранее

Вот это задница. Невероятно.

Такая идеальная задница, что Сэм никак не может отвести от нее глаз, пока идет за женщиной полквартала вверх по холму, мимо сырной лавки, книжного магазина и расхваленного нового винного заведения с ярко-красной дверью. Он делает вид, что разглядывает стойку с американскими флагами в витрине строительного магазина «Оборудование Хойтс», когда она подходит к «Парлору», дорогому ресторанчику с закусками, который открылся три месяца назад. Мужчина, выходящий следом за женой, придерживает для незнакомки дверь и задерживается, чтобы мельком взглянуть на нее сзади, наверняка молясь, чтобы жена не заметила.

Ресторан занял здание, в котором раньше работало два поколения дантистов Финнерти, а кирпичный фасад сменился гладкой стеклянной стеной. Сэм останавливается перед ней, наблюдая, как женщина пересекает помещение и садится за барную стойку.

Снимает льняной блейзер.

Заказывает напиток.

Она достает из сумки книгу, ее лопатки под тонкой белой майкой взмывают, как крылья птицы, когда Сэм проходит мимо и останавливается поглазеть на объявления в окне офиса риэлтора по соседству. Ровно девять минут он ждет, достаточно долго, чтобы она уже почти допила свой напиток, и, ощутив знакомый прилив адреналина, он на дюйм ослабляет галстук и разворачивается.

Игра началась.

Дверь в ресторан открывается, и Сэм проходит, выпуская во влажный вечер порыв кондиционированного воздуха.

– Доктор Статлер. – Перед ним стоит пациентка, и ему приходится судорожно вспоминать ее имя. Они начали сеансы две недели назад. Кэролин. Кэролайн.

– Кэтрин, – наконец приветствует Сэм. Черт. Такого никогда не случалось с ним в Нью-Йорке, но постоянно происходит здесь – он сталкивается с пациентами на улице, в продуктовом магазине, повсюду. Вчера в спортзале он пробежал три мили на беговой дорожке, в то время как Алисия Чао, недавно разведенная преподаватель гуманитарных наук с тревожным расстройством, занималась на эллиптическом тренажере. Такие встречи каждый раз выводили его из себя.

– Как поживаете?

– Хорошо, – отвечает Кэтрин. Кэтрин Уокер – известная художница в Нью-Йорке, недавно купила дом за миллион долларов с видом на реку.

– Это Брайан. – Сэм пожимает руку ее спутнику. Брайан – ресторатор, который не удовлетворяет ее в постели. – До встречи завтра, – говорит Кэтрин, когда Сэм заходит внутрь.

– Поужинаете сегодня у нас? – спрашивает девушка за стойкой. Молодая блондинка. С татуировками. Очень красивая. Студентка-искусствовед, как он предполагает, с пирсингом, таящимся где-то под одеждой. Девушек такого типа он когда-то мог затащить в постель уже к десяти вечера.

– Нет, – говорит Сэм. – Только пропущу бокальчик.

Бар переполнен новыми приезжими из больших городов, сидящими у тарелок с жареной брюссельской капустой и маринованными огурцами за девять долларов. Сэм идет к женщине и, проходя мимо, позволяет своему локтю задеть ее руку.

Ее сумочка лежит на табурете между ними, и Сэм, садясь, толкает одну из его ножек так сильно, что сумочка падает на пол. – Извините, – говорит он, нагибаясь за ней.

Женщина улыбается, забирает сумочку, вешает под стойку и возвращается к своей книге.

– Что вам налить? – спрашивает бармен. У него гладко зачесанные назад волосы и потрясающе белые зубы.

– «Джонни Уокер Блю[1]», – отвечает Сэм. – Чистый.

– Человек с дорогим вкусом, – одобряет бармен, когда Сэм достает из бумажника кредитную карточку. – Мой любимый типаж.

– И я хотел бы угостить напитком эту женщину. За то, что доставил столько неудобств ее сумочке.

Она сдержанно улыбается. – Это мило с вашей стороны. Но моя сумочка не пострадала.

– Нет, я настаиваю. Что выпьете?

Она колеблется, внимательно оглядывая его. – Что ж, хорошо, – соглашается она. – Джин-Мартини. И пять оливок.

– Мартини? Я бы скорее определил вас как любительницу розового вина.

– Какой стереотипный подход, – замечает она. – Но вы же знаете, что говорят о мартини.

Сэм научился незаметно наблюдать за людьми, профессиональная необходимость позволяет ему видеть, что под белой майкой на ней бледно-розовый лифчик с кружевной отделкой, что кожа на ее плечах блестит.

– Нет, а что говорят о мартини? – Переспрашивает Сэм.

– Правильный союз джина и вермута – это великая и внезапная слава; это один из счастливейших браков на земле, и один из самых скоротечных. – Бармен ставит ее напиток перед ней. – Бернард Девото[2].

Сэм кивает на ее книгу. – Так вот, кого вы читаете! – Она показывает ему обложку с силуэтом женщины. – Нет, это тот самый триллер, о котором все говорят.

– И как он, хорош?

– Довольно неплох, главная героиня – женщина. Хотя честно говоря, я уже слегка устала от того, как сейчас в литературе изображают женщин.

– И как же? – уточняет Сэм.

– О, ну, знаете, – отвечает она. – Как будто все мы склонны к неврозам или истерии и нашим суждениям не следует доверять. Это узаконивает гегемонистскую идею маскулинности и доминирующего положения мужчин в обществе и оправдывает подчинение женщин. – Она берет свой бокал и возвращается к книге. – В любом случае, спасибо за выпивку.

Сэм позволяет ей прочитать еще одну страницу, прежде чем наклониться. – Эй, всезнайка. Ты приехала на выходные?

– Нет, – говорит она, переворачивая страницу. – Я здесь живу.

– Ты шутишь. Честнат-Хилл – небольшой городок. Думаю, я бы запомнил, что видел тебя.

– Я новенькая. – Она смотрит на него снизу-вверх. – Переехала сюда в прошлом месяце из Нью-Йорка. «Городские идиоты», кажется, так нас называют местные? – Она зубами стягивает оливку с пластиковой шпажки, и он представляет себе, какими солеными должны быть ее губы, когда чувствует руку на своем плече. Это Реджи Майер, фармацевт. Его жена Натали – пациентка, последнее время ее преследует навязчивая мысль, что Реджи пахнет салями.

– Натали неважно себя чувствует, – говорит Реджи, показывая пластиковый пакет. – Несу домой немного супа.

– Передайте ей – я надеюсь, что ей станет лучше, – говорит Сэм, наклоняясь на несколько дюймов к нему, но не чувствуя никакого запаха.

– Обязательно, доктор Статлер. Спасибо.

– Доктор? – спрашивает женщина, когда Реджи уходит.

– Психотерапевт.

Она смеется.

– Ты – психотерапевт?

– Что? Не веришь? – Сэм снова тянется к бумажнику, достает визитку и кладет рядом с ее бокалом.

– Странно, – произносит она, читая визитку. – По-моему, ты больше похож на ортопеда. Так ты хочешь меня проанализировать?

– А почему ты думаешь, что я еще этого не сделал?

Она закрывает книгу и поворачивается к нему лицом. – И?

– Ты умна, – начинает он. – Уверена в себе. Предположу, что единственный ребенок в семье.

– Очень хорошо, доктор.

– Любящие ответственные родители. Частная школа. Минимум один диплом, а может, и два. – Сэм делает паузу. – И тебе пришлось стать экспертом по ношению бремени быть самой красивой женщиной в этом мире.

Она закатывает глаза. – Вау, это было ужасно.

– Возможно. Но я серьезно, – говорит Сэм. – Спорим, если опросишь всех мужчин здесь, кого они хотели бы увести сегодня домой, сто процентов выбрали бы тебя.

– Девяносто девять процентов, – поправляет она. – Бармен выбрал бы тебя.

– Когда постоянно находишься под мужскими оценивающими взглядами, это сказывается, – продолжает Сэм. – Объективация, как мы это называем.

Ее лицо смягчается. – Когда на тебя смотрят, как на вещь.

– Некоторые. Но не все.

– Думаешь, мне стоит завести собаку для отвлечения внимания?

– Ты шутишь? Горячая девушка с собакой? Это лишь ухудшит ситуацию.

Она улыбается. – Ты все это придумал, пока шел за мной и пялился на мой зад? Или когда стоял снаружи, наблюдая за мной через окно?

– Мне звонили, – оправдывается Сэм. – Экзистенциальный кризис, требующий срочного внимания.

– Печально. А я надеялась, ты там набираешься храбрости, чтобы подойти и приударить за мной. – Она, не сводя с него глаз, подносит к губам очередную оливку и соблазнительно высасывает из нее сок, и вот оно, чувство, за которым он гонится, как за дозой наркотика, с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать: трепет от осознания того, что он вот-вот будет обладать красивой женщиной.

– У тебя правда исключительная задница, – говорит Сэм.

– Да, я знаю. – Она смотрит на его «Джонни Уокер Блю». – Кстати об исключительности, мне очень расхваливали этот напиток. Можно? – Она поднимает бокал к свету и изучает переливы цвета, прежде чем поднести к губам и осушить его. – Ты прав. Он хорош. – Она наклоняется ближе, ее дыхание пахнет виски. – Если бы ты не был женатым местным психотерапевтом, я бы пригласила тебя попробовать мои губы на вкус.

– Откуда ты знаешь, что я женат? – спрашивает Сэм, чувствуя, как жар поднимается у него по затылку.

– Ты носишь обручальное кольцо, – отвечает она.

Он засовывает руку в карман. – Кто сказал?

– А твоя жена знает, что ты сегодня здесь, анализируешь уверенную в себе единственную дочь, в городке Честнат-Хилл, штата Нью-Йорк?

– Моя жена не в этом городке, – говорит Сэм. – Так что скажешь? Не хочешь присоединиться ко мне за ужином?

Она смеется. – Ты даже не знаешь моего имени.

– Меня интересует не имя.

– Правда? – Она ставит стакан, поворачивается к нему лицом и тянется под стойку. – Ну, в таком случае…

– Ребята, у вас все в порядке? – Это бармен, смотрит на них, почесывая бровь, пока женщина медленно скользит руками по бедрам Сэма.

– Да, – отвечает она. – У нас все отлично.

Бармен уходит, а ее правая рука оказывается у Сэма между ног, где задерживается еще на минуту, пока они смотрят друг другу прямо в глаза.

– Боже мой, доктор, – говорит она. – Насколько я могу судить, бедняжке, что за вас вышла, очень повезло. – Она снова кладет руки на стойку бара.

– Обязательно передайте ей мои слова.

– Я так и сделаю. – Сэм наклоняется вперед и нежно проводит пальцами по ее щеке, его горячее дыхание касается ее уха. – Эй, Энни Поттер, знаешь, что? Тебе очень повезло.

Она пахнет шампунем «Пантин», на ней серьги, которые он подарил ей вчера вечером. – А теперь верни руку обратно.

– Простите, доктор Статлер, – говорит она, отстраняясь. – Но это только часть юбилейного подарка. Вам придется подождать, пока мы не вернемся домой за остальным.

– Ну, в таком случае. – Сэм поднимает руку и жестом просит счет, а Энни берет шпажку и закидывает в рот последнюю оливку.

– Как прошел твой день, дорогой супруг? – спрашивает она, улыбаясь.

– Не так хорошо, как мне бы хотелось.

– Навестил маму?

– Да, – отвечает он.

Энни смахивает волос с его плеча. – И как она?

– Нормально.

Энни вздыхает. – Вчера все там казались такими недовольными. Они ненавидят новые правила.

– Все нормально, Энни, – говорит Сэм, не желая сменять ощущение руки жены у себя между ног на мысли о матери, одинокой и несчастной в доме престарелых за пять тысяч долларов в месяц, куда он перевез ее полгода назад.

– Ладно, хорошо, не будем об этом, – кивает Энни. Она поднимает бокал. – За еще одну удачную неделю брака. Эти последние шесть недель были так хороши, что я дам нам как минимум еще шесть.

Сэм поправляет майку Энни, чтобы прикрыть бретельку бюстгальтера у нее на плече. – Ты точно не обижаешься на меня за все это?

– За что?

– Бросить все в Нью-Йорке. Переехать в этот поганый городишко. Выйти за меня.

– Так уж вышло, что я полюбила этот поганый городишко. – Она перехватывает чек у бармена и быстро расписывается. – И, кроме того, ты очень богат. А теперь, доктор, отвезите меня домой и доставьте мне удовольствие.

Она встает, медленно надевает пиджак. Сэм идет за ней к двери, настолько довольный видом своей жены, идущей впереди, что едва замечает соблазнительную улыбку хорошенькой блондинки у стойки. Ему больше не нужно замечать подобные вещи. Он стал другим человеком. Правда.

Глава 2

Я просыпаюсь от жары, солнце светит на меня через окно, теплый квадрат света целит прямо в глаза. На подъездной дорожке раздаются шаги, и я сажусь, видя, как женщина в легком синем сарафане и босоножках на двухдюймовых каблуках решительно проходит мимо крыльца, по каменной дорожке, обсаженной цинниями, к двери в кабинет Сэма на уровне сада. Мне требуется минута, чтобы сориентироваться и вспомнить, что я уже не в своей однокомнатной квартире в большом городе. Я здесь, все еще под влиянием дремы дневного сна – в Честнат-Хилле, штат Нью-Йорк, а Сэм работает внизу.

Я смотрю на часы – 16.16 – и, поднявшись с дивана, подхожу к окну и изучаю ее, последнюю пациентку Сэма за день. Сорок с лишним. Сумка из натуральной кожи. Недавний срыв.

А теперь время всеми любимой игры: Угадай проблемы пациента!

Две дочери-подростка, раздумья о разводе и получении лицензии риелтора.

Неверно! Педиатр, переживающая менопаузу, все еще пытается понять свою мать.

Внизу с ровным жужжанием отпирается дистанционный замок. Женщина входит, и я жду, когда громко хлопнет наружная дверь, представляя, как она шагает в приемную. Я прекрасно могу себе представить: Сэм сидит в своем кабинете, пока дверь к нему закрыта. Женщина опустится в одно из четырех белых кожаных кресел, поставит сумку на стеклянный журнальный столик рядом с двумя аккуратными стопками журналов «Ин Тач[3]» и «Нью-Йоркер[4]» («Я узнаю все, что мне нужно, по тому, какой журнал они выберут», пошутил Сэм, когда первые выпуски пришли в почтовый ящик.) На боковом столике стоит кофеварка «Неспрессо»; в маленьких стеклянных баночках лежат чайные пакетики, коричневый и белый сахар. Она будет гадать, успеет ли заварить себе чашку «Эрл Грея», когда Сэм откроет дверь своего кабинета ровно в четыре тридцать.

Бесполезно спрашивать о чем они беседуют, там, внизу: пациенты – на мягком бежевом диване, он – в дорогом кожаном кресле, которое специально заказал у какой-то скандинавской компании со странным названием.

– Расскажи хоть один случай, – вопрос, заданный умоляющим тоном. Это был «счастливый час», мы наслаждались приготовленными мною коктейлями. – Что за проблемы у богатых леди Честнат-Хилла?

Он рассмеялся.

– Мне жаль тебя разочаровывать, но это конфиденциальная информация.

Я задерживаюсь у окна, разглядывая передний двор и ухоженный ряд живых изгородей, укрывающих дом от улицы. Мой дом – Дом Лоуренсов, благородный викторианский особняк в трех милях от центра города, с крутой крышей и широким крыльцом. Это один из двух домов здесь, на Черри-Лейн, куда можно попасть по узкому деревянному мосту через широкий ручей, протекающий вдоль дома. Официального названия этому ручью нельзя найти ни на одной карте.

Дом Лоуренсов был построен в 1854 году семьей основателей города. Пять поколений миллионеров родились прямо в этом доме, с его большой гостиной, официальной столовой, библиотекой за парой задвижных дверей – это мое любимое место здесь. Книжные полки, изготовленные на заказ из красного дерева, достигают потолка, до самой высокой можно достать только с помощью деревянной рельсовой лестницы. Этот дом кардинально отличается от последнего места моего обитания: квартирки с одной спальней над ресторанчиком «Счастливый Китаец» на Бродвее, с едой на вынос и розовой неоновой вывеской, мигающей за моим окном каждую ночь.

Я направляюсь к лестнице, проводя пальцами по дубовым перилам, считая шаги – двенадцать наверх, восемь вниз по коридору, мимо трех свободных спален к комнате хозяев. В смежной ванной я захожу в душ и включаю воду, заставляя ожить старые трубы, мое настроение поднимается. Сорок пять минут до «счастливого часа», самого яркого момента моего дня. Один крепкий напиток на крыльце, когда Сэм закончит работу. Сегодня это водка с лимонадом из восьми лучших лимонов, которые мне удалось выкопать из липкого ящика в «Фаррелс», самом жалком продуктовом магазине Честнат-Хилла.

Сэм спросит, чем был наполнен мой день, вытягивая подробности, заставляя меня лгать (домашний суп на обед и поездка на велосипеде в город!), мне совсем не хочется говорить правду (час покупок на «Амазон» и три оставленных отзыва о продукте!). Не то чтобы у меня было много других вариантов. Я – человек порядка, и я веду строгий учет.

Список. Способы провести время в Честнат-Хилле:

1. Улучшить мой рейтинг на «Амазон». Я занимаю двадцать девятую строчку среди рецензентов, «большоеспасибо[5]». (Я не хвастаюсь, это мое имя пользователя.) Ноздря в ноздрю с «Лолой из Пенсаколы», женщиной, которая, наверняка, на самом деле живет на Среднем Западе.

2. Волонтерство – так что Сэм перестает интересоваться, чем я тут занимаюсь целыми днями.

3. Починить внешнюю дверь в офис Сэма. Он все время на нее жалуется. Она громко хлопает каждый раз, когда кто-то приходит или уходит, мешая сеансам. Он сказал, что сам позвонит подрядчику, но я собираюсь уладить это самостоятельно, так что это следующий пункт в моем списке.

На самом деле не собираюсь чинить эту дверь, и она никогда не попадала ни в один мой список. По правде говоря, мне нравится напоминание о том, что он внизу, что я здесь не в одиночестве, брожу по дому с легендарным прошлым. Ведь это еще одна особенность этого места. Последняя владелица, незамужняя шестидесятисемилетняя женщина по имени Агата Лоуренс, умерла здесь, и пролежала с посиневшими губами на полу своего кабинета целых пять дней, прежде чем ее тело нашла прислуга. Эта история стала частью городского фольклора: богатая старая дева умирает в одиночестве, худший кошмар каждой женщины. Не хватает только девяти кошек.

Неудивительно, мысль о том, чтобы проводить здесь время в одиночестве меня пугала и, хотя Сэм изначально намеревался снять помещение где-нибудь «в центре городка», мне удалось убедить его разместить офис здесь, на уровне сада, в просторном зале, когда-то использовавшемся, как склад.

– Мы можем пробить стену в задней части помещения и сделать там сплошное окно, – в доказательство я предоставляю сделанный мною набросок. – А здесь разместить комнату ожидания.

– Действительно, – кивнул Сэм, уже посмотрев другие варианты в городке. – Думаю, так будет лучше всего.

И все получилось просто потрясающе. Удалось найти подрядчика, который (за приличную цену) согласился на срочную работу, превратив это безликое пространство в великолепный офис с теплыми полами, первоклассными светильниками и окном от пола до потолка, из которого открывался вид на холмистый задний двор и лес за ним.

Я быстро одеваюсь и бегу вниз по лестнице, слыша, как хлопает наружная дверь в офис Сэма. На кухне я смешиваю напитки и уже собираюсь открыть входную дверь и выйти на крыльцо, как сквозь стекло вижу пациентку, мисс Легкий Сарафан, слоняющуюся в конце подъездной дорожки, сосредоточенно уткнувшись в телефон. Я отхожу от двери и молча приказываю ей уйти. Проваливайте, леди! Теперь моя очередь побыть с ним. И тут дверь в офис Сэма снова громко хлопает.

– Вы еще здесь, – слышу я голос Сэма.

– Извините, отвлекли по работе.

Я иду в гостиную, чтобы выглянуть в панорамное окно, выходящее на веранду и подъездную дорожку, замечаю Сэма и мисс Легкий Сарафан, и мечтательное выражение ее лица. Мне удалось привыкнуть к тому, как женщины реагируют на Сэма и его привлекательную внешность с мужественным квадратным подбородком – его лицо будто сошло прямо из каталога «Abercrombie & Fitch»[6].

– Конечно, приятно видеть, что это место снова стало домом, после печальной истории последней владелицы, – говорит она. – И еще раз спасибо за сегодняшний день, Сэм. Не знаю, что бы я без вас делала.

Я слышу металлический писк разблокировки двери ее машины и жду, пока звук мотора не пропадет за холмом, прежде чем открыть переднюю дверь. Сэм стоит у почтового ящика, роясь в куче бумаг.

– Эй, сердцеед, – зову я. – Как твой день?

Он мне улыбается, на щеке проступает эта ямочка. – Долгий, – отвечает Сэм. – Я жутко вымотался.

Он поднимается по ступенькам крыльца и протягивает письмо, адресованное мне, а я протягиваю ему бокал. – За что сегодня выпьем?

Сэм смотрит на дом. – Может, за новую жизнь Дома Лоуренсов?

– Да, прекрасно. – Я чокаюсь своим бокалом с его, а затем откидываю голову назад, чтобы сделать большой глоток, гадая, чувствует ли он то же самое. Неправильность этого места.

Глава 3

Сэм включает радио, сжимая в руке банку пива «Бруклин Лагер». – Конец восьмого периода, два аута, – бормочет из динамика диктор, известный как Тедди из Фредди, с его размеренной речью, сделавшей его знаменитым во всем Мэриленде. – Бо Такер занимает базу. Быстрая подача. Высокий бросок к правому полю. И… это аут.

– Проклятье! – кричит Сэм, сжимая банку так сильно, что расплескивает тепловатое пиво себе на колени. Игра прерывается рекламой, когда на пассажирском сиденье жужжит его телефон. Сообщение от Энни.

«Привет, дорогой муж».

Сэм смотрит на таймер в телефоне: сорок шесть минут, и открывает очередную банку пива, когда внезапно появляется женщина, идущая к его машине. Он ставит банку, третью за последние сорок шесть минут, между колен, и она вздрагивает, увидев его, и сжимает сумочку. Сэм не может ее винить. Он – чувак, пьющий пиво и слушающий бейсбол младшей лиги на стоянке пансионата для престарелых. Ее можно понять.

Женщина косится на него, проходя мимо, и Сэм улыбается, в слабой попытке убедить ее, что он не такой жуткий, как кажется. Это женщина, которая заведует столовой, кажется, Глория. Она готовит мягкую еду три раза в день, и феттучини Альфредо – каждый понедельник на ужин для жителей дома престарелых «Бурные воды», численностью примерно шестьдесят шесть человек, в зависимости от того, умер ли кто-нибудь за ночь.

Рекламная пауза заканчивается, и слушателей возвращают в конец девятого периода. – Как думаете, фанаты «Кейз»? – Спрашивает Тедди из Фредди. – Мы вытащим эту игру?

– Конечно, нет, – говорит Сэм. – За три года мы выиграли ровно пятьдесят восемь игр. Ты же знаешь, папа. – Тедди из Фредди – имя, не имеющее никакого смысла – никто не называет так город Фредерик, штат Мэриленд, «Фредди», но оно прицепилось. Вот уже двенадцать лет его отец, Теодор Сэмюэл Статлер, сидит в будке на стадионе «Гарри Гроув»[7] и комментирует домашние матчи «Фредерик Кейз», худшей команды низшей лиги в истории бейсбола.

Конечно, до того, как Теодор Статлер стал известен как Тедди из Фредди, он был известен как Мистер Эс, обаятельный красавец-учитель математики старшей школы Бруксайд, бросивший жену ради горячей модели с двадцать четвертой страницы каталога «Талботс» за июнь 1982 года. Ее звали Федра, единственное более глупое имя, чем Тедди из Фредди. Кто-то из бейсбольной команды раздобыл каталог, где новая подружка отца Сэма сидела на пляже в бикини, с бедрами, покрытыми песком. Каталог гулял по раздевалке несколько недель, и все признавали, что, хотя девушки в нем были не так горячи, как модели из «Спортс Иллюстрейтед»[8], они все же делали свое дело.

Тед встретил ее в «Кэмден Ярдс» 6 сентября 1995 года, в день, когда Кэл Рипкен-младший превзошел рекорд Лу Герига по количеству сыгранных подряд матчей. Дедушка Сэма вырос в Балтиморе, и, как все Статлеры с 1954 года, Сэм был закоренелым фанатом «Иволг»[9]. Он боготворил Кэла Рипкена, и билеты на игру были досрочным подарком на его день рождения от матери Сэма, Маргарет, настоящим подарком его мечты. Деньги на эти билеты Маргарет несколько месяцев откладывала из ее жалкого секретарского жалованья.

Федра уселась прямо перед Сэмом и все время колотила его по коленям, оборачиваясь и хохоча над шутками его отца, ее уродливая шапка с оранжево-черным помпоном закрывала ему обзор. Сэм негодовал, что отец почти не обращает внимания на игру, а последней каплей стал момент, когда он предложил Сэму и Федре поменяться местами.

Оказалось, что вдобавок к белым зубам и длинным ногам, она была еще и наследницей компании «Таппервар»[10], и у Теда Статлера с ней возникла поистине сверхъестественная связь, чем он и решил поделиться с Сэмом и Маргарет две недели спустя, в настоящий день рождения Сэма. Он поднялся, когда Маргарет нарезала магазинный кокосовый торт, словно собирался произнести речь на свадьбе. Сказал, что у него нет другого выбора, кроме как быть честным с самим собой. Он встретил свою вторую половинку и больше не может жить без нее.

Это был 1995-й, год первого телефона-раскладушки, за год до того, как минимальную зарплату повысили до 4.25 долларов в час – столько получала мать Сэма после того, как Тед Статлер собрал вещи и уехал в Балтимор. Он поселился в портовом пентхаусе, перестроенном из здания, принадлежавшего «Таппервар», чтобы подумать, чем он хочет заниматься дальше. Он быстро нашел свою работу мечты: сидеть высоко в стеклянной будке, нахваливая команду «Кейз». Он умудрялся сохранять позитив, несмотря на их трехлетнюю полосу проигрышей, включая эту игру, которая заканчивалась со счетом 9:3 с аутом на правом поле. И теперь Тед приглашал своих слушателей присоединиться к нему завтра вечером, когда команда выступит против «Салем Рэд Сокс». Сэм выключает радио и берет мобильный.

«Привет, дорогая жена», пишет он в ответ Энни, и тут же видит всплывающую отметку, что она онлайн и набирает текст.

Сэм представляет ее, хлопочущую по дому, в цветастом фартуке, завязанном на талии, и как она изучает рецепт от Рейчел Рэй[11], который распечатала вчера вечером. «Ты у мамы?», пишет она.

Сэм бросает взгляд на вход в дом престарелых. Женщина ведет мужчину с ходунками для пожилых через раздвижные двери. Сэм может представить себе сцену внутри. Толпа стариков, сидящих на диванах в вестибюле, без всякой цели, мебель маринуется в запахе мочи. Он представил себе маму в том же месте, где она была в последний раз, когда он ее видел: сидящей за маленьким обеденным столом в углу ее личной комнаты и совершенно не похожей на себя.

«Да, я у мамы», пишет Сэм Энни. (Технически.)

«Как она там?»

«Хорошо».

«Ты сегодня подольше?»

Сэм смотрит на таймер. Пятьдесят девять минут. «Не особо».

«Скажи ей, я к ней завтра приду».

Завтра – день визита Энни. Они приезжают по очереди. Каждый месяц Энни крепит к заднику его записной книжки календарь, который рисует сама за кухонным столом, обводя маркером края закрашенных ячеек. Голубые – ее дни, розовые – Сэма. (Энни любит разрушать гендерные стереотипы. Это ее фишка.)

– Думаешь, нам нужно ездить туда каждый день? – спросил Сэм, когда она показала ему первое расписание. – Как можно чаще навещать твою маму – главная причина, по которой мы сюда переехали, – ответила Энни. – Конечно, мы должны ездить туда каждый день. Мы нужны ей, Сэм. У нее деменция.

Лобно-височная деменция с поведенческими нарушениями, или bvFTD, если говорить профессиональным языком, как часто делает Сэм. Это состояние характеризуется заметными изменениями – поведенческой расторможенностью (попытка лизнуть официанта) и в межличностных отношениях (многократное повторение кассиру, что он говнюк), и является «важной причиной раннего начала слабоумия» (в ее случае, в шестьдесят четыре года). Вот как доктор объяснял это Сэму в прошлом году, пока тот сидел рядом с матерью в холодном кабинете на пятом этаже больницы Святого Луки, слушая его со щемящей болью в груди.

Болезнь быстро прогрессировала. Приступы замешательства, затем – вспышки гнева на работе. Сначала они были незначительными, но настал день, когда она вошла в кабинет директора Уодвака (унылый тип) и заявила ему, что если он немедленно не поедет с ней, чтобы взять себе собаку из приюта, то она сожжет школу дотла. В этот день его мама, Миссис Эс, самая милая секретарша из всех, что работали в старшей школе Бруксайд, и что была слишком хороша для неудачника-математика, бросившего ее ради модели (из «Талботс», но все же), потеряла работу. И Сэм начал искать выход, в конечном итоге остановив свой выбор на этом месте. Центр ухода за пожилыми людьми «Бурные воды»: Застрахован. Надежен. Шестьдесят шесть отдельных комнат на восьми тенистых акрах вдоль продуваемой всеми ветрами горной дороги возле Честнат-Хилла, посредственного городка в центре штата, главного работодателя так называемого частного университета с пятью тысячами студентов. «Честнат-Хилл, Запомните его». Это городской лозунг, напечатанный на указателе в черте города. «Запомните его». Ничего лучше придумать не вышло.

И все же он здесь, местный парень, вернувшийся домой после двадцати лет отсутствия. Об этом даже есть статья в местной газете: «Двадцать вопросов к доктору Сэму Статлеру». Его риэлтор, Джоанна Риди, предложила эту идею. Ее племянница вела колонку в местной газете, и Джоанна решила, что это пойдет на пользу бизнесу. Последние несколько лет Сэм изо всех сил старался быть хорошим парнем, поэтому согласился. Оказалось, что та племянница была девушкой, с которой он спал в старших классах, и она продержала его на телефоне целый час, вспоминая старые деньки, прежде чем задать ему длинный список бессмысленных вопросов о его интересах. Его любимый сериал? («Западное Крыло»![12]) Любимый напиток по особому случаю? («Джонни Уокер Блю»!)

Учитывая нехватку искусств и развлечений, статья появилась на первой полосе журнала «Искусства и развлечения», под его цветной фотографией, где он сидел, скрестив ноги и сложив руки на коленях. «Бывший житель (и известный сердцеед!) Сэм Статлер возвращается домой. Но не обольщайтесь, дамы! Он женат!»

Энни повесила статью на холодильник, и каждый раз, когда Сэм протягивал руку за молоком, перед ним возникало его большое, глупо улыбающееся лицо очаровательного единственного сына, который вернулся домой, чтобы заботиться о своей любимой и больной матери.

Вот в чем великая ирония всей ситуации. Он якобы вернулся домой в этот дерьмовый городишко, чтобы заботиться о матери, которая всю жизнь его обожала, а теперь не может этого сделать. На самом деле Сэм уже три недели не заходил в «Бурные воды».

Он делает большой глоток пива, изо всех сил стараясь об этом не думать, но подавление, как и все защитные механизмы, временами подводит, и к нему резко возвращаются воспоминания об их последней встрече. Сэм видел замешательство матери, когда открыл дверь в ее комнату, и те несколько мгновений, которые ей понадобились, чтобы понять, кто он такой. Ее хорошие дни становились все реже; большую часть времени она злилась, крича на персонал. Сэм принес ее любимый ланч – зити[13] с фрикадельками из «Сантисьеро он Мэйн», местной забегаловки, которая все еще держалась спустя тридцать два года работы. Она неряшливо ела свою порцию, снова и снова задавая ему одни и те же вопросы. Во сколько «Бинго», и где Рибси? Сэм объяснял, что «Бинго» каждую среду и пятницу в четыре часа в зале отдыха, а Рибси, семейный спаниель, внезапно умер в 1999 году, мелкий гаденыш, на той же неделе, когда Сэм уехал в колледж, и оставил ее совершенно одну.

– Знаешь, ты точно такой же, как он, – вдруг сказала Маргарет.

– Как кто? – спросил Сэм, откусывая твердую корочку от куска итальянского хлеба.

– А ты как думаешь? Как твой отец. – Она отложила вилку. – Я всю жизнь держала это в себе и больше не могу. – Хлеб застрял у него в горле.

– О чем ты говоришь, мама?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, Сэм. Ты – эгоист. Ты эгоцентричный. И обращаешься с женщинами, как с дерьмом.

Сэм напомнил себе, что говорит не она, а ее болезнь. И все же даже сейчас, вспоминая отвращение на ее лице, он с трудом проглатывает пиво. – И хочешь узнать маленький секрет? – она заговорщически понизила голос. – Ты тоже ее бросишь. Эту твою милую жену. Ты кончишь так же, как он.

Сэм задвинул обратно свой стул и вышел из комнаты, из здания, на парковку. Вернувшись домой, он сказал Энни, что плохо себя чувствует, и сразу лег спать. Салли Френч, директор пансионата, остановила его в коридоре во время следующего визита, два дня спустя, и попросила пройти с ней в ее кабинет.

– Ваша мама перестала говорить, – объяснила она с другой стороны стола, уверяя его, что это, вероятно, временный симптом ее состояния. Но это было не временно. На деле Маргарет Статлер больше не произнесла ни слова. Ни один из ее врачей не видел случая мутизма («неспособности генерировать устно-вербальное выражение», как объяснялось в ее медицинском заключении), наступившего так быстро. В течение следующей недели Сэм умолял мать поговорить – просто сказать хоть что-нибудь, чтобы те слова не стали последними, что она произнесла.

Но она смотрела на него пустым взглядом, тяжесть ее обвинений висела между ними. Ты кончишь так же, как и он. И тогда он сделал то, что делал всегда, когда жизнь разворачивалась не так, как ему хотелось: ушел.

Сэм знает, что это трусость, но с тех пор он не заходил внутрь, чтобы не встречаться с ней. Маленькая деталь, которую он скрывал от Энни. Вместо того, чтобы разбивать себе сердце, он сидел в машине, потягивая пиво и задаваясь вопросом, сколько еще здесь оставаться.

Сэм смотрит на свой телефон – уже шестьдесят шесть минут, и поворачивает ключ в замке зажигания.

Достаточно долго.

Глава 4

Официально заявляю: мне скучно до безумия.

Это не значит, что я не пытаюсь найти, чем себя занять, потому что я пытаюсь. На днях, после того как Сэм спустился в кабинет работать, мною было решено одеться нарядно и поехать в пекарню, где обнаружился пережаренный кофе и «Бутик стиля жизни» по соседству, продающий ароматическую свечу под названием «Букмобиль»[14] за тридцать восемь долларов, и этого зрелища мне хватило, чтобы дать Честнат-Хиллу, штат Нью-Йорк, ноль звезд.

Конечно, Сэму я об этом никогда не скажу. Он прекрасно устроился, и его дело процветает. Прошло чуть больше двух месяцев с тех пор, как он открыл свой бизнес, и его расписание забито, бывшие нью-йоркцы выстраиваются в очередь, отчаянно нуждаясь в ком-то со схожим опытом, чтобы ему жаловаться. (Его внешность к этому располагает. На днях мною было подслушано, как женщина в отделе подгузников обсуждала его по телефону. «Он такой милый, что мне хочется придумать себе какое-нибудь расстройство личности, только чтобы записаться к нему на прием».) Если не считать всего этого, мне радостно, что он счастлив. Когда мы встретились впервые, он сказал, что давно об этом мечтал: о спокойной жизни и частной практике вне мегаполиса. Он это заслужил. С тех пор как десять лет назад он защитил докторскую диссертацию по психологии, он работал в детском психиатрическом отделении больницы Бельвью. Это крайне тяжелая и сложная работа.

А пока я чувствую себя ужасно, слоняясь по дому целыми днями и ничего не делая, кроме поливки растений. Поэтому решено было начать продуктивную жизнь с сегодняшнего дня. Я возьмусь за проект, избегаемый до этого в течение нескольких недель: кабинет Агаты Лоуренс, заполненный ее личными бумагами – комнату, где она умерла от сердечного приступа.

Там были все документы на дом. Как объяснил адвокат, представляющий интересы Агаты Лоуренс, в них числилась «вся мебель и прочие предметы, оставленные предыдущим владельцем дома одиннадцать по Черри-Лейн». Но кто бы мог подумать, что это будет означать шесть картотечных шкафов, охватывающих полную историю семьи Лоуренс, начиная с 1812 года, когда Эдвард Лоуренс основал Честнат-Хилл. К шкафам было страшно притронуться, жаль, что я не принадлежу к тому типу людей, что могут выбросить бумаги мертвой женщины, даже на них не взглянув. Я не могу, поэтому шкафы оставались за закрытой дверью, а работа над ними каждый раз откладывалась на другой день.

На этот день.

Я заканчиваю поливать растения на кухне и спускаюсь с чашкой чая в коридор, собираясь с духом, прежде чем открыть дверь. Комната маленькая и простая, с окном, выходящим в сад; обзор сильно закрывает разросшийся самшит, который давно нужно хорошенько подстричь. Я заглядываю в пустой гардероб и провожу пальцами по желтым обоям. Интересный цвет: как у ликера «желтый Шартрез[15]», с повторяющимися узорами, которые перетекают друг в друга. Агата Лоуренс предпочитала яркие цвета, и странно, но они мне так понравились, что мне не захотелось менять ничего в интерьере. Яблочно-зеленые стены на кухне, ярко-голубые – в гостиной.

Я слышу шорох и замечаю около дюжины крошечных мотыльков, которые бьются о стекло, пытаясь выбраться наружу. Я пересекаю комнату и открываю окно, осторожно, чтобы не усилить трещину, бегущую вниз от центра до края стекла. Еще одна мелочь, которую нужно починить. Прогоняя мотыльков наружу, я вижу, что машина Сэма исчезла. Он, наверное, уехал в тренажерный зал, куда иногда ездит во время обеда, возвращаясь с мокрыми волосами.

Оглядываясь вокруг, я обдумываю варианты. Можно превратить кабинет в гостевую спальню, но какой в этом смысл? Наверху уже есть три свободные спальни, да и кто сюда приедет? Линда? Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из большого города соблазнится экскурсией по торговому центру и дополнениями к долларовому меню в «Вендис[16]» на 9-м шоссе.

Я решаю отложить этот вопрос и начать с бумаг, быстро осознав, что эта семья никогда ничего не выбрасывала. Оригинальные чертежи Дома Лоуренсов, разработанные одним из самых известных архитекторов того времени. Вырезки из газет еще с 1936 года, когда Чарльз Лоуренс был доверенным лицом Рузвельта. Десятки вырезок из газет: стоические европейцы, позирующие с прямой спиной на крыльце. Семейная история так увлекла меня – они заработали миллионы на масле, а потом и на пластике – что шум, доносящийся из одной из коробок, отодвинутых в угол комнаты, я замечаю только через несколько минут.

Голос.

Я перестаю читать и прислушиваюсь. Мне это не чудится. Кто-то и правда говорит.

Я откладываю папку с бумагами и подхожу к окну. Может быть, это соседка из коричневого дома по другую сторону узкого моста, единственного дома на улице, подошла поздороваться. Та, с распущенными светлыми волосами и странного вида собакой, вечно выглядывающая из-за живой изгороди в попытках разглядеть дом. Сидни Пиджен[17] – ее на самом деле так зовут. Однажды от нее пришло письмо, какое-то фиктивное предложение по страхованию автомобиля, там было ее имя. У нее трое мальчишек, их фотографии по всему «Фэйсбуку». Из окна одной из спален наверху виднелась их лужайка, можно было наблюдать, как она ходит за мужем по двору, указывая ему на повседневные дела так, будто он уже две недели работает в магазине хозтоваров, а она – новенькая помощница управляющего. «А когда закончишь здесь возиться с газоном, Дрю, у меня будет к тебе поручение в отделе сантехники».

Но когда я выглядываю на улицу, снаружи никого не оказывается, и я говорю себе, что мне, должно быть, почудилось. Но только я возвращаюсь к газетам, как снова слышится звук. Я подхожу ближе к коробкам; бормотание становится громче, когда я опускаюсь на колени и прижимаюсь ухом к картону. Размеренный мужской голос изнутри коробки сообщает мне: «Пришло время для подачи дня».

Я громко смеюсь от облегчения. Должно быть, в одной из коробок каким-то образом включилось радио. Я сдираю строительный скотч и открываю створки ящика, роюсь в содержимом. Радио в нем нет, как и во втором ящике, но я все еще слышу тихий голос. Я отодвигаю коробки в сторону, и вот тогда-то и вижу его, на полу – там, где стояли коробки: отблеск металла. Решетка вентиляции.

Я наклоняюсь вперед.

– Хосе Муньес в отбивающих, Сайлас Джеймс наготове. – Спортивное радио? Я сажусь на пятки и прижимаю ладонь ко рту. Я слышу то, что творится внизу, прямо в кабинете Сэма. Я медленно встаю и смотрю в окно. Машина Сэма стоит на подъездной дорожке позади моей.

Я замираю, не зная, что делать, когда на вершине холма появляется красный BMW и сворачивает на подъездную дорожку. Из него выходит женщина. Это Кэтрин Уокер, пациентка. Она назвала свое имя, ответив на звонок две недели назад, уходя с приема – она из того типа женщин, что скорее произнесут свое имя, чем скажут «Привет» или «Слушаю», поднимая трубку. Если «Гуглу» можно доверять, она – восходящая звезда живописи из Нью-Йорка, Энди Уорхол на минималках, и живет в доме, достаточно причудливом, чтобы сделать ее гвоздем номера в журнале «Архитектурный Обзор» (кто же знал, что картины акрилом, изображающие тюбики губной помады, могут так хорошо продаваться?).

Кэтрин сегодня одета повседневно: черные леггинсы и белая рубашка на пуговицах, ботильоны на каблуке. Я отступаю и прижимаюсь спиной к стене. Я знаю, что мне нужно сделать, нужно чем-то прикрыть эту вентиляцию, вернуться к разбору бумаг и уборке, и рассказать Сэму, что случилось позже, в «счастливый час». Мне показалось, что я схожу с ума и слышу голоса, но оказалось, что слышно было тебя, из твоего кабинета. Мы должны это исправить.

Я закатываю рукава и возвращаюсь к папке с бумагами – финансовые документы о семейном бизнесе, когда слышу слабое жужжание звонка в дверь Сэма. Миг спустя громко хлопает входная дверь.

Я колеблюсь. Надо уйти, найти себе другое занятие. Но вместо этого я кладу папку, тихо подхожу к вентиляции и опускаюсь на колени рядом с ней.

– Привет, Кэтрин, – говорит Сэм ясным, как день, голосом. – Входите. Присаживайтесь, где вам нравится.

Я ложусь на живот и прижимаю ухо к вентиляционной решетке.

Всего на несколько секунд. Лишь разок.

Глава 5

– Похоже, вам уже лучше, по крайней мере, в творческом плане, – говорит Сэм. Он скрещивает ноги и смотрит на часы на полу рядом с кушеткой, где пациенты не могут их видеть. Еще шесть минут.

– Да. У этого места хорошая энергетика, – говорит Кристофер. – Что-то в нем заставляет меня раскрыться.

Кристофер Цукер. Чуть за тридцать. Креативный директор новой дизайнерской фирмы, оккупировавшей бывшую бумажную фабрику вдоль реки. Он начал приходить к Сэму после того, как его врач порекомендовал ему обсудить с кем-нибудь его тревожность. Последние двенадцать минут сеанса он рассказывал Сэму, как работал в кофейне на первом этаже своего офисного здания, изо всех сил пытаясь преодолеть творческий блок. – И прекрасный вид, – добавляет Кристофер.

Сэм кивает. – Патио с видом на реку, верно?

– Да, но я имею в виду девочек. Студия йоги на втором этаже. Если правильно рассчитать время… – Он подмигивает. Пациент пытается нормализовать привычку объективировать женщин через согласование с терапевтом, и затем меняет тему на Софи, двадцатиоднолетнюю чешскую модель, с которой он познакомился в интернете. Сэм кивает, заставляя себя признать внезапный укол раздражения, возвращающий его к мысли о том, что Кристофер и Энни одновременно были в той кофейне. Энни упомянула ему об этом месте на днях, сказав, что остановилась там пообедать после пробежки вдоль реки, и Сэм представил, как Кристофер разглядывал бы ее, как презрительно она посмотрела бы на него в ответ. (Она бы возненавидела этого парня, его комментарии о женщинах и его самокат.)

Сэм должен быть начеку и не дать мыслям блуждать. За ходом мыслей Кристофера бывает трудно уследить, и, чтобы оставаться вовлеченным, нужно сосредотачиваться. Но, прежде чем он успевает сфокусироваться, память возвращает его в холодный день прошлой осени, в «Брукс Бразерс[18]» в Нижнем Манхэттене, где он впервые увидел Энни. Было четыре часа дня, а она стояла у вешалки для галстуков, в узких джинсах и твидовом блейзере.

– Дайте угадаю, – сказала Энни, когда он подошел к ней и попросил подсказать ему, что такое «коктейльный наряд». – Вы плохой парень, ставший классным и общительным ученым, который предпочитает футболки с рок-группами, но только если рисунок или надпись ироничны. В обеденный перерыв вы играете в баскетбол со своими неакадемическими братанами, а потом пьете виски с закусками со своими коллегами. Один из них пригласил вас на свадьбу, уже вторую, где-то к югу от четырнадцатой улицы, и теперь вам нужен пиджак. – Она указала на заднюю часть магазина. – Подождите меня в раздевалке.

Она принесла ему пять различных комбинаций костюмов и рубашек, восемь вариантов галстуков и классический темно-синий блейзер. Подождала снаружи, пока он переоденется, встала рядом с ним перед большим зеркалом, смахивая ворсинки и разглаживая морщины на рукавах.

Сэм купил все, что она предложила. – Это больше, чем я в жизни тратил на одежду, – отметил он, найдя ее у витрины с галстуками после того, как заплатил. – Вы должны получить прибавку к жалованью.

– О, я здесь не работаю, – ответила Энни. – У моего парня скоро день рождения. Пришла купить ему галстук. «Парень» был забыт через час, примерно в то время, когда Сэм и Энни допили вторую порцию в баре напротив, где Сэм расспрашивал ее о жизни, узнавал о ее детстве в штате Мэн, о том, как она росла в доме, который ее давно уже покойный отец построил сам.

Энни стала его парой на свадьбе на следующей неделе и его женой в течение года. Она вышла за него на заднем дворе их нового дома в день, когда они покинули старый. Энни Поттер – женщина, не похожая ни на одну другую. Умная, забавная, чертовски сексуальная. Ему все еще трудно поверить, что он убедил ее последовать за ним в Честнат-Хилл, штат Нью-Йорк. Очаровательно, вот что сказала Энни, впервые приехав сюда: девяносто девять минут на поезде из Нью-Йорка. – Ты знал, что прямо здесь, в Честнат-Хилле, нашли нефть? – спросила она, потянув Сэма за руку, чтобы указать на памятную доску возле кафе-мороженого, которую он никогда не замечал.

И она все еще думает, что он очарователен. Ей даже нравится навещать его мать в «Бурных водах», где она составила список дней рождения каждого жителя. Заходить в пекарню «Миссис Филдс» в торговом центре, чтобы купить им печенье размером с тарелку. Возвращаться домой, говоря Сэму, что было верным переехать сюда, чтобы помочь Маргарет.

Его мама ошибалась. Он никогда не причинит ей боль.

Поток мыслей перебивает телефонный звонок, и Сэм чувствует, как напрягается тело, понимая, что это его телефон, звонящий из внутреннего кармана его спортивного пиджака. Кристофер замолкает. Что, черт возьми, он говорил? Сэм смущенно лезет в карман. – Простите, – извиняется Сэм. – Обычно я не забываю выключить эту штуку. – Он видит номер, начинающийся на 1–800 – еще одна кредитная компания, прежде чем выключить телефон и вернуть его в карман. Сэм дает Кристоферу еще несколько минут, чтобы тот закончил мысль, а затем слегка ерзает на кресле. – Похоже, у нас мало времени, – сообщает он.

– Уже? – Спрашивает Кристофер, не делая попытки встать. Что-то меняется в выражении его лица. – Потому что я хотел упомянуть еще кое о чем.

– О? – Протягивает Сэм.

– Одна девушка на работе обвинила меня в сексуальных домогательствах.

Сэму приходится сдерживаться, чтобы не расхохотаться вслух. Классическое откровение «у дверной ручки». Клиент проводит сеанс, говоря о чем-то умопомрачительно безобидном, например, о плюсах и минусах кофе из пуровера[19] по сравнению с кофе из дрип-пакетиков[20], а затем прямо перед тем, как время истекает – бац! – бросает бомбу и уходит. Ему нужно сказать все, что угодно, вслух, внутри комнаты, но он не хочет слышать ответ терапевта. – Что ж, это определенно то, что нам с вами стоит обсудить, – предлагает Сэм. – В следующую среду?

– Звучит неплохо. – Кристофер хлопает себя по коленям, и они оба встают. – Увидимся на следующей неделе, – говорит он. – В это же время, с того же места.

Сэм льстит Кристоферу с тем же смешком, который он выдавливает из себя каждый раз, как Кристофер это говорит. Наружная дверь громко хлопает за ним. Эта проклятая дверь. Сэм достает телефон, и, по мере воспроизведения голосового сообщения, в его желудке нарастает тошнота. Он ошибался. Это была не кредитная компания, а банк, который держит их ипотеку. Сэм удаляет сообщение, не слушая. Все будет хорошо. Телефонные звонки, которых он избегает. Из банка. От кредитных компаний. Ему нужно избегать их еще неделю или около того, пока он не получит доступ к деньгам отца.

Сэм наткнулся на письмо отца в кухонном шкафу матери, когда готовился продать дом. Она жила в «Бурных водах» уже несколько месяцев, когда он нашел его, напечатанное на дорогой бумаге, которую его отец использовал для писем, которые посылал Сэму несколько раз в год, с его именем, выбитым сверху. Если не считать телефонных звонков каждый год или полтора, это был предел их отношений. Все письма были напечатаны на машинке, и Сэм представлял, как отец произносит несколько фраз в диктофон и передает его секретарше. – Напечатай это для меня, хорошо, милая?

Сэм сел за кухонный стол, тот самый, за которым когда-то давился куском худшего в мире кокосового торта от «Барбарисовой Фермы», и попытался разобраться в том, что читал. Письмо было адресовано его матери. Есть кое-что, о чем я должен тебе сказать, Мэгги.

В письме длиной в три страницы сквозило сожаление, которое отец испытывал последние двадцать лет – как тяжело было Теду жить с тем, что он сделал со своей семьей. Я понимаю, почему ты не хотела говорить со мной, когда я пытался, но я хочу, чтобы ты знала, что худшую боль в жизни мне причиняет то, что я не знаю собственного сына.

И тогда Сэм добрался до последней страницы, его ждало большое открытие. Тед и Федра развелись, и Тед получил значительную сумму денег в качестве компенсации. Он хотел, чтобы Маргарет получила половину. «Два миллиона долларов», написал Тед, объяснив, что уже перевел деньги на счет Маргарет в банке «Северная Звезда[21]». Пожалуйста, не упрямься. Используй деньги, как захочешь, для себя и Сэма. Ты столько трудилась, воспитывая нашего сына, и, честно говоря, я никогда не смогу вернуть тебе этот долг.

Маргарет смотрела телевизор, когда Сэм пришел к ней на следующий день. По выражению ее лица он понял, что она в стабильном настроении. – Мама, что это? – спросил он ее.

Она покраснела, увидев письмо, смущенная, как в тот раз, когда нашла Сэма в гараже с экземпляром журнала «Хастлер[22]». Он сказал, что нашел его в школе, слишком пристыженный, чтобы признаться, что журнал дал ему отец; и что Тед отдавал Сэму каждый новый номер с тех пор, как тому исполнилось двенадцать.

– Присядь, – сказала Маргарет, забирая у него письмо. – Давай поговорим – И, словно он снова стал мальчишкой, на ее лице возникло то старое выражение, когда она изо всех сил старалась наладить с ним контакт – с единственным парнем, который у нее остался. Но на этот раз Сэм действительно заинтересовался тем, что говорила Маргарет. Все это ее так взбесило, призналась она. Тед Статлер думал, что сможет компенсировать все, что натворил, просто бросив ей деньги, которые даже не сам заработал. Ее челюсти были стиснуты от гнева, пока она говорила, и для Сэма это было нечто совершенно новое. Захватывающее. Его мать злилась на Теда Статлера, худшего говнюка в мире. Наконец-то. – Вот почему я отдаю все деньги тебе, – подытожила она в конце своей обличительной речи.

Сэм не мог поверить, что это его мать, та самая женщина, что была такой тряпкой всю его жизнь. – Что?

– Я начала процесс выдачи доверенности на тебя, – сообщила она. – Ты получишь все, что у меня есть, включая деньги твоего отца.

На следующий день, возвращаясь поездом в Нью-Йорк, Сэм перечитал то письмо, наверное, раз двести. Поначалу все это приводило его в бешенство. Его мама была права, это было лицемерно и манипулятивно, как и следовало ожидать от Теда Статлера, человека, который соизволил позвонить сыну всего пару раз за последние несколько лет, и думает, что все может быть прощено за один росчерк пера.

Но потом Сэм начал думать о том, что могут дать ему деньги отца – более легкую жизнь, немного роскоши. Он был готов к переменам, проработав почти десять лет в детском психиатрическом отделении больницы «Бельвью», обучая аспирантов и леча безнадежно больных детей. И внезапно ему стало легче. На их втором свидании он рассказал эту историю Энни, которая мудро предложила ему подождать, пока мать не подпишет доверенность, прежде чем тратить деньги, но это было сложно. Сэм не мог сказать «нет» деньгам, да и сама мысль о том, что они у него будут, жгла ему карман. Вот он и тратил их, маниакально, и каждая покупка была направлена на то, чтобы стереть эту ухмылку с лица Теда Статлера. Как только Сэм начинал, то уже не мог остановиться и спускал деньги на самое глупое дерьмо. Почти 5000 долларов – на кресло руководителя от «Имс», из полированного литого алюминия, с фиксацией роликов? Спасибо, папа! «Лексус»-350 с кожаным салоном и автоматическим зажиганием? Спасибо, папа! Живя на широкую ногу в кредит, Сэм с нетерпением ждал момента, когда все это будет немедленно выплачено, как только мать перепишет на него деньги, что произойдет буквально со дня на день, по словам Салли Френч, директора «Бурных вод».

Но это было три месяца назад, и его мать до сих пор не подписала документы. – Мы работаем над этим, Сэм, – продолжает уверять его миссис Френч. (Она просила называть ее Салли, но в его детстве она была их соседкой, и он считает невозможным общаться с ней, как со сверстницей.) Состояние Маргарет ухудшалось быстрее, чем кто-либо ожидал, и, как того требует закон, ей нужно пройти ряд тестов, чтобы доказать, что она подписывает бумаги в здравом уме. Она все время их проваливает.

