Василий Аксёнов

ЗЕНИЦА ОКА.

ВМЕСТО МЕМУАРОВ

От автора

С нарастанием числа лет я все больше получаю приглашений от издателей перейти на жанр воспоминаний. Многие говорят, что это модно, многие гарантируют успех на рынке. Немногие — те, что не спешат, — говорят, что это вроде бы мой долг. Кому долг и велик ли он? Долг прожитой жизни, ностальгии. У меня на этот счет есть своя точка зрения. Для меня литература — это и есть ностальгия, ничего больше и ничего меньше. Любая страница художественного текста — это попытка удержать или вернуть пролетающее и ускользающее мгновение. С этой точки зрения смешно ждать от автора двадцати пяти романов еще какой-то дополнительной ностальгии. Лучше уж я увеличу число романов, пока могу. Вот почему я постоянно увиливаю от любезных приглашений.

А вот проект «Вагриуса» мне показался интересным. «Почему бы не собрать публикации в периодике, то есть отклики на актуальные события, начиная с середины девяностых», — спросили меня… Таким образом начала возникать своеобразная книжка, в каждой главе которой речь шла о самых разных событиях и явлениях: например, о военных действиях в Чечне, о зюгановцах в Думе, о баскетболе в США, о сербских демонстрациях со свистками, о суде присяжных, о кончине выдающегося писателя Абрама Терца, о кончине любимого Булата, о шизофренических явлениях в нашей общественной жизни, о зимнем фестивале фонда «Триумф», о матриархате, о бомбежках НАТО, о новой войне на Кавказе, о гражданском обществе, о супертеракте на Манхэттене, о выступлении Путина в Вашингтоне, о зимней Олимпиаде, о футбольном чемпионате мира, о кончине Алика Гинзбурга, о теракте на Дубровке, о казусах советского кино, о гениальности Юрия Казакова.

Все эти события и явления я освещал, разумеется, со своей, сугубо индивидуальной точки зрения, а значит, они носили характер моего личного дневника.

А потом возникла идея второй части книжки, где поместились бы рассказы или отрывки прозы, которые имели бы достаточно тесную связь с моей собственной биографией. Например, «Негатив положительного героя» возник в результате встречи с человеком, возникшим из далеких времен, то есть из молодости. «Три шинели и Нос» представляет из себя чуть ли не документальный рассказ о студенческих питерских временах, о трех моих пальто тех времен и о некоем Носе (Носове), разгуливавшем по Невскому. «Досье моей матери» документально повествует о том, как я в начале девяностых под прицелом двух телекамер знакомился с гэбэшным делом моей матери Евгении Гинзбург в архиве Татарии. «АААА» — это рассказ о путешествии с другом, Анатолием Найманом, на эстонский остров Сааремаа, и все самые беспардонные вымыслы в нем произрастают из сугубо реальных обстоятельств. У персонажа рассказа «Глоб-Футурум» нет реального прототипа, однако он и его окружение отражают множество лиц, что возникали передо мной после первого возвращения из многолетней эмиграции. «Стена» — это первое приближение к Стене Плача в Иерусалиме. «Экскурсия» не содержит и грана вымысла; так нередко бывает по ходу жизни, когда некоторые встречи сами по себе складываются в рассказ. Почти то же самое можно сказать о тексте под названием «Логово льва», если допустить, что Музей-квартира Пушкина на Мойке действительно утратила умывальник поэта. Интересно будет отметить, что большой рассказ «В районе площади Дюпон» является почти дословным отражением одной истории из жизни нашей вашингтонской российской общины; вымышлены лишь имена персонажей. Из архивных глубин библиографами «Известий» был извлечен почти забытый рассказ 1967 года под модным в том сезоне супердлинным названием «Высоко, там в горах, где цветут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах». Под видом двух незадачливых путешественников «выведены» я сам и друг той поры, поэт Владимир Гнеушев. Весьма интересен также генезис основного рассказа этого сборника «Зеница ока». В самом начале моей писательской жизни, в 1960 году, то есть сорок пять лет назад, я написал рассказ «Голубой глаз отца», в основу которого легла моя реальная встреча с вернувшимся из ссылки отцом. Я предложил его журналу «Юность», но там остереглись его печатать: показался слишком «острым». Я отложил это сочинение и больше к нему почему-то не возвращался, практически похоронил его в своем хаотическом архиве. В прошлом году Александр Кабаков попросил у меня какой-нибудь рассказ для журнала «Новый очевидец», где он вел литературный отдел. Не понимаю, каким образом в памяти возник «Голубой глаз». Я вспомнил его со множеством подробностей, однако решил не искать старую рукопись, а полностью переписать ту историю заново. Так через сорок четыре года возникла вторая, основательно обогащенная версия под новым названием. Ну, и наконец, «Шестьсот метров по прямой», нехитрый ботанический экзерсис, возникший в моем собственном садовом участке в том месте географии, где Франция, закругляясь, перетекает в Испанию.

Что касается третьего раздела книги, то он лишь отражает немыслимое количество интервью, которые я дал за годы российской свободы на бумаге, на радио, на телевидении. Мне очень нравятся российские журналисты: они настырны, легки на подъем, влюблены в свою профессию. Особенно хороши те, кто умеет сохранить интонацию собеседника. Читатель этой книги сможет убедиться в этом.

Ну и что же, разве эта книга не мемуар? Признаю, в ней нет хронологической последовательности, однако есть весьма отчетливый художественный драйв перемешанных кусков нашего времени…

Василий Аксенов

Часть первая

НОСТАЛЬГИЯ ИЛИ ШИЗОФРЕНИЯ

Первомайский январь[1]

Впервые с 1989-го, когда для меня открылся постоянный маршрут между Америкой и Россией, я возвращался из Москвы в таком угнетенном и тревожном состоянии. Опасность коммунистического реванша поднялась в полный рост. Особенно явственно это осознаешь, когда видишь среди новоизбранных думцев вчерашних заговорщиков, Лукьянова и Стародубцева, Варенникова, Ачалова, Макашова. Этими именами список зловещих персон, конечно, не исчерпывается, а намерения свои они достаточно отчетливо провозглашали и в 1991, и в 1993 годах.