Сэм старается унять беспокойство. Все будет хорошо. Она сдаст тесты, и он получит доверенность. Деньги переведут на его счет, и он сотрет накопившуюся кучу долгов, десятки счетов, которые он прячет здесь, в ящике стола, скрывая их от Энни. (Не стоит ее волновать. Все скоро наладится!)

Раздается звонок в дверь, и он кладет счета обратно в ящик. Глубоко вздохнув, он нажимает на кнопку, чтобы разблокировать дверь.

– Привет, – говорит Сэм, приветствуя пациента, вставшего у кушетки. – Входите, присаживайтесь, где вам нравится.

Глава 6

– Обычно самка может отложить от 500 до 600 яиц, – с отвращением читаю я на сайте. – Коричнево-желтый, с черепом на груди, этот вид известен как мотылек – бражник «Мертвая голова». – Я внимательно рассматриваю иллюстрацию, гадая, может быть, это те самые раздражающие твари, которые вылезли из коробок Агаты Лоуренс, проедая себе путь сквозь постельное белье. – Во многих культурах они считаются дурным предзнаменованием, и…

Снаружи кто-то есть. Я выглядываю в окно. Это Сэм, он сидит на нижней ступеньке крыльца и читает. Когда я открываю входную дверь, чтобы присоединиться к нему, он уже на ногах, с книгой под мышкой.

– Хочу посидеть с тобой за чашечкой кофе. Уже поздно для этого?

– Да, мне нужно вниз. Пытался немного почитать.

– Что за книга? – спрашиваю я.

Он поднимает книгу, показывая обложку.

– «Мизери», Стивена Кинга. Абсолютное безумие. – Он понижает голос. – Говоря о безумии – пора снова за работу.

Я бросаю на него шутливый взгляд и смотрю, как он удаляется по тропинке. Вернувшись в дом, я защелкиваю засов и направляюсь в кабинет. Он прав: снова за работу.

* * *

Я знаю его распорядок дня наизусть:

Он делает себе чашку кофе в приемной.

Идет к своему столу и включает радио, угнетая себя политикой в «Утреннем выпуске», ожидая прибытия первого пациента.

Раздается звонок, и он идет к шкафу, где держит свой синий спортивный пиджак от «Брукс Бразерс».

Пиджак надет, радио выключено, дверь открыта.

– Доброе утро, – говорит Сэм.

– Привет, Сэм. – Это Мороженая Нэнси, точно к ее десяти утра. Она возглавляет отдел развития в «Мидоу-Хиллз», частной школе-интернате в двадцати трех милях к северу и недавно утратила жажду к жизни.

– Входите, присаживайтесь, где вам нравится, – говорит Сэм. Он часто так говорит. Разрешение пациентам выбрать, где сидеть – это часть работы (из книг о методах психотерапии, прочитанных мною в свободное время стало ясно, что работники этой сферы рассматривали бы это, как диагностику). Нэнси садится на противоположной стороне дивана, в самой дальней точке от кресла Сэма (и прямо под вентиляцией). Это место выбирает большинство пациентов. Только жена аптекаря выбирает другой край дивана.

Нэнси расстегивает молнию на сумке. – Дайте мне минутку, чтобы подготовиться, – просит она.

У нее есть проблема со здоровьем. Тарзальный туннельный синдром. Он вызывает онемение обеих пяток, и лечение включает в себя прокатывание подошв по двум твердым, шипастым шарикам как минимум три раза в день. И лучшее время для этого – следующие сорок пять минут, которые, судя по прошлой неделе, Нэнси проведет, бурча Сэму по поводу Анджелы, своей семнадцатилетней дочери.

– Анджела утром спросила, можно ли пригласить этого мальчика провести с нами выходные, – начинает она. Бинго. «Этот мальчик» – так она называет бойфренда своей дочери, хотя ему уже двадцать два.

Нэнси знает об их отношениях только потому, что несколько недель назад поставила будильник на четыре утра и прокралась в комнату Анджелы, чтобы порыться в ее телефоне. Она обнаружила их переписку, а также секретный аккаунт своей дочери в «Инстаграм», который, честно говоря, довольно обличителен. Это закрытый аккаунт, и мне пришлось создать себе фальшивый, притворяясь угрюмой, но привлекательной семнадцатилетней девушкой, взяв фотографии с Фэйсбука кого-то из Брисбена, Австралия. Это сработало – Анжела приняла мой запрос на следующее утро, предоставив мне доступ ко всем двумстам шести фотографиям, которые доказывают, что она и «этот мальчик», похоже, очень любят друг друга.

Для ясности – я знаю, что то, что я делаю – неправильно (то есть подслушиваю сеансы терапии Сэма, пять дней в неделю в течение последнего месяца), но кто бы этого не сделал? Теперь я знаю так много. У художницы, рисующей губную помаду – парень-импотент! Жена аптекаря теряет интерес к мужу! Мрачная директриса школы, которую я часто вижу в продуктовом магазине, переживает экзистенциальную тревогу. Как тут остановиться?

И меня интересуют не только они, но и он сам, доктор Статлер. Слушая каким тоном он беседует с пациентами – как утешает их, принимая их уязвимость, слыша это сочувствие, я не могу прекратить. И если что-то не правильно, это еще не значит, что это плохо. Я же не сажаю детей в клетки. Вообще-то, я думаю, что мое участие даже полезно пациентам Сэма – еще одна доза позитивной энергии, ведь я искренне болею за каждого из них.

Точнее, за всех, кроме Кристофера Цукера, вице-президента идиотов в новой компании по разработке приложений, где он зарабатывает достаточно, чтобы потратить полчаса, болтая Сэму о своем слепом обожании Дэвида Фостера Уоллеса[23]. Узкие Джинсы – такое прозвище пришло мне в голову для Кристофера. И вы бы поняли почему, увидев, как он неторопливо выходит из кабинета Сэма в этих нелепых «Дизелях» за триста баксов. Он единственный клиент Сэма мужского пола, и именно такие парни всегда вызывали у меня ненависть. Красавчик с подружкой модельной внешности. Ее зовут Софа, оканчивается на «а». Она чешка и, судя по рассказам Узких Джинсов, безумно горяча в постели. Восточноевропейские девушки, как известно, ведут себя именно так, объяснил он, приписывая это «всему этому коммунистическому угнетению», и мне потребовалась каждая унция сдержанности, чтобы не заорать на него через вентиляцию, напомнив, что Чешская Республика вернулась к либеральной демократии в 1989 году.

Сэм и Мороженая Нэнси некоторое время беседуют. Ее муж говорит, что она слишком строга с Анджелой, но он не в курсе того, каков сегодняшний мир. Затем в кабинете внезапно становится тихо.

– Что-то случилось прошлым вечером, – говорит Нэнси. – Я готовила ужин, и вдруг у меня в голове всплыло это воспоминание. Моя мама, уходящая ночью и оставляющая нас с Джилл одних.

– Сколько вам было? – Спрашивает Сэм.

– Наверное, шесть. Значит, Джилл было три. Я вижу это так ясно. Встав с постели, я обнаружила, что дом пуст, а мамина постель застелена. Я была в ужасе.

– Как вы думаете, где она была?

– Понятия не имею.

Сэм немного подождал. – И как часто это происходило?

– Определенно не раз. – Ее голос напряжен. – На днях я позвонила Джилл и спросила, помнит ли она об этом что-нибудь. Но она не помнит.

– А вы спрашивали свою маму?

– Нет. Боюсь, я все это выдумываю.

– Зачем вам это выдумывать? – переспрашивает Сэм.

– Вы же доктор. Вы мне и скажите.

– Ладно. Вы ничего не выдумываете. Скорее, это переживание, которое вам пришлось тут же подавить, столкнувшись со страхом узнать, что вы и ваша сестра были в доме одни. Как старшая, вы были главной, что усиливало тревогу. Вполне естественно, что в такие травмирующие моменты мозг в каком-то смысле отключается, подавляя память, так что к ней трудно получить доступ.

– Травмирующие? – ее голос звучит еще напряженнее. – Слишком громко звучит.

– Я так не думаю. – Сэм делает паузу, а затем мягко произносит. – Я проработал в области детской психотравмы большую часть своей профессиональной карьеры, и поверьте мне, травма проявляется во многих формах.

Представляю, как он сейчас выглядит. Вольготно устроившись в кресле, скрестив ноги, пальцы домиком сложены у губ.

– Давайте еще немного поговорим о вашем детстве, – тихо предлагает он. – Каково было расти в вашем доме?

Я закрываю глаза. В моем доме? – переспрашиваю я. – Это была катастрофа. Счастье, что мне удалось быстро его покинуть, – Я иногда так делаю, притворяюсь, что это я сижу на диване напротив Сэма и признаюсь ему в том, чего никогда не говорил.

– Мне неприятно это говорить, доктор Статлер, но кое в чем мне пришлось вам соврать.

– Например?

– Например, я не тот самоуверенный человек, которого изображаю, с радостным детством и любящими родителями. На самом деле мои родители ненавидели друг друга, и ни один из них понятия не имел, что со мной делать.

Мне хочется верить, что он бы не рассердился. Вместо этого Сэм предложил бы нам выяснить, почему у меня возникла необходимость лгать, откуда возникло это чувство. После добрых сорока пяти минут обсуждения мы бы пришли к выводу, что я хочу верить в рассказанную мною ложь. По сути, нет ничего, чего мне хотелось бы больше, чем быть частью счастливой семьи, поэтому и выдумалась эта альтернативная реальность.

Не было намеренной лжи. Ведь если кто и способен принять правду о несчастном детстве, так это соавтор статьи «Последствия детской психотравмы и сложность симптоматики на примере выборки из 1653 учеников начальной школы». Эта статья была опубликована в январском номере журнала «Личность и психология» за 2014 год. Но потом мы встретились с Сэмом, и он был таким компетентным и впечатляющим – доктор наук, курирующая должность в больнице Бельвью. Нельзя было говорить ему правду.

– Это было полезно, – говорит Сэм. – Давайте обязательно вернемся к этому на следующей неделе.

Вздрогнув, я открываю глаза и смотрю на часы, стоящие на полу рядом со мной. 10:46. Мы на одну минуту превысили время окончания сеанса Мороженой Нэнси. Меня одолели грезы наяву.

– Это безумие, – говорит Нэнси со смехом, звучащим уже чуть менее замороженно. – Сегодня я пришла, думая, что мне нечего сказать.

– Это мой любимый вид сеансов, – говорит Сэм. – Я знаю, что это нелегко, но вникать в такие вещи очень полезно.

Я слышу, как Сэм провожает ее в приемную, и гадаю, хватит ли у меня когда-нибудь смелости сказать ему правду и, наконец, раскрыть кому-то, кто я.

Но если не Сэму, то кому?

Глава 7

Сэм паркуется, взволнованный, опаздывая на встречу с Энни на сорок минут. Она уже вернулась от его матери, и Сэм написал ей полчаса назад, что пациент опоздал, и он уже едет. Но на самом деле Сэм был дома и ждал почту, чтобы ее перехватить. По-прежнему никаких бумаг из «Бурных вод», дающих ему доверенность на счета его матери. Сэм бросается через улицу в ресторан. В углу играет джазовый ансамбль из четырех человек, усиливая его головную боль, с которой Сэм боролся с самого обеда. В задней части ресторана он замечает камин, французские двери открыты на каменную террасу, освещенную яркими огнями и усыпанную опавшими листьями.

Сэму не верится, что это – то же самое место, что когда-то было «Семейным Рестораном Говардов» – убогой забегаловкой на окраине города. Все собирались там после школы: девушки курили, передавая по цепочке тонкие ментоловые сигареты «Салем Слим Лайтс[24]» и макали свою картошку-фри в неглубокую миску с чесночным соусом, пока Сэм глазел, выбирая, какую из них склеить на этот раз. Теперь это ресторан «Каштан», принадлежащий какому-то парню из Калифорнии, уверенно идущий к своей первой звезде Мишлен, с цыпленком в меню за тридцать один доллар.

Сэм оглядывает зал в поисках Энни, моля бога, чтобы здесь не оказалось никого из его пациентов. Женщина в темно-синем костюме с ребенком в слинге на груди окружена толпой. Это, должно быть, она: кандидат в мэры на встрече с избирателями. Тридцатитрехлетняя мать новорожденных близнецов, претендующая стать первой женщиной – избранным мэром Честнат-Хилла. Это Энни предложила им сюда прийти.

Сэм нервничает и направляется к бару за двойной порцией виски, заметив, что блондинка с жилистыми руками в черном платье без рукавов наблюдает за ним с угла стойки, застенчиво улыбаясь. Сэм кивает и отводит взгляд, зная, что не стоит ждать ничего хорошего от женщины, сверкающей подобной улыбкой, и замечает Энни, говорящую с пожилой парой возле кофейного столика. Она одета в мешковатое льняное платье, которое все еще каким-то образом подчеркивает изгибы ее тела, и чувствует вспышку тепла, вспоминая прошлый вечер. Сэм ездил в тренажерный зал, чтобы справиться со стрессом (два телефонных звонка от кредитных компаний и письмо от сборщика долгов), и, когда вернулся домой, там было темно. Через пять минут раздался звонок в дверь, и он открыл, увидев стоящую на крыльце Энни с ярко-красной помадой на губах. – Простите, что беспокою, – сказала она с этим особым выражением в глазах. – Но моя машина сломалась неподалеку, а телефон сел. Можно от вас позвонить мужу?

Она вошла внутрь и огляделась, похвалив его за прекрасный декор.

– Это не моя заслуга, – признался он. – У моей жены прекрасный вкус.

Она кивнула, провела пальцами по кожаному дивану и посмотрела на картину над камином, которую купила у художника в Бушвике[25] перед отъездом из Нью-Йорка. – У меня был такой дерьмовый день, – пожаловалась она. – Вы случайно не хотите налить мне выпить?

Через полчаса на ней уже не было одежды, хотя они еще даже не добрались до кровати.

Она звала это «погоней», и познакомила его с этой игрой в самом начале их отношений, на свадьбе, для которой он и закупался в магазине «Брукс Бразерс». Она подошла к нему за десертным столом, когда вечер подходил к концу, и представилась, словно они никогда не встречались. Она сказала, что ее зовут Лили.

«Лили» была дальней родственницей жениха, приехала из Бойсе, где разводила овец и продавала шапки, которые сама вязала. Сэм подыграл ей, предложил взять такси. Она болтала с водителем, рассказывая, что никогда раньше не была в мегаполисе, никогда не видела столько людей в одном месте, рука Сэма все это время была у нее под юбкой.

Это стало обычным делом. Горячая официантка. Бухгалтер с темной стороной. Она была удивительно хороша в этом: удивляла его, воображала разных персонажей, оттачивала их роли до совершенства, вела Сэма в медленном танце к неизбежному финалу: умопомрачительному сексу с незнакомкой.

Энни Поттер, его восхитительно сексуальная, потрясающая жена.

Сэм ждет, пока пожилая пара уйдет, прежде чем пересечь зал и подойти к ней. – Извини, что опоздал, – говорит он, целуя ее.

– Ты опоздал? – спрашивает она, избегая смотреть ему в глаза. – Я и не заметила.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Что случилось?

– Ничего. – Она хватает канапе с подноса, который проносят мимо. – Просто жалею, что вышла замуж за обманщика.

Он бросает на нее недоверчивый взгляд. – Только не говори мне, что ты все еще злишься из-за прошлой ночи.

– Я не сержусь, – говорит она. – Но я носительница английского языка, поэтому знаю, что «геокешинг» – выдуманное слово.

– Энни. – Сэм нежно берет ее за плечи и поворачивает лицом к себе. – Посмотри в «Официальном словаре игрока в Скрэббл[26]». Пятое издание.

Она скептически косится на него. – Откуда ты вообще это знаешь?

– Где-то об этом читал. Его выбрали как слово 2014 года, оно обошло слово «дзен» на теле-конкурсе.

– На теле-конкурсе? Вот как мы теперь добавляем слова в язык? – Она откусывает кусочек канапе, на ее губе остается крошка расплавленного сыра бри. – Реалити-шоу. Есть ли что-то, чего они еще не испортили?

– Ну, если хочешь… – шепчет Сэм ей на ухо. – Я счастлив объявить тебя победительницей. Можем поискать здесь подсобку, и ты получишь свой приз.

– Извини, приятель, – бормочет Энни, смягчаясь. – Но я здесь для встречи со своим кандидатом.

– Ты с ней еще не общалась? – спрашивает Сэм, смахивая пальцем сыр с губы Энни.

– Я хочу, но не могу решить, что сделать первым, – говорит Энни. – Представиться или поздороваться?

– Поздоровайся, – предлагает он.

– Нет. Это было бы «приветствие и знакомство», а в приглашении ясно говорилось: «Знакомство и приветствие». – Вокруг них поднялась суматоха, и Сэм, обернувшись, увидел, что кандидат направляется к бару, останавливаясь пожать руки. – Думаю, пора, – решается Энни, допивая вино и протягивая Сэму бокал. – Пожелай мне удачи.

Сэм опирается локтем на стойку бара, а Энни идет в конец зала и занимает свое место в очереди.

– Ну, привет, сосед. – Это та блондинка, которую он заметил, когда вошел. Она выглядит смутно знакомой, и он, наконец, вспоминает, где ее видел. Это соседка с Черри-Лейн, у нее коричневый дом и маленькая собачка. Она махала ему рукой несколько раз со своего двора, сгребая листья в ярко-красном пальто с логотипом университета.

– Сэм Статлер, – представляется он женщине, протягивая руку. Ее глаза округляются, и она смеется. – Ты шутишь, да? – По его лицу она понимает, что это не так. – Это я, – фыркает она. – Сидни.

Сидни?

– Сидни Мартин!

Точно. Лето 1999-го. Ее подвал, диван с колючей клетчатой обивкой, и Сэм, молящийся, как умел, чтобы ее отец, здоровенный качок-газонокосильщик, не спустился вниз за пивом, которое хранил там в холодильнике.

– Теперь я Сидни Пиджен, – говорит она, сверкая бриллиантом. – Замужем за Дрю, кажется, это выпуск 93-го? Как бы то ни было, я читала статью о тебе. Неплохие фотографии.

– Это была идея риелтора, – смущенно поясняет Сэм. – Она решила, что интервью пойдет на пользу бизнесу.

– Ну, похоже, это работает, если судить по количеству машин, въезжающих и выезжающих с этой подъездной дорожки. Я не могла поверить, когда поняла, что это ты – на другой стороне улицы, в том большом особняке… – Сидни прерывает взрыв смеха позади нее, и она оборачивается, заметив Энни и кандидата, обнимающихся, как старые подруги. – Похоже, тебя-таки окольцевали, – комментирует она. – И давно вы женаты?

– Тринадцать недель.

– Тринадцать недель? – Переспрашивает Сидни. – Это ужасающе точно.

– Это наша фишка, – объясняет Сэм. – Мы празднуем каждую неделю.

– Что ж, разве это не восхитительно? Думала, ты так и остался одиноким сердцеедом.

– Больше нет, – отвечает Сэм. – Я стал другим человеком.

– Конечно, – произносит Сидни тоном, который ему не нравится.

– Кстати об этом, ты помнишь… – Сидни кивает головой в сторону дальней стены, где находятся туалеты, и да, он помнит. Женский туалет в три часа ночи на выпускном балу. Она даже не была его парой.

– Джоди до сих пор не хочет со мной общаться, – говорит Сидни, имея в виду девушку, которая была парой Сэма и застала их там. – Двадцать два года прошло, а она все еще бросает на меня презрительные взгляды каждый раз, как я вижу ее в продуктовом. Она реально тебя ненавидит.

– Кто тебя ненавидит? – Рядом с ними появляется женщина. Их ровесница, хорошенькая, держит два бокала вина.

– Это Сэм Статлер, – представляет Сэма Сидни, забирая один из бокалов.

– Сэм Статлер, – кивает женщина. – Конечно. – Она протягивает свободную руку. – Бекки. Мы вместе учились в старшей школе, но ты никогда со мной не разговаривал.

Сэм неловко переминается с ноги на ногу, молясь, чтобы Энни поскорее вернулась и спасла его. – Я слышала о тебе много хорошего, – говорит Сидни. – Должно быть, это безумие – целыми днями выслушивать чужие секреты. – Она наклоняется к нему. – Скажи честно. О какой самой пикантной вещи тебе рассказывали на терапии?

– Самая пикантная вещь, о которой мне рассказывали…, – задумчиво повторяет Сэм. – Наверное, апельсин.

Обе женщины молча уставились на него, а потом расхохотались. Сидни хлопает его по руке. – Ты по-прежнему очарователен, Сэм.

– Еще как! – Энни снова рядом с ним. Сэм с облегчением обнимает ее за плечи.

– Поздравляю, вам покорился «Мистер Последний, Кому Стоит Доверять», – говорит Сидни.

– Нет, так называли не Сэма, – поправляет ее Бекки. – А Майка Хэммилла. Сэма звали «Первоклассным Сердцеедом». Верно, Сэм?

– Абсолютно, – подтверждает он, чувствуя на себе пристальный взгляд Энни. – И не забудь про короля бала, два года подряд.

– О, прошу, – тихо говорит Энни.

– Каково это – быть замужем за психотерапевтом? – Спрашивает Сидни, обращаясь к Энни. – Он наверняка читает вас, как книгу.

– Да, читает, – отвечает Энни. – Но это одна из тех книг, где женщина сумасшедшая и нельзя верить ни единому ее слову.

Их прервал звук чокающихся бокалов, и толпа начала расходиться, направляясь в переднюю часть зала, где готовилась выступить кандидат. – Слушай, мы иногда собираемся вместе своей компанией, – тихо говорит Сидни. – Мы зовем это «Клубом для ужина». Мэнди, Эш. Ты же их помнишь, Сэм?

Сэм кивает, хотя понятия не имеет, кого она имеет в виду.

– Присоединяйся к нам.

– Было бы забавно, – говорит Энни. – Сэм испечет печенье.

Женщины улыбаются и уходят, направляясь к кандидату, которая призывает людей к вниманию. Сэм тянется за бокалом, заметив выражение лица Энни. – Что? – Шепчет он.

– Наверное, апельсин?

– Ты это слышала? – спрашивает он, ухмыляясь.

– Да, я слышала.

– Остроумно же?

Энни снова закатывает глаза и идет мимо него к парню с подносом шампанского. – Ладно, сердцеед. Как скажешь.

Глава 8

Сэм на работе, а я в превосходном настроении.

Сегодня утром Парочка Мямлей совершила серьезный прорыв во время сеанса, осчастливив меня. Жена-Мямля хотела провести лето в Испании, но Муж-Мямля взял проект, не сказав ей об этом. Внештатная дизайнерская работа для «Эппл» (по крайней мере, я думаю, что он сказал именно это; они оба говорят так, будто у них шарики во рту). Он не мог отказаться, и это привело к большой ссоре, что привело их к встрече с Сэмом в десять часов утра и осознанию вредной и давней динамики между ними. Все оказалось связано с придирчивостью матери Мужа-Мямли, и этого уже многовато, чтобы вдаваться в подробности, но их хорошие новости и свежий аромат осени привели меня в сказочное настроение.

Я уже почти не помню те дни в первые недели после переезда сюда, когда то и дело приходилось возвращаться к мысли, не было ли ужасной ошибкой, соглашаться на все это. Переезжать в дом, оказавшийся дырой, куда улетают деньги. Бросать большой город ради этого городка. Честнат-Хилл, штат Нью-Йорк, где каждый день похож на среду.

Но если среда будет похожа на прошлую, я полностью «за». В тот день на пути из «Фарреллс» в час дня, с багажником полным продуктов, мной через окно ресторана «Парлор» был замечен Сэм. Припарковавшись у банка и прокравшись за спиной Сэма мне удалось застать его врасплох – он разгадывал кроссворд, сидя за барной стойкой и потягивая минералку с лаймом. Мы наслаждались тихим обедом, он ел сэндвич с рыбой, а я – фирменный средиземноморский ланч. Все это было так чудесно расслабленно, совсем не похоже на обычный городской стресс, когда мне и в голову не придет заказать обед за двадцать долларов, не беспокоясь ни о чем на свете. Пока мне снова не пришлось солгать Сэму.

Уже не в первый раз он спросил, думал ли я о своих долгосрочных планах, и хотя он изо всех сил старался не высказывать никаких суждений в мой адрес, скрытый смысл был ясен. Ты хоть когда-нибудь начнешь с пользой проводить свои дни? Я ненавижу чувствовать себя глупо, и потому ложь сама сорвалась с языка.

– Забавно, что ты спросил. Так уж вышло, что как раз сегодня мне предложили стать волонтером. Гид от исторического общества Честнат-Хилла, – улыбка играет на моем лице. – Волонтерство давно казалось мне привлекательным (отчасти это правда), внезапно у меня возник порыв зайти на сайт организации (менее верно, но не исключено). Там было объявление о наборе добровольцев, а дальше оставалось только подать заявку (откровенная ложь).

Сэм был достаточно вежлив, чтобы не указывать на то, что мы оба и так знаем: у меня чрезвычайно высокая квалификация для этой (фальшивой) волонтерской работы. Но мы согласились, что это хорошая идея, и, честно говоря, мне нравилось представлять, как я развлекаю полный автобус старых сплетниц из Бостона. Указываю им на старые магазинчики, где продаются столь необходимые вещи для недавних переселенцев из больших городов. Торшеры середины века. Фермерские обеденные столы. Гамбургеры за восемнадцать долларов, к которым не имеют приличия подавать гарнир из картофеля-фри.

И хотя ложь Сэму – ужасная привычка, для меня есть вещи и похуже, чем принимать душ и выходить из дома на два часа в день, три раза в неделю (это мой примерный график). У меня есть составленный мною список культурных объектов, которые я планирую посетить в те часы, когда нужно будет выходить из дома. И, чтобы максимально использовать эту ложь, начать нужно прямо сейчас, в три часа дня в эту прекрасную среду. Мой первый день на «работе» – в Историческом обществе Честнат-Хилла. Мое настроение поднимается, когда я въезжаю на стоянку перед маленьким белым зданием. Построенное в 1798 году, оно содержит коллекцию предметов из тех времен, когда Честнат-Хилл был процветающим центром кирпичного производства, выставку артефактов времен Гражданской войны и постоянную экспозицию о семье Лоуренсов, основателей города.

Я паркуюсь рядом с единственной машиной на стоянке, темно-коричневым «Бьюиком», и поднимаюсь по трем шатким ступенькам. Лысый мужчина за конторкой, похоже, искренне удивляется, увидев меня. – Вам помочь?

– Да, я хочу посмотреть постоянную экспозицию. – Я держу в руках статью, распечатанную с сайта: «Лоуренсы – семья основателей Честнат-Хилла». Я не могу удержаться и наклоняюсь вперед, чтобы дать ему небольшой совет. – Что за банальное заглавие. Может, вы предложите что-то более вдохновляющее?

– Второй этаж, – говорит он с отсутствующим видом. – Лифт сломался, поднимайтесь по лестнице.

– Спасибо. – Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, меня волнует мысль о том, что я смогу узнать еще больше о семье, чей дом я занимаю, о химических магнатах, создавших состояние, загрязняющее землю, их усилия увековечены здесь, на втором этаже: тридцать две панели, которые не мешало бы хорошенько протереть от пыли.

Я начинаю с самого начала. Джеймс Майкл Лоуренс сделал свои деньги на нефти, прежде чем обратиться к химикатам.

Филипп, большой покровитель искусств.

Мартин, вложивший деньги в газеты и свою жену Селесту.

У меня такое чувство, что теперь, изучив большую часть бумаг Агаты Лоуренс, я знаю их всех очень близко. Джеймса свалил жар из-за скарлатины. Мартина мучает колит. Филипп работает над введением сухого закона в округе Грин.

Конечно, больше всего меня интересует Агата. Местные думают, что знали ее: одинокая женщина, которая умерла в одиночестве в шестьдесят семь; бедная старая дева на холме. Но она была совсем не такой. На самом деле, она, возможно – самая интересная женщина, когда-либо встреченная мной. Найденные мною страницы ее дневника по-настоящему завораживают. Она была бесстрашно независима и умна, входила в первый женский класс, принятый в Принстон в 1969 году. После окончания колледжа редко общалась с другими членами семьи – все они были убежденными консерваторами. Будучи дизайнером текстиля, она путешествовала по миру, большую часть времени в одиночку. Ее работы выставлялись в галереях Нью-Йорка и Лондона, и она жила с женщиной в Сан-Франциско, когда узнала, что ее отец умер. Она знала, что этот день придет, что она станет единственной наследницей поместья Лоуренсов. И она вернулась в Честнат-Хилл, в семейный дом, где удивила всех, продав компанию и потратив большую часть выручки на покупку больших земельных участков, которые передала в трастовый фонд, компенсируя то, что ее семья в течение нескольких десятилетий была худшим загрязнителем в штате Нью-Йорк.

«Фурия» – так мой отец называл таких женщин, и это не было комплиментом. Слишком амбициозные и дерзкие. Но меня такие очаровывают. В конце экспозиции есть ее фотография – она стоит перед мольбертом в гостиной дома. Подпись гласит: «Агата Лоуренс умерла в Доме Лоуренсов в возрасте шестидесяти семи лет. Она была последним живым членом семьи». Я долго стою перед этим снимком, рассматривая пытливое выражение ее лица, ярко-рыжие волосы и гадая, не страшно ли ей было в тот день, когда она умерла, одна в своем кабинете.

Будильник на моих часах громко звонит, напоминая, что «счастливый час» с Сэмом начинается через сорок пять минут. Я направляюсь к двери, горя желанием вернуться домой и увидеть его. Он захочет услышать все о том, как прошел мой день.

Глава 9

Сэм делает шаг вперед в очереди, его голова кружится. Под мышкой зажат фирменный бланк «Бурных вод» – доверенность, подписанная его матерью. Всего один кассир – девушка лет двадцати с лишним, с темно-рыжими кудрями и веснушчатым лицом. Она жует нижнюю губу, ожидая, пока женщина за стойкой достанет из бумажника свою банковскую карточку. Сэм нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Звонок. Он делает шаг вперед и откашливается.

– Я пришел закрыть счет и переоформить его на свое имя. Вот документ, – он протягивает ей письмо.

– Я вам помогу, – говорит она, одарив его ослепительной улыбкой. Он не сводит глаз с ее лица, подальше от блузки, где пуговицы сражаются в чудесной версии перетягивании каната на ее груди. Не делай этого, Сэм. Не смотри вниз. Она просматривает бумаги и поворачивается к клавиатуре. – Вы уже подготовили костюм на Хэллоуин? – спрашивает она, щелкая по клавиатуре длинными розовыми ногтями.

Сэм улыбается, с языка готов сорваться его типичный ответ из прежних времен. Нет, но мне нравится твой. Горячая кассирша банка. Очень умно.

– Пока нет, – говорит он вместо этого. Мысленно он уже направляется в «Парлор», где через двадцать минут должен встретиться с Энни. Она не знает, что письмо уже пришло. Энни не было дома, когда доставили почту, и Сэм вскрыл письмо прямо у почтового ящика, чувствуя, как спадает тяжесть. Наконец-то. К письму было приложена справка от штатного врача, с его выводом, что Маргарет в здравом уме. Как на крыльях, Сэм влетел в дом и выписал чеки кредитным компаниям, прежде чем позвонить в «Парлор» и забронировать столик в задней части зала и бутылку «Шато Палмер Марго» 2009 года с графитовыми и лакричными нотками и ценником в 150 долларов.

Сэм тянется за мини-сникерсом из миски рядом со стаканчиком с ручками, когда принтер выплевывает лист бумаги. Девушка кладет его перед Сэмом. Он чувствует себя до неприличия неловко; конечно, кассир не привыкла к людям, входящим сюда за суммой в 2 миллиона долларов. Но выражение ее лица никак не меняется, и он вынужден отдать ей должное. Она настоящий профессионал.

– Хорошо, – произносит она и подмигивает, когда Сэм заканчивает подписывать. – Хотите получить их наличными?

Он смеется. – Определенно. Можете сложить все это в несколько больших мусорных мешков?

Она смеется вместе с ним, а потом колеблется, неуверенная. – Вы серьезно? Вам нужны наличные?

– Нет, – отвечает он. – Кассового чека достаточно.

Она снова стучит по клавиатуре, и Сэм чувствует прилив восторга.

– Все готово, – отчитывается девушка, протягивая ему чек. 274 доллара и 18 центов.

– Тут неверно. – Сэм смотрит на нее, паника захлестывает его тело выбросом адреналина. – Там было… больше.

Она возвращается к экрану. – Дайте посмотреть. – Она проводит пальцем по экрану, проверяя счет. – Извините, вы правы. – Сэм с облегчением выдыхает. – Мне следовало пояснить, что мы недавно начали брать четыре доллара за закрытие счета. Я бы хотела помочь, но это запрограммировано, их снимают автоматически. – Она наклоняется вперед и понижает голос. – Банки, дружище. Они точно знают, как надуть скромного парня. Но это объясняет разницу в сумме. – Она одаривает его ослепительной улыбкой. – Можем помочь вам чем-нибудь еще? Мы предлагаем неплохую сделку по новой карте «Виза».

– Нет, я думаю, это все, – бормочет Сэм дрожащим голосом.

– Что ж, спасибо, что обратились в Банк «Северная Звезда», и… вот. – Она достает из ящика стола леденец «Тутси-поп» на палочке и протягивает ему. – Сегодня мой день рождения. Я их всем раздаю.

– Спасибо. – Сэм берет леденец и бредет на выход, но едва добирается до стула в приемной. Ему трудно дышать, в ладонях покалывает, и он вынужден напомнить себе, что надвигающаяся смерть не реальна. Он испытывает симптомы панической атаки. Бессмысленной, ведь у всего этого должно быть объяснение. Обязательно. Может быть, есть другой счет с другим номером. Что-то на имя его отца.

– Скажите, что это не Сэм Статлер! – Мужской голос доносится из-за его спины. Только не сейчас. Сэм оборачивается.

Краш Андерсен. Выпуск 1993-го года. Звездный полузащитник, известный тем, что принял вызов Джоуи Амблина и выпил шесть литров «Апельсинового Краша[27]» на вечеринке на поле после того, как они проиграли финал штата. – Как поживаешь, приятель? – спрашивает Краш, хлопая Сэма по руке и притягивая его в неловкое объятие.

– Хорошо, Краш, отлично. – За исключением серьезного опасения, что его вот-вот стошнит.

– Да, чувак? – уточняет Краш. – Так что у тебя творится?

– О, да знаешь, – отвечает Сэм. – Все так же, по-старому. – Сэм не знает, почему он говорит именно это – возможно, ожидая, что парень вроде Краша привык слышать подобные ответы. Затем Краш рассказывает ему, как на днях пришел Джесси Альтер, и что «Все это похоже на какую-то встречу выпускников посреди банка, правда?» Сэм изо всех сил пытается изобразить внимание. Краш говорит о трех годах в должности помощника управляющего филиалом, и шести – в качестве добровольного медика скорой помощи в пожарной службе. Но Сэм сосредоточен на том, чтоб удержать в желудке свой обед. – А как насчет тебя? – Краш понижает голос и кривит губы. – Твой отец все еще живет с моделью из «Спортс Иллюстрейтед?»

– Из журнала «Талботс», – поправляет Сэм. – И нет, они разошлись. Слушай, Краш. – Сэм берет Краша за локоть. – Ты не мог бы проверить, нет ли у вас счета на его имя? Тед Статлер.

– Извини, приятель, я не уполномочен делиться такой информацией, – говорит Краш, затем наклоняется ближе и подмигивает. – Но почему бы нам не обсудить это в моем угловом номере? – Он ведет Сэма в маленькую офисную клетушку с прозрачными стенками и садится за стол, жестом приглашая его сесть на жесткий пластиковый стул. Краш тычет в клавиатуру, а Сэм убеждает себя, что все будет хорошо. Его мать ошиблась. Счет не на ее имя, а на имя его отца…

– Нет, – сообщает Краш. – Никаких счетов Статлеров, кроме твоей мамы.

– Тогда ладно. – Сэм хлопает себя по бедрам. – Спасибо за помощь.

– Рад был тебя видеть, приятель. И послушай, чувак. В эти выходные мы могли бы посмотреть игру. Ты должен прийти. Или ты стал слишком хорош для нашей компании, Статс?

Сэм поднимается, ощущая слабость в ногах. – Нет, Краш. Вовсе нет, дружище. Я приду.

Глава 10

Я в ванне, хор пузырей лопается у меня на шее, холод пробирает до костей. Все вокруг холодно. Воздух, вода, Сэм.

Вот уже три дня, как он в таком состоянии. Ворчливый, резкий, проявляющий ровно нулевой интерес к моей (фальшивой) волонтерской деятельности. Мне казалось, что ему будет хотя бы немного любопытно услышать об интересных мелочах, собранных мною в качестве новоиспеченного местного эксперта. Но на днях утром на мой вопрос знает ли он, что в 1797 году Честнат-Хиллу не хватило одного голоса, чтобы стать столицей штата, Сэм едва пробурчал что-то в ответ. А затем этот инцидент с запиской. Она был приколота к входной двери – неоново-зеленая бумага с надписью жирным маркером, чтобы у меня не оставалось шансов не заметить ее, выходя из дома.

Можешь сдвинуть свою машину. Пациентам нужно место.

И все. Забыто даже приличие соблюдать верную пунктуацию. Это не было бы так уж важно, не будь эта записка нашим единственным общением за весь день, поскольку Сэм очевидно не был настроен на «счастливый час». (Головная боль, утверждал он. Мой совет был: выпить два стакана воды и хорошенько выспаться. О том что его головная боль, вероятно, связана с двумя банками пива решено было умолчать. Сэм открыл пиво внизу, где пробыл еще час после ухода Мрачной Директрисы Школы, как обычно, в пять тридцать.) Мне больно это говорить, но эта его сторона раньше мне не открывалась, и она мне не особенно нравится: теперь он уныло бродит здесь со взглядом ослика Иа.

Это печально, но я не позволю капризам Сэма вывести меня из себя.

Причины не унывать, несмотря на плохое настроение Сэма. Список в порядке убывания:

3. Верно говорят: тяжелый труд окупается, потому что со вчерашнего утра я занимаю пятнадцатое место в рейтинге рецензентов на «Амазон» (выкуси, Лола из Пенсаколы!).

2. Все утро шел дождь, и, конечно же, никакие фальшивые туристы не заявятся на мою фальшивую работу, что дарит мне заслуженный день заботы о себе. Это приводит меня к главному пункту в моем списке, лучшей причине оставаться на позитиве:

1. Президент Джозайя Эдвард Бартлет[28], воплощение смирения.

«Западное крыло», боже мой. Это любимый сериал Сэма, и теперь я понимаю, почему. Раньше меня подобное не интересовало, но утром мне показалось неплохой идеей оценить пилотную серию. Не прошло и трех часов, как конфликт между президентом Джедом Бартлетом и человеком Джедом Бартлетом полностью захватил меня. Я собираюсь подбодрить Сэма этой новостью в «счастливый час» сегодня вечером. Ты прав, это гениально, мне ужасно понравился первый сезон!

Я выдергиваю пробку из ванны и встаю, кожу покалывает от холодного воздуха, пока я тянусь за полотенцем, напоминая себе, что все, что творится с Сэмом, вероятно, не имеет никакого отношения ко мне. В конце концов, он ведет себя странно не только со мной, но и с ними – с нашими пациентами. Несобранный, рассеянный. Вчера в час дня появилась новая женщина по имени Памела. Она сама психотерапевт, в двадцати милях к востоку, и раздумывает над тем, чтобы отправить своего проблемного сына в школу-интернат. Он дважды назвал ее Марлен, прежде чем она его поправила, и я ощущал, как нас троих коробит еще тридцать две оставшиеся минуты сеанса.

Я расчесываюсь перед зеркалом, замечая седину, и напоминаю себе, что надо ее закрасить. Это мой страх: приехать сюда и распустить себя, как местные жители. Стоит попробовать что-нибудь смелое – может быть, ярко-рыжий, как у Агаты Лоуренс. Четыре пачки ее краски для волос нашлись в шкафчике в ванной. «Легко и Просто – в Огненно-Рыжий[29]», гласит упаковка. Думаю, рыжий будет особенно хорошо смотреться, когда я подойду к запотевшему окну и протру кружок на стекле, проверяя реакцию дружелюбной соседки Сидни. Голубка, как я теперь ее называю – как те надоедливые птицы, что не понимают намеков. Она везде, с ее «Привет, соседям!» – то выглядывает из-за полок с картофельными чипсами в центре продуктового отдела, то прогуливается по мосту с этой странной собакой. Как два дня назад – Сэм тогда шел с работы, и она остановилась поздороваться. И всегда смотрит на него этим оленьим взглядом.

Мой инстинкт не лгал: они встречались еще в школе. Выяснилось это во время паузы номер два в моей культурной охоте. Мне нравилось собирать крупицы истории, как старьевщик – всякий хлам. В бесплатной библиотеке обнаружилась полка с ежегодными школьными альбомами старшей школы Бруксайд – каждый выпуск с тех пор, как она была построена на кукурузном поле в 1968 году. Ежегодники затерявшиеся среди журналов было сложно найти, но название школы, напечатанное на корешке самым популярным шрифтом года, выделялось. Удержаться было невозможно – целая папка разложена теперь на столе и, уместившись на стуле, предназначенном для детей, я с упоением рассматриваю их. Отец Сэма, учитель математики с его грубоватой красотой; Маргарет, всеми любимая секретарша с милой улыбкой; а затем и сам Сэм – он впервые возникает на четырнадцатой странице издания 1995 года. Все с точеными скулами и яркими губами.

Статс[30]. Так его называли, и не нужно быть Бекки Уэстворт, выпускницей 95-го года, с характеристикой «Ей бы в ЦРУ», чтобы понять, что это относится к числу девушек, с которыми спал Сэм, включая, как оказалось, и Сидни Пиджен, в девичестве Мартин. Она была очень в его вкусе: короткие ноги, мышиного цвета волосы, коренастая. (Я, конечно, шучу. Она была очаровательна и стройна.)

Из ее трубы идет дым, а наверху горит свет. Я представляю, как она сидит в гостиной, смотрит утренние передачи и складывает белье. Я уже собираюсь отойти от окна, когда замечаю машину на подъездной дорожке, припаркованную позади авто Сэма, темно-зеленый «Мини-Купер» с белой гоночной полосой, которого раньше здесь никогда не наблюдалось.

Я вешаю полотенце и натягиваю халат, который нашелся в гардеробе Агаты Лоуренс (да, халат мертвой женщины, но он из коллекции кашемира «Нейман Маркус[31]») Знаю, надо забыть, об этом зеленом «Мини-Купере», и придерживаться плана: свежие простыни на кровати, шестая серия «Западного крыла», два печенья «Орео», терпеливо ожидающие меня на прикроватном столике. Но не успеваю я опомниться, как уже мчусь к лестнице, к кабинету, оставляя за собой влажные следы на деревянном полу. Это именно то, что всем здесь нужно.

Новый пациент.

* * *

Меня окатывает волной холодного воздуха из треснувшего окна, как только я открываю дверь и пробираюсь через коробки к ковру в виде веселого смайлика, купленного мной в модном магазинчике. Вероятно, это было излишне, так как Сэм не интересуется тем, что творится в этой комнате, но мне понравилось описание. Этот плюшевый коврик-смайлик подарит вашему дому счастливые флюиды. Как можно было не купить его, чтобы прикрыть вентиляцию?

– И о чем это заставило вас задуматься? – спрашивает Сэм.

– О том, как велика моя власть. – Женщина с акцентом. Французский. Может, итальянский. – Вы ведь думаете, что все наоборот?

– Что вы имеете в виду? – Уточняет Сэм.

– Мне было семнадцать, и я спала с сорокалетним отцом детишек, чьей нянькой была. Ожидалось, что лишь он должен был обладать властью в этих отношениях, но я могла бы заставить его сделать все, что угодно. – Высокие скулы, короткие каштановые волосы. Французская версия Натали Портман. Я иногда так делаю – представляю, как выглядят пациенты, и кто бы сыграл их в кино, основываясь лишь на их голосе. Обычно это занимает у меня не менее трех сеансов (я все еще выбираю между Эммой Томпсон и Фрэнсис Макдорманд для Мороженой Нэнси), но с этой образ приходит сразу же. Темная версия Натали Портман, из «Черного Лебедя». – А теперь это моя вторая натура.

– В чем она проявляется? – Продолжает Сэм.

– Я манипулирую мужчинами, чтобы они делали все, что я захочу, – поясняет она. – Это можно назвать моей сверхспособностью. Стоит подать идею в «Марвел», да? Оденьте меня в красное трико и смотрите, как я нахожу слабости в мужчинах.

– Я уже вижу афишу фильма, – комментирует Сэм.

Они обмениваются душевными смешками, и я замечаю, как расслабленно звучит его голос. По правде сказать сейчас он более расслаблен, чем был все последние дни.

– Я не могу представить себя с кем-то, кого я не могу контролировать, – добавляет она. – По крайней мере, с мужчиной. Женщины – это совсем другая история.

– Вы сейчас с кем-нибудь встречаетесь? – Спрашивает он.

– С несколькими людьми, – отвечает она. – Но большую часть времени провожу с Чендлером. – Я подношу руку ко рту, чтобы подавить смех. Чендлер?

– Он – настоящая причина, по которой я хотела начать терапию.

– Расскажите о нем, – просит Сэм.

Она вздыхает. – Я познакомилась с ним в конце лета, на открытии выставки в Нью-Йорке. Парень, с которым я была, довольно скучный, и я заметила Чендлера, стоящего возле бара. Он безумно сексуален. Знаете, в таком плане, как старые парни?

– Придется поверить вам на слово, – говорит Сэм. – Сколько ему лет?

– Сорок один. – Она хихикает. – Извините, если я обидела вас, сказав, что сорок один – это старость.

– Нет, но спасибо, – говорит Сэм.

– Так или иначе, я подошла с ним поболтать. Спросила, нравится ли ему выставка. И, боже мой, как он на меня смотрел… – Она делает паузу.

– Как он на вас смотрел?

– Будто выпил меня до дна. Его это тоже совершенно не смущало. – Ее голос звучит отстраненно, и я представляю ее на диване, томную, с глазами, устремленными на задний двор. – Я до сих пор мастурбирую при одной мысли об этом.

Меня передергивает, и я гадаю, что Сэм думает об этой девушке.

– Тут подошла его жена и представилась. Она была куратором выставки, и мы поболтали несколько минут. Он не спускал с меня глаз весь вечер, и перед уходом я записала свое имя и номер в гостевой книге у входа.

– А дальше?

– Он написал мне в течение часа и пришел в тот же вечер. – Она тихо смеется. – Честное слово, лучшая ночь в моей жизни.

– Я чувствую приближение «но»…

– Через два дня я пришла на занятия в университет, а он – мой преподаватель. Я понятия не имела, и мы оба сделали вид, что незнакомы, но в конце занятий он попросил меня остаться.

– Вы остались?

– Да.

– И что он сказал?

– Ни слова. Он завел меня в свой кабинет, запер дверь и толкнул меня на пол, – говорит она. – Теперь это ритуал, в конце каждого занятия. Вы в ужасе, доктор?

– В ужасе?

– Да. Впечатлительная двадцатичетырехлетняя женщина, спящая со своим женатым преподавателем, намного старше ее. Конечно, это нарушает множество правил.

– Что вы думаете об этом аспекте ваших отношений?

– Я думаю, что это невероятно возбуждает, – говорит она. – На самом деле ничто не возбуждает меня сильнее, чем переступать границы с мужчиной.

– Это я бы хотел исследовать глубже, – говорит Сэм. – Но, к сожалению, наше время почти истекло. – Я смотрю на часы: 14:44. Должно быть, ее прием начался в два. Я беру блокнот, спрятанный в одной из коробок Агаты Лоуренс, и добавляю ее прозвище в список: «Француженка», а Сэм ерзает в кресле, этажом ниже. – Мне любопытно, что вы сегодня чувствовали, – говорит он. – В своем сообщении вы сказали, что никогда раньше не ходили к психотерапевту. Я хотел бы изучить и понять…

– Это было здорово, – говорит она. – Вы стоите каждого цента.

– Вы не хотели бы назначить еще одну встречу на этой неделе?

– Вы хотите, чтобы я приходила два раза в неделю?

– Это то, что я предлагаю всем новым пациентам, по крайней мере, в начале, – я прекращаю писать. – Терапия очень полезна, если к ней отнестись ответственно, Чарли. – «Чарли», записываю я в блокнот.

– Можно мне об этом подумать? – спрашивает она.

– Конечно.

Они встают, и я слышу, как открывается дверь кабинета Сэма. Я жду, когда хлопнет наружная дверь, и ее шаги пройдут мимо окна, прежде чем положить блокнот в коробку и подойти к треснувшему окну, чтобы взглянуть. На ней шапка с меховой оторочкой и длинное шерстяное пальто. Я не могу разглядеть ее лица, когда она открывает дверь и садится на переднее сиденье зеленого «Мини-Купера». Я отхожу от окна и кладу на место коврик со смайлом. Плотнее закутавшись в халат, я тихонько выхожу из комнаты и поднимаюсь наверх, чувствуя тревогу.

Сэму следует ее остерегаться.

Глава 11

Сэм тяжело и быстро бежит вверх по склону, мокрому от дождя, его легкие горят.

Продолжай, говорит он себе. Еще пять минут до вершины. Здесь так тихо, что слышно лишь его тяжелое дыхание и шлепанье подошв его новеньких, лучших в линейке, беговых кроссовок по холодному мокрому асфальту. Все это возвращает воспоминания о том, как он впервые бежал по этой дороге, в тот вечер, когда ушел его отец. Сэм оставил мать сидеть с отцом за обеденным столом, с едва тронутым кокосовым тортом между ними. Он выскочил из дома, помчался по тупику дерьмовых домишек с двумя спальнями вверх по холмам, к Албемарл-Роуд. Даже это название звучало величественно, и он снова и снова возвращался сюда, наказывая свое тело, представляя, каково это – владеть одним из этих больших домов, с мансардными окнами под сенью сосен, с шестью акрами леса. Здесь жили богатые люди. Благополучные семьи с двумя машинами и отцом, который не трахает девушку с двадцать четвертой страницы каталога «Талботс».

Энни знает – что-то случилось. Конечно, она знает, она – не идиотка. Он вел себя странно с тех пор, как вышел из банка четыре дня назад. Позвонил ей, чтобы отменить их свидание, сочинил историю о пациенте в кризисе, сказал, что ему нужно сделать несколько телефонных звонков. А потом четыре часа просидел в машине на школьной парковке, пытаясь придумать план действий.

Сэм слышит, как приближается машина, и сбегает на обочину, к краю неглубокой канавы. Он не останавливается, его бедра горят, он бежит последние сто футов до вершины холма. Он падает на землю, тяжело дыша, его телефон оттягивает передний карман куртки для бега.

Сделай это, Сэм. Сделай то, ради чего ты сюда пришел. Позвони ему.

Сэм расстегивает молнию на кармане, вынимает телефон и листок бумаги, на котором записал номер отца. На его поиск он потратил сорок пять минут, копаясь в списках контактов на старом сотовом. Все будет в порядке. Сэм расскажет отцу, что случилось в банке, и тот все исправит. Он делает глубокий вдох, набирает номер.

– Да, привет! – жизнерадостно отзывается Тед Статлер после первого же гудка.

– Привет, папа.

На мгновение линия замолкает. – Это ты, Сэмми?

– Это я, не волнуйся, – произносит Сэм сквозь застрявший в горле комок. – Если только у тебя нет другого сына, о котором я не в курсе.

Отец смеется. – Ну, как дела? Как поживаешь, сынок?

– Хорошо. Мне жаль, что мы не поговорили… – на другом конце провода раздается какой-то шум.

– Угадай, где я? – спрашивает Тед.

– Понятия не имею.

– Дома у Питера Ангелоса. Ты же знаешь, кто это?

Сэм смеется. – Конечно, я знаю, кто это. Владелец «Балтиморских Иволг».

– Правильно, Сэмми! Хорошая работа. – Тедди свистит. – У него есть фонтан. Так как жизнь, сынок? Нью-Йорк с тобой ладит?

– Я не в Нью-Йорке. Вернулся домой несколько месяцев назад.

– В Честнат-Хилл? – Тедди недоверчиво смеется. – Зачем ты это сделал?

– Мама заболела, – объясняет Сэм, цепенея от холода.

На заднем плане раздается взрыв смеха. – Что ты сказал, Сэмми?

– Мама больна, – повторяет Сэм, раздраженный тем, что отец не выходит из комнаты в поисках более тихого места, чтобы поговорить с сыном, которого так давно не видел. – Ей нужна была помощь.

– Жаль это слышать, сынок.

– И я женился.

– Женился! Ты шутишь. – Тед издает громкий вопль. – Как ее зовут? Это ведь она, верно? В наши дни нельзя быть слишком уверенным.

Сэм заставляет себя рассмеяться, как и положено. – Ее зовут Энни. – Сэм слышит приглушенные голоса на заднем плане. – О Господи, Сэмми. Ты никогда не догадаешься, кто здесь.

– Питер Ангелос? – Предполагает Сэм.

– Нет. – Тедди понижает голос до шепота. – Кэл Рипкен.

Жар обжигает Сэму лицо. Кэл Рипкен, его герой всех времен. Человек, который сводил отца и сына вместе сто шестьдесят два вечера в год. Услышав его имя, Сэм ощутил, будто ему снова двенадцать, мама на кухне готовит домашний соус для спагетти на воскресный ужин. В доме пахнет чесночным хлебом, а лицо его отца сосредоточенно застыло, пока он наблюдает, как номер 8, сам старина Железный Человек, выходит на поле.

– Может, поговорить с ним? – спрашивает его отец.

– Ты шутишь? – Сэм встает и начинает ходить взад-вперед по улице. – Конечно! Это же Кэл, мать его, Рипкен.

– Кэл, мать его, Рипкен, – повторяет отец.

– А с кем он сейчас? – Спрашивает Сэм.

– Не могу сказать, – отвечает Тед. – Он в толпе.

– Не сомневаюсь. Как он выглядит?

– Хорошо, – говорит отец. – И все еще в отличной форме. О, смотри-ка. Он с какой-то старухой. Не может быть, чтобы это была его жена. – Тедди хихикает. – Помнишь день, когда он побил рекорд Лу Герига?

Сэм останавливается. – Да, папа. Я помню. – Это был день, когда ты встретил Федру, девицу с самым глупым именем в истории.

– Это был замечательный день, правда, Сэмми?

Сэм смеется. – Замечательный день? Ты надо мной издеваешься?

– Ты в порядке, Сэмми?

– Да, я в порядке, – огрызается он. Сделай это, Сэм, покончи с этим. – Слушай, пап. Я звоню по поводу денег, которые ты положил на мамин счет. Я пошел в банк, и там какое-то несоответствие… – Стало больше шума, а затем добавилась громкая музыка.

– Тут начинается самое интересное, Сэмми. Мне пора. Могу я потом перезвонить?

– Потом? Нет, папа, мне нужно…

– Мы собираемся лететь на зиму в одно из любимых местечек Федры на Карибах. Мило, да?

Сэм замирает посреди улицы. – Мы – это кто?

– Я и миссис, – отвечает Тед.

– Вы с Федрой все еще женаты?

– О чем ты говоришь? Конечно, мы женаты. Вообще-то, у нас все круче, чем когда-либо.

– Я думал, ты развелся. Ты сказал в письме…

– В письме? В каком письме?