Народ проголосовал, что ж теперь поделаешь. Поражает цинизм этого проголосовавшего «народа». Выходит, все разоблачения коммунистических преступлений, произведенные в годы гласности и свободы, все эти бесчисленные дырки в затылках, были им до лампочки? Ничей пепел не стучит в их сердца? Или уж действительно правы были те, кто утверждал, что в Советском Союзе каждый пятый стукач? Если так, тогда неудивительно, откуда берется столь устойчивый электорат.

Все остальные, то есть большинство россиян, в полном разброде. В разброде и правительство, на которое мы еще вчера надеялись, что защитит. Кремлевская метла вышвыривает не худших, загребает внутрь не лучших. Отчетливо видна идиосинкразия к интеллигенции. Свои, бывшие партийцы, аппаратчики, кажутся им более надежными, более эффективными. Быть может, им даже и в голову не приходит, что все они вышли из поколения банкротов. Единственный творческий импульс, расшевеливший окаменевшую, казалось, уже на века «сверхдержаву», пришел как раз от интеллигенции.

Увы, в последний год и интеллигенция потеряла ориентиры, и виной тому стал чеченский кризис. Демократические силы не предлагают никаких идей, кроме одной, всепоглощающей: свалить правительство, добить Ельцина. Осатаневшие бандиты захватывают очередную больницу, загоняют туда, как скот, ни в чем не повинных людей, убивают по дороге кого попало, чтобы другие боялись, тычут свои «стволы» в лица крошечных детей и рожениц, а лидер демократической партии с трясущимся от тщеславия подбородком мечет в связи с этим событием на телевизоре гром и молнии в адрес Ельцина. Одна, но пламенная страсть терзает его, и ради этой страсти он блокируется в Думе с коммунистами, даже не думая о доверии голосовавших за него людей.

От правозащитников вы сейчас не услышите критики в адрес коммунистов, они все заняты защитой Дудаева. Юлий Ким ведет свою «сотню интеллигенции» и требует от правительства капитуляции перед горским паханом. Писатели, похоже, никогда ничего не слышали об особенностях криминальной психологии.

Конечно, не надо было начинать войну. Будь моя воля, я бы еще за год до злополучного похода исключил беззаконную Ичкерию из состава Федерации, что, быть может, как раз и привело бы к падению дудаевщины. Речь, однако, сейчас идет не об этом. Речь идет о какой-то странной неадекватности, воцарившейся в российском обществе по отношению к этой войне. Особенно это ощущается в средствах массовой информации. В ошеломлении я сидел все эти дни среди вороха газет перед телевизором. Мне казалось, что за огромным большинством сообщений из Первомайского, как и за большинством оценок, стоит все та же пламенная страсть: добить Ельца!

Приведу лишь один пример колоссального журналистского цинизма, хотя их были сотни. Господин Яков из «Известий», просидевший всю эту историю рядом с пышнобородым убийцей (новый вариант кавказского Деда Мороза), заявил на телевидении НТВ, что заложникам, очевидно, было более спокойно в радуевском залоге, чем в фильтрационном пункте федералов. Спрошенный далее, расстреливали ли террористы заложников, он ответил категорическим отрицанием. Впрочем, добавил, у одного, кажется, нервы не выдержали, он схватил автомат и был застрелен. Никто не спросил, отчего так разволновался человек в такой спокойной обстановке. Общее возмущение было направлено на своих: как посмели помешать очередной банде спокойно прогуливаться со своими дружелюбными заложниками?

Иногда кажется, что вся эта война вызвана все той же упомянутой выше пламенной страстью, а дудаевская группировка специально поддерживается как дестабилизирующий фактор. Конечно, в историческом контексте Российская империя переживает период постепенного распада и преображения, но неужели это означает, что мы должны похоронить мечты о демократических союзах и ждать появления сотен новых кошмарных «ичкерий»? Пока что перед изумленным миром разворачивается огромный потенциал нашего народного и интеллигентского декаданса.

Летом этого года этот процесс может пойти вовсю, если его не заменит еще более ужасный процесс слияния в пародию прежнего монолита. В новом антизападном раже все общественные силы России бодро несутся в пропасть, и очень раздражаются, когда кто-то встает у них на пути. Осталась последняя мембранка, за которой еще тешатся наши гражданские свободы. Сорви ее, и все зловещие думцы войдут с готовыми списками в руках.

Я сидел в Шереметьевском аэропорту и прислушивался к объявлениям. «Товарищ Кособоков, зайдите сюда, — со смаком говорило радио. — Товарищ Перекосок, зайдите вон туда. Товарищ Горчичкина, вас ждут товарищи Пшоннов и Кошенко». Эва, думал я, а ведь полгода назад товарищей тут не было, одни господа порхали. Такой пустячок, а ведь многим уже приятно.

30 января 1996

Старые песни о главном

Не так давно я наткнулся на статью влиятельного комментатора Чарльза Краутхаммера под заголовком, который можно впрямую перевести таким образом: «Это не наша экономика. Дурацкая». Смысл ее сводился к следующему.

Что это мы так озабочены состоянием российской экономики? С какой стати мы все думаем, как ей лучше помочь? Они, похоже, собираются проводить ренационализацию, усилить капиталовложения в обанкротившиеся отрасли промышленности, отмести в сторону саму идею собственности на землю, зафиксировать стоимость рубля, то есть отпустить фактическую инфляцию, задавить свой едва родившийся рынок — иными словами, опять затолкать самих себя в социалистический тупик: ну и что?

Давно пора понять, что Россия нам вовсе не союзник, отнюдь не член содружества свободных стран, она отталкивает от себя Запад, помощь-то берет, но с кривой физиономией, ее больше идея собственного величия беспокоит, чем идея демократии. Так что пускай снова себя загоняет в свой дурацкий порочный круг: чем пуще развалится это государство, которое, очевидно, не способно честно войти в мировое общество, тем лучше для США и для всего Запада.

Крутая статья, ничего не скажешь, может быть на данный момент — то есть пока что — слишком крутая, однако, мне кажется, она улавливает основную тенденцию и отражает растущую в мире оппозицию новому антизападному тренду нашего отечества.

Года полтора назад я как-то случайно познакомился в Вашингтоне с подвыпившим российским генералом. «Я тут на переговорах по разоружению», — сказал он и шумно выдохнул густую, как граната, дулю воздуха. «Ну и как собираетесь разоружаться?», — спросил я, чтобы что-нибудь сказать. Левой рукой он ударил себя в сгиб правой руки и пружинисто покачал предплечьем с шишкой кулака. Вот так мы им будем разоружаться.

С тех пор много было сделано в том направлении, куда тот генерал показывал. В 1989 году, когда после девяти лет вынужденного отсутствия я впервые приехал в СССР, советское радио освещало антикоммунистические демонстрации в Праге с сочувствием к демонстрантам, с явной антипатией к засидевшимся в Пражском Граде коммунистическим бонзам. Теперь очередной кубинский кризис, вызванный зверским уничтожением двух маленьких аэро с демократически настроенными пилотами, подается московским телевидением в открыто антиамериканском, прокастровском ключе. Америка-де сама спровоцировала это дело, для того чтобы усилить давление на «Остров свободы». На остров из Архипелага ГУЛАГ, добавим мы тут, не удержавшись от мрачного каламбура.

Постоянной двусмысленностью несет и от освещения событий в Боснии. Америка-де вообще-то противостоит исламу, а вот в Боснии почему-то она мусульман поддерживает. И почему это она так делает, какие у нее, коварной, планы на уме? Ведь не может же быть, чтобы Америка была просто так против гражданской резни в Европе. Едва оправившись с помощью Запада от коммунистической разрухи, Россия снова показывает антизападный норов. Выговорить слово «спасибо» нам невмоготу, мы в пажеских корпусах не учились. Получается уже нечто вроде известной сталинской неблагодарности и клевете в отношении «ленд-лиза», без которого никаким образом не удалось бы выиграть войны, положи хоть еще двадцать миллионов жизней.

Откуда опять взялась извечная российская напасть неполноценности? Да все оттуда же, из семидесятипятилетнего коммунистического наследия, сродни злому похмелью. Еще недавно, когда «великий-могучий» СССР разваливался с ошеломляющей вонью, с радиоактивной дрянью, с дрожью бесконечных очередей, российский человек тянулся к мировой «семье народов», ко всем без разбора продуктам этой семьи, мечтал о «цивилизованных странах». Нынче с усилением зюгановского большевизма снова выпятилась высокомерная губа, фыркает на все западное: «Сплошная химия!» Принимая неокоммунистическую игру, и власти пока предержащие тоже хотят себя показать антизападниками.

Коммунизм при всем его лживом интернационализме всегда продвигал самую зловещую ксенофобию, причинившую столько зла российской экономике и российской культуре. Вот и теперь, выдвигая Зюганова в президенты, они встают и коровьим хором исполняют свой «Интернационал». У нас, похоже, подзабыли слова этого рева. Невредно будет напомнить.

«Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов!»

Вот такая снова начинается смертоносная и проклятьем заклейменная «вампука» на российской земле. Пусть эти люди с тяжелыми дурными лицами поют в предвыборные дни свой гимн погромче. Может быть, россиянин все-таки расслышит эти слова, вспомнит, что с ними связано, и еще раз поймет их смысл.

12 марта 1996

Если бы выставить в музее раскаявшегося большевика

Геннадий Зюганов в своих предвыборных речах обещает, что необольшевики не будут повторять «ошибки своих предшественников». С коммунистами, однако, никогда не знаешь, что они называют ошибками. Разгон Учредительного собрания в 1918 году, например, это ошибка? Или ошибка в том, что всю контру сразу не перестреляли, не выходя из Таврического дворца? Вообще красный террор — это ошибка, или ошибка состоит в недостаточном его применении?

Что у них на данный момент считается ошибкой: введение нэпа или удушение нэпа? По отношению к коллективизации что является ошибкой: сама она как таковая или методы ее проведения? Иные товарищи, без сомнения, считают эти методы слишком мягкими и в этом видят ошибку. Сам же товарищ Зюганов, возможно, считает, что методы были немножко слишком жесткими, и в этом видит небольшую ошибку. Ну, во всяком случае так он высказывается на международных встречах к восторгу иных западных политологов.

Политологи многозначительно переглядываются. Вы видите, господа, Зюганов даже не повторяет известного ленинского императива: «Вы нам купите веревку, на которой мы вас и повесим!» Вполне возможно, что он считает это высказывание ошибкой! Нет, положительно с этими новыми российскими коммунистами можно иметь дело! Любопытно, упоминалась ли ленинская «веревка» на встрече вождя с нашими отечественными магнатами? О каких «ошибках» там шла речь? Успокоил ли он магнатов перспективами безошибочного коммунистического правительства?

Похоже, что каждый пятый избиратель в России — это убежденный коммунист. Статистика эта хоть и груба, но обладает странной близостью к интеллигентским прикидкам времен «зрелого социализма», когда говорили, предварительно оглянувшись: «У нас ведь каждый пятый, каждый пятый, понимаете?» Прошло всего лишь неполных пять лет после крушения «великого-могучего», эти люди никуда не делись, они в полном составе. В принципе то, что происходит, это и есть революция «каждых пятых». Именно к их многомиллионному составу примкнет всякий, кто проголосует за Зюганова.

Эти люди на демонстрации носят портреты Сталина. С уважением и любовью относятся они к этой личности, создавшей так много нашей мощи, хоть и совершившей немало ошибок. Какие же тут ошибки числятся по сталинскому реестру? Товарищ Зюганов никогда этого не уточняет, и мы остаемся в неведении: то ли слишком много убил человеков, то ли недостаточно?

После XX съезда столкнулся я как-то раз с одним офицером. Да, горячился этот человек, товарищ Сталин совершил немало ошибок, и самая главная из них состоит в том, что он остановил наши танки на Эльбе. Без этой ошибки не было бы у нас сейчас проблем в Европе.

Послесталинская ситуация, похоже, выглядит еще туманнее в смысле ошибок. Робкая десталинизация была, очевидно, большой ошибкой, зато подавление венгерского восстания было безошибочным проявлением пролетарской солидарности. Увы, безошибочных акций с каждым десятилетием становилось все меньше. Когда видишь лица нынешней думской фракции компартии, понимаешь, что для них любое отклонение от «генеральной линии» было злейшей ошибкой, однако и линия-то сама завихлялась до безобразия. Партия совсем зарапортовалась, не зная, что считать ошибками, а что — достижениями.