– Письмо о деньгах. В почте от тебя.

– Понятия не имею, о какой почте ты говоришь.

– Папа, – твердо говорит Сэм. – Письма, которые ты мне посылал. С просьбой позвонить.

– Прости, Сэмми, но ты что, пьян?

– Пьян? Нет…

– Подожди минутку, – говорит Тедди. – Федра хочет поздороваться.

– Сэм! – У нее голос с придыханием, такой же глупый, как и ее имя. – Я слышала, твой отец сказал, что ты женился, и это настоящий облом. Я открыла магазин свадебных вуалей и подобрала бы вам что-нибудь особенное. Будешь жениться еще раз, отправь невесту к нам.

Тед снова на линии, смеется. – Правда, хорошо было тебя услышать, сынок. Ты бы к нам заехал. У нас полно места. Надо бежать. Береги себя.

Телефон в руке Сэма замолкает. С той стороны оборвали связь. Осознание наконец обретает четкую форму.

Его отец не разведен.

А это значит, что никакого денежного перевода не было.

А это значит, что…

Денег нет.

– Она все это выдумала. – Сэм произносит эти слова вслух.

Его мама это придумала.

Его отец не писал письмо, которое нашел Сэм. И не только это. Из слов отца следует, что он не посылал никаких писем на дорогой почтовой бумаге. Уверения, что отец думает о нем и любит его, всегда заканчивались приглашением заехать, чего Сэм никогда не делал. Все это была она – Маргарет, все это время отчаянно желавшая все исправить.

В руке Сэма звонит телефон, и он снова закрывает глаза, позволив себе абсурдную надежду, что это звонит Тед. Что он сейчас извинится за то, что был таким придурком и спросит, есть ли у Сэма ручка. Я понял, что неправильно записал номер счета, Сэмми!

Но это не он, а неизвестный номер. Снова. Чувак из агентства по взысканию долгов. Он говорит, что его зовут Коннор, но это невозможно, потому что он живет в Индии, работая за два доллара в день, и Сэму не верится, что много парней там носят имя Коннор. Сегодня он звонил уже дважды, с одного и того же неизвестного номера.

– Привет, Коннор, – выплевывает Сэм в трубку. – Очень мило, что ты снова звонишь. Прошло уже пять часов, и я даже немного по тебе соскучился. К тому же, не знаю, в курсе ли ты, но я психолог, и посоветовал бы тебе как следует пересмотреть свои жизненные решения, потому что, честно говоря, твоя работа…

– Сэм? – Это женский голос.

– Да?

– Это Салли Френч из «Бурных вод».

– Здравствуйте, миссис Френч, – здоровается Сэм, смущенно прочищая горло. – Как поживаете?

– Хорошо, Сэм. Спасибо. – Она делает паузу. – Ты в порядке?

– Да, все хорошо. – Нет, я чувствую, что теряю контроль. – Все нормально?

– Да. Точнее, нет, – отвечает она. – Джеймс, наш начальник бухгалтерии, собирался тебе позвонить, но я решила сделать это сама. Чек, который ты прислал, не прошел.

– Правда? – бормочет он.

– Я уверена, что это недоразумение, и мы надеемся, что завтра ты сможешь прислать еще один.

– Да, – обещает Сэм. – Конечно, смогу.

– Ты задержал платеж, как ты знаешь, и…

– Да, – подтверждает Сэм. – Я знаю. Завтра я обо всем позабочусь.

– Конечно, – соглашается она. – Спасибо, Сэм.

– Благодарю вас, миссис Френч.

Ветер усиливается, и он снова бежит, убеждая себя, что все будет хорошо.

Глава 12

Я кладу пакетик попкорна в рюкзак, поверх своего экземпляра «Бесконечной шутки[32]», сегодня я собираюсь добраться до затянутого и мучительного конца третьей главы. Нельзя было удержаться и не заказать подержанную копию с «Амазона» за четыре доллара плюс доставка. Узкие Джинсы постоянно тявкает о том, что эта книга заставляет его ощущать себя творчески неполноценным, и я, вместо того, чтобы заорать ему через вентиляцию, чтобы он ПРОСТО БРОСИЛ ЕЕ ЧИТАТЬ, подхожу к вопросу так, как подошел бы доктор Сэм Статлер. С эмпатией.

Хотя, конечно, сам доктор Статлер не выказывает мне ничего подобного. Из-за его придирчивого настроения и изучения коробки писем, откопанной в вещах Агаты Лоуренс, напряжение в доме столь велико, что мне хочется попросить дополнительные смены на моей вымышленной волонтерской должности. Письма лежали в прочной коробке в глубине ящика картотечного шкафа. Сотни писем в бледно-желтых конвертах, адресованных человеку, которого она называла только «Красавчиком». Это душераздирающие послания, полные преданности запретной любви, но ни одно из этих писем не было отправлено.

Я нетерпеливо ищу ключи, зная, что, если не потороплюсь, то рискну пересечься с Сэмом. У него есть свободный час, и он любит съездить пообедать, а я не в настроении сталкиваться с его грубостью. Я достаю куртку из шкафа и открываю входную дверь, когда слышу, как по склону холма к дому поднимается другая машина. Я делаю шаг назад. Должно быть, он назначил чей-то прием на этот час. Кого это волнует – решительно думаю я. Мне нужно отдохнуть от этого дома. Я ухожу.

Я жду, пока шаги пройдут мимо, и дверь офиса Сэма захлопнется, прежде чем выйти на крыльцо. Я гадаю, стоит ли мне посетить новое суши-заведение, где Парочка Мямлей недавно отпраздновала годовщину свадьбы, когда замечаю авто, припаркованное рядом с машиной Сэма, зеленый «Мини-Купер» с белой гоночной полосой.

Француженка вернулась через два дня после предыдущего приема.

Я разворачиваюсь и иду обратно в дом. Считайте, что у меня больничный.

* * *

– Я рад, что мы сможем поработать и в этот раз, – говорит Сэм, когда мы все устраиваемся на своих местах: Сэм – в своем дорогущем офисном кресле, француженка – на диване, я – наверху у решетки вентиляции.

– Спасибо за гостеприимство, – отвечает она. – Честнат-Хилл кажется местом, где полно женщин среднего возраста, которым есть на что жаловаться. Я была уверена, что вы будете заняты.

Сэм посмеивается. – Я практикую здесь всего несколько месяцев, – говорит он. – И все еще набираю постоянных клиентов.

– Где вы были до того, как оказались здесь? – спрашивает она.

– В Нью-Йорке, последние восемнадцать лет.

– Я люблю Нью-Йорк.

– Вы жили там?

– Да. Прилетела из Парижа, чтобы изучать скульптуру в Нью-Йоркском университете. – Я подавляю желание закатить глаза. Эта женщина-ходячее клише. Я работаю голышом, а по выходным люблю пить виски на пожарной лестнице и ходить на свидания с Итаном Хоуком[33]. – Что привлекло вас в скульптуре? – Спрашивает Сэм.

– Мне нравится воздействовать на вещи своими руками, – говорит она. – Это страсть всей моей жизни. А вам нравится бег?

– Да, – отвечает Сэм. – Откуда вы знаете?

– Я читала о вас в газете. То небольшое интервью, что вы дали. «Двадцать вопросов к Сэму Статлеру».

– Эта заметка была немного больше, чем я ожидал, – поясняет Сэм. – Не уверен, что когда-нибудь повторю.

– О, не смущайтесь, – говорит она. – Вы в ней так очаровательны. – Очевидно, что она флиртует, и это раздражает, но не согласиться сложно. Это интервью очень подкупает.

– Ну, спасибо, Чарли. Это очень мило с вашей стороны. – На мгновение между всеми нами повисает молчание.

– В статье говорилось, что вы женаты, но никаких деталей о вашей жене. Как долго вы вместе?

– Могу я спросить, почему вы хотите это знать? – Спрашивает Сэм. Ожидаемо. Так он отвечает каждый раз, когда клиент спрашивает его о чем-то личном: это его способ поддержания границ и удержания внимания на самих пациентах.

– Я рассказываю вам самые интимные подробности своей жизни, Сэм. Я думаю, вы сможете поделиться тем, как давно вы женаты.

– Справедливо, – говорит Сэм. – Пятнадцать недель.

– Пятнадцать недель? – переспрашивает она. – Мы говорим о браке или о новорожденном?

– Мы с женой празднуем каждую неделю, – говорит он. – Это традиция.

– Звучит напрягающе, – говорит она. – И слегка занудно.

Сэм на миг замолкает. – А вы не видите себя в браке?

Она смеется. – Это была поистине искусная попытка перевести внимание на меня, доктор. Ваши преподаватели в аспирантуре вами бы гордились. – Она делает паузу. – Нет, замужество – это не для меня. Привязать себя навсегда к одному человеку? Зачем это вообще кому-то нужно?

Сэм колеблется. – Полагаю, в этом есть свои сложности.

О, понятно. Это техника. Он пытается показать, что общается с ней на личном уровне, чтобы завоевать ее доверие и побудить углубиться в работу. Умно.

– Сколько времени вам понадобилось, чтобы понять, что ваша жена – та самая? – спрашивает француженка.

– Я сделал ей предложение через полгода, – отвечает он.

Она усмехается. – Это весьма смело.

– Что ж, спасибо.

– Итак, с вами это случилось. Если уж уверен, то уверен.

– Да. – Он замолкает, и я понимаю, что задерживаю дыхание. – Наверное.

– А? – бормочет она. – Вы не особенно уверены.

– Вы сами сказали, что преданность одному человеку имеет свои сложности.

– И какие сложности у вашего брака? – спрашивает она.

Серия громких стуков заглушает его ответ. Сначала я думаю, что это кто-то внизу, в приемной, колотит в дверь, но потом раздается звонок, и я понимаю, что он доносится не снизу, а здесь, сверху. Кто-то стоит у моей входной двери.

Раздосадованный, я натягиваю коврик на решетку вентиляции и, крадучись, выхожу из комнаты.

– Ну, привет соседям! – Это она, Пиджен, стоит на крыльце. Я вытираю ладони о джинсы и открываю дверь. – Вы слышали? – говорит она. – Ожидается шторм.

Конечно, я не амиш, я смотрю новости. Местные метеорологи, вроде Ирва Вайнштейна, живут ради таких погодных явлений, и последние два вечера в шесть он об этом кричит. Франклин Шихи, надежный и давно работающий шеф полиции Честнат-Хилла, утром появился в местных новостях, объясняя, как важно избегать дорог и запастись продуктами и бутилированной водой. Шторм назвали «Гильда», и только идиот не составил бы список аварийных припасов, чтобы иметь их под рукой во время шторма второй категории. «Гильда», как ожидается, создаст много хаоса и трудностей для поездок. – Гроза в середине октября, – говорит Пиджен. – Это неслыханно.

– Изменение климата, – нетерпеливо говорю я.

– Именно. Я подумываю о том, чтобы организовать марш. Знаете, что сказал Дрю, когда я ему это предложила? «Если что и может остановить изменение климата, так это марш десяти мам-домохозяек из Честнат-Хилла, штат Нью-Йорк». Идиот. В любом случае… – она улыбается и поднимает кастрюльку, как будто мы в эпизоде «Отчаянных домохозяек». – Я приготовила слишком много овощного чили, но не могу же я его выбросить. Вы любите чили?

– А есть люди, которые его не любят? – Спрашиваю я, забирая у нее кастрюльку. – Это так мило, спасибо.

– Не за что. И классные очки, – говорит она. – Где вы их взяли?

Я дотрагиваюсь до очков в ярко-синей оправе, взятые в одной из коробок Агаты Лоуренс. Они идеально соответствуют моему вкусу. Очки принадлежали женщине, которая здесь умерла, и они мне понравились. – В большом городе, – говорю я. – Уже давно.

– Смотрятся здорово, – добавляет она, а затем указывает на два кресла-качалки на веранде. – Вы должны занести все это внутрь. Ветер будет очень сильный.

– Отличная идея. Попрошу Сэма, когда он закончит. – Я забираю поднос. – Спасибо еще раз.

Я иду в дом и ставлю еду в холодильник. Прежде чем направиться по коридору к комнате с вентиляцией, я останавливаюсь, а затем передумываю и поворачиваюсь к лестнице. Я думаю, что теперь мне известно все, что нужно об этой Француженке.

Глава 13

Сэм лежит на кровати, ноутбук все сильнее греет ему живот, а он снова перематывает видео. – Конец пятого периода, и вы знаете, что это значит, – объявляет с экрана нечеткая версия его отца.

– Еще как, папа, – отвечает Сэм, дальнейшую речь проговаривая одними губами вместе с Тедом. – Пришло время для викторины с нашими друзьями Кейотом и Фрэнком Кеем. – Кейот и Фрэнк Кей, два талисмана «Фредерик Кейз»: койот, больше похожий на обычную собаку, и в буквальном смысле белый парень в колониальном наряде, которого кто-то посчитал нужным добавить несколько лет назад.

– Итак, Джеймс из Колумбии, ты готов? – Спрашивает отец, когда Сэм тянется за пивом, лежащим на подушке Энни. Это отрывок из трансляции игры от 12 июня 2016 года на YouTube, и Сэм уже семнадцатый раз смотрит на отца, болтающего с экрана эти три минуты и шестнадцать секунд. Энни навещает его мать в «Бурных водах», а он пьет уже третью бутылку; отец стоит на подающей позиции с огромным микрофоном и обнимает рукой пухлого парня в застиранных джинсах.

Большинство серьезных комментаторов, вероятно, ненавидят, когда их заставляют что-то пиарить, но Сэм видит, как Тед наслаждается этой частью работы – ролью ведущего викторины после пятого периода, представляя Особого Гостя Вечера перед первой подачей. Конечно, он это обожает. Для старины Тедди из Фредди это шанс продемонстрировать максимум своего обаяния и оказаться в центре внимания, его любимом месте в мире.

– Отгадай загадку, и все ребята из шестой секции пойдут домой с купоном на большую пиццу с начинкой на свой выбор от наших хороших друзей в «Капитол Пицца», где каждый вечер – семейный. Ладно, поехали. – Тед поднимает карточку с вопросом. – Откуда у Фрэнка Кея, нашего доброго друга и замечательного талисмана, такое имя?

Это проще простого. Даже если бы Сэм не слышал этот вопрос уже в семнадцатый раз, он бы ожидал, что люди догадаются, что это Фрэнсис Скотт Кей[34], золотой мальчик из Фредерика, штат Мэриленд, написавший «Звездно-полосатое знамя». – Но Джеймс из Колумбии не знает, и никто не придет домой с бесплатной пиццей, а Сэм закрывает ноутбук, гадая, что ответит Энни, когда он расскажет ей о долге.

Он сделает это, когда она вернется домой, с минуты на минуту. Он репетировал то, что собирался сказать, весь последний час. Легко: правду. Его мама все это выдумала. Развод отца, два миллиона долларов, письма на дорогих бланках каждый год – все это давало Сэму понять, что он любим… и, о да, угадай, что? Никаких денег нет! Он снова перечитал письмо, которое спрятал в ящик стола, где хранил все «отцовские» письма, осознавая всю глубину иллюзий матери. С тех пор, как я уехал, не было ни дня, когда бы я не думал о тебе, Мэгги. Я всегда буду жалеть о том, что сделал.

Сэм будет утверждать, что ему даже сложно решить, кто из них более жалок: Маргарет, тосковавшая по этому мудаку двадцать четыре года, или сам Сэм, который на все это повелся. Он объяснит пробелы в его рассуждениях, и что должен был последовать совету Энни и дождаться денег, прежде чем оплатить сияющий новый «Лексус» RX-350 с кожаным салоном и автоматическим зажиганием. Тогда он, возможно, понял бы, насколько маловероятно, что отец, которому приходит в голову позвонить сыну самое большее дважды в год – и каждый раз лишь для того, чтобы поговорить о себе – «Не поверишь, Сэм, ты сейчас говоришь с парнем, у которого теперь есть клятый винный погреб!» – вдруг подарит семье брошенной им женщины 2 миллиона долларов, потому что заботится об их счастье.

Вдобавок, Сэм укажет, что было бы хорошей идеей учесть вероятность того, что письма написаны не его отцом, а женщиной со второй стадией клинической деменции – стадией, отмеченной дезориентацией во времени и пространстве, отсутствием логических суждений и склонностью к альтернативным реальностям. К примеру, таким, в которых эгоистичный придурок, за которого она вышла замуж, сожалеет о том, что разрушил ее жизнь.

Сэм идет на кухню за очередным пивом. Он все расскажет Энни, как только она придет, и она все поймет. Кто знает? Может быть, она не выскочит тут же за дверь, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Возможно, она его простит. Черт, может быть, даже посочувствует. – Я думаю, ты идиот, что тратишь деньги, которых у тебя нет, – скажет она. – Но я понимаю. Ты хотел верить, что деньги были реальными, ведь это означало получить то, что ты искал всю свою жизнь. Доказательство, что отец тебя любил.

– Да, это так, – с облегчением ответит Сэм. – Классический случай принятия желаемого за действительное, или, точнее, принятия решений на основе того, что приятно воображать, а не на рациональности. – Это так очевидно, что Сэму ничего не останется, как шлепнуть себя по лбу. – Ты наверняка думаешь, что с моим опытом и подготовкой я мог бы быть умнее.

Он достает из холодильника последнее пиво и слышит, как подъезжает машина. Энни дома. Он откручивает крышку и делает большой глоток. – Я смогу, – думает он, когда его телефон пищит на стойке.

«Здравствуйте, доктор С. Это я, Чарли. Ваша любимая новая пациентка. Чем заняты?»

Чарли. Он подумывает, не сказать ли ей правду: Что ж, Чарли, я жду, когда войдет жена, чтобы сказать ей, что у меня куча долгов. А чем занята ты?

«Привет, Чарли», – пишет он вместо этого. – «Все в порядке?»

«Да. Я хочу поблагодарить вас за вчерашний сеанс. Теперь у меня совершенно новый взгляд на жизнь».

«Я рад».

«Все отзывы женщины Честнат-Хилла – правда. Вы очень квалифицированы».

Двигатель Энни затихает на подъездной дорожке. «Спасибо», пишет Сэм. «Приятно это слышать. Не хотели бы вы назначить время для новой встречи?»

«Да, хотела бы. На завтра».

Он смотрит в окно. В машине Энни горит свет. «У меня есть немного времени утром», пишет он.

«Я имею в виду завтрашний вечер».

Хлопает дверца машины Энни. «Завтра вечером?» Сэм слышит шаги Энни на дорожке снаружи, когда на крыльце зажигается свет. – Привет, симпатяга, – говорит она, входя внутрь вместе с потоком холодного воздуха. Он кладет телефон в карман, а она бросает сумку на стойку. – Как у нас дела?

– У нас все хорошо.

Энни целует его в знак приветствия. – Ты в порядке?

– Все хорошо.

– Я останавливалась кое-что купить, – говорит она, залезая в сумку. – Мятное печенье и красное вино. Ты голоден?

Сэм колеблется, обдумывая варианты. Он может сесть рядом с женой и сказать ей правду, испортив себе вечер, если не всю жизнь, или убежать в заднюю комнату и поболтать с Чарли.

– Мне нужно закончить кое-какую работу, – говорит он, допивая пиво. – Сбегаю в душ, и займусь ей.

– Хорошо, – говорит Энни. – Но не жди, что тебе что-то останется. – Он целует ее в лоб на пути из коридора в спальню, а затем идет в ванную. Там закрывает дверь и достает телефон, когда приходит новое сообщение.

«Да, доктор Статлер, завтра вечером».

«Я не понимаю», пишет он.

«Конечно, понимаешь, Сэм. Хочешь, чтобы я умоляла?»

Он ждет, как прикованный, пока она печатает.

«Я готова, если ты тоже меня хочешь».

Сэм опирается на раковину, чувствуя прилив адреналина. Игра началась.

Глава 14

«Добро пожаловать в «Лоу», чем могу помочь?»

Мужчина одет в синий жилет с надписью «Спроси у меня что-нибудь» на груди, и я подумываю спросить его, почему Сэм такой отстраненный и холодный, но вместо этого спрашиваю, где найти четыре упаковки дверных глушителей «Эверлит».

Я ничего не понимаю. Я изо всех сил пытаюсь проявлять понимание и терпение, то давая Сэму пространство, то пытаясь ему помочь, но ни то, ни другое, похоже, не работает. Он все еще ходит с мрачным лицом.

Но ничего, ведь я собираюсь все исправить. Сегодня вечером, во время особенного «счастливого часа», я собираюсь мягко его разговорить. Он должен быть открыт для этого. В конце концов, он сделал карьеру, поощряя людей «копаться в грязи», как я слышал, как он называл это внизу. И разве может быть лучший способ покопаться в нашей грязи, если не за коктейлем собственного приготовления? Утром у меня ушло два часа, на эксперименты с различными смесями из бутылок с ликерами, которые обнаружились в кладовке Агаты Лоуренс. В итоге получилась особая версия пряного грушевого мартини. Томить три груши в полбутылки бренди со звездочками бадьяна было утомительно, но оно того стоило. (Коктейль был назван «Гильда», в честь надвигающейся бури.)

– Держите, – говорит парень в синей спецовке, когда мы подходим к стеллажу 9J. Он протягивает мне дверные глушители, и я бросаю их в тележку, поверх удобрений и запасных батареек. Я улыбаюсь и направляюсь к кухонным приборам, наслаждаясь энергией этого места. Только в Америке вы можете купить двенадцать упаковок дверных глушителей «Эверлит» за 4,99 доллара и двухцилиндровую газонокосилку-минитрактор от «Крафтсман» с гидростатической трансмиссией и нулевым радиусом разворота, за 2900 долларов. Я останавливаюсь осмотреть агрегат. Надо его купить. Мне всегда хотелось такой, с тех пор как мой сосед через дорогу в Уэйне, штат Индиана, Крейг Паркер стал ездить на таком по переднему двору.

Мистер Паркер был адвокатом, а миссис Паркер каждый понедельник была волонтером в кафетерии, продавая молоко и сэндвичи-мороженое по четвертаку за каждый, и раздавая жвачку всем друзьям Дженни. Это была их дочь – Дженни, и ее имя я не могу произнести, не начав ныть. Она была чирлидершей, на класс старше. За ней и ее семьей можно было наблюдать из моего окна. Летом мистер Паркер гонял на своей газонокосилке туда-сюда, выстригая дорожки травы, а миссис Паркер и Дженни в одинаковых шляпах пропалывали сорняки в саду у дома. Они заканчивали и исчезали внутри, где, как мне представляло, Дженни шла к холодильнику за банкой виноградной газировки. (Я точно знаю, что она пила виноградную. Мне шесть раз доводилось бывать у них дома и каждый раз это была виноградная). У них был самый красивый и большой дом в квартале, экстравагантный по сравнению с ранчо на две спальни за 42 тысячи долларов, которое мой отец «покупал не для того, чтобы смотреть на мои чертовы ботинки посреди гостиной».

Но даже это не повод купить эту газонокосилку-минитрактор от «Крафтсман», и я прохожу мимо витрины, направляясь к кассе. Разгружая тележку, я наблюдаю за девушкой за кассой, без энтузиазма выполняющей свою работу. Она местная, я могу сказать это по ее коже, представляя, какой хорошенькой она бы была, если бы родилась в местечке с лучшими школами и более чистой водой.

– С вас тридцать два доллара и шесть центов, – говорит она, закончив.

– И это, – добавляю я, хватая пакет с шоколадными батончиками с металлической стойки рядом с кассовой лентой. – Почему бы и нет? У меня сегодня праздник.

Она явно не считает, что ей платят за вопросы покупателям, что же они празднуют, но факт остается фактом: Джош Лайман и Донна Мосс наконец поцеловались. «Западное крыло», 7 сезон, серия 13. Сэм слишком меня раздражал, чтобы рассказывать ему о том, что седьмой сезон мною почти досмотрен, но да, теперь я знаю, что Донна покинула Белый Дом Бартлета ради кампании, и она и Джош были так рады данным опроса, что поцеловались в гостиничном номере Джоша. Поцелуй был нежен, но и крайне горяч, как все и ожидали, и если это не повод спустить немного денег на батончики «Кит-Кат», то я не знаю, что тогда повод.

Стоило мне выйти из магазина, как начался дождь, а ветер усилился, пришлось бежать к машине. Я осторожно выбираю дорогу, еду вдоль железнодорожных путей и сворачиваю направо на Черри-Лейн. Впереди возникает дом Пиджен, и я замедляюсь, проезжая мимо, представляя, как она пересчитывает бутылки с вином, убеждаясь, что их хватит, чтобы пережить ожидаемое закрытие школы.

Я переезжаю через мост и сворачиваю на подъездную дорожку. Блестящая белая «Ауди» Узких Джинс припаркована рядом с машиной Сэма, и я бегу по подъездной дорожке, ветер гонит листья мне наперерез. Бросив обувь снаружи, а куртку в прихожей, я спешу на кухню, обдумывая мысль пойти к вентиляции и быстро осведомиться, как это молодое дарование чувствует себя в творческом плане. Однако я оставляю эту идею, решив вместо этого открыть холодильник и плеснуть себе «Гильды», раз уж утром был наготовлен целый кувшин. «Жидкое мужество» – так моя мама называла два бокала красного вина, которые пила каждый вечер перед тем, как папа возвращался домой. Я делаю большой глоток и поднимаюсь наверх, чтобы подготовиться.

Важно, быть в отличной форме.

Глава 15

Дверь захлопывается за Кристофером, а Сэм наблюдает, как темнеет небо и надвигается гроза. «Гильда», так назвали шторм: проливные дожди и ветер со скоростью до восьмидесяти миль в час; действует предупреждение об опасности поездок. Он смотрит на часы – 17:03. Ветер бьет по окнам, когда он достает из нижнего ящика стола бутылку «Джонни Уокер Блю», которую Энни подарила ему в день официального открытия его бизнеса. Осталось совсем немного, Сэм переливает остатки в бокал и вытаскивает из кармана телефон.

Он открывает окошко нового диалога. «Привет, Чарли. Я думал о твоем приглашении», печатает он.

Тут же появляются мигающие точки – на том конце набирают ответ.

«И что же?»

«И я приеду», отвечает он.

«А как же этот шторм? Снаружи просто ужасно».

«Со мной все будет в порядке». Он опрокидывает в себя виски. «Какой адрес?»

Пока она печатает, Сэм достает из шкафа дождевик, оставляя зонтик на крючке, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и ускользнуть без помех. Он входит в фойе и медленно закрывает за собой дверь, молясь о том, чтобы выйти незамеченным. Сэм поднимает воротник и спешит к подъездной дорожке. Как только он добирается до ступенек крыльца, то слышит, как открывается входная дверь, позвякивают бокалы со льдом, и это приветствие, которое начинает его раздражать.

– Эй, сердцеед.

«Проклятье», думает Сэм. «Я в ловушке».

Глава 16

Что-то не так.

Во рту у меня кисло, а голова раскалывается так, будто ее разбили молотком. Я щурюсь на часы – 9:03 утра, и тянусь за остатками воды в стакане на прикроватном столике. Возле двери я замечаю грязные отпечатки на деревянном полу, а затем – пустой кувшин на боку, рядом с дверцей шкафа. Я резко выпрямляюсь и откидываю одеяло, когда память внезапно возвращается ко мне. Прошлая ночь. Буря. «Счастливый час».

Я крепко зажмуриваюсь, вспоминая об этом. Коктейль, тарелка с закусками и я ждали Сэма на крыльце. К тому времени дождь уже лил, как из ведра, ветер хлестал по ветвям, так что пригодились два пледа, накинутые на кресла-качалки. Было бы здорово укутаться в них, понаблюдать вдвоем за бурей и все обсудить.

А он меня проигнорировал. Как будто меня там и не было, на холоде с двумя бокалами коктейля в руках. Меня это ошарашило, тот как он побежал к этой нелепой машине, будто боясь, что его заметят. Он сел в машину, промокший до нитки, и быстро выехал с подъездной дорожки, свет его задних фар растворился в тумане, прежде чем он добрался до моста.

Моя голова пульсирует, когда я выбираюсь из постели, подступает тошнота и смутные воспоминания о том, как быстро закончились оба бокала «Гильды». А потом, должно быть, и весь кувшин. Я снимаю халат Агаты Лоуренс с крючка за дверью и держусь рукой за стену, чтобы не упасть, пока ищу обезболивающее в аптечке в ванной и глотаю четыре таблетки, запивая их пригоршнями воды. Я смотрю на себя в зеркало, замечаю новые седые пряди, и жалею, что не могу позвонить Линде и рассказать ей, что случилось прошлой ночью, и как сильно Сэм ранил мои чувства. Мы не разговаривали с тех пор, как она осталась в большом городе, и я не могу начать ей жаловаться в трубку на мужчину, с которым она даже не знакома. Линда скажет мне то, что я уже знаю: это правда было глупым решением – вырвать свою жизнь с корнем и переехать сюда, веря, что я могу начать все сначала, найти свое счастье. Вряд ли мне нужно услышать от нее о собственной же глупости.

Я на дрожащих ногах подхожу к окну. Передний двор усеян толстыми ветками, а рекламная стойка «Доктор Сэм Статлер, Психотерапевт», установленная мной перед тем, как Сэм открыл свою практику, валяется на боку посреди улицы. И тут я замечаю кое-что еще. Машины Сэма нет.

Я чувствую, как меня пробирает озноб, когда я спешу из комнаты вниз по лестнице, через кухню. Когда я открываю дверь в кабинет Агаты Лоуренс, меня обдает холодным воздухом. Пол мокрый, повсюду разбросаны осколки стекла. Окно разбило бурей. Я бросаюсь в угол, отодвигаю ковер с веселым смайлом, но, даже не успев прижаться ухом к вентиляции, я уже чувствую пустоту внизу.

Я встаю и бегу в коридор, едва успевая добраться до туалета и извергнуть в унитаз вчерашний кувшин грушевого мартини. Уверенность во мне крепнет – стряслось что-то ужасно неправильное.

* * *

Два часа спустя я сижу в кресле Сэма, смотрю на часы, стоящие на полу возле дивана, и в третий раз слышу звонок. За дверью – Парочка Мямлей, у них назначен прием на два часа. Они ждут еще девятнадцать секунд, прежде чем сдаться, и я представляю, как они под зонтиком тащатся обратно к машине, имея полное право сердиться, что Сэм не позвонил, чтобы отменить сеанс.

Ветер с силой бьет в панорамное окно, из которого открывается вид на лужайку за домом и лес за ней. Я слышу, как машина исчезает за холмом, и вспоминаю свой первый поход по лесу, день переезда в Дом Лоуренсов. Светило солнце, пробиваясь через деревья, у меня было садовое мачете, которое помогало мне расчистить путь, и посмотреть на все великолепие дома. Сложно было поверить, что нечто настолько красивое может быть моим.

Поднимается еще одна волна тошноты, и я закрываю глаза, ощущая тяжесть кредитных счетов в моих руках. Всего девять, на общую сумму более 120 тысяч долларов, были спрятаны здесь, в ящике стола Сэма, между страницами романа Стивена Кинга, который он читал на крыльце несколько недель назад.

Он солгал. При первой встрече он сказал, что финансово обеспечен, что у него никогда не было проблем с оплатой счетов или арендной платой. А теперь я не знаю, чему верить.

Конечно не мне его осуждать. Я тоже лгу. Доказательство моей лжи – прямо наверху, в фиолетовой папке в моей библиотеке, где я храню свои списки, включая мой самый постыдный.

Моя ложь Сэму: в порядке ее значимости:

1. Наша встреча не была случайной. Мне было известно, кто он такой, в день, когда судьба свела нас вместе. Мною были прочитаны все его статьи, просмотрены его лекции о взаимосвязи ментального здоровья и детской травмы. Мое увлечение им было настолько…

Телефон звонит у меня на коленях, заставив вздрогнуть, и я проверяю номер звонящего. Я его не узнаю. Наверное, какой-нибудь телепродавец или опрос. Кто-то, кто не поймет, что я не хочу разговаривать.

– Да, алло, – отрывисто говорю я.

– О, хорошо, что вы ответили. – Женский голос звучит с облегчением. – Простите, что беспокою, но Сэм у вас?

– Сэм? – Я хватаю телефон и сажусь прямо. – А кто звонит?

– Это Энни, – отвечает женщина. – Жена Сэма.

Часть II

Глава 17

– Энни. – я встаю, пачка счетов и книга со стуком падают на пол. Это она, его жена. – Все в порядке?

– Нет, – отвечает она. – Сэм вчера вечером не вернулся домой, и я беспокоюсь. Я нашла ваш номер в договоре аренды, который вы с ним подписали. Он был сегодня утром внизу, в своем кабинете?

– Нет… – Я заикаюсь. – Я не видел его со вчерашнего дня, когда он уехал после работы.

– Вы с ним разговаривали?

– Нет. – Я пытался, Энни, но он прошел мимо меня, не сказав ни слова, будто я для него ничего не значу. – Я видел его из окна. Бегущим к машине. Он не взял зонтик.

– Мне нужно, чтобы вы оказали мне услугу и впустили меня в его кабинет, – говорит она. – Я буду через пятнадцать минут.

– Его кабинет? – Я поворачиваюсь и оглядываю комнату. – Мне очень жаль, Энни. Но я не могу этого сделать.

– Почему нет? – бесцеремонно спрашивает она.

– Мне нельзя спускаться вниз, – говорю я. – Можете найти пункт об ограничении доступа прямо в договоре аренды, который мы с ним подписали. Я могу войти в его кабинет только с его разрешения.

– Я понимаю, – говорит она. – Вы можете дать мне ключ и…

– У меня нет ключа.

Она на мгновение замолкает. – Вы серьезно? – спрашивает она. – Вы – домовладелец Сэма, и у вас нет ключа от его кабинета?

– Ваш муж на этом настоял, – ровным голосом отвечаю я. – Он очень добросовестно защищает частную жизнь своих пациентов.

Она тихо выругивается. – Честно говоря, я не знаю, что делать.

– А вы не пробовали ему дозвониться?

– Да, я об этом подумала, – нетерпеливо говорит она. – Он не отвечает на мои звонки и сообщения. Он никогда так не делал.

– Что ж, я уверен, этому должно быть какое-то объяснение.

– Я звоню с сотового, но могу я дать вам свой домашний номер? – спрашивает она. – На случай, если он появится?

– Да, конечно. Только найду что-нибудь, на чем писать. – Я осматриваю комнату и замечаю на полу роман Стивена Кинга. Я подбираю его и нахожу ручку в ящике стола Сэма. – Называйте, – говорю я, открывая обложку и записывая номер, который она продиктовала. – Я обязательно позвоню, как только он появится. И не волнуйтесь, миссис Статлер. Я уверен, что все будет хорошо.

– Спасибо, – говорит она. – И я – Поттер.

– Простите?

– Я – Энни Поттер. У нас разные фамилии.

– Поттер. Понял, – говорю я, вписывая имя под ее номером. – А теперь спокойной ночи.

Телефон в моей руке замирает, и я наклоняюсь собрать счета Сэма, вкладываю их обратно в книгу и направляюсь к двери. В прихожей я прячу запасной ключ, который любезно сделал мне слесарь, снимаю латексные перчатки и иду к компьютеру в библиотеке, мурлыча от волнения. Конечно. Поттер, а не Статлер. Вот почему я не мог найти тебя в «Гугле», Энни.

* * *

Сидя за письменным столом в библиотеке, я точу карандаш и просматриваю список.

Список. Что я выяснил о жене Сэма:

1. Энни Мари Поттер – сорокаоднолетняя уроженка Кеннебанкпорта, штат Мэн.

2. Она, как сказал бы мой отец, амбициозна:

i. Доктор наук с отличием в области сравнительного литературоведения из Корнелла.

ii. Преподавательская должность в Колумбийском Университете, на кафедре гендерных исследований, которую, видимо, создали где-то в 1970-х.

iii. С сентября прошлого года является приглашенным преподавателем в небольшом частном университете в Честнат-Хилле, штат Нью-Йорк, где, насколько я могу судить, ведет только один курс: «Она все выдумала: Женщины и безумие в литературе». Начиная с безумных героинь классической викторианской литературы до возникновения образа ненадежной рассказчицы, психологическая уязвимость женщин уже давно стала заманчивой темой. Вторник и четверг. 10:00. Аудитория Хиггинс-Холла.

3. Она не так красива, как я ожидал. Я знаю, что среди гендерных исследований Энни, вероятно, есть целый ряд лекций, посвященных тому, почему мне не следует комментировать ее внешность, но это правда. Она благоразумно избегала всех социальных сетей, но я нашел ее фотографию на университетском сайте, который изучал в течение последнего часа. Привлекательная, я полагаю, но не модельный типаж, как я ожидал увидеть.

4. Я бы никогда не заговорил ни с ней, ни с Сэмом в старших классах, с каждым по своей причине. С ним – потому что считал бы, что он слишком хорош для меня; с ней – потому что уверенные в себе девушки меня пугали.

Теоретически я знал, что она существует. Во-первых, она упоминалась (мимоходом) в интервью Сэма местной газете, а потом он сам несколько раз упоминал о ней, как в тот день, когда отозвался на листовку, которую я подсунул ему на лобовое стекло. Он сразу же подъехал взглянуть на возможное место для офиса, провел час, расхаживая туда-сюда, прислушиваясь к моим идеям привести его в порядок. Вы могли бы разместить свой офис здесь. Снесите эту стену, замените ее стеклом. – Моя жена Энни лучше разбирается в таких вещах, – сказал он взволнованно. – Но я думаю, что ты прав. Может выйти отлично.

Глупый я. Мне следовало бы представить Сэма мужчиной, который выбрал бы женщину, сохранившую девичью фамилию. Доктор Энни Мари Поттер. Не Энн или Анна, а Энни. (Не совсем то имя, которое родитель дал бы маленькой дочери, на которую возлагал большие надежды. Девочки по имени Энни мечтают вырасти стюардессами или декораторами, приходящими на дом, чтобы обсудить цвет ваших свитеров. А не той, кто однажды – 6 мая 2008 года, если быть точным, опубликует часто цитируемую статью в журнале «Теория феминизма», издании, о котором я никогда не слышал.)

Я полагал, что однажды мы с ней встретимся, столкнувшись с тележками в отделе органического мяса в «Фарреллс», куда пары вроде Сэма и Энни отправлялись, чтобы поддержать привычку к мясу, выращенному на вольном выпасе. Не то чтобы ее это волновало, но я бы с удовольствием использовал эту встречу, чтобы рассказать о себе.

1. Мне пятьдесят один год, и я не женат.

2. В течение двадцати пяти лет я был сертифицированным помощником по медицинскому уходу на дому в компании «Домашние Ангелы Здоровья». Меня трижды назвали сотрудником месяца.

3. Я хорошо заботился о ее муже с тех пор, как он переехал сюда три месяца назад. Я дал ему все, что он просил: нетоксичную краску, полы с подогревом. Ты бы решила, что ему стоит быть мне более благодарным.

Кто знает, может быть, мы с Энни еще встретимся. Возможно, она зайдет завтра, чтобы посетовать на исчезновение Сэма, и я скажу ей, как мне жаль, что она потеряла обоих родителей, когда ей было восемнадцать.

Их звали Арчи и Эбигейл Поттер, и их двойной некролог появился в «Йорк Каунти Кост Стар» в Кеннебанкпорте, штат Мэн, 12 июня 1997 года. Преданный муж Арчи и любящая жена и мать Эбигейл погибли в вертолетной катастрофе над Гудзоном в день двадцатилетней годовщины их свадьбы, оставив восемнадцатилетнюю дочь.

Что за история! Арчи всю жизнь боялся летать, и Эбигейл решила помочь ему справиться с этим страхом. Она в качестве сюрприза заказала тридцатиминутный полет на частном вертолете со стартом в Нью-Йорк-Сити, только для того, чтобы двигатель отказал, убив обоих в огненном падении в реку.

Часы на столе бьют – уже час дня. Куда делось полдня? Я снимаю очки и протираю глаза, похмелье постепенно переходит в тупую головную боль. Я гашу монитор и выхожу из библиотеки, закрывая за собой задвижные двери. Наверху, в своей спальне, я останавливаюсь у окна и снимаю бинокль с крючка, чтобы понаблюдать за Пиджен. Ее машина стоит на подъездной дорожке, и я представляю ее внутри, пьющей кофе из огромной кружки с надписью «НА САМОМ ДЕЛЕ ЗДЕСЬ ВИНО». Я возвращаю бинокль на место и отхожу от окна, когда на холме появляется машина. Она проезжает мимо ее дома, пересекает мост и сворачивает на мою подъездную дорожку. Я задергиваю шторы и иду к шкафу, чтобы переодеться.

Полиция уже здесь.

* * *

Я открываю переднюю дверь, водитель полицейской машины выходит мне навстречу.

– Добрый день, – здоровается он, подходя к крыльцу. – Я надеюсь поговорить с владельцем Дома Лоуренсов.

– Это я, – отвечаю я.

– Франклин Шихи. – Он показывает свой значок. – Шеф полиции.

– Я знаю, – говорю я. – Видел вас по телевизору, вы предупреждали всех о шторме.

– Было бы неплохо, если бы к этому еще и прислушивались, – сетует он, когда сзади подходит молодой человек. Высокий, с детским лицом, не старше двадцати пяти. – Это офицер Джон Джентли. Извините, что беспокоим вас, но…

– Это из-за доктора Статлера? – уточняю я.

– Вы слышали?

– Да, его жена сегодня утром звонила. Она казалась обеспокоенной. – Холодный ветер поднимает воротник нейлоновой полицейской куртки Шихи.

– Не возражаете, если мы войдем?

– Нет, если вы не против разуться, – говорю я. – Я только что вымыл полы.

– Конечно. – Шихи входит в фойе и останавливается, чтобы снять пару черных ботинок, именно такую удобную обувь вы ожидаете увидеть на шефе полиции. – Вы один?

– Здесь только я, – подтверждаю я.

Он проходит в гостиную и оглядывается. – Большой дом для одного человека.

– Семь лет в большом городе, – поясняю я. – Хотелось немного пространства.

– Нью-Йорк?

– Нет, Олбани. Я считаю Нью-Йорк отвратительным.

– У меня племянник учится в университете в Олбани. Отличный город.

– Итак, о докторе Статлере, – подталкиваю я, напоминая, что мы здесь, чтобы поговорить о Сэме, а не о рекламных обзорах на крупные города США. – Есть ли повод для беспокойства?

– Его жена так думает, – говорит Шихи, переводя на меня взгляд. – Она ждала его дома вчера вечером, но он так и не появился. Понятно, что она расстроена. – Он достает из кармана пиджака блокнот и очки для чтения в черепаховой оправе – совсем не тот стиль, который я бы для него выбрал. – Мне сказали, что он снимает у вас офис внизу.

– Да, – подтверждаю я.

– И как долго?

– Три месяца, – говорю я. – Переехал в начале июля, если быть точным.

Три тридцать пополудни, если быть еще более точным. Я прекрасно это помню. Я наблюдал из окна верхнего этажа, как он въехал по подъездной дорожке и припарковал свой новенький «Лексус» позади моей машины. Он перетаскал из багажника в свой офис шесть коробок и постучался в мою дверь, прежде чем уйти к себе. – Неплохо придумано, – похвалил он, указывая на рекламную стойку, которую я поставил в конце подъездной дорожки. «Доктор Сэм Статлер, Психотерапевт». – Я это ценю.

– Добро пожаловать в Дом Лоуренсов, – сказал я. – Надеюсь, вам здесь понравится. – Затем он сообщил, что договорился установить дополнительный замок на двери своего кабинета, но ему нужно было успеть на поезд до Нью-Йорка. Слесаря зовут Гэри Унгер из «Слесари Гэри Унгера», – уточнил Сэм, добавив, как бы он хотел быть частью фокус-группы, которую нанял Гэри Унгер, чтобы придумать идеальное название для своего бизнеса. Я рассмеялся и сказал Сэму, что с радостью впущу слесаря. Ведь я всегда счастлив помочь.

– И насколько хорошо вы его знаете? – Спрашивает Шихи, увлекая меня обратно в комнату.

– Так же хорошо, как любой домовладелец знает арендатора, – говорю я. – Мы здороваемся, когда пересекаемся.

– Он был хорошим жильцом?

– Отличным.

– Вовремя платил за аренду?

– Он снимал помещение бесплатно.

Шеф и мальчишка-полицейский резко поворачивают головы в мою сторону. – Совсем? – Спрашивает Шихи. – Это ужасно великодушно с вашей стороны.

– Ну, прежде чем вы начнете рекомендовать меня к причислению к лику святых, мы договорились. Сэм согласился помогать мне по дому. Со всякими несложными делами. Менять лампочки. Выносить мусор. Как вы и сказали, этот дом слишком большой для одного человека.

– Особенно такой старый, как этот. Всегда что-нибудь требуется. – Шихи качает головой, будто у него есть опыт в чем-то подобном. – А как насчет странных посетителей? Вы не видели, чтобы кто-нибудь из них околачивался внизу?

Джон Джентли усмехнулся. – Разве они все не слегка чокнутые? Моя сестра ходит на терапию. Платит двести долларов за то, чтобы жаловаться на мужа сорок пять минут. Богачи весьма изобретательны в том, как спускать деньги.

Я заставляю свое лицо принять нейтральное выражение. Если бы только этот молодой человек знал, скольким людям помог Сэм – а для меня он многое сделал, даже просто находясь рядом, позволяя впитывать его знания – он бы понял, что Сэм стоит каждого пенни. – Нет, никаких странных посетителей, – говорю я, обращаясь к Франклину Шихи. – Конечно, терапевт всегда должен быть осторожен в вопросах, связанных с переносом.

– Прошу прощения? – переспрашивает он, глядя на меня из-под оправы своих очков.

– Нередко пациенты идеализируют своего терапевта, – объясняю я. – Развивают в себе нездоровую потребность быть рядом с ними. – Как, например, француженка с историей неподобающих отношений, которую на вашем месте я бы проверил.

– Он обсуждал с вами своих пациентов? – спрашивает мальчишка, пытаясь вставить слово.

Я смеюсь. – Конечно, нет. Это было бы явным нарушением профессиональной этики. Но любой, у кого есть хоть немного мозгов, может представить, что такая работа столь же трудна, сколь и полезна.

– Угу, – со скучающим видом бурчит Шихи. – Теперь к вечеру бури. Его жена сказала, что вы видели, как доктор Статлер выходил из кабинета?

– Да, именно так. Около пяти, – говорю я. – Я казню себя за то, что не пересказал Сэму ваше предупреждение о поездках. Сомневаюсь, что у него есть время, чтобы смотреть прогноз погоды, ведь он целыми днями помогает людям. Я мог бы…

– На вашем месте я бы себя не корил, – перебивает Шихи, снова заглядывая в свой блокнот. – Вы же знаете, какие бывают люди. Им ничего не объяснишь.

– Вы думаете, он попал в аварию?

– Ничего не исключаю, – говорит Шихи. – Мы разыскиваем его машину. – Он закрывает блокнот. – Жаль, что мы не можем войти в его кабинет и осмотреться. Я слышал, что ключа нет?

– Ограничения из-за врачебной тайны, – поясняю я, качая головой. – Сэм относился к этому крайне педантично.

– Приятно слышать, – одобряет Шихи. – Человек, который все еще ценит частную жизнь.

– Да, конечно, – говорю я. – Извините, что не смог ничем помочь.

Шихи засовывает очки в передний карман. – Позвоните нам, если что… – говорит он, когда я провожаю их через фойе.

– Конечно. Удачи, – кричу я им вслед, когда они под холодным дождем возвращаются к машине. – Надеюсь, вы его найдете.

Глава 18

Энни стоит у окна, ее мутит, и она снова набирает номер. – Приемный покой больницы Святого Луки, чем могу помочь? – Это та же женщина, что ответила несколько часов назад.

– Да, привет, это снова Энни Поттер, – говорит она. – Я уже звонила, спрашивала, не было ли сообщений о несчастном случае со вчерашнего вечера. Мой муж не вернулся домой…

– Назовите его имя еще раз?

– Сэм Статлер.

Энни слышит, как женщина печатает. – Дайте мне секунду. – В трубке раздается песня Ричарда Маркса. Энни звонит туда уже третий раз с восьми вечера прошлого дня, но ее еще ни разу не просили повисеть на линии. Может быть, это означает, что они нашли его имя в реестре и…

– Прошу прощения, – извиняется женщина, вернувшись на линию. – Пришлось чихнуть. И нет, никаких жертв несчастного случая за ночь.

Энни выдыхает. – Спасибо, – благодарит она и кладет трубку. Она сует телефон в задний карман джинсов и замирает у окна, желая, чтобы дурацкая машина Сэма появилась на подъездной дорожке. Она представляет, как Сэм паркуется под сосной, на своем обычном месте, и бежит к дому с пиццей пепперони в руках. – Я прождал ее почти пятнадцать часов, – говорит он, стряхивая с волос капли дождя. – Обслуживание там просто ужасное.

Энни меряет шагами комнату и оказывается на кухне. Толстовка Сэма лежит там, где он оставил ее вчера, на табуретке у стола, и Энни проскальзывает в нее, открывает холодильник и тупо смотрит внутрь. В кармане у нее звонит телефон, и она тянется за ним, сердце замирает, когда она видит номер. Это не он. Это Мэдди, ее кузина, звонит из Франции.

– Слышно что-нибудь? – Спрашивает Мэдди, когда Энни отвечает.

– Ничего. – Вчера вечером Энни позвонила Мэдди и сказала, что у них сильный шторм, а Сэм опаздывает домой на два часа. Город издал дорожное предупреждение, шеф полиции посоветовал всем воздержаться от поездок. Звонки Энни сразу шли на голосовую почту Сэма, и она отважилась на дорогу и поехала к Дому Лоуренсов, молясь, чтобы муж остался в офисе и переждал бурю. Ливень с такой силой хлестал по ветровому стеклу, что она почти ничего не видела. Центр города был темным и пустынным, по всей улице разбросало большие ветви деревьев. Ее телефон завибрировал на пассажирском сиденье, когда она ехала по мосту на Черри-Лейн к Дому Лоуренсов: экстренное предупреждение от Национальной Метеорологической Службы. Предупреждение о возможности внезапного наводнения. Избегайте мест с высокой водой. Слушайте местные СМИ.

В Доме Лоуренсов было темно, и машины Сэма на подъездной дорожке не было. Энни промокла насквозь, пока бежала по дорожке к офису Сэма, где прижалась лицом к стеклу. В приемной было темно, дверь в кабинет закрыта. – Ты звонила в полицию? – Спрашивает Мэдди. – Да, вчера вечером. Офицер принял мое заявление, сказал, что они будут разыскивать его машину.

– Это ведь хорошо, правда? – Говорит Мэдди.

– Ничего хорошего в этом нет.

Мэдди тяжело вздыхает. – Как ты держишься?

– Я в ужасе, – признается Энни.

– Хочешь, я приеду? – Спрашивает Мэдди.

– Конечно, хочу, – отвечает Энни. – Но ты живешь во Франции. – Мэдди, ее кузина, самый близкий ей человек, дочь сестры-близнеца ее матери, Терезы. Именно в их доме Энни проводила все выходные после смерти родителей, с тетей и дядей, которые приняли ее, словно собственную дочь.

– Я знаю, – говорит Мэдди. – Но теперь есть самолеты. Я могу быть у тебя уже завтра.

– Я в порядке. – Энни говорит Мэдди, что позвонит, если услышит что-то новое, и идет по коридору в спальню. Она останавливается у французских дверей, ведущих в каменный внутренний дворик, и видит, что погиб один из молодых дубов, которые они посадили через несколько недель после переезда. Сэм вернется, чтобы прибраться во дворе, думает Энни. Завтра он будет возиться там, складывая ветки в свою тачку для дров.

Она садится на его сторону кровати и закрывает лицо руками. С ним что-то случилось. Вот уже несколько недель Сэм был рассеян и отстранен, и плохо спал по ночам. На днях за завтраком она спросила его, не хочет ли он обсудить, что у него на уме, и он пробормотал что-то неопределенное о новой практике, о своей матери, давая понять, что не хочет говорить. Энни оставила его в покое, полагая, что он расскажет, когда будет готов.

Она ложится на спину, закрывает глаза и уже почти засыпает, когда слышит шум подъезжающей машины. Энни вылезает из постели и смотрит в окно. Это полиция.

– Франклин Шихи, – представляется мужчина, когда она открывает дверь. – Шеф полиции.

– Вы что-нибудь узнали? – В ужасе спрашивает она.

– Нет, мэм. Проверяем. – У него за спиной появляется паренек с детским лицом. – Это Джон Джентли. – Энни вспомнила его имя – это офицер, который вчера вечером принял ее заявление. – Найдется пара минут?

– Да, входите. – Энни проводит их внутрь, в гостиную.

– Мы только что из Дома Лоуренсов, – сообщает Франклин Шихи. – И владелец, и соседка напротив видели, как ваш муж выходил из офиса около пяти часов вечера.

– У меня ничего нового, – говорит Энни, когда полицейские садятся на диван напротив нее. – Я звонила ему на телефон, но он сел.

– Откуда вы знаете, что телефон сел? – Спрашивает Шихи.

– Звонки идут прямиком на голосовую почту.

– Я имею в виду, откуда вы знаете, что ваш муж не выключил его намеренно?

Она хмурится. – Но зачем ему это делать?

Шихи игнорирует вопрос и достает из внутреннего кармана куртки блокнот и очки для чтения. – Я знаю, что вы все обсудили с офицером Джентли. Но не возражаете, если я расспрошу дополнительные детали?

– Конечно, нет, – отвечает Энни.

– У него есть какие-нибудь проблемы, о которых нам следует знать? – Спрашивает Шихи. – Азартные игры, выпивка?

– Нет, ничего подобного.

– В каком он был настроении?

Она колеблется. – В хорошем, – произносит она. – В основном. Он был слегка рассеян.

– Он обсуждал с вами, почему?

– Нет, – говорит Энни. – Но у нас сложный переходный период. Приезд сюда, забота о матери Сэма. Много всего.

Шихи качает головой и цыкает. – Слышали о Маргарет. Так жаль. После того, как Тед ушел к той девушке, она уже не стала прежней. – Он сцепил пальцы. – Мне неприятно спрашивать, но есть ли шанс, что у вашего мужа тоже есть интрижка на стороне?

– Нет, – говорит Энни. – Никаких интрижек.

– Откуда вы знаете?

Двое мужчин пристально смотрят на нее. – Потому что я знаю своего мужа, и он никогда бы так не поступил.

Джон Джентли громко смеется. – Извините, – говорит он, прижимая ладонь ко рту и смущенно глядя на Шихи. – Просто… Статс и я ходили в одну и ту же старшую школу, хоть и с большой разницей. Этот парень до сих пор легенда.

Энни бросает на паренька беглый взгляд. – Да, но это было двадцать лет назад. Сэм эволюционировал. – Она снова поворачивается к Шихи. – Вам удалось попасть в кабинет моего мужа?

– К сожалению, нет. Вы были правы. У домовладельца нет ключа.

– Я знаю, – в замешательстве произносит она. – Но разве вы не можете найти другой способ?

– Нет, мэм, – говорит Шихи. – Нужно более веское обоснование, чтобы войти в чей-то кабинет, но его, боюсь, здесь нет.

– Более веское? – Уточняет Энни. – Что это значит?

– Джентли?

– Это значит, – поясняет Джон, выпрямляясь, – что если шеф Шихи отправит окружному прокурору запрос на ордер на обыск и попросит ее явиться к судье Эллисону, пока у шефа есть только парень, который не вернулся с работы, никого это не порадует.

– В точку, – подтверждает Шихи.

– Не вернулся с работы? – переспрашивает Энни. – Надеюсь, вы не намекаете, что Сэм мог просто… уйти от меня? – Она изо всех сил старается сохранять спокойствие. – Он ехал домой в страшную бурю. Возможно, он попал в аварию.

Шихи и Джентли обмениваются взглядами, а затем Шихи кивает и возвращает блокнот в карман. – Мы ищем его машину, как и полиция штата. Если он попал в аварию, мы найдем его и вызовем помощь. А пока, миссис Статлер, самое лучшее, что вы можете сделать – это немного отдохнуть.

Энни заставляет себя улыбнуться и встает. – Спасибо. Я попробую.

Она провожает их к двери, и остается у окна, пока свет фар их машины не исчезает вдали. Достав из кармана телефон, она еще раз проверяет, нет ли пропущенных звонков, и открывает новое диалоговое окно. «Привет, дорогой муж», печатает она, проглатывая страх. «Я уже все это ненавижу. Не мог бы ты сейчас же приехать домой?»

Глава 19

Я вхожу в систему, разминаю шею и начинаю набирать рецензию.

«МИЗЕРИ», РОМАН СТИВЕНА КИНГА.

У меня все еще кружится голова.

Я случайно наткнулся на экземпляр книги у моего друга и, хотя собирался пролистать первые несколько страниц, прочел все за один присест. Я заметил, что некоторые рецензенты используют такие слова, как «сумасшедшая» и «безумная» для описания Энни Уилкс, но я нахожу их совершенно неуместными и крайне бесчувственными. Мне ясно, что страдания главного героя – результат глубоких психологических травм, нанесенных ей в детстве. Став взрослой, она справляется с этим, как может, используя различные защитные механизмы: фиксацию, отрицание, регрессию, не говоря уже о безуспешных попытках подавить гнев, который она испытывает, будучи бездетной женщиной средних лет. Всегда ли она делает лучший выбор? Конечно, нет. Но ею движет не зло, а страдание.

(Те, кто интересуется этой темой, должны изучить лекцию «Страдание и бытие женщиной» доктора Энни Поттер, бывшего преподавателя Колумбийского Университета и стипендиата Гуггенхайма. Видео лекции доступно на YouTube.)

Окончание было поспешным. Четыре звезды.

Я выкладываю отзыв и в изнеможении отодвигаюсь от компьютера. Вчера вечером, после ужина, я наткнулся на лекцию Энни. В описании ее имя было с ошибкой, поэтому я пропустил видео при первоначальном поиске. «Страдание и бытие женщиной». Увидев название, я с нетерпением ждал, когда она поведает о бесчисленных причинах несчастья столь многих женщин, но потом я просмотрел видео и понял, что она имеет в виду роман ужасов Стивена Кинга, ту самую книгу[35], которую читал Сэм (как мило). Сорок две минуты доктор Поттер исследовала психику Энни Уилкс и размышляла о попытке реализации ее роли матери и соблазнительницы – этот момент я пересмотрел шесть раз подряд, и во мне разыгралось любопытство. Не успел я опомниться, как в два часа ночи перевернул последнюю страницу романа.

Пройдя через кухню, я открываю дверь в кабинет Агаты Лоуренс, вдыхая аромат чистой комнаты. Я сделал это – наконец-то привел кабинет в порядок. Я не мог заснуть после того, как дочитал книгу, и решил заняться чем-то полезным. Сначала я собирался просто убрать бумаги Агаты и избавиться от коробок, покончить с ней навсегда, но не успел опомниться, как оказался в шестнадцати милях от дома, стоя в очереди в круглосуточном строительном магазине с болью в спине и набором товаров для починки окна.

Казалось бы, что на этом я остановлюсь и лягу спать, но вместо сна я превратил кабинет в гостевую комнату со свежевыстиранными занавесками и односпальной кроватью, которую притащил с верхнего этажа. В результате получился уютный шик, в спокойной гамме и с теплым светом настольной лампы из витражного стекла, которую я обнаружил в гардеробе.

Я бросаю на комнату последний довольный взгляд и возвращаюсь на кухню со шваброй. Отжимая ее в раковине, я вижу сегодняшний номер «Дэйли Фримен» на столе, где я ее оставил, со статьей о Сэме на первой полосе. Я был удивлен, утром открыв дверь и увидев улыбающееся мне лицо Сэма, прямо посреди моего коврика с надписью «Добро пожаловать»; промокшая обложка придавала его лицу сморщенный вид. Хотя удивляться тут нечему, ведь это была интересная история: местный житель и всеми любимый психотерапевт пропадает без вести в штормовую ночь. К тому же он привлекателен, а тот факт, что они с Энни не так давно поженились, безусловно, усиливает интригу. По крайней мере, этого хватило, чтобы редактор «Дэйли Фримен» поручил эту историю молодой и бесстрашной Харриет Игер[36], с журналистским дипломом и подходящей фамилией. Ей поручено сообщить плохие новости о том, что Сэма не видели уже два дня.

Доктор Сэм Статлер был объявлен пропавшим без вести два дня назад его женой, когда не вернулся домой с работы. Всех, у кого есть информация о местонахождении доктора Статлера, просим связаться с репортером Харриет Игер через tips@DailyFreeman.com.

На фотографии, напечатанной рядом со сводкой от Харриет, Сэм выглядит необыкновенно красивым – в элегантном синем костюме и галстуке, подчеркивающем цвет его глаз. Думаю, Энни сделала этот снимок, сидя на крыльце их дома на Албемарл-Роуд, 119. Дом с четырьмя спальнями на шести акрах, с недавним ремонтом в первоклассной кухне и хозяйских комнатах, обошелся им в 835,000 долларов. Я разыскал его в списке объектов недвижимости: фотографии, планы и прочее, ведь редактор Харриет поспешил напечатать домашний адрес Сэма, где ставшая его женой Энни теперь живет одна, и рядом нет мужчины, чтобы ее защитить.

Я достаю из ящика ножницы и сажусь за кухонный стол, гадая, что бы подумала доктор Энни Мари Поттер, если бы узнала о просроченных счетах по кредиткам. Ее пропавший муж, похоже, от нее их скрывал. Иначе, зачем бы он прятал счета в своем кабинете, на страницах романа? Я перебирал товарные позиции и был ошарашен тем, сколько он готов был потратить на вещи.

По правде говоря, мне очень обидно, что Сэм не рассказал мне о своей ситуации. Это абсурд, я знаю. Быть пойманным в ловушку на 120 тысяч долларов долга – слишком печальная тема для «счастливого часа», но я мог бы помочь ему понять, что привело его в эту ситуацию, и разработать план ее разрешения. (С другой стороны, надо признать, что мне стало немного легче. В последние несколько недель Сэм был холоден не из-за каких-то моих действий. Он волновался о долге).

Только я заканчиваю вырезать статью, как в окне мелькает что-то яркое. Я встаю со стула, чтобы взглянуть. Это Пиджен. Я подумываю проскользнуть в ванную и подождать, пока она уйдет, но уже слишком поздно. Она машет мне через окно. Я убираю ножницы, спокойно иду к двери и натягиваю на лицо улыбку.

– Вы видели статью? – кудахчет она, как только я открываю дверь. – Про Сэма?

– Как раз ее читал.

– Я просто в шоке. – Она крепко зажмуривается, а потом делает то, чего я меньше всего ожидал: тянется ко мне, чтобы обнять.

Последний раз, когда кто-то ко мне прикасался. Список:

4 марта, семь месяцев назад, в день моего отъезда из Олбани.

Сю, старшая из четырех девочек, чьи родители владели ресторанчиком «Счастливый Китаец» на первом этаже моего дома. Я наблюдал, как она и ее сестры росли в этом ресторане. Они поочередно работали за стойкой, и я всегда давал им два доллара чаевых, когда то одна, то другая вручала мне пластиковый пакет с едой: курица с жареным рисом по понедельникам, ребрышки-барбекю по пятницам, каждую неделю целых шесть лет.

Сю сидела на полу в фойе возле почтовых ящиков, жевала кончик хвостика своих волос и читала «Дневник слабака». Она спросила, куда я еду с таким большим чемоданом, и когда я сказал ей, что уезжаю и больше не вернусь, она встала и обняла меня на прощание. Я не мог поверить. Этот жест был настолько милым, что в моих глазах еще целый час стояли слезы, пока я ехал в Честнат-Хилл, штат Нью-Йорк. (На сиденье автобуса. Я только что получил чек на свое имя на сумму выше любой, о которой мог мечтать, и все же сидел в автобусе, в кресле 12-С, выискивая еще шесть дюймов пространства для ног и глядя на откидывающееся сиденье в трех рядах от меня, которое было дороже всего на 29 долларов).

– Я видела полицию у вашего дома, – говорит Пиджен, наконец, отпуская меня. Она понижает голос, будто боится, что собака может услышать. – Что вы им сказали?

– О, да так. Что видел, как Сэм уходил после работы. Он так мчался к своей машине. Наверное, надеялся прорваться сквозь бурю.

– Я тоже видела, как он проезжал мимо. Он спятил ехать по такому ветру. У одной моей подруги деревом проломило крышу, и большая часть городка осталась без света.

– Я слышал. – Я встал рано, под репортаж местного метеоролога Ирва Вайнштейна – тот едва владел собой в шестичасовых новостях (Сотни поваленных деревьев! Электричество отключено во всей восточной части округа!).

– Бедная Энни, – сокрушается Сидни.

– Она наверняка очень волнуется, – соглашаюсь я.

– Я видела их вместе несколько недель назад на одной вечеринке. Они казались счастливыми. До сих пор не могу поверить, что кому-то удалось охомутать этого парня. – Сидни делает паузу. – А вы знали, что мы с Сэмом встречались?

– Нет, Сэм об этом не упоминал.

Она смеется. – Да и зачем ему? Это было очень давно. И недолго. В любом случае, – она достает из заднего кармана сложенный листок бумаги, – я пришла сообщить, что будет поиск. Его организуют ребята из нашего выпуска. Через час все собираются в боулинге.

Я беру листовку. – Гражданский поиск Сэма Статлера, – прочитал я.

– Его машины, я полагаю. Скорее всего, он попал в аварию, верно?

– Или он в состоянии фуги[37]. – Вчера вечером я погуглил: Почему мужчины пропадают без вести? – Был один парень из Делавэра, который вышел за пончиками, – рассказываю я Пиджен. – Нашли его две недели спустя в Сан-Диего, когда он пытался сделать татуировку на лице. Он понятия не имел, как туда попал. В любом случае, – я машу листовкой и отступаю на шаг в дом, – Спасибо, что сообщили.

Я закрываю дверь и остаюсь в фойе, слушая, как Пиджен удаляется по подъездной дорожке. Когда она добирается до живой изгороди, я запираю замок и перечитываю объявление.

Встречаемся в «Лаки-Страйк» в 10 утра! Одевайтесь потеплее!

На кухне я беру вырезку из статьи Харриет Игер и иду к библиотеке, открываю раздвижные двери и снимаю с полки фиолетовую папку. Подойдя к столу Агаты Лоуренс, я аккуратно пробиваю по три отверстия в листовке и статье, раскрываю металлические кольца и вкладываю их с обратной стороны папки. Я защелкиваю кольца и перелистываю содержимое – мимо кредитных счетов Сэма, которые я добавил сегодня утром, к самой первой записи в папке о Сэме. Его интервью.

Я никогда не забуду день, когда наткнулся на него и впервые узнал о Сэме. Я жил в Честнат-Хилле уже три месяца – один, в этом большом доме, полном воспоминаний о мертвой женщине. Я вызвал подрядчика, чтобы тот починил дыру в потолке гостиной. Когда он закончил, я спустился вниз и обнаружил, что деревянные полы засыпаны журналами «Дэйли Фримен»; лицо Сэма выглядывало через каждые несколько футов. Я подобрал один и прочел интервью. Местный парень возвращается домой, чтобы заботиться о матери, бывшей секретарше старшей школы. Его ответы были так очаровательны и забавны, что я тут же зашел в «Гугл» и не спал почти до утра, читая о его работе. И я сразу понял, что он – тот, кого я хотел бы знать.

Я закрываю папку, возвращаю ее на полку к другим и иду искать свои ботинки. Скоро начнутся поиски Сэма. Мне пора идти.

Глава 20

Энни сидит за рулем, держа в руках грязную футболку Сэма. Она прижимает ее к лицу, вдыхая стойкий запах его пота, вспоминая, как в начале недели он вернулся домой из тренажерного зала в этой футболке. Перед машиной Энни проходят четыре женщины в одинаковых фиолетовых плащах Католической церкви Святого Игнатия. Они открывают дверь в боулинг и исчезают внутри. «Лаки-Страйк», неофициальный штаб по поиску Сэма!» – это объявление распространялось на листовках – несколько одноклассников Сэма утром распечатали и расклеили его по всему городу, не пожалев восклицательных знаков. «Встречаемся в «Лаки-Страйк» в 10 утра! Одевайтесь потеплее!» Энни уже двенадцать минут сидит в машине, наблюдая, как подъезжают авто, и люди трусцой бегут ко входу в непромокаемых ботинках, натягивая капюшоны под пеленой дождя.

Она представляет, что Сэм сидит рядом, на пассажирском сиденье, словно они просто еще одна пара, прибывшая помочь в поисках, радующаяся шансу занять себя чем-то захватывающим в эту пятницу.

– Посмотри, что ты наделал, – шепчет она. – Вернулся домой и нашел способ объединить весь городок. Тебе стоит баллотироваться в мэры, когда снова объявишься.

– Хорошая идея, – отвечает Сэм. – Устроишь прием со встречей с избирателями? – Его рука тянется к ней, чтобы взять ее ладонь. – Ты должна туда войти.

– Я не хочу.

– Почему?

– Я не знаю, – шепчет она.

– Конечно, знаешь, глупышка, – Он переплетает ее пальцы со своими, – Ты до смерти боишься, что кто-то из этого собрания в боулинг-клубе сегодня наткнется на мою машину и обнаружит мои останки, и ты не можешь заставить себя это признать.

На пассажирском сиденье зазвонил телефон, и Энни вздрогнула. Это Гейл Уизерс, управляющая ближайшим банком «Чейз» в двадцати девяти милях отсюда.

– Госпожа Уизерс, – говорит Энни, хватая трубку. – Спасибо, что перезвонили.

– Утром вы оставили много голосовых сообщений, – поясняет Гейл. – Чем могу помочь?

– У моего мужа есть расчетный счет в вашем банке, и я пытаюсь выяснить, когда он в последний раз пользовался своей банковской картой.

– Вы включены в этот счет?

– Нет.

– Понятно.

– Я долго висела на телефоне, набирая разные номера на 1–800, пытаясь получить хоть какие-то ответы.

– И что же вам сказали?

– Ни черта. – Энни снова придавливает пальцами веки – в глазах нарастает боль. – Именно поэтому я и нашла вас. Я хотела поговорить с кем-то более осведомленным, возможно…

– Простите, госпожа Поттер, но банк не делится информацией с неавторизованными пользователями. Это для защиты наших клиентов.

– Я не прошу банк, Гейл. Я прошу вас.

Уизерс колеблется. – Мне очень жаль, Энни. Я бы не смогла, даже если бы хотела.

Энни делает глубокий вдох, борясь с желанием закричать. – Я уже два дня не говорила с мужем, – бормочет она. – Я не знаю, что делать.

– Простите, – повторяет Гейл с искренней болью в голосе. – Я видела статью сегодня утром. Я знаю, как это трудно.

Энни хочется рассмеяться. Правда, Гейл? Твой муж тоже растворился в воздухе, и, чтобы мозг перестал прокручивать образ, как он медленно умирает, придавленный самой дурацкой в мире машиной, ты снова и снова пытаешься выяснить, пользовались ли его банковской картой? – Спасибо, Гейл. – Энни обрывает связь, открывает дверцу машины и быстро идет к боулингу, готовая с этим покончить. Внутри на нее обрушивается запах жареной картошки и масла для боулинга. К ней подходит женщина с блокнотом и ручкой. Ей за шестьдесят, волосы цвета виноградного желе от «Конкорд».

– Ваше имя?

– Я не останусь, – говорит Энни. – Просто передам кое-что.

Мимо пробегает мужчина с двумя коробками свежих пончиков и ставит на соседний столик под объявлением, приклеенным скотчем к стене: «С добрыми мыслями от “Пекарни Эйлин” на Сентервью-Плаза». – Возьмите один, пока не закончились, миссис Эскобидо, – предлагает он, проходя мимо.

Женщина качает головой. – Четырнадцатый день на новой диете, и единственное, что я потеряла – это две недели счастья. – Энни проходит мимо нее. Люди толпятся вокруг, наливая кофе из кофейников на стойке, тихо играет «Бон Джови». У барных столов, как за конвейерной лентой, выстроилась очередь из женщин, намазывающих арахисовое масло на стопки белого тостерного хлеба. Одна из них с печальным видом машет рукой, и Энни не сразу ее узнает. Сидни Пиджен, живет через дорогу от Дома Лоуренсов. Еще одна бывшая Сэма, которая строила ему глазки через весь зал. Это был благотворительный вечер, и Энни помнит, как после навеселе села в машину, представившись Сидни Пиджен, выпускницей 1998 года. Когда они вернулись домой, она повела Сэма в спальню, описывая то, что мечтала проделывать с ним все эти пятнадцать лет, пока сидела на родительских собраниях.

Энни кивает и озирается в поисках зрелого мужчины с подростковым прозвищем Краш. Краш Андерсен, звездный полузащитник «Боевых Кукурузников». («Даже знать не хочу», сказала Энни, когда Сэм впервые упомянул название своей школьной футбольной команды.) Энни познакомилась с Крашем в «Маллигане» – местной забегаловке, вскоре после того, как они переехали в Честнат-Хилл. Они уже десять минут сидели за тарелкой начос и разогретой пиццей-маргаритой, когда вошли шестеро парней с одинаковыми стрижками. Последовали шлепки по спине и быстрый раунд знакомства: Краш, Таки, Салага, словно весь состав «Счастливых дней[38]» – и все невероятно рады новости, что их старый приятель Статс вернулся домой.

Один парень из полиции рассказал Крашу, что доктор Сэм Статлер объявлен в розыск, и Краш, не теряя времени, поспешил на помощь. Выложил пост на «Фэйсбуке», организовал листовки и бесплатное использование помещения боулинг-клуба (с условием, что все разойдутся к пяти вечера – началу семейного вечера развлечений). Две женщины в оранжевых ветровках подходят к столу с пончиками. – Барбара сказала, здесь будет кто-то из телевизионщиков, – говорит одна, держа в пальцах хрустящий французский пончик. – Думаешь, это кто-то с федеральных каналов?

– Не говори глупостей, – отвечает другая. – Он же не Джонбенет[39].

– Энни, милая, ты пришла! – Краш идет к ней, раскинув руки. – Как ты? – спрашивает он, заключая ее в медвежьи объятия, от которых она предпочла бы уклониться.

– Дерьмово, – признается она, протягивая футболку Сэма. – Принесла это. Ты сказал, нужно что-то с сильным запахом, вот…

Краш берет футболку, нюхает. – Фу, – фыркает он, отстраняясь. – Зандеру понравится. – Он имеет в виду отставную поисково-спасательную собаку, которую кто-то предложил взять с собой.

– Ты выложился на полную, – благодарит Энни. В голове снова раздается насмешливый голос Сэма: – А чего ты ожидала? Я же говорил, что именно Краш возглавит поиски Сэма Статлера, хотя тот исчез спустя двадцать лет.

– Статс сделал бы то же самое для меня, – отвечает Краш. – Нет, не сделал бы, – комментирует Сэм. – Ты пойдешь с нами?

– Нет, – говорит Энни. – От меня будет мало толку. Но ты позвонишь мне, если что?…

– Не волнуйся, милая. Я буду держать тебя в курсе всех событий. – Энни благодарит и направляется к выходу, к своей машине. С тошнотворным ощущением в животе она едет по 9-му шоссе быстрее, чем следовало бы, поворачивая налево в гору. Она притормаживает на поворотах, приближаясь к дороге к их дому и пытаясь заглянуть за ограждение, вниз по склону, стараясь не думать о худшем. Ветер оказался сильнее, чем Сэм ожидал, и он повернул слишком быстро…

Небо стало темно-серым, когда Энни вернулась домой. В гостиной, включив свет, она видит полный беспорядок. Груды бумаг на полу, повсюду разбросаны книги, содержимое кухонного ящика для мусора валяется на кофейном столике. Она бросает пальто на диван и идет на кухню, не имея сил убирать хаос, который сама же вечером создала, пока искала запасной ключ от кабинета Сэма. Энни знает – у Сэма он был. Она ясно помнит, как Сэм крутил в руках блестящий тяжелый золотистый ключ с оранжевым пластиковым брелоком с надписью:

ГЭРИ УНГЕР

«СЛЕСАРИ ГЭРИ УНГЕРА»

Это был их новый «юбилей» – спустя две недели здесь, и Сэм пришел в «Парлор» с опозданием на десять минут, жалуясь, что еле отделался от разговора с одиноким эксцентричным владельцем Дома Лоуренсов, у которого недавно арендовал помещение.

– Можешь входить в мой кабинет, – сказал тогда Сэм. – В случае крайней необходимости.

– Например? – уточнила она. – Тебя привалило гигантским эго, и ты не можешь встать?

Но потом он забыл сказать, куда положил ключ, и она не спала до трех ночи, потроша дом и гадая, какой идиот делает ключ специально для чрезвычайных ситуаций, а потом никому не говорит, где тот хранится. Это все бессмысленно. Энни это знает. Полицейские сказали, что домовладелец Сэма видел, как тот уходил, и если бы он вернулся в офис, его машина тоже была бы там. Но Энни слишком встревожена, чтобы ничего не делать.

На кухне она открывает и закрывает дверцу холодильника, забыв, когда ела в последний раз. Не находя себе места, Энни идет в спальню, подумывая доработать заметки, которые начала для своего следующего занятия. Но она слишком рассеяна – все время отвлекается, представляя, как в «Лаки-Страйк» все получают свои задания и отправляются искать хоть какие-то следы Сэма, глядя в промокшие карты.

Она забирается в постель, а письма, которые она нашла вечером, все еще разбросаны по подушке Сэма. Они лежали в коробке на полке в шкафу – небольшая стопка писем от его отца, все напечатаны на дорогих бланках. Она заснула, читая их, и в каждом был один и тот же основной посыл: Привет, Сэмми! Я все время думаю о тебе, сын. Звони в любое время, если понадоблюсь! Люблю тебя, сынок!

Энни натягивает одеяло, вспоминая горечь на лице Сэма, когда он рассказал ей историю об уходе отца, когда Сэму было четырнадцать, и неожиданном подарке в 2 миллиона долларов. Она достает телефон из заднего кармана джинсов и открывает голосовую почту, желая услышать его голос. Ее «Блютус» подключен к первоклассной звуковой системе, на покупке которой настоял Сэм. Энни нажимает кнопку воспроизведения на сообщении, которое Сэм оставил несколько недель назад, возвращаясь домой с работы, и его голос заполняет комнату.

Привет, Энни. Это Сэм, твой муж. – Она закрывает глаза, чувствуя, как нарастает давление в груди. – Я тебе звоню, будто сейчас 1988-й, чтобы сказать, что через десять минут заеду в «Фарреллс». Тебе там что-нибудь купить? О, и ты все еще не сменила свое имя в исходящих на «Миссис Сэм Статлер». Его голос становится притворно суровым. Пусть это будем мое последнее напоминание. Ясно?

Энни не может удержаться и смеется. Она прослушала это сообщение дюжину раз за последние двадцать четыре часа, и каждый раз Сэм заставлял ее смеяться. Но затем смех гаснет, она начинает плакать и не может остановиться. Неужели это наяву? Все было так хорошо совсем недолго, до того, как на нее обрушилась новая трагедия, и теперь все это исчезнет? Ей будто снова восемнадцать, и она машет на прощание родителям на том пирсе в день катастрофы. В худший день ее жизни.

Ее телефон пищит о новом сообщении, и Энни вытирает слезы и тянется к нему, видя, что это от Краша.

«Мы выходим, Энни. Пожелай нам удачи».

Глава 21

– Сэм?

Сэм открывает глаза. Темно, а его голова чертовски болит.

– Сэм, вы меня слышите?

– Привет, – бормочет Сэм. – Он пытается сесть, но боль в черепе пригвождает его обратно. – Помогите…

– Не пытайтесь двигаться, Сэм. – Голос мужской. – Оставайтесь на месте. Вот, сожмите мою руку, если сможете. – Сэм чувствует в своей руке чью-то руку и сжимает ее. – Отлично, Сэм. С вами все будет в порядке. – У него на губах пальцы, ему кладут таблетки на язык. – Я дал вам кое-что, чтобы облегчить боль, пока буду вытаскивать вас отсюда. Подождите секунду, чтобы они подействовали. – Этот человек прав, ведь то, что Сэм только что проглотил, сразу же притупляет боль. Вскоре он уже почти ничего не чувствует, кроме пары крепких рук, которые поднимают его и медленно тащат по острому гравию. – Держитесь, Сэм. С вами все будет в порядке, – Мужчина тяжело выдыхает, когда рельеф меняется. Над Сэмом возникает открытое небо, но прежде, чем он успевает спросить, где он, его глаза закрываются, и он снова засыпает.

Глава 22

В библиотеке я придвигаю стул к компьютеру и ставлю чай на подставку. Глубоко вдохнув, я открываю «Амазон», боясь проверить свой ранг. Мой желудок сжимается. Меньше чем за неделю я опустился на пятнадцать пунктов, а Лола-наверняка-из-Миссури – уже номер девять, маньячка. Ничего. Я это исправлю. Я все исправлю.

Я открываю ноутбук и начинаю с первой позиции из моего списка для обзора: одна пара водонепроницаемых походных ботинок пепельно-синего цвета.

Я только что два часа ходил по грязной земле и они пропускают воду. К тому же я в жизни не пойму, почему у этих ботинок НЕТ МЕХОВОГО ЯЗЫЧКА.

Жаль, что я не сфотографировал. Трижды мне приходилось останавливаться, чтобы вытряхнуть камешки из ботинка, замедляя движение восьми других людей, которым было поручено прочесать лес на 9-м шоссе, в районе, который Сэм должен был проехать по дороге домой с работы в ночь шторма. Команда буфетчиц из старшей школы Бруксайд и я провели вторую половину дня, бродя по лесу, безуспешно ища любые следы его машины. Казалось, всем не хотелось выходить на улицу под дождь, и мы бы сдались на час раньше, если бы не Элеонора Эскобидо, всеми любимая старшая повариха школы Бруксайд, проработавшая там целых тридцать пять лет. (Я узнал ее лицо – она махала рукой и улыбалась с последней страницы каждого ежегодника). В лесу было холодно и тоскливо, и Миссис Э. изо всех сил старалась поднять всем настроение, рассказывая истории о Сэме, красивом мальчике, который всем нравился, и о его матери, потрясенной тем, что ее никудышный муж ушел к модели из рекламы нижнего белья.

Конечно, мне хотелось прервать ее и рассказать свои истории. О том, как Сэм арендовал офис на первом этаже в моем доме, и как мне нравилось слушать его сеансы. И еще как мне теперь одиноко, ведь я знаю, что больше не услышу в холле голос Сэма, раздающий экспертные советы этим его мягким тоном. Конечно, это не помешало мне дважды за последний час приложить ухо к холодному металлу вентиляции, желая, чтобы все было иначе.

Я начинаю обзор набора из шести маркеров для «Бинго», которые прибыли на днях («Цвета яркие, точно, как на картинке»), когда слышу отдаленный шум автомобиля, едущего вверх по холму. Я делаю паузу и прислушиваюсь. Я бы предположил, что это Пиджен, возвращается после дня хождения по магазинам с подружками из #girlsquad[40], – она всегда отмечает их так в «Инстаграм». Но я видел, как она скакала на велотренажере в своей спальне десять минут назад. Я гашу монитор, надеваю халат и спускаюсь. Темно-серый туман снаружи пронзают два луча света, когда автомобиль поднимается на холм и приближается к мосту. Я отодвигаюсь от окна. Машина сворачивает на мою подъездную дорожку, и мотор затихает. Я задерживаю дыхание, ожидая услышать топот шагов по ступенькам крыльца, но кто бы это ни был, он бежит к двери кабинета Сэма. Я раздвигаю шторы и вижу машину – зеленый «Мини-Купер» с белой гоночной полосой, припаркованный на моей подъездной дорожке.

Француженка уже здесь.

Я отхожу от окна и иду к шкафу за пальто, смирившись с тем, что именно мне придется ей сказать: доктор Статлер пропал сорок восемь часов назад и не сможет потакать ее непостоянству в ближайшие сорок пять минут. Я открываю входную дверь и в тапочках выхожу на крыльцо. Возможно, мне следует предложить ей свои услуги, бесплатно сказав ей суровую, холодную правду: ее неразборчивость в связях – результат низкой самооценки. Я почитал на эту тему с момента ее последнего сеанса, и пришел к выводу, что ее распущенность проистекает из отсутствия надлежащего надзора в юности, заставляя ее использовать секс для привлечения внимания, что в конечном итоге не даст ей ничего, кроме пустых отношений и еще большего падения самооценки.

– Привет? – Кричу я в темноту. – Вы здесь? – Я осторожно иду по скользкой дорожке к двери Сэма. Тишина. И тут в приемной Сэма загорается свет.

Я пригибаюсь. Она вошла внутрь. Я разворачиваюсь и бегу вверх по лестнице в дом. Мои руки дрожат, когда я запираю входную дверь и мчусь через кухню и холл – в кабинет Агаты Лоуренс, где падаю на колени в углу и откидываю коврик со смайлом.

Я слышу, как открывается дверь в кабинет Сэма, а затем щелкает выключатель. Она ходит по комнате и, – боже мой! – открывает ящики стола. Я не знаю, что делать. Позвонить в полицию? Накричать на нее, чтобы она ушла? Я знаю. Я спущусь туда и напомню ей, что это частная собственность. Но, когда я собираюсь встать, она начинает плакать.

– Привет, это я. Я в офисе Сэма. – Она замолкает. – Нет, я пришла одна. – Она снова делает паузу, шмыгая носом. – Я нашла ключ в одном из карманов его пальто. – Что-то в ее голосе не так, и мне требуется миг, чтобы понять, что именно: ее французский акцент исчез. – Я только что вошла.

И тут меня осенило. Этот голос. Я знаю этот голос. Тот же самый, что и в лекции с YouTube – «Страдание и бытие женщиной», которую я пересмотрел, по меньшей мере, уже раз двадцать. У меня кружится голова. Француженка – вовсе не француженка.

Француженка – это его жена.

Глава 23

– И что? – нервно спрашивает Мэдди. – Как все выглядит?

Энни медленно открывает еще один ящик стола Сэма и видит ряд ручек и тетрадей в клетку, как он любит. – Нормально, – говорит она. Книги на своих местах на полках, на ковре еще видны следы от пылесоса. – Я была здесь на днях, и все выглядит точно так же.

Энни слышит, как Мэдди глубоко вздыхает, и представляет себе, как кузина стоит у входа ее ресторана в Бордо и курит единственную сигарету, которую позволяет себе в конце вечера, обслужив последний ужин за день. Мэдди старше всего на одиннадцать месяцев, и их часто принимали за сестер во время летних каникул. Энни с родителями проводили их во Франции, на оливковой ферме, где выросла ее мать, и где теперь живут ее тетя и дядя. Мэдди и Энни каждый год вели календарь с обратным отсчетом, считая дни до приезда Энни. Им нравилось жить в одной комнате, хотя в доме хватало места, чтобы выделить Энни собственную.

– Мне не нравится, что ты там одна, – говорит Мэдди. – Можешь поскорее убраться оттуда?

– Да, – говорит Энни.

– Обещаешь?

– Да. – Энни вешает трубку и оглядывает комнату. Здесь так спокойно. Вид на покрытый ковром тумана двор. Палладиево-голубые[41] стены – этот оттенок, как объяснил Сэм, должен вызывать умиротворение. («Я думала, что это твоя работа», сказала Энни, когда он показал ей образец.) Она подходит к столу рядом с креслом Сэма, перебирает лежащие на нем бумаги. Научная статья об Анне Фрейд и защитных механизмах. Последний выпуск еженедельника «Ин Тач Викли» с историей о тайной мексиканской свадьбе Крис Дженнер[42] на обложке.

Энни опускается на диван и смотрит на пустое кресло Сэма напротив нее, представляя его таким, как несколько дней назад, когда она внезапно появилась в его приемной, притворяясь пациенткой.

Она закрывает глаза, вспоминая выражение его лица. Женщина в костюме в тонкую полоску и с красной помадой вышла пять минут назад, кивнув Энни на прощание. – Энни, – растерянно произнес Сэм, увидев ее в одном из белых кресел, листающей «Нью-Йоркер». – Что ты здесь делаешь? – Он подошел, чтобы обнять ее. – Я жду новую пациентку с минуты на минуту…

– Энни? – сказала она со своим лучшим французским акцентом. – Вы, должно быть, перепутали меня с другой пациенткой, доктор Статлер. Меня зовут Чарли. Я послала вам имейл, чтобы записаться на прием.

– Это были вы? – Сэм сделал паузу, а она наблюдала, как до него доходит. Письмо, которое он получил тремя днями ранее от аккаунта в «Гугл», созданного ею специально для этого случая; Чарли, двадцать четыре года, тревожная и неуверенная в своем будущем. Он написал ответ, предложив это время, и Энни гадала, подыграет ли он. Здесь, в его офисе; это пока их самая авантюрная вариация «погони». – Да, конечно. Чарли, – сказал Сэм, как она и надеялась. – Простите мою ошибку. Прошу, входите. Присаживайтесь, где вам нравится.

– Куда угодно? – уточнила она, входя в его кабинет и снимая пиджак. – Даже на ваше кресло?

Он прекрасно играл свою роль – принципиального, любознательного психотерапевта, задавал вопросы о ее прошлом, говорил своим самым профессиональным тоном. Энни смакует эту мысль. Она сидела на диване, описывая в мельчайших подробностях опыт секса с другим мужчиной, зная, что ее духи задержатся здесь, отвлекая его до конца дня.

Энни планировала закончить игру в ночь шторма, отправив сообщение от имени Чарли накануне вечером, приглашая его «к ней». В тот день по пути домой она заехала в магазин за двумя бутылками красного вина и ингредиентами для любимых блюд Сэма – лазаньи и буханки теплого чесночного хлеба. Весь день она предвкушала, как откроет ему входную дверь. Она собиралась налить им вина, разжечь камин и сесть босиком на диван. Сэм бы стал объяснять, что испытывать чувства к своему психотерапевту – не такая уж редкость. Она бы сказала, что он умен, а потом описала бы то, что они делают друг с другом в ее фантазиях. Она уже села обедать, когда пришло его сообщение, как раз вовремя, в 17:03, после ухода последнего пациента.

«Привет, Чарли. Я думал о вашем приглашении».

«И что же?»

«И я приеду».

Энни помнит, как шли минуты, пока она стояла у окна, высматривая фары его машины. Он заставляет меня ждать. Поначалу она так и думала. Сэм не торопился, задерживаясь в офисе, играя с ней. Но это чересчур затянулось, и он не отвечал на ее звонки и сообщения, и Энни уже не верила, что это часть «погони». Что-то случилось.

Она слышит легкий скрип половиц над головой, возвращающий ее в кабинет Сэма. Домовладелец Сэма живет наверху. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» – так сказал Сэм, описывая ей то, как нашел это место. Он сел на поезд из Нью-Йорка, чтобы посмотреть свободные помещения под офис, и утром позвонил ей, удрученный. Через несколько часов Сэм перезвонил, и ему уже кружило голову от радости. Кто-то подсунул под дворники его авто листовку с рекламой сдаваемого в аренду офиса. Он поехал посмотреть: первый этаж старинного дома в нескольких минутах езды от центра города. Сэм объяснил, что помещение требует ремонта, но владелец разрешит ему самому все спроектировать, создать офис своей мечты. – Это судьба, – добавил Сэм. – Мы искали знак, что переезд в Честнат-Хилл был верным выбором, и это он. Все будет замечательно, Энни. Я в этом уверен.

Энни с глубоким вздохом закрывает дверцу шкафа, прежде чем уйти из кабинета, выключая за собой свет. В приемной она видит, что дождь прекратился. Она роется в сумке в поисках ключа от машины, когда в заднем кармане звонит телефон. Энни спешно вытаскивает его – на экране имя Краша.

– Привет, – нервничая, говорит она в трубку. – Есть новости?

Глава 24

Кто-то возится со лбом Сэма. – Вы это чувствуете?

Сэм пытается кивнуть, но не может пошевелить головой. – Да, – выдавливает он.

– Хорошо. Вы отлично держитесь. Еще несколько минут, и мы вас полностью залатаем. Вы меня слышите, Сэм? С вами все будет в порядке.

* * *

– Сэм, солнышко, поторопись. Отец тебя ждет.

Сегодня бейсбольный матч, и мать зовет его из кухни, где намазывает остатки майонеза на два ломтика пшеничного хлеба без корочки, пока отец ждет в машине с заведенным двигателем.

– Не забыл свою биту? – спрашивает Маргарет, вытирая руки кухонным полотенцем и выходя в холл, чтобы поправить Сэму кепку.

Сэм держит «Истонскую Черную Магию», лучшую бейсбольную биту на рынке – биту, которой выбил шесть хомеров[43] в одной игре против «Пиратов Хоторна», установив новый рекорд в дивизионе до пятнадцати лет. До его четырнадцатилетия осталось две недели, и он надеется, что этот день станет величайшим днем в его жизни. 6 сентября 1995 года. Билеты на Кэла Рипкена-Младшего в «Кэмден Ярдс», в день, когда Железный Человек выходит на поле для своей 2131-й игры подряд, побив рекорд Лу Герига. Маргарет сияет. – И не возвращайся домой, пока тот самый парень лично не распишется на этой штуке, – говорит она. – Хочешь снова повторить план?

– Да, – отвечает ей Сэм. – Очередь выстраивается на выходе из двенадцатой секции. Мы с папой уходим со своих мест в начале девятого периода, чтобы встать в очередь. Сэм показывает ей карту «Кэмден Ярдс», которую она помогла ему нарисовать, с красной линией жирным маркером, указывающей самый быстрый маршрут от их мест в секции 72, на левом поле, до двери на противоположной стороне стадиона. Там, по слухам, Рипкен появлялся сразу после каждой игры, тратя ровно десять минут на раздачу автографов. – Они впускают сто человек. Я буду первым.

– Сэм, скорей! – Кричит Тед с подъездной дорожки.

– Иди, папа тебя ждет. – Глаза Маргарет искрятся радостью, она крепко обнимает Сэма, говорит ему, чтобы он нашел телефон-автомат и позвонил ей, когда они приедут в Балтимор, а затем вручает ему коричневый бумажный пакет с двумя бутербродами с ветчиной. – Я положила тебе запасное печенье «Орео», – добавляет она.

– Я не хочу ехать, – говорит он.

Она в замешательстве склоняет голову. – Что значит «не хочешь»? Ты ждал этого дня всю свою жизнь.

– Я знаю, но именно там он встретит модель из «Талботс», а потом уйдет от нас. Пожалуйста, не заставляй меня ехать. Прошу!

Сэм открывает глаза.

Здесь тепло и кромешная тьма, если не считать тонкой полоски света, пробивающейся из-под двери в другом конце комнаты. Сильно пахнет антисептиком, а спина и голова пульсируют.

Он в больнице. Больница Святого Луки, где он родился; где однажды врач наложил ему шину на сломанный мизинец, чтобы к шестому периоду Сэм вернулся на поле; где он сидел с матерью в отдельном кабинете на пятом этаже, слушая, как доктор Уолтер Олдермен ставит ей диагноз «деменция».

– Пресенильная деменция, средняя стадия, если быть более точным, – говорит доктор Олдермен, когда Сэм снова погружается в темноту. – Обычно она поражает людей очень рано.

– Ладно, у этого хотя бы есть название, – говорит Маргарет, выпрямившись на стуле, с застывшей улыбкой на лице, будто доктор Олдермен объявил, что она снова выиграла конкурс черничных пирогов на ярмарке, шестой год подряд. – Что это значит?

– Это значит, что вам следует ожидать дальнейших проявлений, что и побудило вас позвонить мне, – поясняет он. – Рассеянность. Растормаживание. Переедание и прогрессирующее снижение социально приемлемого поведения. – Он делает паузу, чтобы посмотреть на Сэма – ее сына, который арендовал машину, чтобы приехать на прием, и теперь молча сидит с каменным лицом. – Я думаю, нам следует начать планировать круглосуточный присмотр за вами, Маргарет.

В лифте Сэм берет маму за руку, чего он не делал с самого детства.

– О, не переживай так, – говорит она, похлопывая его по руке и борясь со слезами. – Я уверена, что он преувеличивает. Я не настолько плоха.

На стоянке они молча идут под безоблачным небом к ее синей «Королле», где его мать остановилась, не в силах вспомнить, как открыть дверцу машины. Когда они возвращаются домой, она идет в свою комнату, а Сэм переодевается в костюм для бега, вылетает за дверь и мчится вверх по Лейдекер-Роуд к Албемарл, по самому изматывающему пути в гору. Наверху он кричит от ярости, моля всех, кто услышит, чтобы он не потерял и ее.

Сэм хочет продолжать кричать, так громко, чтобы Энни открыла дверь в эту больничную палату. Он чувствует, что она рядом. Внизу, возле кофейного киоска «Старбакс», пьет уже пятую чашку кофе и ждет, когда он очнется, чтобы забрать его домой. Но когда дверь открывается, это не Энни, это снова доктор, который осматривает рану на его лбу и засовывает ему в рот еще несколько таблеток, погружая его в сон, полностью лишенный сновидений.

Глава 25

Сидя в одиночестве за кухонным столом, я со слипающимися глазами просматриваю последние статьи, распечатанные с нескольких надежных сайтов.

В заключение следует отметить, что большинство специалистов в области сексуального здоровья согласны с тем, что сексуальные ролевые игры, если их проводить надлежащим образом, могут помочь счастливым супружеским парам еще больше углубить их связь, являясь при этом мощным и приятным источником расширения возможностей для обоих партнеров. Скучающий бухгалтер может стать безжалостным деспотом. Измученная домоседка может вообразить себя соблазнительницей. Возможности безграничны.

Я откладываю статью и зачерпываю пригоршню попкорна «Смартфуд» из миски рядом со мной. Ладно, ладно, я понял. Доктор Энни Мари Поттер притворялась знойной двадцатичетырехлетней француженкой, чтобы повысить уверенность в себе внутри и вне спальни, в то же время, узнавая Сэма более интимным образом. Акцент. Вымышленный возраст. Все это было частью игры. Это, по-видимому, их фишка, если можно доверять мнению доктора Стивена Перкинса, постоянного секс-эксперта на AskMen[44]. Согласно его исследованию, почти 66 процентов всех супружеских пар в какой-то момент отношений практиковали подобный тип поведения.

Я соскребаю последние зерна из миски и качаю головой, убеждаясь, что никогда не пойму брачных ритуалов супружеских пар. Да и как? Мои самые долгие романтические отношения длились ровно ноль дней. (Но они решили устроить это в кабинете – комнате, которую, как я полагаю, многие пациенты Сэма считают священной, и, на мой взгляд, это уже слишком.) Я мою миску из-под попкорна и принимаюсь поливать свою коллекцию висячих растений, когда будильник звякает напоминанием. Вот-вот начнутся новости.

В гостиной я направляю пульт на телевизор, ожидая, что «Новости от очевидцев» начнутся в 23:00, как и в 6:00, с местного метеоролога Ирва Вайнштейна, стоящего у метеостанции, бросая вызов холоду. Но в этот раз выпуск начинает не Ирв, а блондинка с напряженным лицом в розовом платье из полиэстера. Рядом с ее головой на экране возникает надпись: «Поиск пропавшего доктора».

– Вечерний выпуск мы начнем с новостей о докторе Сэме Статлере, местном жителе, пропавшем два дня назад. Пока полиция последние сорок восемь часов пытается восстановить события и выяснить, что могло случиться с пропавшим психотерапевтом, жители Честнат-Хилла сегодня днем вышли принять участие в гражданских поисках. Подробнее об этом мы поговорим с Алекс Маллиган, ведущей репортаж в прямом эфире.

На экране появляется другая женщина – в синем дождевике. – Верно, Натали, – говорит она. – Почти сотня добровольцев провела этот дождливый пятничный день, прочесывая лес за старшей школой Бруксайд, – она тычет пальцем в перелесок в темноте позади нее, – где Сэм Статлер когда-то был спортивной звездой. К сожалению, не нашлось ни одной зацепки, которая бы помогла выяснить, что могло произойти с ним в ночь шторма, после того, как он уехал с работы около пяти часов вечера. Как все знают, было объявлено предостережение о поездках, и погодные условия считались чрезвычайно опасными. Я здесь с человеком, который возглавил поиски. – Камера отдаляется, показывая улыбающегося Краша Андерсена – крепкого бывшего полузащитника, который радостно жал всем руки сегодня в боулинг-клубе. – Краш, расскажите нам, что вы надеялись найти в сегодняшних поисках, – спрашивает репортер, наклоняя к нему микрофон.

– Что угодно, что может помочь, – отвечает Краш. – Но в основном искали его машину. Сегодня, несмотря на плохую погоду, собралась большая толпа, и мы смогли охватить даже большую территорию, чем рассчитывали. Если бы Статс попал в аварию по дороге домой, мы бы нашли его машину.

– Учитывая отсутствие зацепок, как думаете, что могло случиться с вашим старым другом?

Краш качает головой, явно сбитый с толку. – Не представляю. Но мы продолжаем верить, что он в порядке, и все хорошо закончится.

Репортер сочувственно кивает, прежде чем передать репортаж Натали, сидящей за столом в студии новостей, которая переходит к рассказу об очередном туре увольнений на местной птицефабрике. Я выключаю телевизор и иду наверх в свою комнату, надеясь, что Краш прав.

Сэм в порядке, и все будет хорошо.

Глава 26

Глаза Сэма распахиваются.

В комнате темно, и он не может вспомнить, когда в последний раз видел свет. Все его тело болит, и что-то явно не так. Осознание, что именно, занимает у него какое-то время, но, наконец, он понимает. Дело в ногах.

Он не может ими пошевелить.

Он наклоняется и нащупывает шершавую поверхность гипса. Его ноги скованы гипсом. Обе. Он пытается их поднять, но не может: либо гипс слишком тяжел, либо мышцы слишком ослабли. Все, что ему остается – снова заснуть, и он не знает, сколько времени прошло, пока его не разбудил звук открывающейся двери, вспышка света из коридора резанула глаза. Рядом с кроватью появляется фигура, и Сэм ждет, когда зажжется свет, но его не включают.

– Что с моими ногами? – спрашивает он, в горле у него болезненно сухо.

– О, вы проснулась. – Знакомый мужской голос – это доктор, который был здесь раньше, зашивал Сэму лоб. – Вы попали в аварию.

– В аварию? – недоумевает Сэм, – Как долго я здесь пробыл?

– Три дня.

Три дня. – Где моя жена? – спрашивает Сэм, пока доктор обматывает его бицепс повязкой на липучке.

– Вас привезли как раз вовремя, – говорит доктор, игнорируя его вопрос и накачивая манжетку тонометра, сжимающую руку Сэма. – Вас вытащили из-под обломков вашей шикарной машины. Казалось бы, человек с вашим интеллектом должен прислушаться к совету шефа полиции и держаться подальше от дорог.

Липучка разрывается, и затем темноту прорезает луч света, похоже, от фонарика, освещающий медицинскую карту в руках доктора. Глаза Сэма достаточно привыкли, чтобы различить детали комнаты, почти полностью погруженной в тень. Он в односпальной кровати, под лоскутным одеялом. Ему видна дверь в гардероб и маленькое окошко, занавески в цветочек задернуты. На шартрезно-желтых обоях – абстрактные узоры, перетекающие друг в друга, словно нарисованные Эшером[45] под кислотой.

Сэм крепко зажмуривается, осознав, что это не больничная палата. Похоже, что он в чьей-то спальне.

– Где я? – Спрашивает Сэм.

– Я и не ждал, что вы будете помнить, – говорит доктор. – У мозговых центров мышления и когнитивной обработки есть тенденция отключаться во время травмирующих событий. Это способ помочь нам забыть все плохое. Доктор поворачивается к Сэму, и он видит, что то, что он принял за карманный фонарик – это налобный фонарь на голове доктора. – Но зачем я вам это говорю, доктор Статлер? Вы, вероятно, понимаете это лучше, чем кто-либо другой.

Доктор стоит рядом с ним, глядя на Сэма поверх очков, и Сэм не может оторвать глаз от его лица, его мозг медленно собирает кусочки головоломки.

Короткие волосы, седеющие на висках. За очками в ярко-синей оправе прячутся те же глаза, чей взгляд, наблюдающий из окна наверху, Сэм чувствовал каждый день, приходя на работу в Дом Лоуренсов.

– Альберт Биттерман? – произносит Сэм, уверенный, что все это ему чудится. – Мой домовладелец? Альберт наклоняется ближе и улыбается.

– Эй, сердцеед.

– Альберт, – растерянно повторяет Сэм. – Почему я в твоем доме?

Но Альберт лишь шикает Сэму в ухо и заталкивает ему в рот две таблетки. – Спите, доктор Статлер, – говорит он, выключая фонарь, отправляя Сэма в темноту. – Вы через многое прошли.

Часть III

Глава 27

– Альберт Биттерман? – следующим утром кричит мне парень из доставки «Ю-Пи-Эс», высунувшись в открытую дверь своего фургона.

– Да, это я! – Кричу я в ответ, натягивая куртку и выходя на крыльцо. Он исчезает за фургоном, а затем снова появляется, толкая тележку, нагруженную коробками. – Вы довольно быстро, – говорю я, когда он подходит. – Следил за вами по навигатору. Маленькая синяя точка, покинула склад в 8 утра. Интересная опция на обновленном сайте.

Мужчина с грохотом вкатывает тележку вверх по ступенькам. – По-моему, это жутко, – замечает он, и теперь я жалею, что не сказал это первым, ведь я полностью согласен. (Но если бы он почитал последние комментарии на странице «Ю-Пи-Эс» в «Фэйсбуке», то увидел бы, что анонимный пользователь (я) вписал там то же самое наблюдение двадцать минут назад. – Неужели только я вижу опасность в том, чтобы позволить любому тупице с интернетом следить за грузовиком, перевозящим первоклассное медицинское оборудование на тысячи долларов?)

Дождь капает с краев его бейсболки с логотипом компании, пока он достает из заднего кармана маленький цифровой планшет, и я провожу инвентаризацию. Одна металлическая тележка с выдвижной рукояткой. Одна реанимационная медицинская тележка с прикрепленным мусорным баком и боковыми крючками для метлы и швабры – один из немногих предметов, которые я оценил на пять звезд, как сотрудник «Домашних Ангелов Здоровья», отработавший двадцать пять лет.

– Похоже, все на месте, – подытоживаю я.

– Хотите, я занесу все в дом?

– В фойе, было бы неплохо.

– Как пожелаете. – Он вкатывает тележку внутрь и ставит коробки на пол. – Классный дом, – хвалит он, заглядывая в гостиную. – Красиво и ярко.

– Не моя заслуга, – говорю я, когда он передает мне планшет для подписи. – Все было так, как оставил последний владелец, и я не хотел ничего менять.

– Агата, верно? Милая дама.

Я замираю, стилус зависает над экраном. – Вы ее знали?

– Немного. Когда долго работаешь на этом маршруте, каждого жителя хотя бы раз встретишь. – Он засовывает планшет обратно в карман. – Я с сожалением прочитал, что она умерла. Вы же в курсе, что она пролежала там пять дней, прежде чем ее нашла женщина, которая убирала дом?

– Это был мужчина, – уточняю я.

– Что, простите?

– Человек, который ее нашел. Это был мужчина.

– Правда? – Доставщик пожимает плечами. – Я слышал, что это была прислуга, и решил, что это женщина. Что ж. – Он опускает козырек кепки, поднимает воротник и выходит на холодное крыльцо. – Хорошего дня.

Я жду, пока его задние фонари скроются за холмом, а потом иду на кухню за синим фартуком «Домашних Ангелов Здоровья», который не могу выбросить после потери работы. Я завязываю его на поясе и раскладываю по карманам все нужное: тюбик антибактериальной мази, свежие бинты и пару латексных перчаток. Я шагаю по коридору, тихо вставляю ключ в замок и щелкаю выключателем, когда вхожу. Сэм ворочается в постели и бормочет имя жены. Я закрываю дверь и иду к нему, моя спина прямая, мое сердце полно, я чувствую себя более полезным, чем когда-либо за долгое время.

Глава 28

Энни паркуется между двумя полицейскими машинами и натягивает капюшон, до смерти устав от дождя. Когда она входит в приемную, Джон Джентли уже сидит за столом.

– Шеф Шихи здесь?

Джентли берет трубку и нажимает на кнопку. – Есть новости от вашего мужа? – спрашивает он.

– Еще нет.

– Алло, Шеф, – сообщает он в трубку, стараясь звучать несколько внушительнее. – Здесь жена того доктора. Хочет с вами поговорить. – Он дважды кивает и вешает трубку. – Последняя дверь направо.

Франклин Шихи сидит за письменным столом, закатав рукава, пуговицы едва удерживают рубашку на его животе. – Проходите, миссис Статлер, – говорит он, приглашая ее войти.

– Поттер, – поправляет она его.

– Извините, я все время забываю. Хотите кофе? Он не так изыскан, как вы наверняка привыкли, зато горячий.

– Я готова выпить все, что предложите, – отвечает Энни. – Уже три дня почти не сплю.

Шихи нажимает кнопку на настольном телефоне. – Два кофе, Джентли, – командует он. – Молоко и сахар отдельно. – Шихи вешает трубку. – Он терпеть не может, когда я так делаю.

– Я принесла вам еще несколько фотографий Сэма, – говорит Энни, роясь в сумке. Она протягивает снимки через стол: три фото со дня свадьбы, на их новом заднем дворе, снятые местным инструктором по йоге. Мэдди выступала в роли подружки невесты – по видеосвязи, с экрана телефона, пристроенного на ветке дерева, под которым они стояли. Энни распечатала эти фотографии и отдала Сэму, предложив отправить их его отцу. Вместо этого он засунул их в кухонный ящик и забыл там.

– Еще я распечатала спецификации машины Сэма, точную марку и модель, – говорит Энни, борясь с желанием использовать придуманное ею прозвище для этого авто: Джаспер, самое дурацкое имя, которое она только могла вспомнить.

Она была наверху в их квартире, паковала вещи для переезда «в прерии», когда Сэм позвонил и попросил ее посмотреть в окно, как в каком-нибудь фильме Джона Хьюза. Он припарковался перед пожарным гидрантом, его лицо сияло. – Я купил «Лексус», – похвастался он в трубку.

– Я вижу. – «Лексус»-350, с кожаным салоном и автоматическим зажиганием. Сэм любил вставать в гостиной и нажимать на кнопку, наблюдая, как загораются габаритные огни и заводится двигатель. («Посмотри на себя», поддразнила Энни, впервые увидев, как он это делает. «Гордый, как папаша-южанин на Балу Непорочности[46]»).