Вот эту ошибку все-таки не стоит повторять лукавым необольшевикам. Надо все-таки четко разобраться в том, что они считают ошибками, а то опять запутаются и начнут сталкиваться крутыми лбами в коридорах на Старой площади. Надо все-таки и народу сообщить, какие именно ошибки зюгановцы не собираются повторять, потому что ведь даже и боевая «одна пятая» может потом спросить, не говоря уже об остальных.

Мне лично кажется, что коммунистическая партия вообще не совершала никаких ошибок, одни только преступления. Даже и от исправления «ошибок» в коммунистическом исполнении изрядно попахивало преступлением. Чтобы стать понятным и недвусмысленным, хорошо бы Геннадию Зюганову сказать: «Мы не хотим повторять преступлений прошлого». Он этого никогда не скажет, потому что тогда его партия потеряет право на свое гордое имя. Трудно все-таки представить себе даже в нашей политической жизни Партию раскаявшихся коммунистов Российской Федерации, ПРКРФ. В мире еще никто не видел раскаявшегося большевика. Начав раскаиваться, большевик перестает быть большевиком. Диалектика, дорогие товарищи, захихикал бы тут Ильич. То ли диалектика, то ли метафизика, почешет в затылке современный избиратель. Диалектика как часть метафизики, так подумает избиратель будущего. И сплюнет.

14 мая 1996

Опасно, очень опасно

Недавно американская пресса процитировала высказывания премьера Черномырдина, которые многих, меня в том числе, привели в замешательство. Речь шла о планах расширения НАТО на восток. «Я беспокоюсь за Россию», — сказал государственный деятель, который в последние годы стал напоминать киноактера Марлона Брандо. «Запад хочет, чтобы мы объяснили нашему народу, что никакой опасности нет. Как мы можем это объяснить? Никто не будет слушать никаких объяснений… Развитие событий в России может принять зловещий оборот».

Не знаю, может быть, в полном тексте интервью все это выглядит яснее, однако из приведенных «Вашингтон пост» нескольких фраз непонятно, что нужно объяснять «нашему народу» и почему он не захочет эти объяснения слушать. О какой опасности идет речь и почему Запад так уверен, что никакой опасности вообще не существует? С моей точки зрения, опасность действительно существует, и нужно заставить себя осознать ее, потому что эта опасность огромна в ее исторических масштабах. Состоит она в нынешнем антизападном уклоне российского правительства и Кремля.

Этот уклон действительно будет трудно объяснить нашему народу. Холодная война окончена, а в Москве снова, как по заданию агитпропа, делают пугало из НАТО, союза, который был создан и существовал для отражения сталинской и постсталинской, то есть коммунистической, агрессии. За все годы своего существования этот союз не провел ни одной наступательной операции, вся его стратегия была чисто оборонительного характера, в то время как стратегия Востока была вся нацелена на молниеносный захват Европы. Трудно как-то себе представить, что сейчас, обогатившись такими мощными партнерами, как Эстония и Латвия, НАТО попрет в наступление на Белоруссию и на отказавшуюся от коммунизма Россию.

Вот чего наш народ не поймет, если не сейчас, то в будущем: почему новая, как бы демократическая, Россия снова противопоставляет себя Атлантическому союзу? В историческом плане у России нет другой альтернативы, как стать самой членом этой организации. Кто защитит нашу разваливающуюся родину в исторически близком будущем от одержимых имамов, что неизбежно расплодятся по Кавказу и Средней Азии? Где она найдет поддержку, когда набирающие мощь южные тоталитарные соседи, а именно клерикальный Иран и коммунистический Китай, начнут предъявлять свои «исторические права» на Волгу и Сибирь? Ну а если ближе к повестке дня: откуда Россия жаждет получить инвестиции для поддержки своей буксующей экономики, если не из стран НАТО? И наконец, кто поможет перестройке российских Вооруженных сил, что начинают трещать от соприкосновения с несколькими батальонами мазуриков, если не спецы НАТО? Они это сделают, если Россия перестанет валять дурака, плюхой валиться на два, а то и три стула и осознает себя наконец-то тем, чем она и является в действительности: страной, исторически, религиозно и этнически относящейся к западной цивилизации. Имеет ли смысл отталкивать от себя этот хоть единственный, но такой ободряющий шанс?

Очевидно, имеется в виду тот народ, что формировал советский аппарат, посещал ленинские университеты миллионов, совпартшколы, составлял фальшивые реляции о «великих трудовых достижениях», гневно клеймил «поджигателей войны» и требовал «мира во всем мире». При всех благих порывах эта отрава живет и в его собственном организме. Но приходит в голову, что рядом с этими многочисленными миллионами в течение всех этих лет существовали и другие миллионы, еще более многочисленные, которые сознательно или подсознательно отодвигали от себя эту ложь и пропагандную жвачку. Может быть, политик не понимает, что сейчас выросло уже целое поколение, которому вообще дела нет до жупелов и стереотипов, что всосали отцы с молоком своей матери — партии?

Впрочем, вполне возможно, он вообще об этом не думает, а думает о том, как достичь вершин выработанной недавно кремлевскими мудрецами идеологии «национального согласия», и в таком случае следует признать, что общество приближается к полному абсурду. С кем предлагается вступать в согласие двум третям народа, что проголосовали летом против коммунизма? С оголтелыми тетками и дядьками, вздымающими флаги с серпами-молотами и портреты их любимых вурдалаков?

Не исключено, однако, что даже «национальное согласие» является в данном случае своего рода отвлеченной материей, а главное состоит в том, как бы не взбаламутить Думу, могучих ее ораторов, коммунистов-патриотов, националистов-патриотов и прочего «масла масленого», как бы не дать им возможности разбалансировать власть. Стало быть, желание потрафить столь же недалеким, сколь и свирепым генералам-сталинистам Варенникову и Макашову становится мотивом гораздо более важным, чем согласие с нашим единственным исторически серьезным союзником, с Западом? Ради сиюминутной политической возни замазать историческую перспективу? В этом случае, боюсь, господин Черномырдин, наш народ — особенно в его будущих поколениях — действительно не примет никаких объяснений.

11 февраля 1997

Глотникам России

Нью-йоркская русская газета «Новое русское слово» в своем выпуске от 28 января сего года напечатала статью Андрея Шарапова под заголовком «Голодают только Африка и Россия». Странная диспропорция присутствует в этом сочинении. Ссылаясь на журнал «World and I», а также на директора программ по вопросам глобального питания Института Хадсона Денниса Эвери, г-н Шарапов приводит порядочно статистики, когда пишет об Африке и странах «третьего мира». Мы узнаем, что в Африке средняя урожайность пшеницы составляет 0,32 тонны с акра, то есть в четыре раза ниже, чем в других странах. Мы узнаем также, что среднестатистическая женщина в 1965 году рожала 6,1 раза, а сейчас лишь 3,1. Что численность населения Земли к 2040 году достигнет потолка в девять миллиардов, а потом начнет снижаться. И так далее.

Россия в этом контексте упомянута только один раз — без всяких цифр и вот таким образом: «Ну а вина за развал сельского хозяйства России — целиком на совести “реформаторов”, сидящих в правительстве». Зная стиль американской журналистики, решусь сказать, что эту сентенцию г-н Шарапов взял не из журнала «World and I». Вместе с заголовком она представляет собой хороший пример посткоммунистического злопыхательства.

Или, скажем, «злорадства». Я бы тут применил еще жаргонное многоемкое слово «глотничество», которое обладает необъяснимой близостью к английскому языку: злорадствовать — по-английски «gloat».

Это направление довольно широко сейчас распространено в российской и зарубежной русской прессе, можно сказать, стало уже определенным стереотипом интеллигентствующих авторов. Авторитеты и покрупнее г-на Шарапова отдают дань такому «глотничеству». Вот, например, недавно я натолкнулся на статью одной русской зарубежной эссеистки. Конечно, я не думаю, что ею двигали шараповские мотивы, но тем не менее и тут произошел странный перекос в отражении российской реальности.

Дама с надрывом вспоминает пирожок, который она купила на московской улице в 1990 году. Как сладостен он был, какие вселял надежды на «развитие мелкого бизнеса»! Сейчас такого пирожка в Москве вы уже не найдете: все захвачено коррумпированной олигархией. Немного напоминает стих Маяковского о том, как «польский пан» сожрал бабу вместе с бубликами. Может быть, и в самом деле все ключевые посты захватила олигархия, но пирожки-то, пирожки — господа, не дайте соврать — не только уцелели, но и неслыханно размножились. Трудно все-таки не заметить бесконечные лотки, киоски и тележки со съестным, да вдобавок к ним бурно размножающиеся «макдоналдсы», «дока-пиццы» и «русские бистро», где вам по доступной цене предлагают шесть-семь сортов горячих пирожков плюс горячие бульоны. Поистине эти эссеистки видят только то, что соответствует их концепции.

Г-н Шарапов говорит, что «вина за развал сельского хозяйства России целиком на совести “реформаторов”, сидящих в правительстве». А я-то, отсталый человек, всегда считал, что вина целиком лежит на идиотской колхозной системе, которая в течение долгих десятилетий душила крестьян и привела в конце концов к бесконечным голодным очередям за гнилыми костями.

То, что видишь сейчас в России, можно по сравнению с прежними временами назвать «чудом изобилия». Не думаю, что реформаторы сыграли большую роль в сотворении этого чуда, но их заслуга состоит в том, что перестали душить. Прошлым летом на теплоходе «Иван Кулибин» я спустился по Волге от Самары до Астрахани, а потом поднялся по ней же до Москвы. Во время длительных стоянок я обходил пешком большие территории в Саратове, Волгограде, Астрахани, Самаре, Тольятти, Ульяновске, Казани, Чебоксарах, Козьмодемьянске, Нижнем Новгороде, Ярославле. В прежние времена в этих городах царила исключительная скудость. Голодных, в африканском смысле, и тогда не было, но люди проводили все свое время в поисках жевательных составов самого низкого качества. Я помню большой колхозный рынок, на котором была только одна торговка зеленым луком, остальные предлагали только какие-то маленькие железки и почему-то множество кожемитовых подошв. В иные времена обыкновенное молоко отпускали только детям по рецептам врачей. Вот вам эпоха, о которой сейчас ностальгирующие господа вспоминают как о мирном сытом застое. Забыли? Нынче города древнего торгового пути снова, как до революции, завалены продуктами и товарами. Вернулась даже рыба, которая, как оказалось, просто не любит «красных». Конечно, далеко не всем все доступно, но основные продукты, по моим наблюдениям, все-таки доступны всем. Довольно ярким впечатлением оказался астраханский рынок «Селена», заполненный крикливыми продавцами горячего хлеба из турецких пекарен и заваленный разными сортами недорогой вареной колбасы, которую вам любезно предлагают отведать с ножа.

Словом, приходится огорчить г-на Шарапова, города эти мало напоминают африканские становища, где сотрудники ООН всыпают манную крупу в иссохшие рты голодающих. Впрочем, ему, очевидно, это безразлично: главное — провести свою глотническую концепцию.

При всей массе безобразий, вроде мафиозной паутины с убийствами или невыплатами зарплат, в России все-таки происходят и положительные изменения. Один мой старый друг из Дании, работающий разъездным корреспондентом по СНГ, недавно сказал: «Мне надоело нытье. Русские сейчас живут лучше, чем при коммунистах». А мне надоело глотничество, хочется мне добавить. Лживое глотничество — это еще похуже нытья.

18 февраля 1997

Шальные «Пули»

Ну что они мне дались? Каждую осень собирается новая команда почти или совсем незнакомых мне игроков: огромные, с бритыми под Тамерлана башками, в широченных и длиннющих трусах, похожих на дамские купальные костюмы начала века. В газетах пишут об их контрактах. Крис Уэббер, например, за пять лет баскетбольной службы получит 49 миллионов долларов с мелочью. Рискну предположить, что эта сумма превышает валютный запас какой-нибудь небольшой страны, ну, скажем, Грузии. Между тем парень не умеет забрасывать штрафные броски.