Дверь приоткрывается, и в кабинет входит Джон Джентли с двумя бумажными стаканчиками кофе в левой руке и молоком и сахаром в правой. – Держите, шеф, – говорит он, протягивая им чашки и проливая несколько капель на стол. Уходя, он делает вид, что плотно закрыл за собой дверь.

Энни наблюдает, как Шихи перебирает пакетики с сахаром, пока не добирается до сахарозаменителя. – Есть какие-нибудь новости о Сэме или его машине?

– Джентли! – Вопит Шихи.

Дверь распахивается, будто тот стоял в коридоре и подслушивал. – Миссис Статлер хотела бы получить последние сведения о ходе расследования.

– Да, сэр. – Джон Джентли заходит обратно. – Три дня назад, сразу же после того, как вы сообщили о его исчезновении, мы разослали ориентировку. Серебристый «Лексус»-350 с автоматическим зажиганием и кожаными сиденьями. Отличный автомобиль. Мы также связались с дорожным департаментом и местными пунктами, где стоят устройства для считывания номерных знаков. Если он проехал мимо одного из них, мы узнаем часть его маршрута. Сейчас мы просматриваем записи с публичных и частных видеокамер по всему району. Если его машина попала на запись, мы ее найдем.

– А если он попал в аварию? – Спрашивает Энни.

Шихи качает головой. – По правде говоря, миссис Статлер, это маловероятно. Прошло уже семьдесят два часа, а сообщений о каких-либо авариях не поступало. Мои люди уже несколько раз повторяли путь от офиса Сэма до вашего дома. Мы бы нашли его машину. – Он изображает печальную улыбку, изо всех сил стараясь казаться сочувствующим. – Я знаю, что вы волнуетесь, но будьте уверены, мы делаем все, что в наших силах. Мы позвоним, как только что-нибудь узнаем. Но единственное, что вы можете сделать, миссис Статлер – это постараться успокоиться.

– Я сделаю все, что в моих силах, – отвечает она, вставая. – И, может быть, взамен вы постараетесь запомнить мою фамилию. Я – Поттер.

Глава 29

Сэм чувствует легкое порхание крыльев на своей щеке и открывает глаза. Мотыльки растворяются, и вот – снова он. Альберт Биттерман, его домовладелец, стоящий в дверях комнаты в синем фартуке, завязанном на поясе. – Эй, сердцеед, – приветствует он Сэма, толкая медицинскую тележку в комнату. – Как самочувствие?

– Я в растерянности, – отвечает Сэм, пытаясь сесть. – Почему я в твоем доме? И зачем тебе медицинская тележка?

– Я вам уже говорил, – поясняет Альберт. – С вами произошел несчастный случай. – Он ставит тележку в ногах кровати Сэма и натягивает пару синих латексных перчаток. – Когда вы выезжали с подъездной дорожки, упало дерево. К счастью для вас, я видел это с крыльца. Я выбежал так быстро, как только мог.

– Почему я не в больнице?

– Похоже, вы сломали обе ноги, – прерывает его Альберт, – Но вы не волнуйтесь. Я их подлатал. И я даю вам кое-что, чтобы унять боль.

Эта ситуация кажется странной, и в то же время странно знакомой – две сломанные ноги, непрерывный поток таблеток, но Сэм не может точно определить, почему. – Энни, – говорит он. – Мне нужно позвонить Энни, моей жене. Можно взять твой телефон?

Но Альберт игнорирует вопросы и достает из кармана фартука пузырек с таблетками.

– Нет, – протестует Сэм. – Больше никаких таблеток. Мне нужно позвонить Энни.

Он пытается отвернуться, но Альберт хватает его за подбородок и запихивает ему в рот три таблетки, сжимая его челюсти подрагивающей рукой, достаточно долго, чтобы таблетки успели раствориться. Вкус мерзкий, как у «Микстуры Бакли», которую мама давала Сэму, когда у него болело горло. «У нее ужасный вкус, но она работает» – настоящий лозунг «Бакли», напечатанный прямо на этикетке, но даже она на вкус в миллион раз лучше, чем эти таблетки. Они действуют впечатляюще быстро, плавя его тело, вызывая мотыльков, сводя реальность лишь к двум фактам: голова больше не болит, и его жестко поимели.

Глава 30

– Подождите, профессор Поттер, – на следующий день окликает Энни парнишка, неторопливо идущий по центральному проходу. – Вы сегодня были хороши, – говорит он, одаривая ее улыбкой, когда она протягивает ему эссе, которое закончила проверять утром, едва успев на занятия. В нем он дважды поставил слово «Патриархат» в кавычки. – Вы почти убедили меня, что я должен сомневаться в предположениях, которые делаю, когда что-то читаю. Почти.

– Спасибо, Бретт, – говорит Энни.

Он краснеет. – Меня зовут Джонатан.

Я знаю, что тебя зовут Джонатан – ты один из тех парней, которые записались на этот курс только потому, что большинство студентов – женщины, но Бретт – это имя для придурка, а ты таким и кажешься.

– Извини, – говорит Энни.

– Хорошего дня.

Она собирает свои записи и ждет, пока последние студенты уйдут, прежде чем выключить свет, не зная, как пережила эту лекцию. Энни сорок пять минут выступала перед переполненной аудиторией вечно не выспавшейся молодежи, анализируя, как авторы-мужчины описывают женских персонажей в шести известных произведениях, начиная с «Ночь нежна» Ф. Скотта Фицджеральда. – «Вся она трепетала, казалось, на последней грани детства», – читала Энни вслух, стоя перед студентами и надеясь, что они не заметят, как книга дрожит в ее руке, – «Без малого восемнадцать – уже почти расцвела, но еще в утренней росе[47]». – Энни раз сто подумывала отменить занятия, но этим утром решила, что не станет. Она сойдет с ума дома, сидя одной в ожидании услышать, как Сэм поворачивает ключ в замке.

Энни спешит через двор к зданию факультета, простому и обветшалому, совсем не похожему на Колумбийский Университет. Но именно этого она и хотела. И она, и Сэм – они оба хотели упростить жизнь. Энни была загружена по горло с тех пор, как получила диплом в Корнелле, где и осталась преподавать. Она завершала свой следующий, двухлетний контракт в Колумбийском Университете, и размышляла, что делать дальше, когда встретила Сэма. Ей предложили работать в Университете штата Юта, с возможностью быстро опубликоваться, но она отказалась и согласилась на должность приглашенного преподавателя в крошечном гуманитарном колледже Честнат-Хилла, в северной части штата Нью-Йорк, следуя за первым мужчиной, которого по-настоящему полюбила.

Небольшая группка людей ждет лифта, и Энни решает подняться в свой кабинет на третьем этаже по лестнице. Она отпирает дверь, когда Элизабет Митчелл, декан факультета, выходит из своего кабинета тремя дверями дальше.

– Энни, – окликает она. – Что вы здесь делаете?

– У меня рабочее время, – отвечает Энни.

– Я знаю, я о том… – колеблется доктор Митчелл. – Я видела статью о Сэме.

– А, да, – говорит Энни.

– Вы не обязаны здесь быть, – произносит доктор Митчелл. – Вы могли бы…

– Мой отец был из старинного рода трудолюбивых ирландских католиков, – возражает Энни. – Я научилась справляться со своей болью.

– Но, если вам нужно время…

– Спасибо, – обрывает Энни, входя в свой кабинет, оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы видеть настенные часы. Еще час. Она сможет. Энни садится за стол и достает сэндвич, купленный перед лекцией в кафе студенческого союза. Прессованная индейка со швейцарским сыром и двойной порцией перца халапеньо, точно такой же, как она всегда покупает перед работой, каждую неделю. У нее есть привычка снова и снова заказывать одно и то же. Это сводит Сэма с ума. В Нью-Йорке, когда они только начали встречаться, они ходили в один и тот же итальянский ресторан минимум дважды в неделю: «Фрэнки-457», в квартале от ее квартиры. Сэм недоверчиво уставлялся на нее, когда она каждый раз делала один и тот же заказ: сосиски с пастой кавателли и зеленый салат. Энни так ярко вспоминает озадаченное выражение его лица. – Не хочешь попробовать что-нибудь еще?

– Я знаю, что мне точно нравится, и не против это заказать, – ответила она. – Привыкай.

Но сегодня при виде сэндвича у нее скручивает желудок. Энни бросает его в мусорное ведро и копается в сумке, ища телефон. Она открывает «ФэйсТайм» и звонит Мэдди – та отвечает сразу же. Ее каштановые кудри собраны в пучок, на голове наушники.

– Что делаешь? – Спрашивает Энни.

– Иду на пробежку, – говорит Мэдди, и один лишь звук ее голоса успокаивает нервы Энни.

– Ты же ненавидишь пробежки.

– Знаю, что ненавижу, но все в ресторане бегают эти дурацкие пять километров и… подожди. – Мэдди останавливается. – Что-то случилось? По лицу вижу.

Энни встает и закрывает дверь кабинета. – На имя Сэма пришли кое-какие счета, – шепчет она.

– В каком смысле счета? – Спрашивает Мэдди.

– По кредиткам. – Первый прибыл вчера: «Чейз Сапфир Преферред», с максимальным кредитным лимитом в 75 тысяч долларов. Энни была ошеломлена, но старалась не придавать этому особого значения. Переезд, новый дом – она понимала, что все еще должно утрястись. Но этим утром, заглянув в почтовый ящик, она обнаружила еще один счет: от «Кэпитал-Уан» с долгом в 35 000 долларов. – Что, черт возьми, он купил? – Спрашивает Мэдди.

– Лучше спроси, чего он не купил. – Просто нелепо, сколько Сэм спустил на всякий хлам. Энни долго просидела в машине на факультетской стоянке, просматривая список. Три сотни за беговые кроссовки. Пять тысяч за ковер для офиса Сэма. Шесть кофейных чашек по 34 доллара за штуку.

– Ты знала, что у него были эти карты? – уточняет Мэдди.

– Нет, но Сэму уже сорок. Конечно, у него должны быть кредитки. Мы не сводили все в общий бюджет. – Она меряет шагами кабинет – восемь шагов взад и вперед, а затем падает в кресло, сраженная внезапной волной усталости. – Думаю, это объясняет, почему он был так рассеян.

– Рассеян? – переспрашивает Мэдди. – Ты мне этого не говорила.

– Мы переехали в новый город, Сэм заново начинает практику, пока его матери становится все хуже, – возражает Энни в его защиту. – Было бы странно, если бы он не был рассеян.

– Энни, как думаешь… – Мэдди замолкает, поморщившись.

– Что? – торопит Энни.

– Даже не знаю. Странно, что он тебе этого не сказал.

Энни сглатывает подступающий к горлу комок. – Знаю, это странно, – соглашается она, и тут слышит шаги в коридоре снаружи. Она ждет, и шаги проходят мимо. – Мне пора, – говорит она, собравшись. – Я на работе. Потом еще позвоню. – Она вешает трубку, приоткрывает дверь на несколько дюймов и возвращается к столу, где открывает одну из книг, приготовленных для следующей лекции. Но от этого никакого проку: уже через тридцать секунд Энни хватает с пола сумку, достает счета и снова просматривает содержимое. Сэм, ты идиот, – шепчет она. – Семьсот долларов на ножи для стейка?

– Доктор Поттер? – В дверях стоит студентка. Энни спешно вспоминает ее имя. – Извините, дверь была открыта.

– Все в порядке, Клара, – говорит Энни. – Входи.

– Вы уверены? – девушка заходит в кабинет, а Энни кладет счета обратно в сумку. – Знаете, я получила предложение о работе и хотела спросить у вас совета.

– Конечно, – говорит Энни, застегивая молнию на сумке. – Присаживайся, поговорим.

Глава 31

Свет горит, когда Сэм просыпается, в комнате полная тишина. Он задерживает дыхание и прислушивается, идет ли сюда Альберт Биттерман.

«Альберт Биттерман-младший, если быть точным. Сын, о котором всегда мечтал мой отец». Именно это Альберт сказал Сэму в день их встречи. Сэм прочесывал память в поисках того, что знает об этом парне, и прежде остального ему вспомнилась их первая встреча. Энни была в Нью-Йорке, дорабатывала последние две недели, и Сэм позвонил ей из Честнат-Хилла, где провел все утро, изучая ужасный выбор офисов для аренды и уже смирившись с тем, что придется остановиться на чем-то посредственном. А потом он заехал в банк, а когда вышел – как по волшебству, нашел листовку на ветровом стекле. «Сдается помещение под офис, в старинном доме, идеально подходит для спокойного профессионала». Сэм не мог поверить в свою удачу.

Когда двадцать минут спустя он въехал на подъездную дорожку, Альберт уже стоял на крыльце, предвкушая, как покажет ему помещение под аренду внизу. – Конструкция хороша, но нужно немного доработать, – пояснил он, ведя Сэма по дорожке вдоль фасада дома. – Можете спроектировать все так, как сами хотите. Я совершенно не представляю, как это сделать. – Он отпер дверь и провел Сэма внутрь. Комната оказалась очень просторной и пустой, если не считать груды коробок вдоль стены. – Здесь полно места. Неплохо было бы привести все это в дельный вид.

Сэм озирается, догадываясь, что сейчас он в комнате в доме Альберта, той, что дальше по коридору от кухни, и как раз над своим кабинетом. Альберт устроил ему экскурсию по дому, когда Сэм зашел проверить протекающий кран. Это было частью их сделки – сделки, о которой Сэм не просил – бесплатная аренда в обмен на помощь в случайной мелкой работе: убирать листья, менять лампочки, ничего слишком сложного, заверил его Альберт. Сэм несколько раз пытался отказаться, говоря Альберту, что предпочел бы платить за аренду, но Альберт настаивал, говоря, что Сэм окажет ему услугу.

Странно. Именно это слово использовала Энни, когда Сэм рассказал ей об этом невероятном предложении: неухоженное помещение на уровне сада в викторианском особняке, которое он мог бы спроектировать сам. – Ничего странного, – ответил тогда Сэм. – Это называется любезность. Обычное дело в провинции. Не волнуйся, ты к этому привыкнешь.

И это было очень любезно: Альберт сказал, чтобы Сэм не жалел денег, и он не жалел. Теплые полы. Система кондиционирования. Из окна от пола до потолка теперь открывался умиротворяющий вид на задний двор. Кабинет был идеальным, намного лучше, чем все, о чем Сэм когда-либо мечтал. Но Альберт всегда слонялся рядом. Утром, когда Сэм приезжал, он пил чай на веранде. Когда Сэм уезжал обедать, он выходил проверить почту. Он возникал с этим чертовым подносом напитков в конце каждого дня. – Эй, сердцеед, как прошел ваш день? – Сэму было жаль этого парня. Ему было одиноко здесь, наверху, и нечем заняться целыми днями.

– Эй? – Кричит Сэм. – Альберт? Мне нужно позвонить. – Тишина.

Он смотрит на дверь в холл, прикидывая расстояние. Семь футов, самое большее – восемь. Сэм справится. Он пробежал милю быстрее всех в команде по бегу по пересеченной местности; конечно, ему хватит сил добраться от кровати до двери, а затем туда, где Альберт Биттерман хранит тяжелый черный радиотелефон, который наверняка есть у людей вроде него.

Конечно, Сэм сможет.

Он делает глубокий вдох и отбрасывает одеяло, ужасаясь при виде своих ног. Гипс – просто катастрофа, одна его нога в два раза больше другой. Он откладывает этот повод для беспокойства на потом, вместе с вопросом, откуда у его домовладельца взялось все необходимое, чтобы наложить гипс на сломанные ноги. Он отметает эти мысли и обдумывает варианты, как выбраться из постели. Ползти? Катиться? Он решает применить комбинацию из обоих способов: подползает к краю матраса и затем пытается мягко скатиться на пол.

– Чееееееерт, – насколько можно тише стонет он, жестко ударившись грудью об пол, а следом – и загипсованными ногами. Он прижимается пульсирующим лбом к сосновым половицам и дышит сквозь боль в ребрах, ожидая звука шагов Альберта, бешено мчащегося по коридору.

Но там тихо.

Он приподнимается на локтях и ползет к двери, его ноги, словно валуны, прикрепленные к бедрам. Он взмок от пота и запыхался, пока добирался, но все же смог – дотащился до двери и схватился за ручку.

Нет, этого не может быть.

Она заперта.

Сэм подползает ближе и подтягивается, чтобы сесть. Вцепившись в ручку обеими ладонями, он дребезжит дверью, молясь, чтобы все это было сном. Он оглядывается вокруг. Окно. Он снова падает на живот и ползет обратно через комнату. Все будет хорошо. Он раздвинет занавески, и Сидни Пиджен будет там, в конце подъездной дорожки, как всегда, с ее выставочным кокер-спаниелем. Она придет сюда, отопрет дверь, Сэм поздоровается и проползет мимо нее, наружу, через мост, прямо в булочную, где добрая старушка, работающая там по утрам, даст ему две таблетки парацетамола от головной боли и разрешит позвонить Энни с ее телефона.

Сэм добирается до окна и переводит дыхание, прежде чем снова сесть и раздвинуть занавески. Он замирает. Окно заколочено листом фанеры, прибитым к стене гвоздями, по обе стороны, и не пропускает ни капли света. – Я заперт в комнате, со сломанными ногами.

И тут его осеняет. «Мизери».

Четкое воспоминание. Парадное крыльцо, листья становятся золотыми. Альберт вышел и спросил, что он читает. Сэм показал ему обложку. Это полное безумие.

Его кожу покалывает от жара, и он почти уверен, что его сейчас стошнит, но происходит нечто другое. Сэм начинает смеяться. Сначала хихикает, а потом его прорывает, и он заливается таким хохотом, что не может дышать. Хрестоматийный защитный механизм: смех как средство защиты от переполняющей тревоги. Конечно, все это становится еще более абсурдным из-за ярко-желтого коврика в виде смайлика, который смотрит на него из угла комнаты.

– Ох да, еще и коврик? – выговаривает Сэм сквозь смех. – Думаешь, это смешно? – Он все еще смеется, когда паника нарастает, и до него доходит вся серьезность ситуации. Он перестает смеяться и наклоняет голову, навострив уши. Он мог бы поклясться, что слышал звук автомобильного двигателя, но было тихо. Должно быть, ему показалось. Хотя нет, вот опять: хлопает дверца машины. Кто-то приехал.

Слава Богу. Сэм был прав. Все будет хорошо. Альберт не какая-то сумасшедшая, одержимая женщина. Нет, в этот самый момент он снаружи, на подъездной дорожке, встречает машину скорой помощи, которая ехала необъяснимо долго. Он покажет медикам дорогу в эту комнату, объяснив, почему дверь заперта, а окно закрыто фанерой. Энни, вероятно, тоже здесь, кричит на всех, чтобы поторопились, и требует впустить ее сюда первой. Все подумают, что это мило, но правда в том, что ей нужно скорее сбросить эту гору с плеч. Четыре дня, и ты не мог найти телефон, чтобы мне позвонить? Да неужели, придурок?

Сэм ждет звука шагов в коридоре, но вместо этого слышит, как хлопает внешняя дверь в его офис. Эта проклятая дверь, думает он, которую Альберт все время обещал починить. Она прерывала сеансы Сэма каждый раз, когда кто-то приходил или уходил. У Сэма стучит в голове, и он силится понять: 1. Почему парамедики идут в его кабинет, ведь ясно, что он здесь, в спальне наверху; 2. Как они вошли, если только у него есть ключ, и тут происходит самая странная вещь.

Ковер со смайликом с ним заговорил.

– Мне называть вас доктором? – спрашивает ковер. У него мужской голос.

– Что? – переспрашивает Сэм.

– Вы доктор Кейворт? – не унимается ковер.

Голос знакомый. – Нет, – отвечает Сэм. – Я – доктор Статлер. – Ему приходит в голову, что, возможно, он не выжил в автомобильной аварии. Может быть, он и правда умер и обнаружил, что загробная жизнь выглядит точно так же, как в тот раз, когда он принял «волшебные грибы» на заднем дворе Джоуи Эмблина летом 1999 года.

– Что с вашей рукой? – спрашивает ковер. Сэм поднимает руку.

– Порезался о стакан. – Эти слова исходили уже не от Сэма, и он теряет очередность диалога: голос коврика показался ему странно знакомым, и это сбивало с толку. Но его отвлекло не только это – в паузах в разговоре Сэм различает еще один звук – явно напоминающий хруст, когда кто-то ест попкорн.

– Кто ты такой? – Шепчет Сэм коврику, придвигаясь ближе.

– Доктор Кейворт, я заместитель главы администрации Белого дома, – отвечает коврик.

– Что? – Сэм в замешательстве. Голос. Откуда он знает этот голос?

– Под моим контролем – одиннадцать сотен сотрудников Белого дома, – докладывает коврик. – Я отвечаю непосредственно перед Лео Макгэрри и президентом Соединенных Штатов. Или вы решили, что говорите с разносчиком газет?

– Разносчиком газет? – Переспрашивает Сэм, поднимая улыбающийся коврик и держа его на уровне глаз. И тут замечает на полу металлический отблеск. Вентиляция. Он прикладывает к ней ухо как раз вовремя, чтобы уловить безошибочно узнаваемый взрыв смеха Альберта Биттермана, сопровождаемый размашистыми вступительными нотами лучшей заставки в истории телевидения.

Сериал «Западное крыло».

Альберт внизу, в кабинете Сэма, смотрит «Западное крыло» – «Рождество», 2 сезон, 10 серия, если быть точным, и Сэм слышит каждое слово через вентиляционное отверстие в полу. Сэм снова начинает смеяться – да так, что болит живот, когда в его голове все сходится: Альберт все это время был здесь, наверху, подслушивал сеансы психотерапии. «Ей-богу, конечно же!», думает Сэм, и слезы катятся по его щекам. Он это знал; ощущение присутствия Альберта над ним, скрытое в глубине подсознания, внезапно становится осознанным. Интуитивно Сэм чувствовал энергию наверху, как Альберт входит и выходит из комнаты над ним, согласовывая свой ритм жизни с ним.

Сэм смеется так громко, что едва не пропускает суматоху внизу – из вентиляции доносится голос Альберта («Боже мой, Сэм, это вы?»), затем снова хлопает дверь офиса. И Сэм не только хохочет – он с громадным удовольствием яростно раздирает улыбающийся коврик, оказавшийся хлипким куском дерьма, и желтый смайлик разлетается в клочья к моменту, как в дверях возникает Альберт – с испуганными глазами и пакетом попкорна «Смартфуд» в руках.

– Ты был здесь и подслушивал меня, – констатирует Сэм.

– Что? Нет, – возражает Альберт.

Сэм перестает смеяться, когда воспоминания о том вечере возвращаются, ясные, как день. Надвигалась буря, и Сэм запер дверь кабинета, представляя себе Энни – как она будет ждать его дома, помешивая что-то на плите, с откупоренным вином на кухонной стойке. Альберт стоял на крыльце, держа в руках поднос с напитками. Сэм сделал вид, что не заметил его, и побежал к своей машине.

Он сел в авто и понял, что у него нет ключей. Он забыл их на столе.

Память о том, что случилось дальше, удивительно яркая – вернулись даже столь мелкие детали, как пробежка назад под дождем в кабинет и полоска пота на губе Альберта, когда тот появился в приемной, с его волос стекали капли дождя, а в руках была зажата лопата. И то дикое выражение на его лице, когда он бросился к Сэму, с лопатой над головой.

Сэма захлестывает волна страха. – Прошу, позволь мне позвонить жене.

– Простите, Сэм, но я не могу. – Лицо Альберта ничего не выражает, и он так же неподвижно стоит в дверях.

– В каком смысле? Конечно, можешь, – умоляет Сэм. – Сходи за телефоном.

– Нет, Сэм, не могу.

– Почему, Альберт? – Сэм чувствует, как в груди поднимается рыдание. – Зачем ты держишь меня здесь?

– Держу вас здесь? – произносит Альберт с таким видом, будто ему дали пощечину. – Я вас здесь не держу, Сэм. Я о вас забочусь.

– Но я не хочу, чтобы ты обо мне заботился, – шепчет Сэм. – Я хочу домой.

– Что ж, тогда вам надо было выпить, – выплевывает Альберт. – Особый коктейль, который я для вас приготовил. Не стоило быть таким грубым.

– Что… выпить? – Сэм заикается. – Это все из-за коктейля?

Альберт театрально глубоко вздыхает. – Нет, Сэм, это все не из-за коктейля. А потому, что вам нужна помощь, а я единственный, кто может вам помочь. – Он заходит в комнату, собирает то, что осталось от разодранного коврика, выходит и захлопывает за собой дверь. Сэм замирает в ожидании, пока не слышит щелчок замка, а потом делает то, чего не делал со дня ухода отца. Позволяет себе заплакать.

Глава 32

Семья пиджен устраивает вечеринку.

Я вижу ее отрывками, из окна верхнего этажа. Приехало шесть пар, одна небрежно припарковалась прямо на лужайке Пиджен. Они называют это «Клуб для ужина». Кучка бывших чирлидерш из старшей школы Бруксайд, которые по очереди принимают гостей каждые несколько недель. Сегодня очередь Пиджен, и Дрю будет жарить стейки. Он начал мариновать мясо в два, а Пиджен нащелкала фотографий для «Инстаграма», чтобы все поняли, как она благодарна муженьку, который готовит.

В их доме горит свет, все там, где им и положено: мужчины у гриля на заднем дворе сражаются с холодным дождем, женщины на кухне запивают гуакамоле красным вином и, вероятно, болтают о статье в утренней газете: «У полиции уже четыре дня нет зацепок в деле пропавшего доктора из Честнат-Хилла».

Эта история поможет юной Харриет Игер сделать себе имя (не говоря уже о том, что ее статьи теперь на первой полосе).

За четыре дня поисков местного психотерапевта детективы, которым поручено вести это дело, исчерпали все способы выяснить, куда пропал Сэм Статлер. «Все, что остается на данный момент – это обратиться к общественности за любой информацией, которую она может предоставить», заключил шеф полиции Франклин Шихи.

Статью десятки раз перепостили на «Фэйсбуке», где какой-то пухлый парень по имени Тимми Хоппер имел наглость пошутить про репутацию Сэма еще в старшей школе: «Кто-нибудь проверял подвал Шейлы Демоллино?». Его комментарий набрал шесть лайков, когда я проверял в последний раз.

В доме Пиджен наверху загорается свет. Предпоследнее окно, комната ее среднего сына. Я смотрю на часы. Пять сорок шесть вечера, точно по расписанию. Ему четырнадцать, и он каждый вечер тайком поднимается наверх, выпустить в окно длинные струйки дыма, просто чтобы пережить вечер с семьей. Вспыхивает зажигалка, освещая его лицо, а внизу пищит таймер моей духовки. Я вешаю бинокль на крючок и неохотно спускаюсь на кухню, надеясь, что Сэм все еще будет спать, когда я принесу ему ужин.

Он просится домой. Я избегаю его со вчерашнего дня, когда вошел и обнаружил, что он встал с постели. Я копошился наверху, мысленно составляя свой последний список.

Причины, по которым Сэм не может вернуться домой. Список:

1. Потому что я хочу о нем позаботиться. Если люди вам близки, вы заботитесь о них, когда они в этом нуждаются. Кто способен это понять, как не парень, вернувшийся домой, чтобы заботиться о маме.

2. Оцените, как я для него стараюсь. Первоклассный матрас, ежедневная смена простыней, свежие цветы, чтобы украсить комнату, ведь…

3. Ведь если и есть тот, кто точно знает, каким должен быть домашний уход за пациентом в лучшем виде, так это я, Альберт Биттерман-младший, с двадцатипятилетним стажем в компании «Домашние Ангелы Здоровья», трижды сотрудник месяца.

Запеченный в духовке омлет с овощами выглядит готовым, и я выкладываю идеальный квадрат на тарелку, поверх мяса. Я ставлю тарелку на тележку с чистым набором пластиковых столовых приборов и иду по коридору. Сэм хрипло дышит, когда я открываю дверь и заглядываю внутрь. Слава богу, он спит. Я беру поднос с тележки и тихо ставлю его на тумбочку, затем останавливаюсь в ногах его кровати, чтобы полюбоваться своей работой.

Только однажды я наложил гипс на сломанную кость: двадцать пять лет назад, во время шестинедельной (неоплачиваемой) стажировки в госпитале, необходимой, чтобы стать сертифицированным «Домашним Ангелом Здоровья». Врач разрешил мне загипсовать трещину в кости на запястье девятилетнего ребенка. Это было ничто по сравнению с тем, что я делал здесь: две ноги, нуждающиеся в починке, сложные переломы в каждой, насколько я могу судить, и, хотя я обычно не хвастаюсь, я проделал работу на пять звезд.

– Что-то вкусно пахнет. – Я замираю. Он проснулся. – Что это?

– Бифштекс и омлет, – отвечаю я, прочищая горло.

– Бифштекс и омлет? – Сэм приподнимается на локтях – сонные глаза, взъерошенные волосы. – По какому случаю?

– Дополнительный белок на ужин полезен, когда нужно восстановить силы, – объясняю я, направляясь к двери. – Надеюсь, вам понравится.

– Альберт? – Я останавливаюсь. – Не хочешь немного поболтать? – Я оборачиваюсь к Сэму.

– Поболтать?

– Я слегка схожу с ума взаперти, – признается он. – Мне бы не помешала компания. Если только ты не занят чем-то важным.

– Нет, – соглашаюсь я, снова прочищая горло и разглаживая фартук. – У меня найдется пара минут.

– Отлично. – Сэм морщится, когда тянется за подносом, и я спешу ему помочь. – Спасибо, – благодарит он, когда я поправляю ему подушки. – Так гораздо лучше.

Кроме кровати, сесть негде, поэтому я стою посреди комнаты, а Сэм режет мясо и откусывает кусочек. – Отлично, – оценивает он.

– Стейк Солсбери[48], – говорю я. – Говяжий фарш, кетчуп и полбанки лукового супа-пюре.

– Суп. Так вот откуда этот вкус.

– Это рецепт Линды, – говорю я.

– Твоей девушки?

Я громко смеюсь. – Вы с ума сошли? Нет, она не моя девушка. Она на несколько лет старше и не в моем вкусе. – Сэм откусывает от омлета и смотрит на меня. – Линда Пеннипис, – продолжаю я. – Отличное имя, правда? Мы работали вместе, еще в Олбани. – Сэм молча жует. – Ее сын Хэнк привозил ей это блюдо каждую пятницу. – Хэнк, качок-тупица. Он заявлялся в обед на своем пикапе, с двумя толстыми ломтями стейка Солсбери и горой быстрорастворимого картофельного пюре на одноразовой тарелке, завернутой в пищевую пленку. Он оставался пронаблюдать, как она ест, а потом забирал тарелку с собой, будто собирается использовать ее повторно.

– Что ж, передай ей, что она хорошо готовит, – говорит Сэм, откусывая еще кусок стейка.

– Я не могу, – выпаливаю я. – Мы больше не разговариваем. – Я чуть не позвонил ей два дня назад. Это был ее день рождения, и я увидел на сайте «Домашних Ангелов Здоровья», что девушки из офиса устроили для нее вечеринку: Мэдж, Ронда, Марипоза, все позировали в праздничных колпаках рядом с тортом. Я подумал, не позвонить ли ей, чтобы поздравить с днем рождения, но передумал, слишком боялся, что ее невежа-сын об этом пронюхает.

– Что же случилось? – Спрашивает Сэм.

– Люди отдаляются, – поясняю я, махнув рукой, чтобы оставить эту тему. – Такова жизнь.

– Это верно, – подтверждает Сэм, откусывая еще омлета. – Так кто же твой любимчик?

– Мой любимчик?

– Да, я о моих пациентах. Кто тебе нравится больше всех?

– Кто мне…

– Хотя нет. Давай наоборот. На самом деле я хочу знать, кто понравился тебе меньше всех.

Я ошарашен. – Вы на меня не сердитесь?

Он пожимает плечами. – Я как следует поразмыслил, и хотя не уверен, что моим пациентам понравилось бы, что ты слушаешь их сеансы, но на твоем месте я поступал бы так же.

– Правда?

– Назови человека, который бы удержался. Разве желание заглянуть внутрь жизни других людей не является основной для появления соцсетей? – Он откусывает кусочек, жует. – Так кто самый нелюбимый?

– Ну, – осторожно говорю я, – спроси вы меня несколько недель назад, я бы стопроцентно сказал, что Узкие Джинсы.

Сэм выглядит сбитым с толку. – Кто?

– Извините, – смущенно говорю я. – Я имею в виду Кристофера Цукера. Я не знал, кем был Дэвид Фостер Уоллес, которого он так превозносит, и почитал о нем. Литературный кумир мужчин? Вы шутите? Он издевался над женой, преследовал ее, и это никого не волнует? – Я знаю, – говорит Сэм. – Это странно.

– Не могу передать, как мне иногда было трудно держать рот на замке.

– Могу догадаться, – подтверждает он. – Но потом что-то изменило твое мнение…

– Я недавно его видел, случайно. Он обедал со своей девушкой. – Конечно, это не было случайным совпадением. Раздел «О компании» на сайте его фирмы привел меня к его аккаунту в «Инстаграм», а затем – к его подружке-модели. Ее «Инстаграм» был почти полностью заполнен ее же фотографиями, которые она сняла сама (я знаю, что они называются «селфи», но отказываюсь использовать это слово). Именно там она объявила, что идет на свидание с Кристофером, пометив это тегами #СвиданиеCПарнем и #РесторанКаштан, и позируя в шести разных нарядах, чтобы ей помогли решить, что надеть. Она выбрала облегающий черный комбинезон, не в моем вкусе.

– Он казался уязвимым, – говорю я Сэму. – Что-то было в выражении его лица, когда он на нее смотрел. Будто он принуждал себя ее терпеть. – Я знаю, что должен остановиться, но ничего не могу с собой поделать. – Он делал так всю жизнь. Чувствовал себя обязанным встречаться с самой красивой девушкой в округе. Ему нужно сказать, что это безнадежная идея. Вы знали, что, по результатам исследования, когда сходятся два красивых человека, у них высокий шанс на неудачный брак? Ученые из Гарварда изучали эту тему.

– Правда?

– Хотите прочитать статью?

– Ты ее сохранил?

– Да, подождите.

В библиотеке я разыскиваю большую фиолетовую папку, куда вкладываю все свои заметки на наших пациентов. Я веду пальцем по вкладкам, пока не добираюсь до Кристофера. – Смотрите, – говорю я, возвращаясь в комнату и протягивая Сэму шестистраничное исследование. – Исследователи рассмотрели личную жизнь двадцати топовых актрис на IMDb[49] и обнаружили, что у большого процента из них были несчастные браки. А парни, которые считались красавцами в старших классах, имели более высокий процент разводов, чем обычно.

– Очаровательно, – бормочет Сэм.

– Я знал, что вы поймете, – киваю я. – Я думаю, что все это из-за отца Кристофера.

Сэм поднимает бровь. – И почему же?

– Подвиньтесь, – говорю я, присаживаясь на краю его кровати. Он сдвигает загипсованные ноги, освобождая мне место. – Отец Кристофера был тщеславным и неуверенным в себе, и реализовывался через сына, уделяя пристальное внимание его физической форме, – объясняю я. – В итоге Кристофер вырастает и встречается исключительно с очень привлекательными женщинами, хотя они кажутся ему поверхностными и скучными. Почему он не прекратит? Потому что они подтверждают идею о том, что он физически привлекателен, а значит – ценен в глазах отца.

– Молодец, Альберт. Совершенно верно.

Я широко открываю глаза. – Правда?

– Да. Ты проницателен. К этому я и вел Кристофера, к пониманию этой мысли о его отце.

– Вау. – Я и горд собой, и в замешательстве. – Почему вы не сэкономили время и сразу не сказали ему, что именно с ним происходит?

– Он должен понять это сам, а это очень деликатный процесс, – говорит Сэм, передавая мне статью и возвращаясь к еде. – На это нужно время. Как на хорошую историю.

– Что ж, вы зацепили меня с первой страницы, – говорю я. – На самом деле, я многому у вас научился.

– А?

Я нервно скрещиваю ноги. – Да, о том, как нас формирует детство. Наверное, я это и сам знал, но то, как вы об этом говорили, и не только внизу, но и в ваших статьях и лекциях… Скажем так, вы по-новому открыли мне глаза.

Сэм перестает жевать, и что-то меняется в его лице. – Когда ты смотрел мои лекции?

Мое лицо пылает. – Я погуглил вас после того, как вы приезжали посмотреть помещение, – говорю я, слегка искажая правду. – Нужно было убедиться, что вы не в списке разыскиваемых преступников. Я посмотрел две лекции, которые вы читали, на YouTube. И был впечатлен.

Сэм улыбается и доедает свой стейк. – Что ж, это очень мило с твоей стороны. – Он кладет салфетку рядом с пустой тарелкой. – И спасибо за ужин. Было очень вкусно.

Я встаю, не желая уходить, и забираю поднос с его колен. – Вам удобно? – Спрашиваю я, ставя поднос на тележку. – Вам нравится комната?

– Очень, – отвечает он, откидываясь на подушки. – За исключением этих обоев. Я не знаю, какие наркотики принимал дизайнер, но, черт возьми, от этого оттенка желтого у меня разболелась голова. – Я выуживаю таблетки из кармана своего синего фартука. Сэм прав. Обои довольно мрачные. Мне самому стоило это понять. – И еще кое-что, Альберт? – Говорит Сэм, когда я отсчитываю две таблетки. – Прости меня за то, как я вел себя вчера вечером.

Я делаю паузу. – Вы что?

– Мне очень жаль. Ты прав, ты был добр ко мне, а я отплатил грубостью. Я стараюсь быть хорошим парнем, но мне не всегда это удается. Прости, если я тебя обидел.

– Все… все в порядке, – заикаюсь я.

– Нет, не в порядке. И вполне допустимо возмущаться по поводу моего поведения. Я не обижусь.

Я колеблюсь. – Я приготовил для вас особый коктейль, – повторяю я. – У меня ушло все утро, чтобы довести его до совершенства.

– И я не только отверг его, – говорит Сэм, – Но и был груб.

– Выражение вашего лица, – признаюсь я. – Напомнило мне моего отца.

– Мне очень жаль, Альберт. Надеюсь, ты это знаешь.

– Все хорошо, доктор Статлер. Спасибо за ваши слова.

– И если все в порядке… – Сэм протягивает руку. – Я и сам могу их принять.

– Конечно, – соглашаюсь я, протягивая Сэму таблетки. Он бросает их в рот и погружается в подушки, а я толкаю тележку к двери, чувствуя то, чего не ощущал с тех пор, как переехал в этот дом.

Счастье.

Глава 33

Энни смотрит на таймер на дисплее духовки, подперев подбородок рукой и считая вместе с ним. Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать.

Она бросает счет по карте «Виза» поверх остальных, уже четвертый – последний пришел сегодня – и берет прихватки. Она заглядывает под фольгу и выключает таймер. С подъездной дорожки доносится гудок. Энни захлопывает дверцу духовки и подходит к окну гостиной.

– Добрый вечер, миссис Статлер, – окликает Фрэнклин Шихи, когда она босиком выскакивает на крыльцо.

– Что случилось? – спрашивает Энни, слишком взволнованная, чтобы его поправлять. – Вы что-нибудь нашли?

Шихи коротко качает головой. – Нет, мэм. По пути домой решил заглянуть к вам, узнать, как у вас дела. – Полицейские огни выключаются, и крыльцо погружается в тень. – Я подумал, вам может быть сейчас немного одиноко.

– Очень мило с вашей стороны, – говорит Энни, снимая прихватки. – Хотите войти?

Шихи кивает и поднимается по лестнице. – Славный дом, – подмечает он, входя в гостиную и разглядывая сводчатый потолок с балками и массивный каменный камин у дальней стены. – Держу пари, в мегаполисах таких нет.

– Нет, таких нет, – говорит она, вспоминая последнее место, где они жили – квартиру с одной спальней на Вашингтон-Сквер, которую Сэм получил как член факультета Нью-Йоркского Университета, и куда пригласил Энни переехать через три недели после их знакомства. Они только что закончили ужин, когда он вышел из комнаты, вернувшись с дешевым пластиковым пакетом с логотипом «Я люблю Нью-Йорк».

– Что это? – спросила Энни, когда Сэм поставил пакет на стол перед ней.

– Если бы я хотел, чтобы ты знала, вручил бы прямо, а не стал упаковывать.

– Не хочу вдаваться в технические тонкости, но не думаю, что это можно считать упаковкой.

– Хорошо, Марта Стюарт[50]. Просто открой.

Внутри лежали два полотенца для рук, ткань была такой дешевой, что просвечивалась. На голубом было вышито «Его», на розовом – «Ее». – Не понимаю, – сказала Энни.

– Это парные полотенца. Например, для ванной комнаты.

– Спасибо за объяснение, – заметила она. – Я имею в виду, зачем ты даришь мне эти ужасные полотенца?

Сэм начал краснеть. – Слишком тонко?

– Что слишком тонко?

– Это полотенца, – раздраженно повторил он. – Ну, знаешь, для двоих? Люди, которые живут вместе, вешают их в своей ванной.

– Погоди, – попросила Энни. – Ты просишь меня переехать к тебе?

– Да, – ответил Сэм. – И пока мне кажется, что у меня потрясающе выходит.

Она громко рассмеялась. – Очень мило, Сэм, – сказала она, возвращая пакет и наполняя свой бокал. – Но нет, спасибо.

– Нет, спасибо? – переспросил он. – Но почему?

– Я уже говорила. Я предпочитаю своих мужчин в малых дозах.

– Я помню, – кивнул он. – И ты хочешь, чтобы я объяснил, почему ты такая?

Она поставила бутылку вина на стол. – О, правда? Обожаю, когда парни мне все объясняют.

Сэм говорил целых пять минут, подробно описывая, каким образом ее осторожность в отношениях проистекала из трагической потери родителей в юном возрасте, что привело к тому, что она воспринимала семейные узы как угрожающие или, что еще хуже, опасные. Это и заставило ее отрастить броню, чтобы держать людей подальше: образ чрезвычайно крутой и самоуверенной женщины, которую не интересуют привязанности.

– Хорошая попытка, Доктор Фил[51], – подытожила она, когда он закончил. – Но вы ошиблись, и мы отменяем ваше шоу.

– Тогда в чем же дело? – Спросил Сэм, пока не убежденный.

Энни выдержала его взгляд и откинулась на спинку стула. – Ладно, хорошо, если хочешь знать. Мужчины скучные.

Сэм рассмеялся. – Правда?

– Не обижайся. Это культурная норма. Мы растили наших мальчиков в убеждении, что им нужно подавлять свои эмоции. Это воспитывает удобных сыновей, но делает их неинтересными мужчинами в долгосрочной перспективе. С любым моего терпения хватало максимум на полгода.

– Что ж, я другой, – заметил Сэм. – Со мной интересно. Кроме того, у меня степень доктора наук в сфере чувств. Хотя бы дай мне шанс.

– Вкусно пахнет. – Энни вздрагивает при звуке голоса Франклина Шихи и понимает, что впускает в дом холодный воздух.

– Лазанья, – говорит она, закрывая входную дверь. – По рецепту моей мамы. – Ужин, который она хотела приготовить для Сэма в ночь шторма. Срок годности сыра рикотта истек вчера, но ей нужно было чем-то себя занять, поэтому она все же приготовила лазанью, полностью осознавая, что наверняка выбросит ее в мусорное ведро. Радио на бедре Шихи потрескивает, и он наклоняет голову, а затем убавляет громкость.

– Есть новости? – Спрашивает Энни, ведя его в гостиную.

– Ничего, – отвечает он. – И это самое странное.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, – говорит Шихи. – Если только ваш муж не поменял номера машины, но зачем? Но иначе у нас бы уже были данные со сканеров номеров.

– Ничего не понимаю. Его машина ведь не могла просто испариться.

– Нет, не могла. – Шихи кивает. – В этом вы правы.

– Мне нужен кофе, – опустошенно произносит Энни. – Хотите чашечку?

– Если вас не затруднит.

Шихи следует за ней на кухню, где она наливает им по кружке из кофейника со стойки. – Похож на отца, – говорит Шихи. Он уже у холодильника, наклоняется, чтобы лучше рассмотреть прицепленную магнитом статью о Сэме.

«Двадцать вопросов к Сэму Статлеру», очаровательное и нелепое интервью, которое Сэм дал на той неделе, когда они переехали в этот дом. Звонок репортера разбудил их от дневного сна, и Энни лежала, положив голову на грудь Сэма, пока он поглаживал ее волосы и отвечал на вопросы, обаятельный, как всегда. – Лучший десерт в Честнат-Хилле? – спрашивала женщина. – Я почти уверен, что черничный пирог моей мамы – лучший десерт во всем мире. – Как это, вы не видели «Западное крыло»? Это лучший сериал всех времен!

– Вы знаете отца Сэма? – Спрашивает Энни, протягивая Шихи кружку. Теодор Статлер. Сэм редко о нем говорил. Бросивший семью мужчина, который значил для него целый мир.

– Он вел математику у обеих моих дочек, – отвечает Шихи. – Перед его большим приключением в Балтиморе. Сахар есть?

Сахар стоит на верхней полке в шкафу; когда Энни оборачивается, Шихи уже стоит у кухонного стола и листает пачку счетов. – Что вы делаете? – резко говорит она, пересекая комнату, чтобы их забрать.

– Я не хотел вас задеть, – извиняется Шихи.

Энни засовывает счета в ящик с мелким хламом, под кофейником, даже не пытаясь скрыть раздражение.

– Не возражаете, если я спрошу – вы знали об этих счетах? – Шихи осторожно берет сахарницу из ее рук.

Энни колеблется, а затем опускается на табурет у кухонного островка, слишком истощенная, чтобы сопротивляться. – Нет.

– И много там? – Уточняет Шихи.

– Много. – Она смотрит, как он медленно сыпет сахар в свою кружку из дозатора сахарницы. – Сто двадцать тысяч долларов, если точно.

Шихи испускает медленный, прерывистый вздох. – И как вы это понимаете?

– Не знаю, – говорит Энни. – Разве это не ваша работа?

– Конечно, – соглашается он, делая глоток кофе. – Но вы вряд ли захотите услышать мое мнение.

Она стискивает зубы. – Вы думаете, он сбежал.

– Я думаю, что людям тяжело вынести финансовое давление, особенно мужчинам.

– Хотите сказать, что он нарочно съехал со скалы?

Шихи пожимает плечами. – Или решил, что в другом месте жить будет легче.

Энни встает. – Нет, Франклин, вы ошибаетесь. Сэм написал мне перед тем, как выйти из офиса, что едет домой. Он не стал бы так делать, если бы собирался куда-то еще.

– Могу я прочесть вашу переписку? – Просит Шихи.

Энни достает телефон из заднего кармана джинсов и протягивает ему. Шихи извлекает из кармана рубашки очки для чтения и зачитывает вслух. «Привет, доктор. Это я. Чарли». Франклин делает паузу. – Ничего не понимаю. Что за Чарли?

– Это я, – говорит Энни, заранее изнемогая от мысли, что придется объяснять этот обмен сообщениями подобному идиоту. – Это вроде шутки.

– О, я попался. Неплохо. «Мы с Чендлером расстались. Может, завтра увидимся?». – Шихи снова останавливается. – Как тот парень из «Друзей»? Или это тоже шутка?

– Нет, это все выдуманные люди. Мы так иногда делаем.

Шихи возвращается к телефону. «Я думал о вашем приглашении. Я приеду». Адрес, который вы здесь записали. Чей он?

– Это наш адрес.

– А доктор Статлер разве не знает, где вы живете?

– Знает, Франклин, Сэм знает, где мы живем. – Энни выхватывает у него свой телефон. – Я притворялась другим человеком. Пациентом по имени Чарли.

– Позвольте прояснить ситуацию, – произносит Шихи, снимая очки. – Вы писали своему мужу, притворяясь мужчиной по имени Чарли, и просили его приехать?

– Не мужчиной, а женщиной, – говорит Энни. – Мы играли в ролевые игры. Я была пациенткой по имени Чарли. Он был моим психотерапевтом, чувствующим себя загнанным в ловушку своего брака. Он должен был надуть жену, чтобы приехать ко мне домой.

– Ясно. – Шихи кривит губы и берет свой кофе. – Похоже, у вас тут свои развлечения.

Энни вздыхает, обессилев. – Говорю вам, Франклин. С Сэмом что-то случилось. Я его знаю. Но он не ушел.

Шихи выдерживает ее взгляд, замолчав на несколько мгновений. – Позвольте задать вам один вопрос, – произносит он. – Как долго вы знали своего мужа, прежде чем выйти за него?

– Какое это имеет отношение к делу? – возмущается Энни. Франклин молчит, подняв брови, выжидая. – Восемь месяцев, – сдается она.

У него отвисает челюсть. – Восемь месяцев? Но зачем выходить замуж за парня, которого знаешь всего восемь месяцев?

– Зачем я вышла за Сэма? – Огрызается Энни. – Потому что он умный и веселый, и, в отличие от большинства мужчин, испытывает сложные эмоции. Я сильная, умная женщина, которой нравится ее сексуальность, и он – первый мужчина, который не нашел в этом угрозы. А еще он без ума от меня по уши. Так без ума, Франклин, что бросить меня – это последнее, на что он способен.

Шихи медленно кивает. – Я восхищен вашей уверенностью, – говорит он. – Хорошее качество в женщине. Но, хотя я не эксперт по отношениям, даже я знаю, что восьми месяцев может быть недостаточно, чтобы узнать человека. Но каждый сам решает, кому доверять.

Пронзительный крик раздается в ушах Энни, и ей требуется мгновение, чтобы понять, что он исходит не от нее, а от детектора дыма на потолке. Она смотрит на духовку и видит дым, поднимающийся от дверцы. – Черт, – говорит Энни, хватая прихватки и вытаскивая дымящуюся лазанью. Она бросает противень в раковину и включает воду.

– Похоже, у вас дел по горло, – говорит Шихи. Он допивает кофе и ставит кружку на стойку. – Должен признать, миссис Статлер, я восхищен вашей верой в мужа. Будем надеяться, что все обернется так, как вы хотите.

Глава 34

Сэм не знает, проснуться ли ему или остаться во сне, хотя у каждого из вариантов есть свои плюсы. Вариант первый: во сне он хотя бы с Энни в Манхэттене, на углу Юниверсити-Плейс и Вашингтон-Сквер-парк; пять дней назад он сделал ей предложение на крыльце их будущего дома, пока еще выставленного на продажу в Честнат-Хилле. Три часа назад она, наконец, сказала «Да» в сообщении. «Ладно, хорошо», написала она по пути на лекцию. «Я перееду в деревню и выйду за тебя замуж». Час спустя он уже ждал ее у входа в Студебеккер-Холл. «Честное слово, ты ходячий роман Николаса Спаркса», сказала она при встрече. Они молча просидели всю поездку в метро до его квартиры, взявшись за руки, теряясь в догадках о том, что им делать дальше. Выйдя из метро, Энни остановилась у столика продавца шляп и шапок, и выбрала одну, с искусственным мехом вокруг лица. «Готовлюсь к жизни в прериях», сказала она мужчине, протягивая ему двадцатку.

Вариант второй: если Сэм проснется, то сможет выяснить, что это за шум. Мучительно скрежещущий звук, который преследовал его последние несколько часов.

Сэм решает не просыпаться, но сон меняется, и он уже идет не по тротуару с Энни, а по неоново-оранжевому коридору в «Бурных водах», к комнате матери. Что-то подсказывает ему этого не делать, но он все равно открывает дверь. Маргарет одиноко сидит в своем кресле, ожидая его.

– Я не хочу здесь быть, – говорит он.

– Конечно, не хочешь, милый, – отвечает она, улыбаясь, и ее голос звучит как прежде, еще до болезни. – Ты всегда хочешь лишь стоять у зеркала и пялиться на свое отражение. – Она начинает смеяться. – Ты бросил свою жену.

– Нет, не бросал, – возражает он.

– Да, бросил, Сэм. Я знала, что ты так поступишь. Мы все знали, что ты ее бросишь.

– Я ее не бросал! – Кричит Сэм.

Скрежет прекращается.

Над головой вспыхивает яркий свет, и появляется Альберт – расплывчатая фигура с клочьями желтой бумаги, прилипшими к толстовке, и блестящим ножом в руке.

– Еще два часа, Сэм, – говорит Альберт, запихивая таблетки Сэму в рот. – Спи дальше.

* * *

Конечности Сэма кажутся неподъемными, голова болит.

По комнате разливается теплый свет, и он заставляет его проснуться и навострить внимание. Что-то изменилось.

Он уже в другой комнате. Сэм приподнимается на локтях, напрягая бедра под тяжестью гипса, и осматривается. Он в той же самой односпальной кровати. Те же цветочные занавески задернуты перед тем же самым заколоченным окном. В углу комнаты – дверь того же гардероба.

Дело в желтых обоях. Их отодрали от стен.

Сэм в приподнятом настроении плюхается обратно на матрас. – Это работает, – шепчет он. План работает. Сделай то же, что и Пол Шелдон в «Мизери» – подружись с этим ублюдком.

Вот уже два дня Сэм умасливает его, пытаясь, в моменты просветления между таблетками, которыми Альберт пичкает его каждые несколько часов, заслужить его доверие, чтобы понять, какого хрена ему нужно. Он хочет тебя убить. Сэм крепко зажмуривается, отсылая эту мысль обратно в подсознание. Нет. Если бы Альберт хотел, уже давно бы убил.

Он хочет быть рядом с тобой.

У Сэма мурашки бегут по коже, когда он представляет Альберта, подслушивающего здесь, наверху. Теперь хотя бы ясно, почему он всегда знал, когда Сэм заканчивал работу. Даже когда Сэм пытался выскользнуть из дома, следя, чтобы дверь за ним не хлопнула, Альберт всегда был рядом, улыбаясь с крыльца и держа в руках два бокала.

Сэм ломает голову, пытаясь вспомнить любые детали, которые Альберт рассказал о себе. Сэм обычно «отключался», когда Альберт начинал нервно болтать, перескакивая с одной мысли на другую; в основном он помнит, что Альберт знает удивительное количество бесполезных фактов о семье, которая построила его дом, и что он записался волонтером в Историческое Общество Честнат-Хилла в качестве гида.

Порез на голове Сэма пульсирует, а ноги зудят в гипсе. Он хочет поужинать с Энни и принять горячий душ. Он хочет понять, чего хочет этот парень, чтобы дать ему это и убраться отсюда.

О, я поняла. Голос Энни звучит в его голове, когда он слышит, как тележка Альберта дребезжит по коридору. Ты собираешься очаровать его, а потом трахнуть, как всех этих наивных девчонок в старших классах. Хорошая мысль, Сэм, используй свою суперсилу.

– Все, что угодно, лишь бы снова увидеть тебя, – шепчет Сэм, когда ключ входит в замок, и дверь открывается. – Доброе утро, Альберт, – приветствует Сэм, изображая улыбку. – Я так рад тебя видеть.

Глава 35

– О, черт, вы уже проснулись, – разочарованно говорю я Сэму. – А я хотел увидеть вашу реакцию. – Я вталкиваю тележку в комнату и нажимаю на тормоз. – Ну как?

– Ты снял обои, – отмечает он. Он сидит в постели, и на его щеки вернулся румянец.

– Насколько смог. – Я провожу ладонью по липкому пятну. – Как вам?

– По-моему, прекрасно, – хвалит Сэм. – Теперь комната ощущается более спокойной.