Ну что ты, Уэббер? Опять мажешь? Ведь ты же двухметровый нападающий с колоссальным прыжком, на тебе противник без конца «фолит», а ты не можешь забрасывать штрафных! Ну вот, опять: трибуны замирают, а он мажет. Пришел бы ко мне на площадку, я б научил тебя бросать «фолы» и взял бы не больше миллиона.

Начинается сезон. Конечно, я уговариваю себя не болеть за вашингтонских «Буллите» («Пули»). Что толку, все равно финалов и не видать. Краем глаза все-таки поглядываю на экран, где иной раз мечется какой-нибудь одинокий белый игрок. Уподобляюсь тому еврею, которому в опере кто-то сказал, что Ленский еврей. Браво, Ленский! Вперед, бледнокожий брат мой!

Этого бледнокожего трудно не выделить из всей команды — не только по цвету, но и по росту. Георге Мурешан из университета Клуж, так его объявляют перед началом матчей. Не знаю, какие науки он изучал в своем румынском вузе, но вымахал основательно: 7 футов и 7 дюймов, то есть не менее 2 м 30 см. В принципе ему надо овладеть только «поднебесным крюком», и тогда никто его не сможет закрыть. Увы, в университете они этого явно не проходили, приходится разучивать на площадке среди неукротимых профессионалов и в силу исключительной природной неуклюжести постоянно терять мяч.

Может быть, эта команда обыграет любой европейский клуб, но здесь в начале сезона «Пули» выглядят не на уровне НБА. Тренер Джим Лайнэм в растерянности трясет цветастым галстуком. Преимущество в 10 очков они могут растерять за 10 секунд. За 5 секунд до конца, проигрывая одно очко, они вводят мяч в игру, и Калберт Чэйни шмаляет по кольцу чуть ли не с центра. Разумеется, мимо. Парню не сказали, что в этой ситуации надо идти на прорыв и зарабатывать штрафные!

Ну их к дьяволу! Перестану за ними следить! Пускай без меня продуваются в прах! По утрам вытаскиваю спортивную секцию газеты и делаю вид, что ищу что-то другое. Ну, «Пули», конечно, случайно попадаются на глаза. Ну, продули, конечно, могучим техасским «Ракетам», но, странное дело, продули с небольшим разрывом. А чемпионам НБА, непобедимым чикагским «Быкам», уступили всего одно очко. Через день, впрочем, каким-то жалким отдали двадцать. Что происходит?

Теперь я уже не могу дождаться очередного матча с «Волшебниками». Включаю телевизор. Хватит ли сил досмотреть до конца этот позор? На экране наш румынский жираф умудряется перехватить мяч под своим щитом и тут же отдает его нашему защитнику Роду Стрикленду, обычно томному, как «дама с камелиями». Тот вдруг взрывается и проносится сквозь толпу «Волшебников» на прорыв. Серия фехтовальных финтов, и он отдает пушечный пас назад набегающему нашему Джувэну Ховарду с его бородкой Телониуса Монка. Над взметнувшимся частоколом враждебных рук тот навешивает мяч упомянутому уже Крису, который набрал высоту в нужном месте и в нужный момент. Слэм, мяч обрушивается в корзину. Крис с его лицом хорошенького семилетнего мальчика не удерживается от соблазна покачаться на ободке.

Боги мяча и корзины, покровители университетских и профессиональных ристалищ, пошлите этим нашим шальным «Пулям» побольше таких моментов командного вдохновения! Теперь я понимаю, что пойман до конца сезона. Все эти Роды, Крисы, Джорджи, Трэйси кажутся мне близкими людьми. Ревниво присматриваюсь к каждому их движению, к выражению лиц. Чем-то они мне напоминают кондрашинский «Спартак» начала семидесятых. Домашние интересуются, вижу ли я во сне эти игры «Пуль».

Странная вещь этот спорт «болельщиков». Ну почему я считаю этих ребят «нашими»? Этнически все-таки довольно далекий народ. Только лишь по местожительству? Однако я совершенно не уверен, что они живут в метрополии Вашингтона. По принадлежности к местному клубу? Да ведь осенью по меньшей мере половина из них разъедется — кто в Милуоки, кто в Хьюстон, кто в Калифорнию. В Союзе когда-то таких кочевых игроков неодобрительно называли «варягами». Уважающий себя город должен был сам вырастить своих птенцов. Здесь на это не обращают внимания. На каждой игре стадион забит до отказа неистовой толпой фанатиков. На международные соревнования тут мало обращают внимание. Главное — побить Атланту, Нью-Джерси, Кливленд. Лишенное идеологической подоплеки, американское спортивное болельщичество больше похоже на азарт какой-нибудь междеревенской ярмарки. Инфекционная штучка, должен признаться. Заболевает и тот, кто по идее имеет иммунитет «ненашести», ну, скажем, иммигрант из России. Особенно если это имеет отношение к его любимой игре, в которую он и сам до сих пор играет, несмотря на старость.

Утром звонит советник Мухин из российского посольства. Голос звенит как туго накачанный мяч: достал два билета на схватку с «Ястребами»! Несмотря на большие достижения в астрономии, этот друг тоже заболел нашими вашингтонскими шальными «Пулями».

25 февраля 1997

«Гоблдигук»

Не так давно, в приемный час, пришла ко мне в кабинет студентка Эрни Гросеристор.

— Простите, профессор, но я хотела бы с вами посоветоваться по очень важному для меня вопросу. Дело в том, что я тут начала посещать класс по марксизму.

— Эрни!

— Ну что ж, так уж получилось. Вы же знаете, что марксизм очень важный предмет в американских университетах. Без него просто никуда не сунешься. Так что я начала изучение марксистской теории. Что вы на это скажете?

— Хорошо, что теории, а не практики, — сказал я.

Гросеристор не совсем обычная студентка. Иногда в классе, среди довольно каменных физиономий, я вижу, как она начинает закусывать губы и даже топотать кроссовками от каких-то не очень адекватных, но явно неслабых эмоций.

— Так что же вы хотите от меня услышать, Эрни, касательно ваших классов по марксизму?

— Ну я не знаю, может быть, совет какой-то, ребята говорят, что вам приходилось сталкиваться с марксизмом, что вы будто бы жили в марксистском государстве, дело в том, что я в замешательстве.