– О, хорошо. Именно это я и надеялся от вас услышать. Исследования показывают, что прикованные к дому пациенты быстрее поправляются в приятной обстановке, и вы оказались правы, те обои были чересчур.

– Чем ты их сдирал? – спрашивает Сэм, выпивая чашку воды, которую я ему налил.

– Коробка четырехдюймовых шпателей, ведро обжигающе горячей воды и немного старого доброго тяжелого труда. Я дал вам кое-что, чтобы вы это проспали – я хотел, чтобы это был сюрприз. И это еще не все, – добавляю я. – Закройте глаза.

Я возвращаюсь в прихожую за креслом и вталкиваю его в комнату. – Ладно, открывайте.

– Не может быть. – Сэм выглядит ошеломленным. – Это мое Имсовское кресло с нижнего этажа?

– Ну, это не то же самое ваше кресло от «Имс», – объясняю я, поворачивая кресло к нему. То должно оставаться внизу на случай, если ваша жена решит вернуться и повынюхивать вокруг. – Совершенно новое. Я заказал срочную доставку.

– Ого, Альберт, – удивляется Сэм. – Но зачем?

– Потому что вам нужно выбраться из кровати, иначе у вас разовьются пролежни, и я не могу придумать более удобного варианта. – Я поглаживаю мягкую кожу, вспоминая, как впервые сел в кресло Сэма. Я наблюдал из окна наверху, как двое мужчин несли большую коробку вниз по лестнице в его кабинет. Я не смог устоять. Позже тем же вечером я воспользовался дополнительным ключом, который попросил у Гэри Унгера из «Слесарей Гэри Унгера», и провел полчаса в тихом кабинете, расслабившись в самом удобном кресле в мире. Итальянская кожа, хромированный каркас ручной работы и колеса со стопором.

Теперь я ставлю кресло рядом с кроватью Сэма. – Хотите, чтобы я…

– Вытащил меня из кровати и усадил в это кресло? Да, конечно, – просит он. Я откидываю простыни.

– Двигайтесь к краю, – указываю я, подвожу одну руку ему под гипсы, другую кладу на его поясницу, а затем напрягаю колени, чтобы его приподнять.

– Молодец, – говорит Сэм, когда я осторожно усаживаю его в кресло.

– Я всю жизнь перемещал людей в кровать и обратно, – поясняю я, делая паузу, чтобы размять спину, потом иду за пуфиком, который притащил из гостиной. Я затаскиваю его в комнату и укладываю на него ноги Сэма, одну за другой. Затем возвращаюсь в холл за столом – тоже точно таким, как у Сэма в кабинете, ставлю его рядом с креслом. И раскладываю на нем вещи Сэма: желтую коробку с бумажными салфетками «Клинекс» рядом с научной статьей об Анне Фрейд и октябрьским выпуском журнала «Ин тач» с тайной мексиканской свадьбой Крис Дженнер на обложке. Последним штрихом я ставлю на пол, напротив Сэма, маленькие часы.

– Все, как в моем кабинете, – комментирует Сэм.

– Верно.

Я делаю шаг назад, разводя руками. – И как вам?

– Как будто я снова на работе, – оценивает он, вцепившись в подлокотники. – Другими словами, как в раю.

– Я рад, – говорю я, едва сдерживая волнение. – А теперь давайте посмотрим на швы. – Я натягиваю латексные перчатки и снимаю повязку с его лба. – Ушиб хорошо заживает, – сообщаю я.

– Похоже, ты соображаешь в медицине, – подмечает Сэм.

– Двадцать пять лет в сфере здравоохранения, – отчитываюсь я, доставая со дна тележки сложенную толстовку с эмблемой «Лойола Уайлдкэтс[52]». Наденьте ее. Здесь холодно.

– Ты был врачом? – Уточняет Сэм, натягивая ее через голову.

Я громко смеюсь. – Слышал бы вас мой отстраненный отец, – говорю я. – Нет, всего лишь медпомощником. Недавно вышел на пенсию. «Домашние Ангелы Здоровья, мы помогаем пожилым на дому, обеспечивая душевное спокойствие всей семье».

– И что это была за работа? – Спрашивает Сэм.

– Все, что нужно клиенту, – объясняю я, достав из кармана фартука тюбик с мазью и свежую повязку. – Подготовка к купанию и приему пищи. Дружеское общение. – Я наношу мазь на порез Сэма. – Уход за ранами.

– Держу пари, у тебя хорошо получалось.

Я делаю паузу на середине мазка. – Почему вы так говорите?

– Твое присутствие успокаивает, – отвечает Сэм.

– Что ж, я не из тех, кто любит хвастаться, но я трижды был сотрудником месяца, – говорю я, мои щеки пылают. Я заканчиваю с повязкой и возвращаюсь к тележке.

– Ты не против, если я спрошу, что произошло между тобой и твоим отцом? – Интересуется Сэм. Я верчу в руках пластиковый контейнер с ватными палочками, стоя к нему спиной. – Ты сказал, у вас были отстраненные отношения. Мне любопытно, почему.

Я колеблюсь. – Это долгая история.

– У меня есть немного времени. – Его тон звучит мягко. – Не хочешь присесть?

Я разворачиваюсь к нему. – Зачем?

– Думаю, так будет удобнее.

Я нерешительно оглядываю комнату. – На кровать, или принести стул?

– Где тебе нравится, – предлагает он.

– Полагаю, кровать сойдет. – Я сажусь прямо посередине и обеими ладонями давлю на матрас. – Хорошо и твердо.

Сэм кивает. – Она удобная. – Он замолкает и складывает пальцы домиком у губ.

– Я не общался с отцом больше тридцати лет, – начинаю я.

– Почему?

– Он меня стыдился.

– Что заставляет тебя так считать?

– Это было очевидно, – поясняю я. – Мы были слишком разными.

– В каком смысле?

– Он – настоящий мужчина, а я – неженка.

– Оу, – изрекает Сэм. – Это он так тебя называл?

Я смахиваю пыль со штанины. – Он был прав, – говорю я. – Я был не похож на других мальчишек. Всегда ненавидел спорт и не умел давать отпор. Не сумел бы, даже чтоб спасти себе жизнь.

– Понятно.

– Я не от него, – признаюсь я, прежде чем успеваю остановиться.

– Что ты хочешь этим сказать? – Спрашивает Сэм.

– Я хочу сказать, что Альберт-старший – не мой биологический отец. – Я никогда раньше не говорил этого вслух, и слова вылетают сами собой. – В школе мне было очень трудно. Обычно я держал себя в руках, но иногда, когда я возвращался домой, мне казалось, что меня уже переполняет, и все выплескивалось наружу. Мама сидела со мной на диване, пока я не переставал плакать. Однажды отец рано пришел домой. Там, где он работал, случился пожар, и завод закрыли. – Я вижу, как он стоит в дверях. То выражение его лица. Из-за чего опять плачет этот маменькин сынок?

– А дальше? – Спрашивает Сэм.

– Он был в ярости, – продолжаю я, моя грудь сжимается. – Посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Я каждый день благодарю Бога, что этот ребенок не мой».

– Сколько тебе было? – Спрашивает Сэм.

– Восемь. – Мое сердце бьется так громко, что я боюсь, что Сэм услышит его из своего кресла.

– Ты понял, что это значит?

– Не сразу, но рано или поздно я понял, что у моей мамы был роман. – Я заставляю себя рассмеяться. – Честно говоря, я почувствовал облегчение – за отца. По крайней мере, ему не стоит винить себя за то, что его сын – такой слабак. – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Моя мать умерла, когда мне было четырнадцать, и мы с ним остались вдвоем.

– О, Альберт. – Сэм выглядит искренне огорченным. – Мне очень жаль это слышать.

– Рак груди, – поясняю я. Помню, как она откусывала краешки печенья и спрашивала, не хочу ли я остаться дома и побыть с ней. Я каждый раз соглашался, но не потому, что не любил школу. Просто мама так нуждалась во мне, что я был уверен, что она умрет, если я уйду. Мы прятались наверху, слушая, как школьный автобус проезжает мимо дома, а потом она готовила нам яичницу и включала сериалы.

– Как твой отец воспринял ее смерть? – Спрашивает меня Сэм.

– Он был зол, – отвечаю я. – Последнее, кем видел себя Альберт Биттерман-старший, так это одиноким родителем. Я делал все, что мог, чтобы ему угодить, но ничего не выходило. Со временем мы поняли, что проще держаться подальше друг от друга, и я покинул дом, как только смог. С тех пор мы не общались.

Сэм замолкает на несколько мгновений. – Потерять мать в четырнадцать – это очень тяжело, – наконец, произносит он. – Как ты справился?

– Я притворился членом семьи, живущей через дорогу. – Я смеюсь. – Безумие, да? Одним из Паркеров.

Миссис Паркер начинала накрывать на стол в половине пятого, пока Дженни смотрела телевизор в гостиной, с вазочкой мороженого на коленях, и никто не волновался, что она испортит себе аппетит. По выходным Дженни устраивала вечеринки с ночевкой: все популярные девочки рассаживались на полу в гостиной и сидели допоздна с попкорном и виноградной газировкой. Она знала меня. Я жил через дорогу, и она ни разу не сочла меня достойным, чтобы сказать мне «привет». Дженни заговорила со мной, только когда миссис Паркер притащила ее с собой, вместе со сковородкой лазаньи, чтобы сказать, как жаль, что моя мать умерла.

– После смерти мамы я решил, что мистер Паркер признает, что у них с мамой был роман, и заявит на меня права, – говорю я Сэму. – Я заходил к ним несколько раз.

– Так ты с ними познакомился? – Спрашивает Сэм.

– Нет. Я входил, пока их не было дома. Я знал, что миссис Паркер прятала ключ под цветочным горшком, на веранде сбоку. Я ходил туда по утрам в воскресенье, пока они были в церкви. – Я смотрю себе под ноги, не понимая, зачем говорю Сэму все это, ожидая, что он повторит слова, которые я постоянно слышал тогда: «Ты урод». Но когда он заговорил, его тон был мягче, чем когда-либо.

– И каково было находиться в их доме?

Освежитель воздуха с корицей и чистое белье. Виноградная газировка в холодильнике. – Захватывающе, – отвечаю я. – Я бы не стал задерживаться. Я просто хотел посмотреть, каково это. Но как-то раз Дженни стало плохо в церкви, и они рано вернулись домой. – Я был наверху, когда услышал, как открылась входная дверь. – Миссис Паркер нашла меня, когда я прятался в шкафу ее дочери. Это было ужасно. – Я прикусываю нижнюю губу, стараясь не расплакаться.

– Звучит травмирующе, – произносит Сэм.

– Знаю, – говорю я. – Миссис Паркер была в шоке…

– Нет, ты не так понял, – вмешивается Сэм. – Я имею в виду – травмирующе для тебя. То, что ты делал, было совершенно естественно. Но никто из них не мог этого понять.

– Правда?

– Абсолютно. Ты горевал и пытался найти опору, оставшись без матери.

– Они выставили это так, будто я делаю что-то извращенное, но это не правда, – рассказываю я. – Клянусь Богом. Мистер Паркер забаррикадировал меня в спальне, пока не приехала полиция, а потом они вызвали моего отца. – Я закрываю глаза, слыша, как за нами хлопнула входная дверь – после того, как отец притащил меня домой. Тот абсолютный ужас, когда он бросился на меня с оскорблениями. Я встаю. – Теперь я могу идти?

Сэм выглядит огорченным. – Ты хочешь уйти?

– Да, можно?

– Конечно.

– Я устал, – поясняю я. – Думаю, мне нужно прилечь.

Сэм улыбается. – Конечно, Альберт. Думаю, это хорошая идея. – Он расслабляется в кресле и похлопывает по подлокотникам. – А я думаю, что мне нужно посидеть. Еще раз спасибо за кресло.

Я киваю и поднимаю ножной тормоз тележки. – Не за что, – говорю я. Выхожу в коридор, поднимаюсь наверх и закрываю дверь, молясь, чтобы он не услышал моих слез.

Глава 36

Кто-то на кухне роняет поднос, напугав Энни, единственную посетительницу столовой в «Бурных водах». Жильцы уехали в торговый центр на свою еженедельную прогулку, но медсестры сказали Энни, что Маргарет плохо спит – они обнаружили ее бродящей по коридорам в три часа ночи, уже две ночи подряд. Энни возвращается к письму врачу Маргарет, убеждая его прописать новое лекарство, чтобы помочь Маргарет засыпать; какие бы пилюли она ни принимала, они перестали работать.

Энни видит Джозефину, одну из женщин, работающих в приемной, которая толкает тележку в обеденный зал. – Это очень мило, – говорит Энни Джозефине, расставляющей вазы со свежими гвоздиками на каждом столе.

– Пытаюсь принарядить это место, – говорит Джозефина, бросая на стол перед Энни номер местной газеты. – Пришли бесплатные газеты. – Они обе одновременно видят первую полосу – фотография Сэма под заголовком жирными буквами: «Местный психотерапевт, пропавший без вести на прошлой неделе, оказался большим должником».

Энни берет газету и просматривает статью.

Оказалось, что доктор Сэм Статлер, психотерапевт, известный благодаря помощи людям в их проблемах, скрывал собственные, включая несколько кредитных карт, потраченных до предела. По словам начальника полиции Франклина Шихи, это открытие заставляет следователей задуматься о том, что его исчезновение из Честнат-Хилла на самом деле не было случайным. Для жены Статлера, которая преподает литературу в университете, его долги стали неожиданностью.

– О боже, – шепчет Энни. – Этот говнюк позвонил репортеру.

– Мне жаль, Энни, – говорит Джозефина, когда одна из работниц кухни выходит в столовую с тарелкой феттучини альфредо, завернутой в пленку.

Энни не может оторвать глаз от текста, поражаясь, что Шихи хотя бы ограничился этим и не разболтал репортеру о переписке с ее телефона. По словам шефа полиции Франклина Шихи, мистер и миссис Статлер также практиковали извращенный сексуальный ритуал, в котором миссис Статлер притворялась пациенткой по имени Чарли.

Энни запихивает газету в сумку, берет тарелку с едой и выходит из столовой. Маргарет в своем кресле, смотрит в телевизор с отсутствующим выражением лица, когда к ней входит Энни.

– Вот, держите, – говорит Энни, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Ваш обед. – Она ставит поднос на металлическую тележку рядом с кроватью Маргарет и разворачивает столовое серебро из салфетки. – И помните, Сэм уехал ненадолго. Я на днях еще приду. Мне надо на занятия. Вам еще что-нибудь нужно?

Маргарет молча уставляется на свою тарелку и начинает есть. Энни целует ее в щеку и открывает дверь, как раз когда в нее собиралась постучать пожилая женщина с ходунками.

– Вот, передайте это Маргарет, – говорит она, протягивая Энни фиолетовый маркер для «Бинго». – Ее сын оставил его вчера вечером.

– Ее сын? – переспрашивает Энни, забирая у нее маркер.

– Да. Они сидели за моим столом, и он мне его дал. Этот маркер никуда не годится. Везде протекает.

– Вы уверены?

– Да, уверена. – Старушка поднимает правую руку, все ее запястье – в фиолетовых пятнах. – И никак не отмывается.

– Нет, я имею в виду, что ее сын был здесь.

– О. Да, он был здесь. Приходит каждую неделю на «Бинго». – Она бросает взгляд на Энни. – Я одна из немногих здесь, кто все еще в своем уме. Поверьте мне, это был ее сын.

– Спасибо, – говорит Энни. Старушка разворачивается и шаркает по коридору в свою комнату. Энни направляется в вестибюль, по пути бросив маркер в мусорное ведро. За стойкой никого нет, и Энни останавливается, чтобы просмотреть журнал регистрации гостей, водя пальцем по списку подписей, ища имя Сэма. Она отгоняет эту мысль. Конечно, вчера его здесь не было. Эта старая женщина – сумасшедшая. Энни выходит через раздвижные двери, но, добравшись до парковки, разворачивается и спешит обратно, не в силах остановиться. Дверь в кабинет Салли Френч слегка приоткрыта. Она стучит и заглядывает внутрь. Там пусто.

– Она в столовой, обедает, – говорит молодая женщина, проходя мимо. – Сейчас вернется. Можете присесть и подождать, если хотите.

– Спасибо, – благодарит Энни. Женщина скрывается в комнате для персонала, а Энни находит в сумке телефон.

– Это Энни Поттер, – говорит она, когда отвечает Джон Джентли. – Шеф Шихи там?

Она слышит щелчок, а затем на линии появляется Шихи. – Доброе утро, миссис Статлер.

– Я – Поттер, и какого черта вы разболтали газете насчет долга Сэма?

– Прошу прощения?

– Она понижает голос. – Не включайте дурака, Франклин. С какой стати вы позвонили репортеру и выложили ей…

– Во-первых, – перебивает ее Шихи, – я не говорил ей о долге. Она уже о нем знала.

– Что значит – знала? – Спрашивает Энни.

– То и значит, что она уже знала. «Привет, Шеф, это бла-бла-бла», – пародирует он манеру журналистки. – «Нам прислали подсказку, что Сэм Статлер на момент исчезновения был в больших долгах. Что вы об этом скажете?» – Энни слышит, как под весом Шихи скрипят пружины кресла. – Что вы хотите, чтобы я сделал? В отличие от некоторых в этой стране, я еще верю в свободную прессу.

– Подсказку? – Говорит Энни. – О долге знают только два человека, Франклин. Вы и моя кузина. И это точно не она.

– И не я, миссис Статлер.

– Я – Поттер, – повторяет она. Внешняя дверь открывается, и входит пара лет семидесяти. – Мне кажется, я понимаю, откуда взялся этот долг.

– О? Пожалуйста, продолжайте.

– Сэм получил кое-какие деньги от отца, – поясняет Энни. – В подарок.

– Не могли бы вы уточнить? – Спрашивает Шихи.

Энни поворачивается к паре спиной и тихо говорит: – Два миллиона долларов.

Шихи тихо присвистывает. – Значит, когда Тед подцепил эту девицу, ему повезло даже больше, чем я думал. Странно, что вы мне раньше не сказали.

– Мне казалось, что это не имеет отношения к делу, – поясняет Энни, наблюдая, как пара расписывается в журнале регистрации, прежде чем исчезнуть в коридоре. – Эти деньги были для него бременем.

– Логично, – комментирует Шихи. – Нелегко, когда на тебя падает два миллион долларов.

Энни подавляет раздражение. – Сэм всю жизнь нуждался в любви отца, – продолжает она. – Получить эти деньги – словно, наконец, заслужить эту любовь. Но они заставляли его ощущать себя дешевкой, будто он позволил отцу себя купить. Поэтому он спустил их так быстро, как только мог, на всякое невероятно глупое дерьмо. – Она изучила счета, в шоке от того, сколько Сэм потратил на всякий хлам. Первоклассная газонокосилка и профессиональный объемный звук. Кресло за 5000 долларов для его кабинета. – Он увлекся и не успел опомниться, как уже был в полной заднице. Он твердил себе, что все будет хорошо, ведь долг был временным. Как только придут деньги его отца, он все выплатит.

– Я понял, – произносит Франклин Шихи. – Дайте угадаю. Есть нюанс.

– Деньги еще не пришли, и это займет больше времени, чем Сэм ожидал.

– И почему же?

– Мать Сэма должна подписать бумаги на его имя, но ее здоровье подводит, и деньги задерживаются. – Это стало ясно Энни вчера, пока она бродила по дому, потягивая третью чашку кофе. Его мать еще не подписала, а долг все рос и рос, давя на Сэма все сильнее. Вот почему он был в таком плохом настроении последние несколько недель, и слишком нервничал, чтобы нормально спать.

– Звучит вполне невинно, – говорит Шихи. – Но тогда почему он не рассказал об этом вам?

– Ему было стыдно, и он боялся, что я его брошу. – Энни делает глубокий вдох. – Говорю вам, Франклин, не пускайте расследование по ложному следу. С Сэмом что-то стряслось. Я в этом уверена.

Шихи молчит на другом конце провода, а потом тоже вздыхает. – Два миллиона долларов – неплохая сумма, чтобы начать все сначала. Вы уверены, что он их не получил?

– Да, Франклин. Я уверена. Он бы мне сказал.

– Послушайте, Энни. Как я уже сказал той репортерше, мы делаем все возможное, с той информацией, что у нас есть.

Энни больше не хочет тратить время впустую. – Что ж, спасибо за весь ваш тяжелый труд. Хорошего дня, офицер Шихи.

– Шеф Шихи.

– О, верно, – говорит она. – Все время забываю. – Она отключает связь, ее руки дрожат.

– Энни? – Она оборачивается. Это Салли Френч. – Джозефина сказала, что вы хотели со мной поговорить.

– Да. – Энни удается слабо улыбнуться. – Одна из обитательниц сказала, что Сэм был здесь вчера. Она, вероятно, обозналась, но мне нужно хотя бы спросить, видел ли его кто-нибудь.

Салли колеблется, и что-то в выражении ее лица заставляет Энни нервничать.

– Что не так? – спрашивает Энни.

– Я не видела Сэма здесь уже несколько недель, Энни.

– Что вы имеете в виду? Он приезжает через день. Мы ездим по очереди.

Дверь снова открывается, и входит женщина, держа за руку маленькую девочку с раскрашенным, как у кошки, лицом и зажатым в кулачке красным гелиевым шариком. Салли кивает. – Давайте спросим Джозефину. Она наверняка в курсе.

Энни следует за Салли к стойке регистрации.

– Одна из жительниц сказала, что Сэм был здесь и водил Маргарет на «Бинго», – объясняет Энни Джозефине. – Есть ли шанс… – она умолкает, не закончив фразу.

– Нет, простите. Джозефина натянуто улыбается. – Один волонтер привел Маргарет на «Бинго». Та дама, вероятно, обозналась.

– Когда вы видели Сэма в последний раз? – Спрашивает Энни.

– Давненько уже, – отвечает Джозефина. – Может, пару месяцев.

– Вы уверены? – Голос Энни дрожит. Потому что это означало бы, что он мне лгал.

– Да. – Лицо Джозефины становится огорченным. – Я здесь каждый день и почти всех вижу.

– Ладно, – бормочет Энни, когда маленькая девочка с кошачьей мордочкой вдруг отпускает свой шарик. – Спасибо. – Энни направляется к дверям, наблюдая, как шарик медленно плывет к потолку, где цепляется за светильник. Энни слышит громкий хлопок, а за ним – плач маленькой девочки, который провожает Энни в холодный, серый полдень. Вот она и превратилась в самого клишированного персонажа из всех возможных: наивную жену.

Глава 37

Сэм смотрит на заметки, которые набросал в одной из тетрадей в клеточку, вчера принесенных Альбертом из его кабинета.

Инициалы клиента: КД

Семейное положение: Новобрачная

Текущая проблема: тайно вышла замуж в Мексике и испытывает противоречивые чувства. Так же: лишена совести, имеет невероятно раздутое чувство собственной важности, эксплуатирует других без чувства вины или стыда.

План лечения:

Сэм делает паузу, чтобы подумать.

Расторжение брака с последующим круглосуточным лечением в стационаре и пожизненным запретом на общение с впечатлительными молодыми женщинами.

Неплохо, думает Сэм, роняя ручку на обложку журнала «Ин тач» с Крис Дженнер на обложке. Крис Дженнер: его воображаемая пациентка. Нэнси Нойманн (вторник, запись на 10 утра) случайно принесла с собой журнал из приемной и оставила на столе в его кабинете. Журнал включал в себя программу похудения известной актрисы и двухстраничное интервью с девушкой с обложки, которое Сэм перечитал четыре раза за последние шесть часов. Он вцепляется в подлокотники кресла и делает серию обратных отжиманий на трицепсы, говоря себе, что однажды это он, Сэм, будет на обложках всех журналов.

Психотерапевт, которого держал в плену его домо владелец, дал интервью!

Доктор Сэм Статлер, на фото здесь дома, с женой Энни и совершенно здоровыми ногами, сбежал из плена, убив своего сумасшедшего домовладельца Альберта Биттермана чрезвычайно жестоким способом. Он говорит, что этот опыт только сделал его лучше.

Дамы из «The View» откопают детское фото Альберта и будут умолять рассказать о нем побольше. И Сэм своим самым профессиональным тоном объяснит, что по его оценке, Альберт Биттерман, как говорят у психологов, поехавший на всю голову.

Сэм обрисует им картину. Эмоционально подавленный смертью матери в юном возрасте, Альберт был оставлен на попечение жестокого и отстраненного отца, чьи представления о мужественности противоречили чувствительной натуре его сына. Став взрослым, он смертельно боялся отвержения. Это затрудняло формирование привязанностей и привело к одинокому изолированному существованию и одержимости своему арендатору. В итоге Альберт напал на него с лопатой, а затем держал в плену в своем доме. Дамы захотят узнать, почему Альберт Биттерман, одинокий пятидесятиоднолетний мужчина, жил в особняке с пятью спальнями? Но Сэм лишь пожмет плечами, объяснив, что Альберт не хотел об этом говорить. Сэм уже дважды поднимал эту тему, спрашивая, что привело Альберта в Честнат-Хилл, и оба раза мгновенно выгонял его этим из комнаты.

Сэм начинает новую серию отжиманий, представляя, как живая аудитория в студии приветствует его храбрость – ведь он пережил целую неделю без Энни. Ровно неделю Сэм провел в этой комнате. Он отслеживал составленный Энни от руки октябрьский календарь – тот был вложен в научную статью, которую Альберт тоже принес снизу. Закрашенные розовым и голубым ячейки, над ними идеальным почерком Энни подписано: «Визиты к твоей маме!» Каждое утро Сэм оставляет неяркую пометку, отслеживая новый день.

Энни – одна из умнейших людей, которых Сэм когда-либо встречал, и это лишь вопрос времени, когда она постучит в дверь домовладельца Сэма (одинокого и, по-видимому, сумасшедшего), чтобы спросить, не видел ли он ее мужа. А может, ей даже не придется стучать. Возможно, она проедет мимо и увидит машину Сэма на подъездной дорожке, ведь где же еще ей быть? Энни поступит разумно и вызовет полицию, а те подтвердят, что это машина Сэма. А потом Энни откроет дверь и спросит, не хочет ли он домой.

Хотя, может быть, она и не ищет. Возможно, Энни обнаружила, что он всячески ей лгал. Скорее всего, она уже изучает счета по кредиткам, которые наверняка пришли в их почтовый ящик, на имя ее пропавшего мужа. Сэм ненавидит себя за то, что струсил и не сказал ей правду, как планировал. События того вечера бесконечно прокручиваются в его голове: речь, которую он репетировал весь день, готовясь все выложить жене. Выдуманные его матерью деньги. Долг по кредитке. Факт, что он не навещал мать. И приглашение от «Чарли», которое Энни, очевидно, отправила с их подъездной дорожки, приглашая его променять все заботы на вечер невероятного секса. Как он мог сказать нет?

Его трицепсы болят, когда Сэм сдвигает загипсованные ноги на край пуфика, затем спускает их на пол. Отталкиваясь и подтягиваясь с помощью рук, он принимается разъезжать в кресле по этой дурацкой комнате от одного конца к другому, волоча за собой бесполезные ноги. Минует дверь в коридор (заперто!), стену с окном (заколочено досками!), и делает паузу после десятого круга, чтобы перевести дух. Когда он разворачивает кресло и начинает новый круг, то замечает серебристый отблеск на полу под тумбочкой. Наверху спускают воду в унитазе, и Сэм смотрит на часы на полу – 20:46. Альберт спустится с минуты на минуту, чтобы уложить его в постель. Сэм поспешно и тихо подкатывает себя к тумбочке. Нагибается и протягивает руку.

Четырехдюймовый шпатель. Острый металлический край – липкий от обойного клея; крепкая деревянная ручка украшена логотипом хозяйственного магазина на главной улице. «Оборудование Хойтс: открыто каждый день до 6-ти!» Сэм слышит шаги Альберта на лестнице, засовывает шпатель под бедро и рывком возвращает кресло на место – рядом со столом. Он возвращает ноги на пуфик как раз в тот момент, когда открывается дверь. Альберт входит задом, таща за собой тележку.

– Добрый вечер, доктор, – приветствует Альберт, нажимая на тормоз тележки. – Вы выглядите крепким.

Сэм улыбается. – И отлично себя чувствую, – докладывает он.

– Именно это мне и нравится слышать. Пора вас укладывать. – Альберт подходит к нему, протягивая руки.

– Ты не возражаешь… – Сэм показывает на поддон тележки.

Альберт резко замирает. – Уже? Вы ходили час назад. – Он качает головой, вытаскивая судно. – Я знал, что не стоило давать вам лишний стакан молока так поздно. – Он кладет судно Сэму на колени. – Я подожду снаружи.

Альберт закрывает за собой дверь, и Сэм выжидает миг, прежде чем вытащить шпатель из-под бедра и засунуть за пояс спортивных штанов. Его руки трясутся, когда он ставит обратно судно и ждет.

– Все хорошо? – осведомляется Альберт, приоткрыв дверь на дюйм.

– Боюсь, ложная тревога, – говорит Сэм.

– Наверное, боязнь сцены, – замечает Альберт, входя. – Я оставлю это здесь, на вашем столе.

Альберт пододвигает кресло Сэма ближе к кровати, поднимает его и осторожно сажает на матрас. – Либо я слабею, либо вы набираете вес, – жалуется он, выпрямившись и массируя поясницу.

– Это все хорошая еда, – улыбается Сэм.

Альберт смеется и похлопывает Сэма по руке. – Если будете продолжать в том же духе, скоро сможете встать и уйти отсюда.

Когда Альберт берется за ручку тележки и направляется к двери, Сэм посмеивается, чувствуя, как твердое лезвие шпателя упирается ему в бедро. – Даже не представляешь, как скоро!

Глава 38

Я торопливо нацарапываю список:

1. Чертополох.

2. Лаванда…

3. Масло из…

Черный толстый прямоугольник на экране закрывает остальную часть списка.

Натуральные средства для избавления от моли доступны только подписчикам. Чтобы продолжить чтение, войдите в систему или зарегистрируйтесь.

Я закрываю сайт и качаю головой. Пиджен была права: потребительство разрушает нашу культуру. Вчера в «Фэйсбуке» она сопроводила этим комментарием фотографию большой кучи пластика, плавающей где-то в Тихом океане. Только бездушный смог бы не отреагировать на этот пост хмурым смайликом. (Недавно я прочитал в интернете о растущем движении людей, считающих, что эмодзи созданы, чтобы подавить способность выражать эмоции. Это, безусловно, стоит учитывать.)

Я возвращаюсь к строке поиска и набираю «что такое чертополох?», когда на моих часах пищит будильник. Я бросаю ручку и тянусь за своим синим фартуком. Пора за работу.

* * *

– Входи. – Зовет Сэм, когда я стучу.

Когда я вхожу, его лицо проясняется. – Доброе утро, Альберт, – говорит он и видит, что у меня в руке. – Это кофе в моей любимой кружке?

– Да, верно. – Кружка идентичная тем, что стояли рядом с кофеваркой «Неспрессо» внизу в его офисе, по поразительной цене в 34 доллара за штуку. (Мне неприятно это говорить, но именно такие непомерно дорогие покупки объясняют, почему фотография Сэма была вчера на первой полосе рядом с рассказом о его «финансовых проблемах», но у меня точно не хватит духу сказать ему об этом.)

Я подталкиваю тележку ближе к кровати и нажимаю на тормоз.

– Угадайте, кто спал с девушкой по вызову?

Сэм едва не давится кофе. – Погоди, что?

Я хохочу, увидев его выражения лица. – Нет, не я, – поясняю я. – Сэм Сиборн, заместитель Директора службы по связям с общественностью Белого дома, в Белом доме Бартлета. Персонаж Роба Лоу. – Я выливаю в таз кувшин теплой воды и тянусь за маленьким полотенцем. – Я смотрю «Западное крыло».

– Правда? – Удивляется Сэм. – Это мой любимый сериал.

– Серьезно? – Я изображаю шок. – И мой тоже. (Это не ложь. Я досмотрел сериал вчера вечером, и меня так зацепило, что, как только закончился последний эпизод, я вернулся к началу, чтобы пересмотреть все заново.)

– Вообще-то я фанат «Западного крыла», – оживленно говорит Сэм.

– Женщину зовут Лори, и ее играет актриса Лиза Эдельштейн. Лори учится на юридическом факультете и пытается оплатить учебу. Сэм Сиборн не знал, что она проститутка, когда спал с ней.

– По крайней мере, не на уровне сознания, – бормочу я себе под нос, опуская полотенце в воду.

– Что, прости? – уточняет Сэм. – Что ты сказал?

– У Сэма Сиборна никогда в жизни не было стабильных отношений. И ладно, хорошо, пусть он и говорит, что не был в курсе ее профессии, ясно, что в глубине души, подсознательно, он знал, что она не из тех, с кем заводят долгосрочную связь. Вот почему его так тянуло к ней.

– Да, – соглашается Сэм. – Интересно.

– А хотите узнать, почему он такой? – Продолжаю я, отжимая полотенце. – Из-за интрижки его отца. Сэм Сиборн узнал, что у его отца был роман, целых двадцать восемь лет, хотя он был женат на его матери. И это глубоко потрясло его представления о том, на что он может и не может положиться. И даже не спрашивайте меня о Джоше Лаймане. – Я подхожу к кровати Сэма. – Что? – Спрашиваю я, заметив выражение его лица.

– Он пожимает плечами. – Даже не знаю. Просто… – Он глубоко вздыхает. – Я могу понять, о чем ты говоришь.

– Можете? – Переспрашиваю я, задирая его подбородок к потолку. – Каким образом?

– Мой папа бросил мать ради другой женщины, – признается он. – Если быть точным, уехал от нас в мой четырнадцатый день рождения. – Я осторожно протираю его кожу вокруг швов. – Знание, что твой отец неверен, может замутнить рассудок, и, как и Сэм Сиборн, я использовал девушек, чтобы избавиться от этой боли. – Сэм морщится. – Мне стыдно за то, насколько хорошо я умел манипулировать девушками.

Я отступаю на шаг. – Никогда не понимал парней вроде вас, – говорю я. – Не обижайтесь, но мне всегда казалось, что, чем больший кто-то придурок, тем больше девушек хотят с ним встречаться. Как вам это удавалось?

Сэм смотрит мне прямо в глаза. – Хочешь узнать секрет соблазнения?

– Вы серьезно? – Спрашиваю я.

– Садись, – командует Сэм, кивая на свое кресло.

Я медленно пересекаю комнату.

– Разводить девушек – тонкое искусство, – начинает Сэм, когда я сажусь. – Но в основном все сводится к одному приему. – Он делает паузу.

– Какому?

– Найти их слабость и использовать ее. Ты должен заставить их думать, что заботишься о них. Убеди их, что ты никогда и ни с кем не чувствовал ничего подобного. Но самый быстрый способ ее заполучить, – Сэм наклоняется вперед и понижает голос. – Это заплакать.

– Заплакать?

– Да, о печальном прошлом. Умершая собака. Отец, бросивший тебя в твой четырнадцатый день рождения. Добавь немного фальшивых слез в эту смесь, и через десять минут под тобой будет голая девушка.

– Это отвратительно, – говорю я.

– Знаю. В смысле, сейчас. Когда я был моложе, я так не думал.

Я колеблюсь. – Могу я предложить свою теорию?

Сэм кивает.

– Вы использовали девушек, чтобы чувствовать себя ценным, – предполагаю я. – Череда суррогатов того, чего вы по-настоящему желали: любви вашего отца.

Сэм выдерживает мой взгляд. – Да. – Соглашается он. – Возможно, ты и прав. Может быть, я винил себя в том, что отец ушел, и только переспав с новой девушкой, я чувствовал, что чего-то стою. Я всегда был на охоте за следующей. – Сэм закрывает глаза и морщится. – Я причинил боль многим людям.

– В каком-то смысле вы делали то, чего от вас ожидали, – подмечаю я. – Были парнем.

Сэм кивает. – Быть парнем не всегда легко. – Он смеется. – Представляю лицо жены, если бы она нас услышала. Два белых парня брюзжат о нашей тяжкой доле. Она бы не оценила.

– Надеюсь, вы уже не верите, что ваш отец ушел из-за вас, – говорю я.

– Нет. Уже нет. Все благодаря Клариссе Бойн.

– Она была вашей девушкой? – Спрашиваю я, откидываясь на спинку кресла Сэма.

– Так планировалось, – рассказывает Сэм. – Колледж в Итаке[53], психфак, первоклассные сиськи. Я записался на курс, который она посещала, «Психопатологию», думая, что это будет самый быстрый способ залезть к ней в трусы. Но потом я отвлекся на то, что говорил преподаватель. – Сэм задумчиво смотрит мимо меня. – На третьей неделе занятий доктор Роберт Карлайл стоял перед классом и зачитывал список симптомов. – Раздутое чувство собственной значимости. Потребность в чрезмерном внимании и восхищении. Полное отсутствие сочувствия.

– Нарциссическое расстройство личности, – вставляю я.

– Совершенно верно, – подтверждает Сэм. – Нарциссическое расстройство личности. Мы прочли несколько исследований на эту тему, и каждое из них было идеальным описанием Теодора Статлера. Я перечитал все, что мог, и пришел к заключению, которое искал с четырнадцатого дня рождения: мой отец ушел не потому, что со мной было что-то не так. Что-то не так было с ним.

– Похоже, это был переломный момент.

– Именно, – говорит Сэм. – Это разожгло во мне серьезный интерес к психологии и заставило меня задуматься о том, кем я стал, как мужчина. Я много работал над тем, чтобы быть хорошим парнем, но правда в том, что я всегда боялся, что стану таким, как он. – Что-то в лице Сэма меняется. О, боже. Он начинает плакать. – Теперь, когда я нашел Энни, я не хочу ее терять.

– Вам не стоит бояться, что вы станете таким, как ваш отец, – говорю я, ерзая в кресле. – Вы хороший человек. Умный. Щедрый. Храбрый.

Сэм смеется. – Храбрый? Я худший трус на свете.

– Сэм, – мягко говорю я. – Это смехотворно.

– Нет, Альберт, вовсе нет. Хочешь знать, какой я храбрец? – Он поднимает палец. – Во-первых, я уже несколько месяцев не навещал мать. Во-вторых, я кое-что скрывал от жены. – Он отворачивается. – Я не подписал у Кэла Рипкена-младшего свою биту.

– Что? – Растерянно спрашиваю я.

– Мне было тринадцать. – Сэм закрывает глаза, слезы текут по его щекам. – Моя мать сделала нам с отцом сюрприз – билеты на игру Рипкена в «Кэмден Ярдс». Когда я открыл этот конверт – это был лучший момент моей жизни. – Он вытирает глаза рукавом толстовки с эмблемой «МИТ[54]», которую я одолжил ему сегодня утром. – Я читал, что в конце игры Рипкен раздаст сотню автографов в строго обозначенном месте. Я неделями не мог уснуть, думая о том, каково это – встретиться с ним.

Я беру со стола пачку бумажных салфеток «Клинекс» и протягиваю ему.

– Мы с мамой разработали надежный план, – продолжает Сэм, вытаскивая салфетку. – Мы с папой должны были покинуть свои места в конце девятого периода. Добраться туда вовремя, но не так рано, чтобы пропустить большую часть игры. – Он замолкает.

Я прочищаю горло. – А дальше?

– А дальше явилась эта девица и уселась на сиденье перед нами, и я сразу понял, что меня трахнули. «Моя слабость» – так он описывал хорошеньких женщин каждый раз, как мы были где-то вдвоем. – Сэм сглатывает слезы. – Конец девятого периода, а папа уже вцепился в пряжку ее ремня, шепча что-то ей на ухо. Я не мог его оттащить. Он велел мне идти одному, но я не смог.

– Почему? – Мягко спрашиваю я.

– Я боялся того, что случится, если я оставлю их вдвоем. Я боялся, что он изменит маме, если я за ним не услежу. – Сэм снова начинает плакать. – И поэтому я остался. И упустил единственный шанс встретиться со своим героем. – Он сморкается. – Не знаю, что хуже. То, что мой отец все равно ей изменил, или вид моей мамы, стоящей в окне гостиной, когда мы въехали на подъездную дорожку следующим утром. – Ну что? – Спросила она, радостная и взволнованная. – Ты взял у него автограф?

– Что вы ей сказали?

– Ничего, – отвечает Сэм. – Я просто поднял свою биту и показал ей черный каракуль автографа Кэла Рипкена, который я сам нарисовал в машине за десять минут до того, как мы вернулись домой.

– О, Сэм, – говорю я. – Вы такой хороший человек.

Он улыбается. – А ты хороший психотерапевт.

– Что?

– У тебя подходящий склад ума, – поясняет Сэм, сморкаясь. – Я никогда и никому этого не рассказывал. С тобой приятно беседовать.

– Это все равно, что Ван Гог сказал бы уличному художнику, что у него талант, – отвечаю я, краснея.

Сэм смеется и прижимает ладони к глазам. – Господи. Мне нужно вздремнуть.

– Конечно, – говорю я, поднявшись и вернувшись к тележке. – Вам надо отдохнуть.

– Спасибо, Альберт, – благодарит Сэм, когда я протягиваю ему таблетки. – И знаешь что? Я тут кое о чем подумал. – Он колеблется. – Ты не хотел бы выпить?

– Выпить? – переспрашиваю я.

– Да, того самого коктейля, от которого я отказался в вечер шторма. Не знаю, как ты, а я бы выпил крепкий коктейль.

– Конечно, – оживленно соглашаюсь я. – Когда?

Сэм пожимает плечами. – Мне надо свериться с расписанием, но я уверен, что сегодня вечером свободен. В шесть пойдет?

– Шесть вечера, – повторяю я, наблюдая, как он бросает таблетки в рот. – Я бы с радостью.

Глава 39

Сэм смотрит на часы на столике рядом с собой: без трех минут шесть, и еще раз хлопает себя по поясу спортивных штанов, проверяя, на месте ли таблетки. За последние два дня он успел выплюнуть шесть таблеток, как только Альберт выходил, и спрятать их в наволочку. Это было непросто. Таблетки усыпляли его почти мгновенно, и, учитывая все варианты, сон неизменно занимал первое место в списке приоритетов, но сейчас это того стоило.

Сэм закрывает глаза и снова представляет, как ловко роняет таблетки в бокал Альберта. Два глотка – и речь Альберта станет невнятной. После третьего появятся рассеянность и сонливость. После четвертого он потеряет сознание, и тогда Сэм его задушит, а затем, для гарантии, проткнет шпателем, спрятанным под бедром. Его обожаемым четырехдюймовым шпателем, который Сэм прятал под матрасом, тщательно счистив все остатки обойного клея и отполировав его до блеска. Сэм представляет себе, как пронзает мягкий участок на виске Альберта, снова и снова, глядя, как этот печальный, безумный мозг расплескивается по всему дурацкому университетскому свитеру, который Альберт наденет этим вечером.

Сэм закрывает глаза и вздыхает. Фрейд был прав. Агрессия и вправду приносит такое же удовлетворение, как и секс.

Часы бьют шесть, и Сэм слышит, как в замке поворачивается ключ. – Эй, сердцеед. – Говорит Альберт, заглядывая в комнату. – Вы готовы?

Сэм улыбается. – Конечно.

Альберт заходит внутрь, оставив дверь открытой, и ставит тележку у стены. На ней два бокала и что-то еще, спрятанное под желтым кухонным полотенцем. – У меня для вас сюрприз, – возбужденно говорит Альберт. Он торжественным жестом фокусника сдергивает полотенце с бутылки.

– «Джонни Уокер Блю». – Сэм ошеломлен. – Откуда ты знаешь…

– Что это ваш любимый напиток по особым случаям? Вы сами рассказали, в интервью той газете. Вопрос номер двенадцать.

– Не знал, что ты ее читал, – удивленно произносит Сэм.

– Моя мать научила меня ценить местную журналистику, – поясняет Альберт, поворачиваясь к Сэму спиной. – Я с упоением прочел ту статью, и помню, что вы упомянули об этом напитке.

– Мне повезло, – говорит Сэм. И он на самом деле так думает. Мало того, что это лучший в мире скотч – так еще и смешанный с дохрена миллиграммов содержимого этих адских таблеток, он точно свалит Альберта с ног.

– У вас определенно дорогой вкус, – говорит Альберт.

Сэм кивает и не сводит глаз с бутылки в его руке.

– Могу я оказать тебе честь? – Спрашивает Сэм. – Ничто не сравнится с первым глотком «Джонни Уокер Блю».

Альберт протягивает Сэму бутылку, и тот ненадолго замолкает, оглаживая плавные изгибы стекла, оценивая вес. – Это был мамин напиток, – говорит Сэм, открутив крышку и наклонившись, чтобы вдохнуть аромат. – Она хранила такую бутылку в шкафу. После того, как отец ушел, она каждый год наливала себе бокал в годовщину свадьбы.

– Это печально.

– Очень. – Сэм берет бокал, который протягивает ему Альберт. – Большинство барменов считают, что порция – это полторы унции[55], – говорит он, глядя, как виски медленно льется в стакан. – Но я нахожу это недостаточным, особенно для первого раза.

– Не слишком много, – просит Альберт, поднимая руки. – Я никогда раньше не пил скотч.

Сэм наливает и себе, и ставит бутылку на прикроватный столик, а Альберт усаживается в кресло Сэма. – За возвращение к «счастливому часу», – произносит Сэм, поднимая бокал.

– Именно это я и собирался сказать, – краснея, говорит Альберт. – За «счастливый час».

Сэм подносит стакан к губам, затем быстро опускает. – Стой. Стоп. Так не пойдет.

– Что не так?

– Кубик льда.

– Какой кубик льда?

– В напитки. Это ключ, – говорит Сэм. – Легкий холодок усиливает эффект.

– Вы так много обо всем знаете, – удивляется Альберт. – Погодите. – Он ставит свой бокал на прикроватный столик и выходит из комнаты.

Игра началась.

Сэм достает квадратик бумажного полотенца с таблетками и осторожно разворачивает. Капли пота выступают у него на лбу, пока он крошит две таблетки в бокал Альберта.

– Сколько их надо? – Кричит из кухни Альберт.

– По одному кубику льда на каждого, – отвечает Сэм, наблюдая, как порошок растворяется в медной жидкости, оставляя меловую пленку, которая поднимается к верхней части бокала. – Средних. – Сэм крошит туда же последние четыре таблетки и взбалтывает содержимое бокала, его рука дрожит так сильно, что он боится его уронить. Он ставит бокал на стол и берет свой, как раз, когда Альберт входит в комнату, держа по кубику льда в каждой ладони.

– Идеально, – хвалит Сэм, чувствуя, как пот стекает по его пояснице, пока Альберт бросает кубик в его бокал. – Спасибо.

Альберт садится. – Еще раз, – говорит он. – За нас.

Сэм наблюдает, как Альберт делает крошечный глоток. – Господи. На вкус, как жидкость для зажигалок.

– К виски нужно привыкнуть, – комментирует Сэм. – Но поверь, оно того стоит. – Он поднимает бокал, позволяя себе сделать глоток. Виски сразу же приятно его согревает, и ему приходится сдерживаться, чтобы не выпить все одним удовлетворяющим глотком. У него будет много времени, чтобы выпить виски дома, с Энни, и ему нужна ясная голова.

Альберт снова подносит стакан ко рту, едва намочив губы. – Ням, – произносит он, морщась. – Итак… – он делает глубокий вдох, широко раскрыв глаза. – О чем будем говорить?

– В каком смысле, о чем говорить? – Переспрашивает Сэм, не сводя глаз с бокала Альберта. – Мы два чувака, которые выпивают в конце дня. Я хочу поболтать либо о девушках, либо о спорте.

– О! – Альберт смеется, краснеет. – Ну, я не могу ничего сказать ни о том, ни о другом.

– Конечно, можешь. – Выпей, Альберт. – В кого ты впервые влюбился?

Альберт снова морщится. – В Кэтлин Каллахан, – тут же отвечает он. – Мы вместе работали в 7-Eleven[56]. – Он переносит бокал на другое бедро. – Она была пугающей. Такие девушки, как она, никогда не обращали на меня внимания.

– А как она выглядела? – Выпей, черт возьми, Ал.

– Каштановые вьющиеся волосы. Очки.

– Вы разговаривали? – Спрашивает Сэм.

– Пару раз. Она дала мне послушать несколько песен в наушниках. Ее любимая музыка была такой шумной.

– Цыпочки-металлистки – самые лучшие, – говорит Сэм. Он делает еще глоток, надеясь, что Альберт последует его примеру, но тот лишь скрещивает ноги.

– А потом пришел мой папа, купить сигарет. – Альберт морщится. – Я ненавидел то, как он на нее смотрел. В тот вечер он подвел ее к обеденному столику и сказал, что я должен пригласить ее на свидание. Его точные слова: «Как насчет этой, Ал? Ты достаточно мужик, чтобы тебе перепало?»

– Похоже, твой отец – настоящий придурок, – комментирует Сэм, не в силах сдержаться.

– Дальше было хуже, – продолжает Альберт. – Он вернулся через несколько дней и сказал Кэтлин, что я к ней неравнодушен. И что я передергивал на нее, если состояние моих простыней вообще что-то означало.

– Боже, Ал, – произносит Сэм. – Это ужасно. – По-настоящему трагично, как и все твои истории, так что, пожалуйста, брат, выпей и покончи с этим. – И что же ты сделал?

– Подождал, пока папа уедет с парковки, а потом ушел. И больше не приходил на работу. Вся школа об этом узнала. Это было так унизительно.

На лице Альберта появляется горестное выражение, и Сэм не может не посочувствовать этому парню. – Мне жаль, Альберт, – говорит он.

Альберт пожимает плечами. – Я недавно о ней погуглил. Она вышла замуж за мормона.

– Хочешь знать мое профессиональное мнение? – Спрашивает Сэм. – Как заставить себя забыть обо всем этом?

Альберт с надеждой поднимает глаза. Сэм поводит бокалом, указывая на виски. – Побольше этого добра. Оно как раз для таких переживаний. Создано для того, чтобы их забыть.

Альберт смеется. – Ну что ж, в таком случае… – Он снова поднимает бокал. – За Кэтлин Каллахан и ее семерых детей.

– Вперед, – подзадоривает Сэм. – Хороший большой глоток. Прочувствуй, как следует.

Альберт прикасается губами к краю бокала и вдруг резко встает. – Кого я обманываю? Вам не стоит тратить на меня такой хороший виски. – Он опустошает свой бокал в бокал Сэма. – У меня от одного его запаха желудок сводит.

Сэм чувствует, как воздух покидает легкие, а в желудке поднимается желчь, пока он смотрит, как отравленное содержимое бокала Альберта смешивается с его виски.

– Вперед, – говорит Альберт. – Не лишайте себя удовольствия из-за меня.

Сэм поднимает бокал и внимательно разглядывает напиток. Сделай это, думает он. Выпей все до дна. Пришло время взглянуть фактам в лицо. У него нет ни здоровых ног, ни ключа от этой двери, и крайне мало шансов когда-нибудь снова увидеть Энни.

Сэм ставит бокал на прикроватный столик. Ничтожный шанс все же лучше, чем ничего.

– Забавно, – замечает Сэм, – но мне кажется, что я утратил к этому вкус.

Альберт закатывает глаза. – Что ж, сто шестнадцать долларов на ветер. – Он берет бокал Сэма, ставит его вместе со своим на тележку и возвращается в кресло. – На чем мы остановились? – спрашивает он, скрестив ноги и обхватив одно колено. – Ах да. Первая влюбленность. Ваша очередь.

Глава 40

Энни сидит за кухонным островком, подперев рукой подбородок, и представляет Сэма рядом с собой.

– Позволь прояснить, – говорит он самым профессиональным тоном. – Ты знаешь, что я скрыл от тебя чертову тонну долгов по кредиткам и врал, что навещал мать, а ты все еще ждешь меня в два часа ночи, гадая, вернусь ли я домой?

– И не только, – признает Энни. – Но прежде чем утром открыть глаза, я представляю, что ты прижимаешься к моей спине, заключив меня в объятья, все тот же мужчина, которого я знала. Должна сказать, Сэм, отрицание – отличная штука. Теперь я понимаю, почему оно тебе так нравится.

Чайник свистит у Энни за спиной, она встает, заваривает чай и возвращается в домашний кабинет, который делила с Сэмом. Сэм настоял, чтобы все было сделано на заказ: одна половина для ее папок, другая – для его. Весь последний час Энни просматривала его часть, страницу за страницей, пораженная всем, что он сохранил. Чек на компьютер, который он купил в 2001 году. Инструкция для пылесоса, хранящаяся в собственной папке с надписью «Инструкция по эксплуатации вакуумного пылесоса». Налоговые декларации за последние двадцать лет, в которых он перечислял каждую вещь, которую пожертвовал в «Гудвилл[57]», изо всех сил стараясь быть хорошим парнем, который играет по правилам, и совсем не похож на отца.

Энни возвращается к открытому ящику и продолжает в нем копаться, все еще не уверенная, что именно ищет. Она натыкается на два просроченных паспорта – один из них со штампом из поездки в Гондурас. Видимо, Сэм ездил туда в старших классах, но ни разу ей об этом не рассказывал. Может быть, это то, что Энни и ищет. Подтверждение, что Франклин Шихи прав, что она вообще никогда не знала Сэма Статлера.

«Мама, медицинское».

Энни замечает эту папку в задней части ящика, подписанную жирным маркером «Шарпи». Внутри – собрание медицинских записей Маргарет. Ранние симптомы. Ухудшение личной гигиены. Трудности планирования графика дня. Частые перепады настроения. Официальный диагноз поставлен в марте прошлого года. Болезнь прогрессирует быстрее, чем ожидалось; она с трудом справляется с ежедневными задачами.

Пациентка перестала говорить. Мутизм может быть результатом прогрессирующей болезни.

Сэм не может с этим справиться. Поэтому он и не навещал мать: совершенно невинное объяснение. Он не патологический лжец – он просто был перепуган и не мог видеть мать в ее нынешнем состоянии: молчащую с непроницаемым лицом. И слишком стыдился признаться в этом Энни. Поэтому и скрыл это от нее, наверняка ненавидя себя за трусость.

– И вот опять, – упрекает голос Сэма в ее голове. – Ты веришь в меня, хотя я дал тебе все основания не верить.

Энни пролистывает остальные бумаги в папке: страховые письма, шесть выпусков ежемесячного бюллетеня пансионата, напечатанные шрифтом «Комик Санс[58]» Она уже собирается вернуть папку в ящик, когда видит конверт, вложенный в самом конце, и адресованный Сэму. Она достает письмо. Три страницы текста от адвоката из «Бурных вод», сверху напечатано – «Завещание и доверенность Маргарет Статлер».

Настоящим я назначаю Сэма Статлера из Честнат-Хилла, штат Нью-Йорк, моим доверенным лицом. Сэм Статлер будет осуществлять все полномочия доверенного лица, включая право получать и вносить средства в любом финансовом учреждении, снимать средства чеком или иным образом оплачивать товары и услуги. При необходимости…

Встревоженная, Энни перелистывает последнюю страницу и видит внизу подпись Маргарет, рядом с нотариально заверенной печатью, датированной двумя неделями назад. Подписано, исполнено и немедленно вступило в силу.

«Нет», думает Энни, и ее кожа внезапно становится липкой.

Его мать подписала бумаги. Сэм получил 2 миллиона долларов своего отца. А потом ушел. Энни смеется, бросает папку и лезет в задний карман за телефоном. Звонок идет сразу на голосовую почту.