— Ну я уж не знаю, Эрни, что вам и сказать, ну раз уж взялись изучать марксизм, так и изучайте, ну получите свои три «кредита», ну отметку какую-нибудь, ну и забудете всю эту… хм… науку через полгода.

Что-то я, кажется, не то сказал. Гросеристор начала бледнеть, закусывать губы и топотать кроссовками.

— Не так-то все просто, профессор, к сожалению, там все у нас в этом классе очень серьезно, прямо так серьезно, как будто это физика какая-то.

Двери профессорских кабинетов всегда открыты, чтобы студенты могли появляться без стука. И тут входят два русских молодых человека, компьютерщики из Новосибирска.

— Вот, ребята, — говорю я им, — познакомьтесь, девушка изучает марксизм, и у нее накопилось много вопросов по этому предмету, может, поможете?

Ребята переглянулись — и ну хохотать. Гросеристор, конечно, присоединяется к общему хохоту, тут и мне, конечно, ничего не остается, как присоединиться, чтобы получилось хорошее американское веселье. Хохот замирает, и воцаряется какая-то странная неловкость.

— А в чем причина смеха? — интересуется Эрни Гросеристор.

Надо все-таки ей как-то объяснить русский подход к марксизму.

— Видите ли, эти молодые люди родились в Советском Союзе, то есть в марксистском государстве. Они, конечно, молоды, но все-таки не так молоды, чтобы не помнить, как это выглядит на практике. С другой стороны, они достаточно молоды для того, чтобы относиться к марксизму как к полному «passe», то есть — к безвозвратному прошлому. Вот оттого они и смеются.

— Наша профессорша говорит, что русские развивали неправильный марксизм, — говорит Эрни.

— Ну конечно, — кивает один из новосибиряков, — у русских неправильный марксизм, у китайцев неправильный марксизм, у кубинцев, у корейцев, у немцев, у вьетнамцев, у албанцев, у сербов и румын, у всех был или есть неправильный марксизм. А где же правильный? У американцев в пробирке?

— Сомневаюсь, чтобы они тут начали развивать правильный или неправильный марксизм, — сказал второй новосибиряк.

— Да вот же развивают, — первый кивнул деликатно на бледную, безгубую и топочущую пятками Эрни Гросеристор.

— Ну это все-таки одна теория, — примирительно сказал я. — Исторические экскурсы. Изучаем же мы и по сей день свод законов Хаммурапи. Вторую половину девятнадцатого века, господа студенты, между прочим, трудно себе представить без марксизма: ведь именно о тогдашних «производительных силах и производственных отношениях» писал экономист. Как называется ваш курс, Эрни?

— Марксизм как литературная система, — ответила она. Мне даже показалось в этот момент, что бедняга всхлипнула.

М-да-с, что ей сказать, после советского опыта как-то трудно переварить такую тыкву. Пусть бы хоть в экономике ковырялись, так нет, опять не в свои сани со своей прелой плюхой валятся. Опять литература? Как-то все-таки трудно вообразить нашу нежную нимфу снова в марксистских лапах.

Эрни Гросеристор в присутствии молодых людей пыталась улыбаться, но на самом-то деле она трепетала так, словно на нее и в самом деле надвигалось что-то то ли мякинное, то ли чугунное.

— Понимаете, мы там читаем Антонио Грамши, и все говорят как-то очень интенсивно, на повышенных тонах, ну в общем все время несутся какие-то непонятные термины, какой-то «гоблдигук», а я все-таки католичка, и мне все это как-то не по душе.

Ну что тут скажешь, как утешить дочь непорочной Вирджинии?

— Послушайте, Эрни, ведь вы же все-таки в американском университете занимаетесь. Вам ведь все-таки совсем не обязательно делать какой-нибудь «гоблдигук» своим катехизисом. Ведь вы же, в конце концов, можете выразить любое мнение на своем марксистском курсе, даже и католическое, не правда ли?

— Что вы, что вы! — Гросеристор беспомощно дрожала ладошками. — Как я могу там что-нибудь сказать? Да я просто боюсь там рот открыть!

Мы переглянулись с новосибиряками: похоже на то, что они там, в этом классе, уже переходят от теории к практике.

11 марта 1997

Сербский свисток

Иногда маленькие события приводят к существенным соображениям. Вот, например, недавно один друг, югославский писатель Михайло Михайлов, подарил мне свисток. Обыкновенную пластмассовую свиристелку. Дунешь — зальется отменной трелью. Он привез эту штучку, разумеется, из Белграда, где три месяца молодежь протестовала против коммунистического президента. Именно там возникла эта странная форма выражения недовольства: десятки тысяч людей шли каждый вечер мимо президентского дворца и дули в свистки; Слободану Милошевичу, должно быть, было не по себе от этого бунта соловьев. Впрочем, кто его знает.

Я взял этот свисточек в университет на занятия класса по литературному гротеску. Чем не карнавализация быта даже и в сфере политического протеста? Стоят ряды роботовидной полиции с полной антиповстанческой экипировкой, а мимо идут толпы веселого народа, несут кукол в виде президентской четы и свистят, заливаются. Тень Тяньаньмыня над ними даже как бы и не витает.

Мы собирались в тот день начать разбор романа Андрея Белого, но перед этим я вложил в рот свисток и выдул продолжительную руладу. Ну, думаю, обалдеет народ! Народ, двадцать пять вьюношей и дев, смотрел на меня в выжидании: что, мол, за этим последует? Никакого обалдения или веселого изумления на лицах не отмечалось, все просто ждали разъяснения: это, мол, что, новые правила — начинать урок с такого вот свистка, который, очевидно, фиксируется в каком-нибудь центральном компьютере?

Я им говорю:

— Это свисток прямо с белградских улиц.

Заявление не производит на студентов никакого впечатления. Все молчат. Хм, все-таки ждешь чего-то другого от класса по гротеску.

— Ну, вы, конечно, знаете, что происходит в Белграде?

Как они могут этого не знать, если эти демонстрации каждый день показывают в сводках новостей? Все молчат.

— Ну, вы, конечно, видели, как там студенты ходят и свистят в знак протеста против действий коммунистического правительства?

Все молчат, и только на лице одной из девиц постепенно проявляется выражение неподдельного ужаса. Это меня даже радует: все-таки хоть какая-то эмоция.