– Привет, дорогой муж, – говорит она срывающимся от гнева голосом. – Ты, наверное, сейчас занят, забавляясь с какой-нибудь неведомой жертвой, которую соблазнил на этот раз, но я решила тебя поздравить. Ты сделал это, Сэм. Единственное, чего ты так старался избежать. Ты кончил так же, как твой отец.

Глава 41

Дерьмо.

Сэм таращится на клочья рваных обоев, прилипших к стене.

Дерьмо дерьмо дерьмодерьмодерьмодерьмо.

Он сходит с ума. Сэм больше не может лежать здесь, под тяжестью этих гипсовых повязок, прикованным к лучшей, как ему сообщили, марке матраса за два года. Он уже не может выносить этот зуд в ногах, еще день притворства, что обожает рифленый картофель-фри из заморозки, и сладкоречивого Альберта, даже ради спасения собственной жизни. Но особенно он ненавидит болезненную тоску по Энни.

Ну, может быть, Сэму Статлеру пора перестать ныть, как девчонка, и что-то с этим делать.

Сэм открывает глаза и громко смеется. Так, посмотрите, кто это. Тедди из Фредди, говорящий с ним сверху, из стеклянной будки. – Да, папа, какая прекрасная идея. Я просто встану и уйду отсюда. И как же я раньше не подумал? – Сэм прислушивается. Тишина. – И что же мне теперь делать? – шепчет он.

– То, что сделал бы любой уважающий себя мужчина, – шепчет в ответ отец. – Соберись и найди выход из этого дома.

Сэм набирает воздуха. – Эй! – кричит он в коридор. – Стремный тип! Ты дома?

– Ты же знаешь, что его тут нет, – напоминает Тедди. Ты слышал, как он уехал на своей машине полчаса назад.

Сэм смотрит на дверь, его пульс учащается. – Ладно, хорошо, хрен с ним. Сделаем это. – Он садится и стягивает одеяло.

– Добрый вечер, ребятки, и добро пожаловать на сегодняшнее представление, – напевает ему на ухо отец. – Шанс для Сэма Статлера доказать, что он мужчина.

Сэм сдвигается на край матраса и тянется за шпателем. Засунув его за пояс, он свешивает ноги с кровати и опускает закованные ступни на пол. Затем хватается за спинку кровати и приподнимается, не сводя глаз с кресла, стоящего в шести футах от него.

– Должен признать, – вставляет отец. – Я сильно сомневаюсь, что он сможет добраться до этого кресла.

Сэм отцепляется от кровати и делает шаг вперед. – Слишком неустойчив, – комментирует отец. Сэм делает еще один шаг. – Движение вперед скомпрометировано. Иииии… он упал.

Сэм тяжело ударяется об пол. Игнорируя боль, он приподнимается на локтях и подтягивается к креслу. – Ладно, – бормочет Тедди. – Он это сделал. Он на месте. – Сэм затаскивает себя в кресло и толкает его к двери. Тяжело дыша, он вынимает из-за пояса шпатель, и на ум ему вдруг приходит девичье имя. Ребекка Киркпатрик, лето перед вторым курсом. Она была на два года старше, и у ее семьи был летний домик на озере Поэзия, в сорока минутах езды к северу. Дважды они прогуливали школу и ездили туда на ее желтом джипе, где Сэм пользовался кредиткой, которую дал ей отец Ребекки, чтобы открыть замок на задней двери.

Сэм просовывает лезвие шпателя между дверной рамой и замком, вспоминая, как он это делал. Ребекка сидела на траве, скручивая косяк, а Сэм сфокусировался на том, чтобы кончиком кредитки подцепить край замка и отодвинуть его в сторону, открывая дверь ко всем чудесным вещам, которые ожидали его в той комнате…

– Ну, ей-богу, вы только посмотрите! – мурлычет Тедди из Фредди, когда замок щелкает, открываясь. – Он это сделал. Старина Статс и вправду открыл дверь.

– Я сумел! – Сэм задыхается от восторга, представляя себе рев воображаемой толпы. – Охренеть, я смог! – Он засовывает шпатель обратно за пояс и распахивает дверь в коридор, чувствуя головокружение. Там резко воняет сосновым химическим дерьмом, которым Альберт три раза в неделю намывает свою комнату. Отталкиваясь руками, Сэм проезжает на кресле по коридору и попадает в кухню с яблочно-зелеными стенами. Задняя стена здесь покрыта каскадом листьев как минимум дюжины висячих растений. Сэм подумывает остановиться и поискать в ящиках нож, но катится в гостиную, где из огромного панорамного окна открывается вид на небо, которого он не видел уже восемь дней. Снаружи льет дождь. Сэм представляет себе капли дождя на своей сухой коже, подкатывается к входной двери и тянется к ручке.

– Первый страйк[59], – тихо говорит Тедди притихшей толпе.

Сэм дергает дверную ручку. Нет-нет-нет-нет-нет.

– Этот парень его запер. – Заключает Тедди. – Что за неудача.

Сэм быстро подъезжает к столику в прихожей и выдвигает тонкий ящик. Протягивает пальцы к задней стенке и вытаскивает единственный ключ на ярко-оранжевом брелоке с надписью «Гэри Унгер, Слесари Гэри Унгера». Сэм возвращается к двери и вставляет ключ в замок. Он не подходит, и Сэм точно знает, почему. Это ключ не от этой двери. Он от кабинета Сэма – точно такой же квадратный ключ, что и у Сэма на брелоке. Ключ, которого у Альберта не должно быть.

– Ничего страшного, – говорит Сэм толпе, швыряя ключ на пол и снова хватаясь дрожащей рукой за шпатель. Он это уже проделал, и сможет снова. Он ощущает соленый привкус пота на губах, когда просовывает шпатель между дверью и рамой, двигая его вверх, а затем вниз…

Щелчок.

– Второй страйк, – шепчет отец Сэма.

Сэм вытаскивает только деревянную ручку шпателя; металлическое лезвие застряло в двери. – Нет, – шепчет он, протягивая к нему руку. – Вылезай обратно. – Он колотит в дверь, пытаясь освободить кусок металла. Бесполезно.

– Похоже, пришло время для плана Б, – предлагает Тедди.

Окно. Сэм катится в гостиную и, цепляясь за подлокотник дивана, подтягивается поближе к окну, чтобы разглядеть дом Сидни Пиджен сквозь живую изгородь на краю владений Альберта. Из трубы идет дым. Кто-то дома.

– Время уходит.

– Заткнись, папа, – шепчет Сэм, раздумывая над вариантами. – Я могу разбить окно и позвать на помощь. Кто-нибудь в доме Сидни меня услышит.

– Это что, шутка? – Бормочет Тед. – Никто не услышит его здесь, наверху.

– Я могу разбить стекло и выпрыгнуть в окно.

– И что потом? – усмехается отец. – Он окажется со сломанными ногами, да еще и в осколках стекла, застрявшим в розовом кусте? Это то, что я называю трижды проигрышной ситуацией.

Сэм оглядывает комнату, подмечая детали. Ярко-голубые стены, увешанные большими абстрактными картинами. Мягкий белый ковер. Диванчики с цветочным рисунком. Не тот дизайн, которого ожидал Сэм.

– Что делает Статлер? – Шепчет Тедди из Фредди. – У него пять минут, чтобы спасти свою жизнь, а он расселся, размышляя о цвете стен. – Сэм продолжает свой путь через ряд комнат – парадную столовую с лиловыми стенами и большой люстрой. Еще одна гостиная, два мягких кресла перед камином. Вдоль дальней стены он видит раздвижные двери и пробирается к ним, чтобы открыть. Это библиотека. Притом, великолепная. Полки из красного дерева от пола до потолка, рельсовая лестница на колесиках. Здесь пахнет настоящей библиотекой, одним из его любимых мест, куда мама водила его в детстве. Сэм медленно подъезжает к полкам и достает одну из книг. «Дерево растет в Бруклине[60]», первое издание.

Он возвращает роман на место, ища телефон, и видит ряд фотографий в рамках на ближайшей полке. Везде одна и та же женщина с ярко-рыжими волосами и широкой улыбкой; это, должно быть, Виви, мать Альберта. Сэм замечает за этими фото череду дешевых фиолетовых корешков, неуместных среди дорогих книг.

– Не делай этого, – предупреждает отец. Сэм чувствует на себе пристальный взгляд толпы, призывающий его не обращать внимания на какие-то папки и двигаться дальше, но любопытство берет верх. Он отодвигает фотографии в сторону, чтобы лучше рассмотреть, что за ними. На корешке первой папки написано имя: «Генри Рокфорд», и Сэм ее достает. Первой в папке идет фотография в прозрачном файле: двое мужчин, один старше, другой моложе, стоят бок о бок, и Сэму требуется секунда, чтобы понять, что этот парень – Альберт, которому здесь около двадцати с лишним. Сэм переворачивает страницу, находя страницы с заметками. Медицинские заключения. Семейное древо.

Сэм закрывает папку и достает другую. «Лоррейн Уиттенгер». У нее седые волосы, и она прикована к инвалидному креслу, и на этих фотографиях Альберт одет в тот же синий фартук с вышитым логотипом «Домашних Ангелов Здоровья», который он надевает, входя в комнату к Сэму. «Анджело Монтичелли», «Эдит Ворангер» – Сэм открывает одну папку за другой. Все эти люди были пациентами Альберта.

«Линда Пеннипис».

Сэм видит ее имя в конце ряда. Линда Пеннипис? «Подруга» Альберта из Олбани?

Он хватает папку.

Факты о Линде. Список:

1. Она любит «Оливковый Сад[61]»

2. Мэри Тайлер Мур и пересмотр «Фрейзера» успокаивают ее перед сном

3. В марте ей исполняется девяносто; надо организовать вечеринку!

Линда была его клиенткой.

Сэм листает страницы: заметки об ее инсульте, «Знаменитый рецепт стейка Солсбери от Линды», и натыкается на бумагу с печатью округа Олбани, штат Нью-Йорк. «Временный приказ о защите от преследования, преследования при отягчающих обстоятельствах или домогательств. Линда Пеннипис против Альберта Биттермана-младшего».

«Вы, Альберт Биттерман, противная сторона, настоящим уведомляетесь, что любое преднамеренное нарушение настоящего приказа является уголовным преступлением и повлечет за собой ваш немедленный арест».

Охранный ордер. Сэм переворачивает страницу. «Домашние Ангелы Здоровья», Inc. Расторжение трудовых отношений. Это письмо подтверждает, что ваша трудовая деятельность прекращается немедленно. О любом дальнейшем контакте с любыми клиентами или сотрудниками «Домашних Ангелов Здоровья» будет сообщено в правоохранительные органы».

– Мне не нравится, к чему это ведет. – Тедди из Фредди понижает голос. – И будь я Сэмом Статлером, я бы точно не стал смотреть, чье имя написано на последней папке…

«Доктор Сэм Статлер».

Руки Сэма дрожат, когда он достает ее с полки и открывает. «Двадцать вопросов к Сэму Статлеру» – статья на первой странице. Он перелистывает ее и видит копию листовки, которую нашел в тот день на лобовом стекле.

СДАЕТСЯ ПОМЕЩЕНИЕ ПОД ОФИС, В СТАРИННОМ ДОМЕ.

ИДЕАЛЬНО ПОДХОДИТ ДЛЯ СПОКОЙНОГО ПРОФЕССИОНАЛА.

ГОТОВЫ ОТРЕМОНТИРОВАТЬ ПОД ТРЕБОВАНИЯ АРЕНДАТОРА.

СВЯЖИТЕСЬ С АЛЬБЕРТОМ БИТТЕРМАНОМ.

Сэм листает дальше, просматривая десятки своих фотографий. В день, когда он переехал на первый этаж. Вот он приходит на работу. Вот садится в машину в конце дня. Сэм пролистывает череду списков («То, о чем я солгал Сэму»; «Причины не унывать, несмотря на плохое настроение Сэма»), счета, которые Сэм прятал внизу в своем столе, распечатку таблицы из «Экселя», сделанную Альбертом – тот отслеживал долги Сэма:

• «Виза»: $36,588

• «Чейз Сапфир»: $73,211

• Ипотека: $655 000

Дальше идут страницы заметок и наблюдений о людях со странными прозвищами:

Узкие Джинсы

Парочка Мямлей

Мороженая Нэнси

Сэм быстро их просматривает. «Мороженая Нэнси замужем уже шестнадцать лет. Она – директор отдела развития в Мидоу-Хиллз». Это Нэнси Нойманн. Клиентка Сэма. Это все его клиенты. Сэм чувствует, как в нем снова нарастает нервный смех: Альберт не только подслушивал, но и подробно все записывал. Сэм боится, что сейчас начнет хохотать и не сможет остановиться, но потом переворачивает страницу.

ГРАЖДАНСКИЙ ПОИСК СЭМА СТАТЛЕРА!

ВСТРЕЧАЕМСЯ В БОУЛИНГЕ-КЛУБЕ! ОДЕВАЙТЕСЬ ПОТЕПЛЕЕ!

Его ищут! Возможно, прямо сейчас. Сэм представил, как группа людей под дождем разыскивает его машину, куда бы эта проклятая штука ни делась! А значит, это – лишь вопрос времени, когда его найдут и…

Пропавший без вести психотерапевт из Честнат-Хилла на момент исчезновения был в больших долгах.

Начальник полиции Франклин Шихи говорит, что детективы продолжат расследовать все заслуживающие доверия версии, но в свете недавнего обнаружения долга Статлера, который, как полагают, превышает 100 000 долларов, и держался в секрете от его жены, сотрудники органов правопорядка все больше склоняются к версии, что исчезновение Сэма не было случайным.

Нет.

Сэм чувствует поднимающуюся в желудке тошноту, но все же переворачивает страницу – и видит новый файл с фотографией. Маргарет, в своей комнате в «Бурных водах», щека к щеке с Альбертом.

Он навещал мать Сэма.

– А вот и мы, ребятки, – говорит Тедди. – Статлер уже в пути. – Сэм бросает папку и направляется к раздвижным дверям. Вернувшись в гостиную, он снова изучает окно, раздумывая, стоит ли рисковать, швырнув столиком в стекло и попытавшись спрыгнуть как можно менее травматично, когда что-то щелкает у него в голове. Сэм разворачивает кресло и возвращается на кухню, к стене, покрытой зеленым каскадом из висячих растений. Он выдирает охапку листьев и стеблей, горшок с грохотом разбивается об пол. Да! Сэм был прав. За этими зарослями есть раздвижная стеклянная дверь. Он срывает пучки листьев, выдирая растения одно за другим, оставляя на полу ковер грязи.

Похоже, Статлер нашел выход, – замечает его отец, пока Сэм смотрит на раздвижную стеклянную дверь, ведущую в маленький каменный дворик. Он тянется к ручке. Поднимает ее вверх. Она работает. Единственный незапертый замок в этом доме. Сэм рывком открывает дверь. Он осматривает задний двор и с одним глубоким вдохом бросается с кресла на живот.

– Вы бы в это поверили? Он это сделал, – мурлычет Тед Статлер, когда Сэм выползает на холодный и мокрый задний двор. – Возможно, я ошибался. Может быть, этот мальчишка не такой уж никчемный.

Глава 42

Симпатичная женщина за стойкой бара выдает Энни идеально нормальную улыбку человека, притворяющегося, что не в курсе, что Энни замужем за тем самым горячим парнем, который пропал без вести, а его лицо улыбается с расклеенных повсюду листовок. – Что вам предложить? – спрашивает она, кладя перед Энни меню.

– Работу с прожиточным минимумом и возврат веры в человечество, – отвечает Энни.

Женщина-бармен изображает гримасу. – Вы думаете, здесь Нидерланды?

Энни смеется впервые за восемь дней. – «Джин-Мартини» с пятью оливками. – Она отодвигает меню. – Это сойдет за ужин, верно?

Энни наблюдает, как бармен смешивает напиток, и чувствует холод бокала, когда та ставит его перед ней. «С юбилеем, засранец», шепчет Энни, ставя бокал на пустой табурет рядом с собой. Она делает большой глоток и снова обдумывает эту мысль – это часть «погони». Сэм играет роль, самую дерьмовую из всех, что были – пропавшего мужа. Энни представила себе, как он сидит, задрав ноги, у камина в домике, снятом через Airbnb в Саугерти, их любимом городке в Катскиллах, и наслаждается всем этим. Он пообедал в закусочной, яичницей с сосисками, читая статьи о своем исчезновении под огромную чашку кофе. И прямо сейчас, вероятно, занят планированием своего возвращения. Скоро он ворвется в парадную дверь, взъерошенный и небритый, с лицом, художественно испачканным грязью для большего эффекта. «Сюрприз, милая! Я жив!»

Сэм усядется за кухонный стол и наплетет целую историю о состоянии фуги, вызванном сотрясением мозга, и он не знает, как его получил. Расскажет, что прожил так восемь дней, и как добирался домой из Нового Орлеана, поймав автостопом восемнадцатиколесную фуру, водитель которой курил всю дорогу. Энни разрыдается и скажет, как сильно скучала, и неизбежный секс будет таким горячим, что она пожалеет, что сама не додумалась до такого сценария.

Джин согревает ее, и Энни понимает – гораздо вероятнее, что все это было «погоней». Вообще все – с самого первого дня их знакомства. Сэм сыграл искренне доброго и любознательного парня, решившего изменить ее представление о любви, а она оказалась тупицей, попавшейся на эту удочку. Энни должна отдать ему должное – он целиком посвятил себя этой роли, покорив ее своим очарованием в проклятом «Брукс Бразерс». Энни тогда решила, что он сможет развлечь ее максимум на одну ночь, но он ее удивил. Сэм был остроумен и неглуп, и способен на рефлексию и самоанализ, что она редко встречала у мужчин.

Ему потребовалось всего полгода, чтобы предложить ей брак, когда они сидели на крыльце дома, выставленного на продажу в его сонном родном городке. Сэм провел выходные в доме матери, собирая ее вещи для переезда в «Бурные воды», когда позвонил Энни и рассказал ей о продающемся доме, который нашел. – Поезд отходит через сорок семь минут, – сказал он. – Садись на него, и посмотрим дом вместе.

– Я не знала, что ты покупаешь дом в северной части штата Нью-Йорк, – сказала она.

– Не я, – ответил он. – А мы. Доверься мне.

Три часа спустя Сэм ждал ее на вокзале в безупречно чистой «Тойоте-Королле» своей мамы, 1999 года выпуска, с двумя чашками кофе со льдом и очень долгим поцелуем. Они были в десяти минутах езды от городка, на холмах, когда он свернул у почтового ящика на Албемарл-Роуд, 119, на длинный выезд к белому фермерскому дому с четырьмя спальнями. Это было невероятно. Дом с бревенчатым каркасом. С шестью акрами земли.

– Я все обдумал, – сказал Сэм, усаживаясь рядом с Энни на крыльце – после того, как риэлтор показал им все вокруг. – Ты можешь преподавать в университете, написать одну из тех книг, что у тебя в голове. Я открою частную практику, и буду уверен, что с мамой все в порядке. С деньгами моего отца на подходе, мы можем ни о чем не волноваться несколько лет. Устроим здесь гнездышко. И кто знает? – улыбнулся он, толкнув ее в плечо. – Может, кто-нибудь, наконец, расскажет нам, как делаются дети.

– Ты с ума сошел? – изумилась она. – Я знаю тебя шесть месяцев.

– Шесть месяцев и один день, – поправил ее Сэм. – Ты смогла, Энни. Ты терпела меня дольше, чем вообще могла бы вытерпеть мужчину. – Он обнял ее и крепко сжал. – Я знал, что ты сможешь. – Потом он отпустил ее и вытащил из переднего кармана тонкое серебряное кольцо. – Хочешь зайти дальше?

Телефон Энни на стойке, рядом с бокалом мартини, вдруг оживает. Это ее тетя Тереза, мать Мэдди, звонит из Франции.

– Энни, – произносит Тереза, и, услышав ее голос, Энни тут же начинает плакать. Голос тети так похож на мамин, что Энни может закрыть глаза и представить, что это мама – там, на другом конце. – Как ты, милая?

– Ужасно, – голос Энни срывается. – Я не понимаю, что происходит. Я думала, что знаю его.

– Конечно, дорогая. Мы все так думали.

Энни подавляет рыдание. Тереза и Мэдди были в шоке, когда Энни и Сэм поделились новостью о помолвке, а затем так обрадовались, что с помощью Сэма оказались в Нью-Йорке на следующий же уик-энд, чтобы устроить Энни сюрприз. Они отпраздновали их помолвку за ужином из семи блюд в маленьком итальянском ресторанчике в Ист-Виллидж.

– Энни. Я хочу, чтобы ты вернулась домой. – Голос Терезы звучит твердо. – Мэдди на несколько дней передаст ресторан управляющему и приедет к нам. Мы все побудем вместе, дома. – Дом. Так они кратко называли коттедж с пятью спальнями, на оливковой ферме, где выросли Тереза и мать Энни, и который они унаследовали после смерти своих родителей. Именно в нем собрались Тереза, Мэдди и ее дядя Николас после похорон родителей Энни, и где Энни провела три месяца, прячась в комнате Мэдди, прежде чем вернуться в Корнелл и продать дом своего детства.

– Я не могу лететь домой, – объясняет Энни, прижимая к глазам салфетку. – У меня работа.

– Возьми перерыв, – предлагает Тереза. – Они поймут.

– Я знаю, но…

– Но что? – Переспрашивает Тереза.

– Но что, если он вернется, а меня не будет? – Шепчет Энни, понимая, как нелепо это звучит. – А что, если его найдут…

– О, Энни. – Энни слышит жалость в голосе своей тети. Глупышка, он не вернется. Полиция его практически не ищет. – Если это случится, тебе тут же позвонят, и ты сядешь на ближайший самолет.

Энни замечает молодую женщину в конце бара, наблюдающую за ней. Она отворачивается. – Я об этом подумаю, – говорит она. – Спасибо, Тереза. – Энни бросает телефон в сумочку и допивает остатки напитка.

Почему бы ей не уехать? Она здесь бесполезна – приходит на занятия, как зомби, и не может сосредоточиться. Во Франции дядя Николя будет готовить ее любимые блюда и следить за тем, чтобы на столе всегда стояла открытая бутылка хорошего красного вина; они с Мэдди будут болтать, пока не уснут на огромной кровати наверху, в комнате, которая когда-то принадлежала ее родителям.

Когда она машет бармену, чтобы рассчитаться, кто-то проскальзывает на табурет рядом с ней. Это девушка, что за ней наблюдала. Она моложе, чем думала Энни – вероятно, чуть за двадцать. – Харриет Игер, из «Дейли Фримен», – говорит она, протягивая руку. – Сожалею о том, что вам пришлось пережить.

Не обращая внимания на протянутую руку, Энни достает из бумажника двадцатку. – Что ж, может, вам понравится писать еще одну статью о финансовых проблемах моего мужа. – Она бросает деньги на стойку бара. – Как бы то ни было, – добавляет Энни, – я думала, что полиция воспользуется этой информацией, чтобы помочь моему мужу, а не выставлять его в дурном свете.

– Это не полиция рассказала мне о долге, – говорит Харриет, когда Энни направляется к двери.

Энни оборачивается. – Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что это была не полиция.

– Тогда кто же?

Харриет пожимает плечами.

– Аноним. Какой-то читатель написал мне на электронную почту, что ходят слухи о том, что ваш муж по уши в долгах. Обычно я не обращаю на подобное внимания, но решила позвонить шефу Шихи. Все подтвердилось.

– Слухи? Никаких слухов не было. Зачем кому-то это делать?

– «Криминалисты», – тут же отвечает Харриет. – Обычное дело. Детективы-любители, рвущиеся выдвинуть теорию. Один парень в начале был особенно настойчив, утверждая, что у него есть веские основания полагать, что ваш муж сбежал с пациенткой. – Она качает головой. – Чокнутых везде хватает. В голове у Энни стучит. – Мне нужно идти. – Она пробирается сквозь толпу людей у входа, ожидающих свободного места, и врезается в мужчину, входящего в ресторан.

– Извините, – произносит он, беря ее за локоть, чтобы поддержать. – Какой я неуклюжий. Вы в порядке?

У него седеющие волосы и ярко-синие очки, и ей не нравится чувствовать его пальцы на своей руке. – Да, – бросает Энни, отстраняясь. – Я в порядке.

Отпирая машину, она слышит, как в сумке звонит телефон.

Это Франклин Шихи. – Добрый вечер, госпожа Поттер. – В его голосе звучат мрачные нотки. – Нам нужно поговорить. Может быть, вы сможете подъехать в участок?

Глава 43

Я смотрю, как Энни говорит по телефону в машине. Бедняжка, одна в их новый «юбилей». Они с Сэмом отмечают каждую новую неделю. Я знаю, потому что в моей библиотеке оказалась записная книжка Сэма с заголовком «Энни, юбилейные напитки». Напитки были расписаны наперед на каждый вторник, и я представляю, как мило выглядели Сэм и Энни, чокаясь бокалами с дорогим алкоголем.

– Вам нужен столик? – Молодая женщина смотрит на меня из-за барной стойки. Ее руки целиком в татуировках – скорее всего, оскверняя собственное тело, она мстит своим родителям.

– Нет, спасибо, – говорю я, глядя, как Энни отъезжает от тротуара. – Я только что вспомнил. Мне кое-куда нужно.

Моя машина нелегально припаркована на стоянке банка. Я завожу мотор, но не двигаюсь с места.

Мне ужасно жаль Энни.

Мне жаль, что я не могу рассказать ей, в каком раздрае был Сэм вчера, в «счастливый час». Он почти не слушал, когда я рассказал ему о своем единственном опыте игры в футбол. Говорить об этом было нелегко. Мне было семь лет, и я умолял маму отговорить отца заставлять меня играть, но она отказалась. Я стоял у линии на поле, кто-то протянул мне мяч, и следующее, что я помню – мальчик из моей школы, в три раза больше меня, швырнул меня на землю. Я не мог дышать и был настолько уверен, что умираю, что, когда, наконец, отдышался, разрыдался прямо на стадионе Сандерс, на глазах у отца и половины жителей Уэйна, штат Индиана. И что сказал Сэм, когда я закончил свой рассказ? Ничего. Он просто сидел, неподвижно уставившись в стену, а затем ни с того, ни с сего, заговорил об Энни, рассказывая, как сильно ее любит, и как встревожен тем, что она переживает.

Но по мне, она в порядке. Может быть, слегка худовата, и эти мешки под глазами говорят о том, что она спит не так хорошо, как следовало бы, но она достаточно здорова, чтобы принарядиться и пойти выпить. Это хорошая новость.

Я похлопываю сумку с тремя банками лукового супа-пюре на пассажирском сиденье рядом с собой и завожу машину. Стейк Солсбери взбодрит Сэма.

Дождь то вспыхивает, то гаснет в свете моих фар, когда я следую за грузовиком с логотипом сантехники по главной улице и вдоль железнодорожных путей. Этот парень едет так медленно, что я предполагаю, что ему платят за часы. Я приоткрываю окно на дюйм, вдыхая пьянящий запах древесного дыма и демократии, и сворачиваю на Черри-Лейн. В доме Пиджен горят почти все лампы; предполагаю, она потеряла интерес к изменению климата, раз сжигает столько ископаемого топлива. Я приближаюсь к мосту, когда замечаю что-то на дороге и жму на тормоза.

Нет. Пожалуйста, боже мой, нет.

Я выключаю мотор, беру сумку с продуктами с пассажирского сиденья, и выхожу из машины под холодный, резкий дождь. Это Сэм. Посреди улицы, с испачканным лицом; рукава университетской толстовки, которую я ему одолжил, одной из моих любимых, разорваны и в грязи. – Нет, Альберт, – просит он, и я вижу, что он плачет. – Пожалуйста. Я так близко.

– Сэм? – Я сильнее сжимаю хватку на горловине сумки, пока иду к нему. – Куда это ты собрался, Сэм?

– Домой, Альберт, – говорит он, и его рыдания теряются в барабанной дроби дождя. – Пожалуйста, я просто хочу домой.

– Домой? – Я поднимаю сумку над головой, моя голова кружится, и мое зрение затуманивается. – Но ты же дома, Сэм. – Треск трех банок лукового супа-пюре о его сильную, идеально выточенную челюсть, оказывается громче, чем я ожидал. – Идем, – говорю я, когда он падает к моим ногам. – Поедим стейка.

Глава 44

Франклин Шихи ждет Энни в своем внедорожнике, когда она подъезжает к полицейскому участку. – Запрыгивайте, – говорит он. – Прокатимся.

Она колеблется, но все же садится. Они молчат, пока Шихи выезжает из городка и едет по пустынной дороге вдоль железнодорожных путей. Спустя три минуты молчания они въезжают на стоянку склада «Стор-Мор[62]». – Здесь столько лишнего пространства, что должно хватить места для еще одной пары, – сказала Энни Сэму во время своего первого визита в город, когда они сидели на этой парковке на переднем сиденье «Короллы» его матери, целуясь, как школьники. За обедом она умоляла его показать ей все места, где ее еще незрелый будущий муж убеждал наивных девочек-подростков Честнат-Хилла позволить ему залезть к ним в трусы.

Сэм с радостью согласился и свозил ее в заброшенный авто-кинотеатр; в ТЦ, за магазином беспошлинной обуви; а потом сюда, на склад «Стор-Мор», где они с Энни дурачились на переднем сиденье, и где сегодня днем полиция обнаружила новенький «Лексус» Сэма, припаркованный в одном из блоков. В идеальном состоянии.

– Он оставил его здесь около шести вечера в день исчезновения, – сообщает ей Шихи, когда они стоят перед блоком 12, наблюдая, как техник на переднем сиденье наносит порошок для поиска отпечатков пальцев.

– Зачем ему это делать? – спрашивает Энни, оцепенев.

– Чтобы полицейские отвлеклись на поиск того, чего они не найдут.

– Тогда как же вы его нашли?

– Здесь недавно кто-то хулиганил, и управляющий решил просмотреть записи с камер наблюдения. Увидел, как в ночь шторма подъехала эта машина, и узнал ее по новостям.

Энни резко поворачивает голову к Шихи. – А есть запись с Сэмом?

Шихи на мгновение задерживает на ней взгляд. – Идемте со мной.

Она идет за ним к зданию, напоминающему деревянный сарай. Внутри – металлический стол с тремя теле-мониторами и разбросанными пустыми пластиковыми стаканчиками из-под кофе. В углу, на обшарпанном кресле с колесиками, сидит полицейский, уткнувшись в свой телефон. Увидев Шихи, он быстро гасит экран и прячет телефон в нагрудном кармане. – Шеф.

– Это жена доктора Статлера, – говорит Шихи. – Покажи ей запись.

Коп подкатывается к столу, разворачивает монитор экраном к Энни. Она видит застывшее изображение размытой машины, которая начинает двигаться, когда полицейский жмет кнопку на клавиатуре. «Лексус» Сэма въезжает в блок 12. Через несколько секунд на экране появляется фигура. Мужская. Закрывая дверь, мужчина поворачивается спиной к камере, достает из-под мышки зонтик и открывает. Когда он поворачивается к камере, зонт закрывает ему лицо, и полицейский останавливает запись. – Это лучшее, что у нас есть, – говорит он.

– Вы можете это увеличить? – Спрашивает Энни. Полицейский приближает изображение и поднимается, чтобы уступить Энни кресло. Она садится и наклоняется ближе к экрану, ее сердце болезненно сжимается, когда она узнает пиджак. Шерстяной блейзер «Мэдисон Фит» из «Брук Бразерс», классического темно-синего цвета. Пиджак, который она сама выбрала Сэму. Тот самый, из его кабинета.

– Вы можете подтвердить, что это ваш муж? – Говорит Шихи. Энни кивает, не в силах произнести ни слова.

Шихи тяжело вздыхает. – Простите, Энни. Я знаю, что это нелегко.

Подсобка давит клаустрофобией. – Можете отвезти меня домой?

– Конечно. Сейчас попрошу сержанта.

Энни встает и выходит наружу. Двое мужчин в нейлоновых куртках стоят у ворот, прикуривая от общей спички. – Я знал старика этого парня, – говорит один из них, когда она проходит мимо. – Видно, верно говорят: какой отец, такой и сын.

Глава 45

Что-то жужжит в ухе Сэма, и он открывает глаза.

Вокруг кромешная тьма и холод.

Он стоит на четвереньках посреди улицы, прямо на мосту. Он видит дом Сидни Пиджен в сотне футов от себя. Наверху горит свет, и у окна стоит какая-то фигура. Прищурившись, Сэм успевает разглядеть под бейсболкой густые каштановые кудри. Окно открыто, и подросток машет Сэму. – Ты меня видишь! – Кричит Сэм, радостно размахивая в ответ. – Это я! Сэм Статлер! – Он начинает хихикать, ожидая, что мальчишка сейчас помчится от окна вниз по лестнице, где ворвется в гостиную Сидни и найдет взрослого, чтобы позвонить 911. Но малец этого не делает. Вместо этого он продолжает плавно махать рукой, и внезапно Сэм понимает, что ошибся. Парнишка не подает ему сигнал, он его даже не видит. Он разгоняет дым от косяка в руке, закрывает окно, выключает свет и исчезает.

Сэм перекатывается на спину, ощущая во рту кислый привкус крови. Свет фар приближаются к холму; чья-то машина. Должно быть, это Сидни возвращается из тренажерного зала. Она выскочит из своего минивэна и спросит, какого черта он делает посреди дороги в такую погоду…

Мотыльки снова набрасываются на него, и Сэм открывает глаза, в желудке поднимается желчь, когда он вспоминает удар в лицо и понимает, что он не снаружи. Его вернули в дом и заперли в комнате. Сэм подтягивается, чтобы сесть, и ощупывает стену, пока пальцы не находят дверь. – Выходи, выходи, где бы ты ни был, – хрипит Сэм. Его горло воспалено, а рот убийственно болит; он тянется к щеке и обнаруживает глубокую рану. – Меня пора переодеть и побрить, Альберт. Ты же не хочешь, чтобы я позвонил «Домашним Ангелам Здоровья» и сообщил о нарушении первого принципа в их гребаном руководстве для сотрудников: «Когда хорошо выглядишь, хорошо себя чувствуешь!» Ты, мелкий сумасшедший говнюк?

Наконец его пальцы нащупали выключатель. Яркий свет на мгновение ослепляет, но затем Сэм промаргивается, прогоняя туман, и осматривает свою одежду, стены вокруг и груды коробок у ног.

Сэм ошибся. Он не в комнате. Он в гардеробной.

До двери рукой подать, и Сэм наклоняется к ручке. Дверь открывается, свет изнутри освещает кровать с лоскутным одеялом и его кресло. Сэм откидывается обратно. Это гардероб в «его» комнате. Он внимательно рассматривает коробки. Как минимум две дюжины коробок, аккуратно сложенных у стены, на каждой аккуратным почерком написано: «Агата Лоуренс».

Агата Лоуренс. Женщина, которая умерла в этой комнате.

Сэм снова подтягивается в сидячее положение, спину пронзает боль. Он дотягивается до верха стопки и тянет вниз коробку. Та падает прямо на его гипсовые повязки, содержимое рассыпается по полу вокруг. Сэм ждет и прислушивается. Пока тихо. Он берет толстую черную книгу, переворачивает и читает на обложке: Чарльз Лоуренс, 1905–1991. Внутри – черно-белая фотография молодой пары и двух мальчиков, позирующих на крыльце Дома Лоуренсов.

У Сэма начинается приступ смеха. – Зачем он запихнул меня в гардероб?

– Хммм, давай посмотрим. – Это голос Энни, пробивающийся сквозь боль в его затуманенном мозгу. – Он запихнул тебя в гардероб с коробками мертвой женщины. Может быть, потому что он… – Она замолкает, ожидая, что Сэм заговорит. – Ну же, давай, придурок. Думай.

– Потому что он хочет, чтобы я в них заглянул? – Спрашивает Сэм.

Энни молчит.

Сэм бросает альбом и бегло просматривает остальные бумаги, разбросанные по полу гардеробной: оригиналы архитектурных чертежей, вырезки из газет 1930-х годов об основании «Лоуренс Кемикал», письма с военного корабля в Тихом океане. Ящик за ящиком он находит финансовые документы, банковские выписки, пенсионные счета. Из одного из ящиков выпадает фотография: девочка-подросток с ярко-рыжими волосами. На ней свитер-кардиган и джинсы, в пальцах зажата сигарета, и Сэм сразу узнает в ней, в этих огненно-рыжих волосах, женщину с фотографий в рамках на полке библиотеки Альберта. Это была не мать Альберта, как предполагал Сэм. Это была та самая женщина – Агата Лоуренс.

Он возвращается к коробке, из которой выпала фотография, и находит в ней коробок поменьше, в котором лежат два аккуратных ряда незапечатанных желтых конвертов. Сэм выбирает один и достает письмо.

23 августа 1969 года

Привет, красавчик.

Я приехала в Принстон сегодня утром, и он такой же помпезный и буржуазный, как я и предполагала. Мои родители настояли на том, чтобы меня подвезти, и я еле дождалась, пока они уедут. Я в восторге от мысли, что мне не придется говорить с ними, хотя бы три месяца. Прощай, семья, и скатертью дорога. Кампус кишит телевизионными камерами, репортеры полны решимости услышать, каково нам, первым женщинам, поступившим в университет. Декан устроил специальный прием для всех нас, и пока мы пили вино внутри, толпа пещерных мужланов протестовала, держа плакаты с надписью «Верните старый Принстон». Бедняги, с ними никто в жизни не переспит.

Сэм складывает пожелтевший листок бумаги и кладет его обратно в конверт, затем пробирается пальцами к передней части коробки и первому письму. 24 июля 1968 года. Чикаго.

Привет, красавчик…

Сэм прислоняется спиной к стене, игнорируя пульсирующую боль в голове и мерзкое ощущение в желудке, и начинает читать все с самого начала.

Глава 46

Я отдергиваю дрожащей рукой занавески и отваживаюсь выглянуть во двор. Слава богу. Стервятники улетели.

Трое из них («журналисты») кружили вокруг с прошлой ночи, когда общественность узнала, что автомобиль Сэма обнаружили на складе «Стор-Мор» на 9-м шоссе. Им хватило наглости парковаться на моей подъездной дорожке, разрывать мой газон следами своих шин и нацеливать свои чудовищные камеры на мой дом. «Дополнительные кадры». Я слышал, именно это сказал один из них, пока я этим утром сидел, забаррикадировавшись в своей спальне и ожидая, когда они уйдут. Они не убирались, пока не отсняли, что хотели, то и дело громко отпуская шутки о том, как, черт возьми, машина этого парня оказалась на складе.

Я расскажу вам, как, стервятники: я взял тайный ключ и спустился в кабинет Сэма на следующее утро после бури, а когда увидел его там, на полу, и вспомнил, что я сделал (последовал за ним и ударил лопатой), то запаниковал. Я надел пару латексных перчаток и воспользовался картой из его бумажника, чтобы открыть счет в интернете. Я запер Сэма в его кабинете, а сам поехал в «Стор-Мор», попав туда по пин-коду, который пришел на его телефон, (я выудил его из кармана пиджака Сэма). А потом я вернулся домой, под ледяным дождем по пустынным улицам и понятия не имея, что делать.

Но потом Энни привела меня к Стивену Кингу, и я ясно осознал, что мне нужно сделать: самому вылечить Сэма и все исправить.

Все было бы прекрасно, если бы Сэм не решил вскрыть замок на двери и порыться в моих личных вещах, включая фиолетовые папки, не говоря уже о праве человека на личную жизнь.

Я знаю, что он это сделал. Доказательством был тот беспорядок, что он оставил мне убирать. Папки, порванные на корешках, опрокинутые ящики, охранный ордер, на который подал заявление сын Линды – все это было свалено в кучу посреди комнаты. Если бы Сэм мне позволил, я бы сам все объяснил.

Все очень просто. Мы с Линдой были друзьями, и ей нравилось, что я рядом. Все испортил ее тупоголовый сынок, который выставил наши отношения в неверном свете, намекая на что-то неуместное. С самого первого дня я знал, что он меня невзлюбил – называл «сестрой Найтингейл[63]», чего я не понимал, пока не почитал о ней. Но не имело значения, что он там думал, ведь меня наняли не для заботы о самом Хэнке, а присматривать за его матерью, с шести вечера до девяти утра, четыре раза в неделю. За Линдой Пеннипис, самым добрым человеком на свете.

Тремя месяцами ранее, в возрасте восьмидесяти девяти лет, у нее случился инсульт. Она не могла говорить, но я видел по ее глазам, как ей нравилось проводить со мной время. В те ночи, когда она не могла уснуть, мы допоздна пересматривали что-нибудь с Мэри Тайлер Мур. Я кормил ее своими кукурузными хлопьями «Келлогс», которые агентство выдавало всем, кто работал в ночную смену. Она молча смотрела телевизор, но я чувствовал, какую радость это ей доставляет. Пока не появился Хэнк и все не разрушил. Я проглатываю отвращение, вспоминая, как он вошел на кухню, а я стоял у плиты в халате Линды и готовил омлет. Меня уволили, и часа не прошло.

Видишь, Сэм, я бы рассказал. Я говорил, что этому есть хорошее объяснение. Точно так же, как есть хорошее объяснение для другого большого вопроса, которым ты наверняка задаешься. Как получилось, что я заполнил целую папку фактами о тебе? Одно слово: судьба.

Момент, когда судьба вмешалась ради нас: список из одного пункта.

1. Пекарня, как раз перед обедом, в первый вторник апреля. Я сидел в кабинке в мужском туалете, раздумывая, стоит ли жаловаться, что чай, который я только что выпил, недостаточно горячий, а ты стоял у раковины снаружи и говорил по телефону о своей угасающей мечте об идеальном офисе. Я все это выслушал: местечко, откуда ты приехал, пропахло марихуаной, и риэлтору больше нечего было тебе показать. Ты сказал, что едешь навестить мать, и я понятия не имел, пока не открыл дверь, что это вы – доктор Сэм Статлер, блестящий психотерапевт из статьи «Двадцать вопросов» в местной газете, чьи труды я так одержимо читал. Мне больше нечем было заняться, и поэтому я решил последовать за вами на своей машине, вверх на гору, к «Бурным водам». Я объезжал стоянку, пока вы сидели в своем роскошном автомобиле, и вот тогда-то, в момент озарения, мне пришла в голову идея: я мог бы предоставить вам идеальное помещение под офис.

Зачем мне это делать, спросишь ты? Потому что я хороший парень. Потому что я забочусь о людях, Сэм, и ценю работу, которую ты проделал, помогая другим осмыслить травмы их детства. Настолько, что я поехал домой и распечатал листовку. Мне потребовалось не более получаса, чтобы найти твою машину, припаркованную за банком, и подсунуть объявление на твое лобовое стекло. И о, чудо, ты позвонил буквально через несколько минут.

И я сделал все, как ты хотел, Сэм. Профессиональное освещение. Самоочищающийся унитаз. Органическая краска. Я даже делал то, чего ты не смог: я навещал твою мать. (Любой человек с двумя глазами и биноклем мог увидеть, что ты перестал входить в пансионат вскоре после того, как переехал в этот городок.) На их сайте есть заявка для волонтеров, и бинго! Прозвучало забавно. Я знаю, что меня там не любят. Я вижу, как люди смотрят на меня, игнорируя предложения, которые я оставляю в ящике для предложений, но мне все равно, Сэм. Потому что я играл с твоей матерью в «Бинго» два раза в неделю не ради их удовольствия. Я делал это, чтобы помочь тебе.

Но пока я ничего не могу сказать Сэму, потому что в последний раз я видел его вчера, когда затащил его обмякшее тело в гардероб, как только появился первый журналист. Я боялся, что Сэм очнется и начнет кричать, и кто-нибудь его услышит. Меня так мучает чувство вины за то, что я сделал, что я до сих пор не могу заставить себя спуститься туда.

Я знаю, теплая ванна меня расслабит. Я ищу соль для ванн Агаты Лоуренс, которую, помнится, видел в шкафу, и вдруг слышу жужжание, доносящееся откуда-то из глубины дома. Не в спальне и не в коридоре; когда я спускаюсь по лестнице, звук становится громче по мере приближения к кухне. Наконец я выхожу в коридор, к комнате Сэма.

– Хорошо, что ты дома. – Голос Сэма изнутри звучит на удивление твердо. – Войди. Мне от тебя кое-что нужно. – Поколебавшись, я возвращаюсь на кухню за ключом, спрятанным в кармане фартука. Сэм сидит в своем кресле, когда я заглядываю внутрь, и что-то пишет в блокноте. – Заходи, – говорит он, жестом приглашая меня войти, а затем протягивает руку, чтобы заставить замолчать зуммер часов на столе рядом с ним.

– Что вам нужно? – Нервно спрашиваю я.

– Твоя помощь. – Меня переполняет стыд, когда он поднимает на меня глаза, и я вижу рваную рану на его губе и распухшую скулу левой щеки. – С пациентом.

– Пациентом? – переспрашиваю я, сбитый с толку. – Я не понимаю…

– Я объясню позже. – Он возвращается к своим записям. – Мне кажется, это очень срочно. Вот… – он вырывает страницу из блокнота и протягивает мне. – Взгляни.

Я медленно подхожу к нему и беру листок из его рук.

– Я описал тебе все, что знаю об истории болезни пациента, перечне имеющихся проблем и своих предположениях относительно диагноза. Я бы хотел, чтобы ты оценил мою работу.

– Оценил вашу работу, – повторяю я настороженно, уверенный, что это какая-то подлая шутка. – Но почему?

Сэм миг колеблется, потом бросает ручку и складывает руки на коленях. – Все твои подслушивания через вентиляцию окупились, Альберт. Я прочел записи, которые ты делал о моих клиентах, в твоей фиолетовой папке. Я сказал это однажды и повторю снова. У тебя подходящий склад ума.

– Правда?

– Да. Я впечатлен. И, хотя, в конце концов, я захочу обсудить несколько других вещей, которые нашел в твоих папках, я хотел бы, чтобы сначала ты помог мне с этим. – Он кивает на бумаги в моих руках. – Это старое дело, оно уже давно меня мучает. Мне бы не помешала твоя помощь, если ты не возражаешь.

Я просматриваю его записи. – Я совсем не против, – бормочу я. – Вообще-то, для меня это большая честь.

– Хорошо. И еще я хочу поскорее поужинать. Этот стейк Солсбери, если не возражаешь. И пожалуйста, Альберт, на этот раз настоящее столовое серебро.

– Да, Сэм. Все, что захочешь.

– Спасибо, и я бы предпочел, чтобы ты обращался ко мне, как следует. – Он берет ручку. – Доктор Статлер.

Я киваю и пристыженно поворачиваюсь. – Конечно. Я приготовлю вам еду, а потом сразу же приступлю к работе.

Глава 47

– Зачем парню писать жене, что он едет домой, а потом прятать машину на складе? – Спрашивает Энни в телефон. Она сидит на полу в комнате Маргарет, прислонившись спиной к стене, и пьет из бутылки «Миллер Хай Лайф». Вот до чего ее довели. Еще нет десяти утра, а она уже пьет теплое пиво, украденное из столовой пансионата, и просит «Сири[64]» объяснить, почему муж написал ей, а затем спрятал свою машину на складе «Стор-Мор» на 9-м шоссе, в десяти минутах от его офиса.

По вашему запросу: «зачем парню писать жене, что он едет домой, а потом прятать машину на складе», в Интернете найдено следующее, сообщает «Сири».

Энни просматривает результаты.

Как подготовить свой автомобиль на длительное хранение, форум сайта «Эдмундс».

Расскажите истории о вашем адском бывшем (и как не попасться на крючок, когда он звонит!)?

Последнее сообщение было опубликовано два года назад в блоге женщины по имени Мисти.

Энни потягивает пиво, гадая, что сказала бы Мисти. Может быть, то же самое. Возможно, как и Франклин Шихи, Мисти подумала бы, что Сэм написал Энни, а потом спрятал свою машину, потому что Сэм из тех парней, что исчезают в трудные времена, подтверждая, что яблоко и вправду не падает далеко от яблоньки. И, может быть, Мисти повторила бы и другое мнение, которым Франклин Шихи поделился в утренней газете: полиция больше ничего не может сделать.

«Все показывает наличие плана, причем явно хитроумного, – сказал шеф полиции Франклин Шихи. – Остается лишь предполагать, что Сэм Статлер не хочет, чтобы его нашли».

Энни по второму разу листает результаты запроса, когда телефон в ее руке звонит. Это доктор Элизабет Митчелл, ее декан.

– Я получила ваше сообщение, Энни. Все в порядке?

– Я подумала над вашим предложением взять отпуск, – говорит Энни. – И хотела бы его принять.

Доктор Митчелл на мгновение замолкает. – Я сожалею о том, что вам пришлось пережить, Энни. Когда бы вы хотели выйти в отпуск?

– Сейчас? – Предлагает Энни. – Я разослала имейлы другим сотрудникам факультета, узнать, смогут ли они разделить нагрузку, и надеюсь, что…

– Не беспокойтесь о своих занятиях, – говорит доктор Митчелл. – Я возьму их на себя. И мы сможем все возобновить, когда вы вернетесь.

Энни благодарит ее и вешает трубку, понимая, что вряд ли вернется. Ради чего? Чтобы жить в Честнат-Хилле, одной в этом доме? Чтобы не дать себе успеть передумать, Энни открывает электронную почту с сообщением от тети и дяди, которое пришло вчера поздним вечером.

Мы забронировали тебе билет на самолет до Парижа, – писал ее дядя. – Рейс улетает через два дня, так что у тебя есть время все закончить. Мэдди встретит тебя и отвезет домой. Вопрос еще открыт. Только скажи, и мы оплатим билет.

«Спасибо», – набирает Энни. – Я с радостью прилечу.

Она нажимает «Отправить» и допивает остатки пива, когда открывается дверь. Энни думает, что это Маргарет, вернувшаяся с прической от стилиста, который приходит каждую неделю, но это Джозефина с корзиной чистого белья для Маргарет. – Энни, – произносит она, увидев Энни сидящей на полу с пивной бутылкой у ног. – Что вы делаете?

– Живу своей лучшей жизнью, – отвечает Энни.

Джозефина издает смешок. – Это вам на пользу. – Она показывает корзину с бельем. – Я хотела это разложить, но могу вернуться позже.

– Я сама, – говорит Энни, вставая. – Мне бы не помешало отвлечься.

Джозефина делает паузу, одарив Энни взглядом, говорящим: «Я прочла газетную статью об исчезновении твоего мужа-должника и не знаю, что сказать». – Как вы держитесь? – спрашивает она.

– Если не считать того, что я пью теплое пиво в десять утра, то вполне неплохо, – говорит Энни, ставя бутылку на стол. – Я завтра уезжаю, на некоторое время. И пришла сказать это Маргарет. – Энни складывает белье на кровать. – Мне не по себе из-за всего этого, если честно. Теперь ее некому будет навещать.

– С ней все будет в порядке, Энни, – говорит Джозефина, протягивая руку к корзине. – Здесь все ее любят, а еще этот волонтер приходит два раза в неделю, водит ее на «Бинго». Мы все называем его «ее парнем». – Она быстро сжимает руку Энни, выходя из комнаты. – Мы позаботимся о ней, обещаю.

Пять минут спустя Энни уже приводит в порядок вещи в ванной Маргарет, повторяя слова Джозефины. Что-то не дает ей покоя. Она закрывает шкафчик с лекарствами и выходит из комнаты. В коридоре тихо, за стойкой регистрации сидит молодая женщина, которую Энни не знает. – Я могу вам помочь? – бодро спрашивает она.

– Да, – говорит Энни. – Джозефина сказала, что к моей свекрови Маргарет Статлер приходил волонтер. Я была не в курсе, и мне любопытно, кто это.

– Ну конечно. – Девушка смотрит вниз и стучит по клавиатуре. – О, – говорит она, закатывая глаза. – Вы имеете в виду Альберта Биттермана? – Она наклоняется вперед и понижает голос. – Между нами говоря, этот парень – та еще заноза в заднице.

Глава 48

Сэм отрезает последний кусок жесткого, безвкусного мяса, слушая, как Альберт бродит по дому. Его разбитая челюсть пульсирует, он медленно жует, представляя, каково будет снова спать в своей постели. Он это практически ощущает – как снова примет душ, стоя под тугим потоком горячей воды из душевой панели от «Кохлер», имитирующей настоящий дождь; он разорился на нее, как человек, собирающийся получить 2 миллиона долларов. Энни стоит рядом с ним, намыливая голову шампунем «Пантин» – тем же, каким пользовалась ее мать, с запахом, столь отчетливо напоминающим ему о жене. – У тебя ушло много времени, чтобы понять, – говорит она, мазнув пеной по его лицу. – Это было очевидно с самого начала. Он не хотел тебя убивать. Ему была нужна твоя помощь.

– Ты опять права, моя сообразительная жена, – шепчет Сэм. Он слизывает остатки мяса с ножа и подносит его к свету. – И не волнуйся, Альберт, помощь уже на подходе.

* * *

Альберт стучит почти в полночь, и Сэм уже готов. Он садится и ставит таймер на сорок пять минут.

Игра началась.

Волосы Альберта зачесаны назад с помощью геля, под мышкой зажат блокнот.

– Ты закончил? – Спрашивает Сэм.

– Да, – говорит Альберт. – Простите, что беспокою вас так поздно, но вы сказали, что это срочно.

– Так и есть. – Сэм машет ему рукой. – Присядь. Мне не терпится услышать, что ты нашел. – Альберт опускает ключ в передний карман отглаженных брюк цвета хаки и садится на кровать, не сводя глаз со своих туфель – блестящих черных мокасин. Сэм молчит, отмечая позу Альберта. Его руки сжаты на коленях, челюсти стиснуты. – Начинай, – говорит Сэм.

– В общем, – говорит Альберт, – я полностью согласен с тем диагнозом, который вы поставили этому пациенту. То, что мы здесь рассматриваем – это хрестоматийный случай взрослого человека с расстройством привязанности. По факту, я даже был бы более конкретен и сказал бы, что у него присутствует множество признаков тревожного типа привязанности.

– Неужели? – Сэм вздыхает с притворным облегчением. – Хорошо. Расскажи мне об этом. С самого начала.

– Хорошо. – Альберт открывает свой блокнот. – Как вы знаете, из-за неспособности младенца выжить самостоятельно, каждый ребенок рождается с примитивным стремлением получить удовлетворение своих потребностей от своих основных опекунов, обычно родителей. Это называется теорией привязанности. Младенцы, которые чувствуют себя в безопасности, развивают надежные привязанности. А те, кто нет, подобно нашему пациенту, развивают ненадежные привязанности. Став взрослыми, они, как правило, очень тревожны, имеют негативный образ себя, действуют импульсивно и живут со страхом отвержения, настолько сильным, что он может стать изнурительным. Это может оказать значительное влияние на отношения, которые они развивают, став взрослыми.

– Каким образом? – Уточняет Сэм.

– Я составил список. – Альберт достает из блокнота листок бумаги. – Мне его прочесть?

– Пожалуйста.

– Во-первых: взрослые с тревожным типом привязанности ведут себя безрассудно и нестабильно, временами становятся контролирующими, – зачитывает он. – Во-вторых: поскольку в детстве им не хватало безопасности, они постоянно требуют подтверждения того, что они особенные для своего партнера, в попытке унять свою тревожность. В-третьих: они верят, что их партнер «спасет» или «завершит» их – желание, которое другой человек не способен выполнить. – Альберт кладет записи себе на колени. – Как вы видите, даже когда они ищут близости и чувства безопасности, цепляясь за своего партнера, их безрассудные действия фактически его отталкивают. – Альберт хмурится. – Очень печально, то, почему он такой.

Сэм прочищает горло. – Ты говоришь о его детстве?

– Да. Его мать умерла при родах, и он остался с эмоционально отстраненным отцом, который редко проявлял к нему внимание, не говоря уже о привязанности, – объясняет Альберт. – Конечно, у него будет расстройство привязанности, когда он вырастет.

– Совершенно верно. – Сэм указывает на Альберта и кивает. – Я совсем забыл про его мать. Сколько ему было, когда она умерла?

– Шесть дней от роду.

– Да, это жесть. – Сэм качает головой. – Напомни еще раз: почему она умерла?

Альберт в замешательстве поднимает голову. – Не уверен, что помню. – Он облизывает палец и отлистывает блокнот назад. – Вот. – «Мать, причина смерти». О. – Он хмурится. – Вы оставили это пустым.

– Правда? – Уточняет Сэм. – Дай посмотреть. – Он открывает ящик соседнего стола и достает блокнот, впечатленный твердостью своей руки.

– Место рождения – Чикаго, – бормочет Сэм, читая свои записи. – О… – он тычет пальцем куда-то в страницу, изображая удивление. – Я все неправильно понял. Мать этого пациента не умерла во время родов.

– Она не умерла? – Переспрашивает Альберт.

– Нет. Она прожила до шестидесяти семи лет. Она была вынуждена отдать ребенка на усыновление, когда ему было шесть дней от роду, супружеской паре в Уэйне, штат Индиана. Ее звали Агата Лоуренс, и она была твоей биологической матерью. – Сэм закрывает блокнот и смотрит Альберту в глаза. – Пациент, о котором мы говорим – это вы, Альберт. Или мне следует звать вас Красавчиком?

Глава 49

Я отшатываюсь назад. – Как вы?..

– Вы хотели, чтобы я узнал, – объясняет доктор Статлер, откидываясь на спинку кресла.

– Нет, я…

– Да ладно, Альберт. – Сэм смеется. – Это же как из справочника по психологии. Вы засунули меня в гардероб со своей историей рождения. Это ваше подсознание искало моей помощи.

– Нет, это не так, – я встаю. – Мне нужно идти.

– Садитесь, Альберт. И мы поговорим.

Я колеблюсь, а затем снова сажусь, сжав кулаки. – Если вы не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов. – Доктор Статлер открывает чистую страницу и щелкает ручкой. – Когда и как вы узнали, что Агата Лоуренс была вашей биологической матерью?

Я колеблюсь, считаю до десяти. Сделай это: скажи ему. – В прошлом году, – говорю я. – Когда я получил письмо от адвоката из Нью-Йорка. – Я сижу за кухонным столом, ем жареные ребрышки с белым рисом из одноразового пластикового контейнера. Я сортирую почту и жду викторину «Рискуй!» Сначала я натыкаюсь на письмо с логотипом адвоката, на дорогой шелковистой льняной бумаге. «Дорогой мистер Биттерман», громко декламирую я Сэму по памяти. – «Нашу фирму наняли, чтобы найти вас по важному семейному делу». Они пригласили меня в свой офис на Манхэттене, чтобы обсудить все лично. Предложили оплатить дорогу. – Сэм внимательно наблюдает за мной. – Первый класс на скоростном поезде.

– О чем вы подумали, когда прочли это письмо?

– Я думал, это мошенники, – говорю я. – Один из тех «Нигерийских принцев[65]», что хочет забрать мою последнюю тысячу долларов. Единственной семьей, что у меня осталась, был мой отец. Если предположить, что он все еще жив. И если бы он хотел со мной связаться, то ему стоило лишь ответить на рождественскую открытку – я шлю ему такие каждый год. – Тяжелый телефон в моих руках, телевизор выключен, слабо пахнет жареной едой из «Счастливого Китайца» внизу, а я набираю номер телефона, напечатанный на фирменном бланке. – На звонок ответила женщина-адвокат, – рассказываю я доктору Статлеру. – Я спросил ее, не шутка ли это, и она ответила, что предпочла бы поговорить лично. Она говорила всерьез.

– Кто-нибудь сопровождал вас в Нью-Йорк?

Я смеюсь. – Да, конечно. Например, кто? Моим единственным другом была Линда, и даже если бы ее сын не подал заявление на охранный ордер, агентство никогда бы не разрешило мне взять ее с собой в Нью-Йорк. На Пенсильванском вокзале я пробрался сквозь толпу ворчливых людей на верхний этаж, где мужчина в мятом костюме, от которого пахло сигаретами, держал табличку с моим именем. Он подвел меня к черной машине, в карман сиденья передо мной были втиснуты две бутылки теплой воды из «Польского источника[66]».

– Их офис был на Парк-Авеню, и симпатичная молодая женщина провела меня в конференц-зал. – Там был поднос с бейглами с сырой рыбой, и уже очищенная клубника. Кто-то постучал, а затем вошли четыре человека в костюмах, сели вокруг меня в форме буквы «U» и показали мне фотографии женщины с буйными рыжими кудрями и очками в ярко-синей оправе. – Мне сказали, что она родила меня пятьдесят один год назад в больнице под Чикаго, штат Иллинойс.

– Я читал ее записи о беременности и родах, – вставляет доктор Статлер. – Довольно травмирующе.

– Мой отец был каким-то парнем, с которым она познакомилась на семейном отдыхе в Доминиканской Республике. Его фамилию она так и не спросила. Ей было семнадцать, она была лучшей в классе, и ее отец не мог допустить такого позора. Они все организовали. «Школа-интернат», так ее называли. Когда она приехала, там было еще пять девочек. Старшей было двадцать два, младшей – четырнадцать, все из семей со связями. Она ухаживала за мной в одиночестве почти десять часов, и ей разрешили видеться со мной несколько раз в день в течение следующих шести дней, прежде чем милая пара из Индианы смогла меня усыновить.

– Это ее опустошило, – произносит доктор Статлер. – То, что она вас отдала. Но у нее не было права голоса в этом вопросе. – Он кладет блокнот на колени и складывает руки. – Каково вам было все это узнать?

– Наконец-то все обрело смысл, – отвечаю я. – Слова моего отца, что я не его. Я всю жизнь был ничьим. Но больше всего я был взволнован встречей с ней. В пятьдесят один год я получил шанс обрести семью.

– И что же?

– Мне сказали, что она умерла. – Я помню шок, когда та женщина мне это сообщила, и то, как щипал свою ладонь, чтобы не заплакать. – Она искала меня всю свою жизнь, но ей пришлось умереть, чтобы меня найти. По крайней мере, так мне объяснил адвокат. Только после ее смерти суд согласился раскрыть бумаги на усыновление. Они были обязаны – чтобы дать мне знать, что она назвала меня единственным наследником семейного поместья Лоуренсов.

– Здесь значится – девяносто два миллиона долларов.

– И семейный дом в Честнат-Хилле, штат Нью-Йорк, – добавляю я. – У меня не было работы несколько месяцев. Я не знал, что еще делать, и поэтому переехал сюда, в ее дом. Я крепко зажмуриваюсь, вспоминая, как открыл входную дверь и впервые вошел в дом. Все было так, как она оставила, пыль осела на мебели и скапливалась в углах.

– Она писала тебе письма. – Доктор Статлер достает что-то из своего блокнота: один из ее бледно-желтых конвертов, внутри письмо, написанное почерком, который я теперь обожаю.

– Двести три штуки, – подсказываю я. – Она была уверена, что когда-нибудь я узнаю ее, и свою семью. Они были сложными людьми. – Я не отрываю глаз от пола. – И она тоже.

Часы дважды жужжат. Доктор Статлер ерзает в кресле. – Похоже, наше время истекло.

– Разве? – Спрашиваю я.

– Да, мне пора немного поспать.

Когда он тянется, чтобы отключить зуммер, я вижу время. Уже почти час ночи. – Извините, – говорю я, пристыженный тем, что заставляю его бодрствовать так поздно. – Я потерял счет времени. – Я встаю и спешу к двери.

– Возвращайтесь завтра утром, Альберт, – предлагает доктор Статлер, когда я открываю дверь. – В десять. Мы начнем там, где закончили. Хотите, чтобы я это записал?

– Нет, – отвечаю я. – В десять утра. Я запомню. – Я выхожу в коридор. – Спокойной ночи, доктор Статлер.

Он улыбается мне самой теплой улыбкой, которую я когда-либо видел. – Спокойной ночи, красавчик.

Глава 50

Франклин Шихи драматично вздыхает на другом конце провода. – Не знаю, – говорит он. – Но я не уверен, что волонтерство в доме престарелых считается подозрительным, Энни. И если это так, то извините, мне пора ехать в католический центр, чтобы арестовать мою семидесятидевятилетнюю мать.

Энни закрывает глаза, представляя, как прижимает его к стене за шею. – Я не утверждаю, что волонтерство, как концепция, подозрительно, Франклин, – размеренно произносит она. – Но дело не только в этом.

– А в чем же еще? – спрашивает он.

– Офисное помещение, – поясняет она. – То, что он сделал для Сэма, было ужасно великодушно. Щедро до крайности, себе во вред.

– Щедро до крайности? – переспрашивает Шихи. – Вы слишком долго жили в мегаполисе, госпожа Поттер. Вы забыли, что есть добрые люди.

То же самое сказал Сэм, когда она впервые выразила свой скептицизм по поводу Альберта Биттермана и его «щедрого» предложения. Энни не спала почти всю ночь, снова разыскивая договор аренды и просматривая их с Сэмом диалоги, пытаясь собрать воедино все, что знала об Альберте Биттермане-младшем, новом владельце исторического Дома Лоуренсов.

Чудаковатый. Именно это слово Сэм использовал, чтобы описать домовладельца, обязывающего Сэма иногда с ним выпить и помочь с делами по дому: вынести мусор и подмести дорожку. Сэм чувствовал себя в долгу и никак не мог забыть о своей удаче.

– Он позволил Сэму самому спроектировать офис, – объясняет Энни Франклину. – Сэм есть Сэм, а это значит, что все стоит целое состояние. Это чересчур даже для «любезности» провинциального городка. А теперь я узнаю, что он еще и навещал мать Сэма?

Энни попросила девушку-регистратора показать ей его досье. Альберт Биттерман, пятьдесят один год, начал работать волонтером в «Бурных водах» в прошлом месяце. Задание: вечер «Бинго», каждую среду и пятницу. Энни поспрашивала вокруг. Никто его не знал, кроме как волонтера, который оставил много комментариев в поле для предложений. Вернувшись домой, она погуглила его имя, обнаружив только автора детской книжки и преподавателя городского планирования. Никто из них, как она догадывалась, с ним не совпадал.

– Что вы предлагаете, Энни? – Говорит Франклин. – Этот домовладелец вашего мужа… Что? Убил его и избавился от машины? Дайте угадаю. Вы слушаете эти подкасты с историями реальных преступлений.

Она устало вздыхает.

– Госпожа Поттер… – Франклин тоже тяжело вздыхает. – Мне не хотелось вам это говорить, но ваш муж был не тем человеком, каким вы его считали. Он скрыл от вас долг в сто тысяч. Он не навещал мать и не оплачивал ее счета. И, ах да, он получил доверенность на ее финансы за две недели до исчезновения. – У Энни перехватывает дыхание. – Да, именно так. Мы обыскали все вокруг, опросили людей в «Бурных водах», и мы знаем и об этом. Можете считать нас бездарными копами, которые не могут и шнурки себе завязать, но мы знаем, что делаем. Итог, Энни: он патологический лжец, а вы его брошенная жена, хватающаяся за соломинку. – Энни слышит скрип его кресла. – И помните, Энни. Вы привлекательная женщина, и впереди у вас много счастливых лет. Как я говорю своим дочерям, не тратьте свое время не на того парня.

– Спасибо, Франклин. Это хорошее напоминание. – Энни вешает трубку, на долгие секунды задерживая дыхание, а затем в ней поднимается волна гнева – слишком сильная, чтобы она могла ее сдержать. Она кричит во весь голос и швыряет телефон через комнату. Тот отскакивает от диванных подушек и с треском падает на пол. Энни боится смотреть, но проверяет; нижняя половина экрана разбита вдребезги. Она падает на диван, роняет голову на руки и смеется. – Что ж, сегодня очень плохой день, – бормочет она.

– Франклин Шихи прав, ты же знаешь. – Это голос Сэма с противоположного дивана.

– Иди нахрен, – шепчет она.

– Ладно, но ты и вправду хватаешься за соломинку.

– Ты так думаешь? – огрызается Энни. – Думаешь, это – хвататься за соломинку, Сэм? Тогда погоди, я кое-что тебе покажу. – Она подбирает с пола телефон и щурится в разбитый экран, ища в Гугле каталог телефонных номеров в «Дейли Фримен».

– Харриет Игер, – раздается после первого же гудка.

– Это Энни Поттер. Мне нужно задать вам один вопрос.

– Хорошо, – говорит Харриет.

– На днях вы сказали, что получили несколько сообщений о том, что у Сэма роман с пациенткой. Можете сказать, кто их прислал? – В этом что-то было. С тех пор, как Энни об этом услышала, она не могла выкинуть это из головы.

– Энни, не беспокойтесь об этом, – отвечает Харриет. – Это был всего лишь какой-то псих, и больше ни…

Энни ее обрывает. – У вас осталось это письмо?

– Нет, извините. Я все удалила.

– Ладно, спасибо, – произносит Энни, прежде чем повесить трубку. Она прижимает ладони к глазам. Вот и все. Это все, что я могу сделать.

Ее телефон жужжит сообщением.

«Не терпится встретиться. Ты уже в машине?»

Это Мэдди. Энни смотрит на часы. «Выезжаю через полчаса». Она нажимает «Отправить» и встает. Она находит паспорт и билет на кухонной стойке и кладет их в сумочку.

Когда спустя мгновение звонит телефон, Энни не может разобрать имя под разбитым стеклом. Она предполагает, что это Мэдди, но нет – это перезванивает Харриет Игер.

– У вас есть секунда?

– Да, – говорит Энни, садясь за кухонный стол.

– Наш разговор слышала моя коллега, – говорит Харриет. – Оказывается, она проверила зацепку о предполагаемой пациентке, с которой сбежал ваш муж. Я подумала, что вы захотите это знать.

– И что же?

– И это определенно было ложью, – добавляет Харриет.

– Как вы это узнали?

– Один из репортеров порасспрашивал в университете, где предположительно училась эта воображаемая пациентка, и там не было никого, кто подходил бы под описание.

– Студентка университета? – Энни чувствует укол страха. – А что это было за описание?

– Какое это имеет значение? – Спрашивает Харриет. – Наводка-то оказалась фальшивой.

– Пожалуйста, дайте описание.

– Подождите, – вздыхает Харриет. – Я спрошу.

Глава 51

Я поправляю толстовку и приглаживаю волосы. Глубоко вздохнув, я открываю дверь.

– Доброе утро, Альберт, – говорит доктор Статлер, сидя в кресле и сложив руки на коленях.

– Доброе утро. – Я пересекаю комнату и сажусь на кровать. Доктор Статлер молча наблюдает за мной. – Вы даже лучше, чем я думал, – наконец, говорю я.

– О? – протягивает он. – Это как?

– Вы ведете меня к осознанию всего этого о самом себе. – Я качаю головой. – Я не видел себя в этих записях, но в этом есть смысл. Ненадежная привязанность, вызванная потерей матери при рождении и воспитанием таким человеком, как мой отец. – Мои ладони холодные и влажные.

– Все, через что вы проходите, очень трудно переварить.

Я киваю. – Представьте, какой была бы моя жизнь, если бы ей позволили остаться моей матерью? – Я позволил себе представить это прошлой ночью, лежа в кровати, в которой она спала, в точности, как она ее оставила. – Интересно, брала бы она меня с собой в свои путешествия? Она объездила весь мир. – В письмах, которые она мне писала, она описывала еду, искусство, квартиры, которые снимала. Свои романы. «Я надеюсь, что твои родители добры и твоя жизнь полна, мой прекрасный мальчик» – Она была самой потрясающей женщиной, которую я когда-либо встречал. Или, следовало сказать – так и не встретил.

– Но вы же с ней встречались, – говорит доктор Статлер. – Вы пробыли вместе шесть дней.

– Да, но я не помню тех дней.

– Не сознательно, но это переживание все еще там, внутри вас. Шесть дней в объятиях вашей матери. Доктор Статлер слегка ерзает в кресле, а затем прочищает горло. – Я хочу кое-что с вами попробовать. Как вы, возможно, знаете, Фрейд считал, что есть способ, с помощью которого пациенты могут войти в контакт с подавленными воспоминаниями.

– Вы хотите, чтобы я лег?

– Да, – говорит он. – Я думаю, это было бы полезно. Прошу, попробуйте.

Я смотрю на кровать доктора Статлера. – Может, мне снять обувь?

– Если хотите.

Я нервно стягиваю мокасины, аккуратно ставлю их рядом и закидываю ноги на кровать.

– Нет, наоборот, – поправляет меня доктор Статлер. – Нужно, чтобы вы от меня отвернулись. Психоаналитик должен быть вне поля зрения, так у пациента будет больше свободы мысли. – Я разворачиваюсь в другую сторону; голова в ногах кровати, ступнями к стене. – Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

– Мне страшно, – признаюсь я.

– Все в порядке, – говорит доктор Статлер. – Мы делаем это вместе. Вы в безопасности. А теперь закройте глаза. – Я делаю, как он говорит. – Не обдумывая, скажите, что вы чувствуете.

– Мое тело такое тяжелое, – говорю я. – Будто на мне сверху стопка кирпичей.

– А где именно?

Я дотрагиваюсь до груди. – Прямо здесь.

– Хорошо, я хочу, чтобы вы сфокусировались на этом чувстве, – мягко инструктирует доктор Статлер. – А теперь начинайте убирать кирпичи. Медленно, один за другим. Отложите их в сторону. – Я стараюсь делать то, что он говорит, воображая, что постепенно приближаюсь к своему сердцу. – Когда доберетесь до последнего кирпича, поднимайте его медленно. Можете сказать, что вы видите под ним?

– Больничную палату? – шепчу я. Я могу сделать это правдой, если постараюсь. Я рядом с ней, моей матерью, моя грудь прижата к ее груди, мое тело едва ли больше двух ее ладоней. Ее волосы убраны назад. Они были правы – она еще совсем ребенок. Слишком юная, чтобы быть матерью. И все же здесь так естественно, наши сердца бьются вместе, с ее губ слетает колыбельная.

– Почему она меня бросила? – Шепчу я.

– У нее не было выбора.

– Это из-за меня?

Доктор Статлер колеблется.

– Почему – из-за вас?

– Это потому, что со мной что-то не так? – Слезы щиплют мне глаза. Но я не могу остановиться. – Она чувствовала это внутри меня, – говорю я. – Тьму. Мой гнев. Вот почему она меня бросила. Извините. Простите. Я знаю, что не должен плакать. – Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать в воображении ее образ, но отец отталкивает ее, и на его лице появляется отвращение, когда он снова видит меня в слезах. – Он не оставлял меня в покое. – Говорю я. – Он не позволял мне быть тем, кем я был. Я перестал что-либо чувствовать.

– Но вы же что-то чувствовали, правда, Альберт? Например, печаль.

– Да.

– А когда и печаль вам запретили?

Из горла вырывается рыдание. – Ярость.

– Да, именно. Ярость. И вы все еще иногда ее чувствуете, верно? Когда вас обижают, ярость быстро возвращается.

– Да, доктор Статлер. – Мой голос звучит, как детский.

– Как в ночь бури, когда ты решил на меня напасть. – Я открываю глаза. Доктор Статлер придвинул свое кресло к кровати. Он всего в паре дюймов – с леденящим взглядом и ножом для стейка в руке.

– Нет, доктор Статлер. С вами произошел несчастный случай…

– Это ты был несчастным случаем, Альберт. – Лезвие ножа блестит в его руке, когда он его поднимает. – Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что именно из-за тебя я не видел жену тринадцать дней. – Доктор Статлер проводит ножом по моей щеке, ловя слезу. – Я знаю, что это ты сломал мне обе ноги.

– Нет, – говорю я. – Это неправда…

– Хватит врать, Альберт.

Голос доктора Статлера безжалостен. – Я тебе запрещаю.

– Я не вру, – хнычу я. – Я не ломал вам ноги. Я наложил гипс, чтобы вы не могли уйти.

Доктор Статлер удивляет меня взрывом смеха. – Ого, Альберт. Это какое-то безумие уровня Энни Уилкс.

– Нет, все не так, – обиженно отвечаю я. – Она сломала Полу Шелдону лодыжки. А я только притворился, что повредил ваши ноги. – Я снова закрываю глаза, мне стыдно. – Мне очень жаль.

– Тебе очень жаль, – говорит доктор Статлер. Я чувствую, как лезвие ножа прижимается к моей щеке. – Приятно это слышать.

– Вы меня убьете?

– Конечно, я могу, не так ли? – Он проводит лезвием по моей челюсти, к кадыку. – Все, что мне нужно сделать, это немного надавить прямо здесь… – Я слишком напуган, чтобы двигаться. – Ты захлебнешься кровью меньше, чем за минуту. Никто меня не осудит, особенно после всего, что ты со мной сделал. Запер меня в этой комнате. Запихивал в меня те таблетки. Но нет. – Он убирает нож от моего горла. – Я не собираюсь тебя убивать. По крайней мере, пока.

Я открываю глаза. – Правда?

– Да. И знаешь, почему? – спрашивает он. – Потому что ты не злой, Альберт. Ты травмирован. Ты не заслуживаешь смерти. Ты заслуживаешь шанса получить помощь. – Он откидывается на спинку кресла. – Вчера мы не обсудили еще одну вещь. Прогноз.

– Прогноз?

– Да, – говорит он. – Другими словами, каковы шансы пациента достичь того, чего он хочет: счастливой жизни со стабильными отношениями?

– Прогноз хороший, – шепчу я. – Хотя никакое лечение не является полностью надежным, с помощью режима терапии и медикаментозного лечения многие взрослые с тревожным типом привязанности могут поддерживать здоровые связи и жить счастливой жизнью.

– Совершенно верно, Альберт, – соглашается доктор Статлер. Он делает глубокий вдох. – А теперь вставай и иди за твоим телефоном.

– Моим телефоном? – Переспрашиваю я.

– Полагаю, у тебя есть телефон?

– Да.

– Так сходи за ним.

– Но зачем?

– Потому что ты позвонишь в девять-один-один и попросишь прислать две машины скорой помощи. Одну для меня, а другую – для тебя.

– Нет, доктор Статлер…

– Тебя отвезут в психиатрическое отделение больницы Святого Луки, – продолжает он. – Там ты встретишься с доктором Паолой Дженовезе, заведующей стационаром.

– Нет. – Я качаю головой. – Я не могу.

– Паола примет тебя и проведет обследование. Она сможет тебе помочь. Она одна из лучших.

– Но я…

– А какие еще варианты? – Твердым голосом прерывает меня доктор Статлер. – Ты же знаешь, что не можешь держать меня здесь вечно.

– Не навсегда, – объясняю я. – Пока вам не станет лучше.

– Ну, знаешь что? Мне лучше.

– Вовсе нет…

– Да, Альберт. Благодаря тебе. – Он делает паузу. – Ты показал мне, что нет ничего важнее, чем быть с Энни и возместить все то, в чем я перед ней облажался. – Он наклоняется вперед и сжимает ладонью мою руку. – А теперь твоя очередь поправляться.

Странное покалывание пронзает меня насквозь. Я могу получить помощь.

– Иди, Альберт, – убеждает доктор Статлер. – Возьми свой телефон. И мы вместе поедем в больницу.

Я колеблюсь. – Вы останетесь со мной?

– Черт возьми, нет, я не хочу быть с тобой, – говорит он. – Я вернусь домой к жене, если она все еще хочет меня видеть. Но я буду работать с твоими врачами и прослежу, чтобы тебе оказали самую лучшую помощь. А теперь давай, Альберт. Иди и возьми свой телефон. – Его хватка на моей руке расслабляется. Другой рукой он все еще сжимает нож. – Доверься мне.

Мне кажется, что я вижу себя сверху, когда поднимаюсь по лестнице в свою спальню и снимаю с рычага черный радиотелефон. Спустившись обратно, я открываю двери библиотеки, вдыхая запах кожи и бумаги, запах моей матери. Я беру одну из ее фотографий, вытираю пыль с ее глаз большим пальцем. Воздух здесь застыл.

– Ты сможешь это сделать. – Это ее голос.

Я крепко зажмуриваюсь. – Нет, не смогу.

– Да, ты сможешь.

Мои мысли скачут. – Они примут тебя и проведут несколько тестов. Ты получишь наилучшую помощь.

– Я надеюсь, что твоя жизнь полна и богата, мой прекрасный мальчик.

Я ставлю фотографию на место и решительно шагаю через гостиную, сжимая в руке телефон. Я смогу это сделать.

Я прохожу мимо кухни и уже на середине коридора слышу, как внизу хлопает дверь офиса Сэма. Мое сердце замирает.

Здесь кто-то есть.

Я вытираю глаза и разворачиваюсь. Наверное, мне стоит проверить, кто это.

Глава 52

Энни входит в приемную, в воздухе витает слабый запах чистящего средства. Она не включает свет и прислушивается. Альберт дома, наверху. Его машина стоит на подъездной дорожке, и когда Энни приехала, в окнах горел свет.

Он подслушивал сеансы Сэма. Человек с предложением в стиле слишком-хорошо-чтобы-быть-правдой, создавший Сэму офис его мечты. Тот же парень, что посещал мать Сэма дважды в неделю. Альберт подслушивал сеансы психотерапии у ее мужа. Он даже прислал репортеру по электронной почте описание пациентки, с которой, вероятно, сбежал Сэм. Описание, которым Харриет поделилась с Энни.

«Ей двадцать четыре года. Студентка с курса скульптуры. О, и она француженка». Зазвонил телефон, и Энни тут же переставила звонок на бесшумный. Это Мэдди. Энни отвечает, слыша музыку, играющую на заднем плане.

– Ты в машине? – Весело спрашивает Мэдди.

– Нет. – Энни сглатывает. – Я в офисе Сэма.

– Что? – Спрашивает Мэдди. Музыка на фоне затихает. – Энни, твой самолет улетает…

– Парень, у которого Сэм снимал квартиру, подслушивал сеансы Сэма, – шепчет Энни. – И навещал Маргарет в доме престарелых.

Мэдди на мгновение замолкает. – Откуда ты знаешь?

– Это долгая история, но поверь мне, – говорит Энни, открывая дверь в кабинет Сэма.

– Ты там одна?

Энни включает свет. – Да.

– Энни, пожалуйста, немедленно уходи и позвони в полицию.

– Я не могу, – Энни внимательно оглядывает кабинет Сэма. – Полиция уже определилась с выводами. – Наконец, она замечает металлическую решетку в потолке над диваном. – Я перезвоню. – Энни кладет трубку и прячет телефон в карман пальто. Она медленно подходит к дивану, глядя в потолок. Вентиляция.

– Доктор Поттер, какой приятный сюрприз. – Энни оборачивается. Это он, Альберт Биттерман, стоит в дверях. Его глаза покраснели, будто он плакал. – Что вы здесь делаете?

– Я уезжаю из городка, и я… я хотела заехать сюда, – бормочет она.

– Вы хотели попрощаться, – говорит Альберт. – Я понимаю. Вы горюете и хотите почувствовать себя ближе к Сэму.

– Да, пожалуй, вы правы.

– Мне очень жаль, но, если вы не возражаете, я попрошу вас уйти. Как бы мне ни было больно это говорить, я не думаю, что доктор Статлер вернется, и считаю наш договор аренды недействительным. Другими словами, теперь все здесь – частная собственность. – Он поворачивается, указывая на приемную.

– Мне нужно услышать это еще раз.

– Прошу прощения? – уточняет Альберт.

Энни замечает полоску пота на его верхней губе, ее телефон вибрирует в кармане пальто. – Вы были последним, кто видел моего мужа в тот вечер, когда он исчез. Мне нужно услышать это снова. Как он выглядел. Казался ли он…

– Я уже вам говорил, – нетерпеливо перебивает Альберт. – Он хорошо выглядел. Пожелал мне спокойной ночи, и все.

– Пожелал спокойной ночи? – переспрашивает она. – Вы же сказали, что он вас не видел. Когда мы говорили по телефону на следующее утро, вы сказали, что видели через окно, как он выбежал.

– Разве? – Альберт делает шаг ближе. – Моя память уже совсем не та, что раньше. Но, прошу…

Он тянется к ее руке, и что-то в этом кажется ей знакомым. – Это вы, – говорит она, и образ вспыхивает у нее в голове. – Человек, с которым я столкнулась, выходя из «Парлора» два дня назад. Это были вы. В синих очках…

– Энни!

Она замирает при звуке голоса, доносящегося с потолка, и разворачивается к вентиляции. – Энни! Я здесь, наверху. Вызови полицию! – Это голос Сэма. – Прошу, он опасен.

– Сэм! – Ее захлестывает мгновенный прилив облегчения – я знала это, я знала, что он жив, прежде чем ею овладевает ужас. Энни оборачивается и смотрит на Альберта. Его глаза широко раскрыты и пусты.

– Доктор Статлер только что назвал меня опасным? – спрашивает он, его губы дрожат. – Это ваша вина, – шепчет он. – Вам не стоило сюда приходить. Мы были очень заняты.

Энни в ужасе мчится мимо него к двери. Он хватает ее за руку, но она вырывается и бежит через приемную, к выходу. Альберт гонится за ней по дорожке, хватая ее за лодыжку, когда она взбегает по ступенькам крыльца. Она пинает его, и ее каблук попадает ему в подбородок, отправляя Альберта на землю.

Энни открывает входную дверь его дома и, спотыкаясь, спешит в холл. Ее руки дрожат, когда она поворачивает засов, запирая за собой дверь.

– Сэм! – кричит она, вбегая в гостиную. – Где ты?

– Я здесь! Энни!

Она идет на звук его голоса. Через кухню, дальше по коридору. В конце коридора есть дверь, и она распахивает ее. Сэм внутри, лежит на полу, ноги в гипсе, щека в синяках и опухла. Энни прижимает ладонь ко рту. – Сэм.

– Ты меня нашла, – выдыхает он.

В гостиной раздается шум – Альберт уже внутри, и Энни закрывает дверь, загораживая ее своим телом. Она вытаскивает телефон из кармана, ее руки дрожат, когда она проводит пальцем по треснувшему экрану, пытаясь его разбудить. Это требует нескольких попыток, но, в конце концов, она его включает.

– Скорее, – шепчет Сэм, услышав шаги Альберта в коридоре. Энни включает приложение для звонков, когда дверь позади нее с грохотом распахивается, ударив ее с такой силой, что она роняет телефон. Энни бросается за ним, а в комнату с криком врывается Альберт Биттерман. Она тянется к телефону, Альберт все еще вопит, но она слышит лишь голос Сэма, зовущий ее по имени, когда лопата в руках Альберта Биттермана обрушивается на ее череп, разбивая мир на кусочки.

Глава 53

– Нет! – кричит Сэм. – Энни! – Он ползет к ней, а Альберт наклоняется и подбирает ее телефон. – Ну же, Энни, ответь! – Альберт стоит в дверях, на его подбородке зияет рана, лопата безвольно свисает из рук. – Зачем, Альберт? Зачем ты это сделал?

– Ты велел ей позвонить в полицию, – говорит Альберт, его тело дрожит, лицо бледное, как у призрака. – Ты сказал, что я опасен.

– Альберт…

– Ты сказал, что поможешь мне, что поедешь со мной в больницу. Но ты солгал мне, Сэм. Снова.

Альберт выходит из комнаты, и Сэм слышит, как он на кухне открывает и закрывает ящики. – Ничего, милая, – говорит Сэм, подползая к Энни. – С тобой все будет хорошо. – Он нежно убирает волосы с ее лица. – С нами обоими все будет в порядке.

И тут Сэм видит: из-под ее головы растекается лужа крови. – Альберт, вызови скорую! – кричит он. – Вызови скорую помощь. СЕЙЧАС ЖЕ!

На кухне воцаряется тишина. Альберт снова появляется в дверях, его челюсть дрожит. – Я не могу этого сделать, Сэм.

– Все в порядке, Альберт, я могу. Дай мне ее телефон, – просит Сэм.

– Ну же, парень. – Слезы катятся по его щекам. – Дай мне телефон Энни, чтобы я мог вызвать ей помощь.

Альберт замечает лужу крови под головой Энни. – Посмотри, что я наделал. – Он закрывает лицо руками и начинает плакать.

– Прошу, просто дай мне ее телефон, – умоляет Сэм. – Я помогу тебе, обещаю. Мы поедем в больницу, – всхлипывает он. – Клянусь Богом. Я обо всем позабочусь.

– Мне неприятно это говорить, доктор Статлер, но я думаю, что вы страдаете от чрезмерного чувства собственной важности. Мы оба знаем, что вы не в силах спасти меня от тюрьмы. Альберт прислоняется головой к двери и закрывает глаза. – Я устал.

– Ты сможешь поспать, – говорит Сэм. – В больнице.

– Я же сказал, что не поеду в больницу. – Его голос звучит невнятно.

– Альберт? – Спрашивает Сэм. – Что с тобой?

Альберт смеется, и у него подгибаются колени. – Вам больше не нужно меня умасливать, мой дорогой доктор Статлер, – выговаривает он, сползая по двери. Он продолжает бормотать, но Сэм не может разобрать слов, а потом Альберт замолкает, обмякнув, его голова с гулким стуком ударяется об пол. Что-то выпадает из его руки и катится к Сэму: пустой пузырек из-под таблеток. Сэм подбирает его и читает этикетку. «Маргарет Статлер, 15 мг перед сном».

Таблетки его матери.

Альберт пичкал его мамиными таблетками. И вот, снова – Сэм начинает смеяться: громкий, безумный хохот нарастает у него внутри, неся с собой волну страха и паники, более мощную, чем все, что он когда-либо знал. Он подтаскивает себя к Альберту и роется в его пустых карманах в поисках телефона Энни.

– Эй! Альберт? – Сэм замирает. Это женский голос, доносящийся из кухни. – Кто-нибудь дома? Дверь была открыта…

– Я здесь! – Кричит Сэм. – Сюда!

– Альберт, это ты? Я видела машину Энни, и у меня для нее кое-что есть… – Сэм слышит шаги, а затем дверь открывается. Это Сидни Пиджен. Она одета в спортивный костюм и держит форму для выпечки.

– О боже, – выдыхает она, ее рука взмывает ко рту, блюдо падает на пол, сметанный соус и обжаренные бобы взлетают в воздух. – Сэм?

Эпилог

Сэм слышит грохот тележки в коридоре, за дверью комнаты, как только засыпает. Он резко выпрямляется и открывает глаза. Шаги приближаются, и он замирает, ожидая звука ключа в замке.

Но тележку провозят мимо, и он выдыхает, напоминая себе, что он не в Доме Лоуренсов. Он в «Бурных водах», откинулся в любимом кресле своей матери, где, должно быть, задремал после особого обеда по средам, феттучини альфредо. Маргарет спит в своей постели, а Сэм выключает телевизор, задвигает на место подставку для ног и проверяет время. Он должен встретиться со службой грузоперевозок.

Сэм разминает ноги и останавливается у кровати Маргарет, чтобы поправить ее одеяла, прежде чем прокрасться в холл, тихо закрыв за собой дверь. Затем расписывается в регистратуре и выходит мимо женщины, входящей в здание. Она останавливается, провожает его взглядом, и заходит со второй попытки.

– Верно, леди, – думает Сэм. – Это я.

Его предположения были верны: история вышла громкой. Прошло уже полгода с тех пор, как о ней пронюхали таблоиды, но они все продолжают соревноваться, кто сделает самую жуткую фотографию Дома Лоуренсов, соблазняя очереди покупателей у касс супермаркетов еще одним «Интервью с соседкой, которая позвонила в 911!»

Сэма впечатлило, как ответственно Сидни Пиджен отнеслась ко всему происходящему. По звонку в 911 она вызвала и шефа полиции, и скорую помощь, которая примчалась меньше чем за четыре минуты. Тот же самый водитель, что приехал за телом Агаты Лоуренс три года назад, на этот раз прибыл, чтобы увезти ее биологического сына, умершего в той же комнате. Причина смерти: передозировка снотворным, приведшая к сердечному приступу. Другими словами, Альберт усыпил себя, а потом умер из-за разбитого сердца.

Чудовище из Честнат-Хилла. Именно так люди стали называть Альберта, и Сэм вынужден признать, что это звучит броско. Но об Альберте Биттермане не написали, что он, как и его мать, оказался крайне щедр перед своей смертью. Он позаботился о долге Сэма. Альберт не просто «сохранил для потомков» копии счетов по кредиткам, обнаруженные Сэмом в фиолетовой папке. Он еще и расплатился по ним: разослал чеки и погасил их все, а также сделал солидное пожертвование в «Бурные воды», которое, помимо всего прочего, покроет комнату и питание Маргарет Статлер в течение следующих тридцати лет.

Сэм заводит машину и уже собирается тронуться с места, когда видит зеленый «Мини-Купер», въезжающий на парковку ему навстречу. Авто тормозит рядом с ним, и Энни опускает стекло.

– Почему ты приехала? – Спрашивает Сэм. – Сегодня моя очередь.

– Я знаю. – Она кивает на пассажирское сиденье. – Залезай.

– Зачем? Мне казалось, ты просила меня встретиться с перевозчиками.

– Я соврала. Они приедут завтра. Пересаживайся.

Сэм делает, что сказано. – Куда мы едем? – спрашивает он, пристегивая ремень безопасности.

– Тебе придется подождать. Увидишь, – отвечает Энни, подключая телефон и нажимая кнопку воспроизведения в списке песен с пометкой «СЭМ». «Just Can’t Get Enough» от Depeche Mode гремит, когда она выруливает со стоянки. У подножия холма Энни выезжает из города и направляется к автостраде. Сэм складывает пазлы в уме. Это «погоня».

– Мы ограбили банк, – шепчет он свое смелое предположение, его адреналин зашкаливает. – И как можно быстрее уносим ноги.

– Неверно, – говорит она.

Они едут еще несколько минут. – Ты водитель такси, и ты меня похитила.

Энни бросает на него быстрый взгляд. – Слишком рано, Сэм, – говорит она, делая музыку громче.

Сэм откидывает голову и не сводит с нее глаз, пока она ведет машину. Она красивее, чем когда-либо, с этой короткой стрижкой. Ей наложили сто шесть швов на голову, и она получила серьезное сотрясение мозга, но поправилась. Как и он сам, по крайней мере, физически. Альберт говорил правду: ноги Сэма не были сломаны. В итоге по записям с камер, полученных полицией, установили, что Альберт взял материалы, чтобы загипсовать ноги Сэма, из шкафа в пансионате для престарелых «Бурные воды». Там, где дважды в неделю был волонтером-компаньоном для «Бинго». Так он достал и таблетки: стащил их из аптечки Маргарет, оставленной без присмотра на медицинской тележке в ее комнате. Альберт заменил их обычным жаропонижающим – нарушение, которое стоило работы старшей медсестре и двум сотрудникам.

Тем не менее, было нелегко. Хотя ночные кошмары терзают Сэма все реже, тревожность все еще с ним, и он пока не вернулся к сеансам с пациентами. Его офис мечты больше не доступен по очевидным причинам, и даже будь это не так, он боялся, что рабочая динамика все равно необратимо испорчена. Каждый раз, как он сталкивался с местными пациентами, это было мучительно неловко. Но он готов вернуться к работе в Нью-Йорке. Они уезжают на следующей неделе. Энни устроилась на работу в Хантерский колледж, и они переезжают в Бруклин, в квартиру с двумя спальнями, оставляя дом для визитов к Маргарет раз в несколько выходных.

Они едут на запад в течение часа, слушая плейлист, который сделала Энни: «Wham!», «INXS», «Jane’s Addiction», сделав остановку на чизбургеры и ванильные молочные коктейли в «Макдональдсе» в маленьком городке Мидлберг. В конце концов, Энни выруливает на федеральную автостраду и следует за навигатором еще тридцать миль по двухполосному шоссе, пока они не добираются до указателя, объявляющего: «Добро пожаловать в Куперстаун, Дом Бейсбольного Зала Славы». Энни пристраивается в очередь за длинным рядом машин, направляющихся к стоянке. У въезда мигает электронное табло: «Парковка только для владельцев билетов!»

Сэм читает надписи на флагах-баннерах, развевающихся на фонарных столбах. – Выходные в «Зале Славы». – Он смотрит на Энни. – Пожалуйста, боже, скажи мне, что я Эй-Род, идущий на посвящение, а ты – Джей-Ло[67]. – Энни находит место среди бьюиков и минивэнов.

– Пойдем, – говорит она, игнорируя его и разворачивая машину. Сэм встречает ее у багажника. Она открывает его, достает бейсбольную биту, берет Сэма за руку и ведет сквозь толпу. Парень в музейной униформе протягивает ей карту, с которой Энни сверяется, прежде чем потащить Сэма через все здание во двор, мимо сотен людей, выстроившихся в различные очереди. Наконец, она останавливается перед палаткой на заднем дворе. – Держи, – говорит Энни, протягивая Сэму биту. Совершенно новенькую. – Иди, возьми автограф.

И тут Сэм видит его. Человека, сидящего за столом под тентом. Того, с которым все ждут встречи. Сам Кэл Рипкен-младший, старина Железный Человек. Сэм долго смотрит на Энни, а потом касается ее живота, прежде чем встать в очередь.

Когда настает его очередь, он делает шаг вперед. – Подпишете ее для Куинн? – нервно спрашивает он.

– Это вы? – Уточняет Кэл Рипкен, беря биту.

– Нет, – отвечает Сэм. – Мой ребенок, родится через два месяца.

Кэл Рипкен нацарапывает свое имя и, подмигнув, возвращает биту. – Удачи. Надеюсь, он будет бейсболистом.

– Спасибо, но это она, – говорит Сэм. – И она будет тем, кем сама захочет.

* * *

Только когда они выехали со стоянки, Сэм смог заговорить. – С нами все будет в порядке? – спрашивает он, глядя в окно.

– Да, конечно, – отвечает Энни.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что так и бывает во всех хороших историях, – говорит она, беря его за руку. – Со счастливым концом.

Благодарности

Эта книга была процессом. За несколько недель до того, как я сдала финальный черновик аналогичного, но совершенно другого варианта, у меня возникла идея выбросить его и начать все сначала, с совершенно другим подходом. Я боялась, что звонок моему агенту с предложением этой идеи вполне может стать концом наших отношений – и правильно, учитывая, сколько Элизабет Вид, буквально лучший агент в мире, уже вложила в эту книгу. Вместо этого она выслушала меня, прочитала быстрый набросок и сразу же связалась по телефону с Дженнифер Барт, моим блестящим и ангельски терпеливым редактором в «Харпер». Дженнифер, не колеблясь, оказала мне полную поддержку и, как всегда, улучшила эту книгу в разы, по сравнению со всем, что я могла бы написать в одиночку. Я бесконечно благодарна обеим этим женщинам, лучшим в своем деле.

Я также хочу поблагодарить Джонатана Бернхэма за его веру и поддержку в течение последних нескольких лет, а также всех сотрудников «Харпер»: Сару Рид, Дуга Джонса, Лию Василевски, Кэти О’Каллаган, Лесли Коэн, Вирджинию Стэнли, Лидию Уивер и Сюзанну Митчелл, а также Дженни Мейер, экстраординарного агента по литературе за рубежом, Холли Шефер и Хайди Галл. Особая благодарность Мишель Вайнер из CAA.

Спасибо также Джиллиан Медоф, Лиз Кей, Джули Кларк, Колин Оукли, Пэм Коуп, Мэдисон Дакворт, Стефани Аддикис, Бен Снид, Карли бил, Хейли Даунс, Кейт Лемери, Лизе Селин Дэвис, Патрику Макналти, Алексу Моггриджу, Энн Розоу, Джен Зиглер, Сьюзи Гринбаум, Таре Гудрич, Нэнси Роулинсон, Нэнси Роулинсон, Джули Купер, Уитни Браун и Сэму Миллеру. И, конечно же, шефу полиции Л. Эдварду Муру из Гудзона, штат Нью-Йорк, за помощь в разработке сюжета исчезновения.

Спасибо моей семье – Мойре, Марку, Бобу, Меган, Патрику, Райану, Кевину, Эбби, Бриджид, Мэри, Кейт и Мадлен, и особенно моей маме, позволившей мне перечитать ей эту книгу по телефону больше раз, чем я могу вспомнить, и моему отцу – он причина, почему я одновременно и писатель, и читатель. И, прежде всего, Ноэль, Ши и Марку (а также Уишу и Милли). Вы – лучшая компания, в которой я предпочла бы провести пандемию.

Примечания

1

«Джонни Уокер» (англ. Johnnie Walker) – известная марка скотча (шотландский виски). «Джонни Уокер Блю Лейбл» – смесь 16 редких сортов виски. Средний возраст спиртов – 25 лет. Цены на серию Blue Label исчисляются сотнями долларов.

2

Бернард Огастин Девото (11 января 1897–13 ноября 1955) – амер. историк, специализировался на истории американского Запада.

3

«In Touch» («In Touch Weekly») – американский дешевый «желтый» журнал, в основном там выходят сплетни о знаменитостях, постеры, новости моды и пр. с уклоном в молодежную тематику. Название можно перевести как «На связи».

4

«The New Yorker», переводится как «Житель Нью-Йорка» – американский еженедельник, публикующий репортажи, критику, эссе, худ. произведения, сатиру, комиксы и поэзию. Выходят 47 номеров в год. Издаётся с 1925 года. Журнал очень популярен и за пределами Нью-Йорка.

5

[в исходном тексте – thankyouverymuch]

6

«Abercrombie & Fitch» – «A&F» – известный американский бренд повседневной одежды, спорттоваров и всего, что связано со «стилем жизни», глобальный ритейлер моды, в 90-х и 2000-х годах известный скандальной сексуализированной рекламой.

7

Стадион назван в честь Гарри Гроува, основателя проф. команды «Frederick Hustlers», существовавшей с 1915 года до Второй мировой войны.

8

Sports Illustrated – амер. еженедельный спортивный журнал, издаваемый медиахолдингом Time Warner.

9

Балтимор Ориолс (Baltimore Orioles) – «Балтиморские Иволги» – проф. бейсбольный клуб, выступающий в Восточном дивизионе в Главной лиге бейсбола.

10

Tupperware – компания, производящая и продающая полипропиленовые, поликарбонатные и силиконовые емкости для кухни и быта.

11

Рэйчел Рэй – амер. телеведущая, бизнесвумен, знаменитый повар и писатель. Занимает первое место в рейтинге самых богатых кулинаров в мире.

12

«The West Wing» – политическая драма Аарона Соркина, шла на телеканале NBC в 1999–2006 годах. В центре сюжета – работа вымышленной администрации президента США от партии демократов.

13

Зити – популярная запеканка в неаполитанском стиле из пасты (макарон) под названием «Зити» и томатного соуса. Характерна для итальянско-амер. кухни.

14

Bookmobile – передвижная библиотека – транспортное средство, оборудованное полками или витринами для транспортировки книг.

15

Шартрез – (фр. Chartreuse) – франц. травяной ликер, изготавливаемый монахами картезианского ордена в винных погребах Вуарона в Изере.

16

Wendy’s – «У Венди» – американская сеть ресторанов быстрого питания.

17

Pigeon – в переводе с англ. «голубь».

18

Brooks Brothers – «Братья Брукс» – одна из старейших марок мужской одежды в США.

19

Пуровер (англ. pour over – лить сверху) – метод заваривания, при котором горячая вода проходит через молотый кофе, находящийся в специальной воронке с бумажным фильтром.

20

Дрип-кофе – японский способ заварки кофе, позволяющий приготовить порционный натуральный кофе методов пролива, как в пуровере, а затем удалить гущу из чашки.

21

NorthStar Bank – Банк «Северная/Полярная Звезда».

22

Hustler («Хастлер») – ежемесячный и самый успешный порнографический журнал для мужчин, издающийся в США.

23

Дэ́вид Фо́стер Уо́ллес – амер. писатель, представитель «новой искренности». Его тысячестраничный роман «Бесконечная шутка» (1996) журнал «Time» включил в число ста лучших англоязычных романов XX в.

24

Salem – первые сигареты с ментолом, выпущенные в 1956 году.

25

Бушвик (Bushwick) – крайне колоритный район Нью-Йорка в северной части Бруклина. Раньше был промзоной и ужасными трущобами, но с середины 2000-х годов превратился в район галерей, хипстеров и художников.

26

Скрэббл (англ. Scrabble – настольная игра, в которой от двух до четырех игроков соревнуются в образовании слов с использованием буквенных деревянных плиток на доске, разбитой на 225 квадратов.

27

Orange Crush – марка газировки с натуральным экстрактом цитруса, создана в начале 20-го века фармакологом Нилом Уордом и бизнесменом Клейтоном Хауэллом.

28

Джозайя Эдвард «Джед» Бартлет – вымышленный персонаж амер. телесериала «Западное крыло», которого сыграл Мартин Шин.

29

Nice’n Easy – марка краски для волос от фирмы Clairol, в оригинале – Nice’n Easy in Flaming Red.

30

Stats здесь помимо сокращения фамилии так же означает «статистика», т. е. целый список или свод.

31

Компания Neiman Marcus – один из самых крупных в США ритейлеров товаров класса «люкс».

32

«Бесконечная шутка» (англ. Infinite Jest) – роман амер. писателя Дэвида Фостера Уоллеса, написанный в 1996 году.

33

Имеется в виду серия фильмов («Перед рассветом», 1995 г.; «Перед закатом», 2004 г.; «Перед полуночью», 2013 г.) с Итаном Хоуком (играл американца) и Жюли Дельпи (француженку), которые в трех частях снова встречаются с интервалами в 9 лет.

34

Фрэнсис Скотт Ки (либо Кей, англ. Francis Scott Key), 1 авг. 1779–11 янв. 1843) – амер. юрист и поэт, в 1814 году написал текст государственного Гимна США «Звездно-полосатое знамя».

35

«Misery» – название романа Стивена Кинга, по имени героини серии романов глав. персонажа – писателя, «Misery» так же означает «несчастья/страдания/невзгоды».

36

Eager – нетерпеливый, энергичный, жаждущий.

37

Диссоциати́вная фуга (от лат. fuga – «бегство») – редкое диссоциативное психическое расстройство, характеризующееся внезапным переездом в незнакомое место, после чего человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

38

«Счастливые дни» (англ. Happy Days) – американский комедийный телесериал, выходил на канале ABC с 15 января 1974 по 24 сентября 1984 года.

39

Джонбенет Патрисия Рэмси – победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в 1996 году в возрасте шести лет.

40

Ее личный тег, обозначающий что-то вроде #девчачийотряд или #ОтрядДевчонок

41

Palladian-blue – светлый серо-бирюзовый цвет, оттенок номер hc-144.

42

Кристен Мэри «Крис» Дженнер, (5 ноября 1955, Сан-Диего, Калифорния, США), в первом браке – Кардашьян – американская теле-персона и продюсер. Наиболее известна как участница реалити-шоу «Семейство Кардашьян» (с 2007 года).

43

Хомер – сокращенно от Хоум ран (home run) в бейсболе – очень ценный удар, после которого баттер (отбивающий игрок, в данном случае – Сэм) обязан оббежать все базы и вернуться в «дом». Чем дальше летит отбитый мяч, тем больше времени на пробежку у баттера и игроков из его команды на других базах.

44

AskMen – бесплатный мужской международный веб-портал с версиями в Австралии, Канаде, на Ближнем Востоке, в Великобритании и США.

45

Эшер (Ма́уриц Корне́лис Э́шер, 17 июня 1898–27 марта 1972) – голландский художник, мастер графики и гравюры, виртуоз всевозможных визуальных трюков. Прославился своими оптическими иллюзиями и математически выстроенными рисунками.

46

Бал непорочности (бал чистоты) – офиц. религиозный обряд консервативных христиан, напоминающий свадьбу. Девочки в белых платьях, торжественно обещают хранить девственность до вступления в брак и избегать любых физических контактов с мужчинами, включая поцелуи и объятья. Отцы в строгих костюмах клянутся защищать невинность дочерей.

47

Цитата взята из романа «Ночь нежна», в переводе Е. Калашниковой.

48

Salisbury steak – по сути, большая котлета, как для бургера, но овальной формы.

49

The Internet Movie Database – главная мировая кинобаза.

50

Марта Хелен Стюарт – американская бизнесвумен, телеведущая и писательница, получившая известность и состояние благодаря советам по домоводству.

51

Фи́ллип Кэ́лвин «Фил» Макгро́у – американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил».

52

«Дикие коты Лойолы» – эмблема спортивной команды университета Лойола.

53

И́така – (англ. Ithaca, в честь греческого острова Итака) – город на южном побережье озера Кейюга в центре штата Нью-Йорк. Там находится Корнеллский университет из Лиги плюща, в котором учатся почти 20 тыс. студентов (большая часть – в итакском кампусе).

54

Массачусетского технологического Института (MIT – Massachusetts Institute of Technology)

55

В одной амер. жидкой унции примерно 29.6 миллилитра.

56

7-Eleven (читается «сэвен-элэвен») – крупнейшая франчайзинговая сеть небольших магазинов в 18-ти странах, основана в США в 1927-м, но с 1991 года принадлежит японской компании Seven & I Holdings Co.

57

Goodwill («Добрая воля») – самая большая сеть секонд-хэндов в США.

58

Comic Sans – шрифт для имитации диалогов из комиксов. Его использование не по назначению в дизайне считается дурным вкусом.

59

Страйк (англ. strike) – ситуация в бейсболе, когда бэттер (бьющий) не нанес удара (промахнулся) при подаче. Если бьющий набирает три страйка (это называется страйк-аут) – он выбывает из игры.

60

«Дерево растет в Бруклине» (вышел в 1943 году) – полуавтобиографический роман Бетти Смит, о жизни ирландских иммигрантов в бедном квартале Бруклина начала ХХ века. Включен в список школьной литературы и является одной из самых популярных книг в США.

61

Olive Garden – самый популярный в США ресторан итальянской кухни.

62

Stor-Mor Storage – амер. компания по хранению различной крупной техники (в ангарах и на открытых площадках), так же предлагает услуги по переезду, транспортировке грузов, аренде грузовиков, прицепов и т. д.

63

Флоренс Найтингейл – основоположница современной системы ухода за больными. Символ самоотверженности. Аристократка, ставшая сестрой милосердия и потратившая жизнь на спасение десяток тысяч людей.

64

Siri – облачный персональный помощник и вопросно-ответная система, приложение для Айфон.

65

«Нигерийские письма» – распространенный вид «мошенничества с предоплатой» через спам в электронную почту.

66

«Poland Spring» – марка бутилированной воды по названию источника из города Польша, графства Андроскоггин, штата Мэн, США. Компания была основана в 1845 году, Хирамом Риккером. Сейчас это дочерняя компания Nestlé.

67

A-Rod – Эй-Род – Александр Эммануэль Родригес – профессиональный амер. бейсболист, игрок третьей базы. В марте 2017 года начал встречаться с певицей Дженнифер Лопес (Джей-Ло).

Content

Эйми Моллой
Спокойной ночи, красавчик

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть II

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть III

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Эпилог

Благодарности

Примечания