— В чем дело, Лорри, что вас так испугало?

— Вы сказали, что он прямо с улиц, профессор? Неужели до вас им кто-то уже пользовался?

— Что за странная мысль, Лорри?

— Но вы же сказали, что он с улиц, не правда ли? Я просто испугалась, что…

— Можете не продолжать: я вижу, что гротеск царит и в здравом смысле.

Я давно уже зарекся говорить со студентами о последних новостях из-за океана. Они от них как бы отскакивают. А может быть, даже и не достигают цели. Мало ли что там происходит в каких-то туманных не-америках, когда тут столько всего животрепещущего: перемывание президентского белья, судебный процесс гастронома «Пищевой Лев» против телекомпании АВС, постоянно тлеющая и временами вспыхивающая дискуссия об абортах, сексуальные домогательства по отношению к женскому персоналу Вооруженных сил, гражданский суд над оправданным ранее убийцей и так далее. При появлении чего-то «чужого» в этих перегруженных умах, очевидно, немедленно щелкает какая-то заслонка. Белградские события, по всей вероятности, прошли не замеченными большинством молодежи.

Так почему же на лице Лорри возникло выражение неподдельного ужаса, когда я шутки ради дунул в свисток, привезенный «прямо с белградских улиц»? Тут уж вступил в действие другой феномен, связанный с самим понятием «белградские улицы». Наш университет расположен на окраине огромного вашингтонского мегаполиса. То, что можно назвать городом в европейском смысле, находится в самом центре этого пространства, в так называемом Дистрикте Колумбия. Основное население, в том числе наши студенты, живет среди тщательно подстриженных газонов, ухоженных лесопарков и просторных торговых площадей, именуемых «плазами». Улицы тут у нас называются «дорогами» или «проездами», но никак не «улицами». Народ пространства испытывает категорическое недоверие к центру города, и уж тем более к городским улицам. Стриты эти всегда несколько зловещи, двусмысленны, весьма далеки от гигиенического идеала, публика там нередко соприкасается друг с другом, что не может не привести к распространению болезней.

Что уж тут говорить о каком-то неамериканском Белграде! Понятие «белградские улицы» вызывает в простодушной Лорри не романтический интерес, а некоторое внутреннее содрогание, а тут еще оказывается, что там свистят в какие-то свистки, один из которых оказывается во рту нашего профессора по классу литературного гротеска. Ведь это еще не факт, что он догадался перед демонстрацией данного свистка в классе — что за странная идея в самом деле? — промыть его каким-нибудь надежным дезинфицирующим раствором. Конечно, в мире происходит немало странных, а иногда и поистине гротескных событий, но все-таки, как мама это неоднократно говорила, sanitation first![2]

11 марта 1997

Двенадцать вялых

Американцы почему-то уверены, что их главные новости являются животрепещущими темами во всем мире. Даже и я, ненастоящий американец, думал, что «Дело О-Джей Симпсона» потрясло все просвещенное человечество. В июне 1994-го, как и вся страна, я не отрываясь следил по телевизору за «медленной погоней», когда джип Симпсона катил по лос-анджелесскому фривею, окруженный полицейскими автомобилями. Подозреваемый в страшном убийстве О-Джей сидел там, приставив пистолет к своему виску. Полицейские по сотовому телефону уговаривали спортивного и телевизионного кумира «не делать этого». В последующие дни все программы новостей и специальные сообщения передавали только подробности трагедии. Все остальные новости планеты были зажаты в минимальную щелку времени.

Через несколько дней после этого я приехал в Москву и увидел, что там эта новость никого не «колышет». Да и во всей Европе мало кто обращал пристальное внимание на американские «страсти-мордасти».

Речь в этой статье пойдет, собственно говоря, не об этой истории как таковой, а об одном весьма важном ее последствии. Несколько слов все-таки должно быть сказано о том, что произошло.

Черный красавец О-Джей, который был для миллионов американцев символом успеха, зарезал — очевидно, из ревности — свою бывшую жену, белую красавицу Николь, и ее молодого друга, еврейского парня Рона Голдмана. Все улики были против О-Джея, кровь жертв была обнаружена на его одежде и в его автомобиле. Защита, возглавляемая агрессивным черным адвокатом Джонни Кокраном, выдвинула совершенно вздорную версию полицейского заговора, согласно которому белые расисты из полиции подбросили кровавые улики в дом Симпсона. Суд присяжных оправдал убийцу.

Вот тут-то и начинается юридический кризис, который может потрясти всю многовековую систему западного правосудия. Закачался институт присяжных. Мне кажется, что этот конфликт имеет большое значение и для нашей России с ее попытками избавиться от коммунистического беззакония.

Когда-то в Советском Союзе институт присяжных казался нам недосягаемой вершиной совершенства. Подумать только, вердикт выносят не назначенные властями «тройки», а двенадцать представителей самого населения; вот она, демократия в действии! За время жизни в США меня три раза призывали к исполнению этого гражданского долга. Более близкое знакомство с системой отбора присяжных еще задолго до процесса Симпсона поколебало мое восхищение.

Перед каждым процессом зал суда набивается признанными гражданами. Начинается долгая, на весь день, а то и на два, процедура. Нетрудно заметить, что все занятые, то есть активные, люди под разными предлогами стараются отбояриться. Никто не хочет на неопределенно долгий срок процесса забрасывать свои дела и изолироваться от общества. Я и сам всеми силами старался отбояриться, выдумывая всякие причины, и все три раза был очень рад, когда это удавалось. Не мог же я на самом деле отложить контрольные работы студентов, или не поехать на заокеанскую писательскую конференцию, или отменить встречи с какими-нибудь издателями. Остаются, стало быть, люди менее деловые, то есть неактивные, или, так скажем, вяловатые.

Одной из главных задач судьи является отбор беспристрастных присяжных. Для этого всех отобранных внимательно расспрашивают, слышал ли он (она) что-нибудь о данном криминальном деле. Предпочтение, разумеется, отдается тем, кто ничего не слышал. Это предпочтение, надо сказать, было в ходу, когда отбирали присяжных для второго, «гражданского», процесса О-Джей Симпсона. Как можно было найти таких, кто ничего не слышал и не видел, после того как вся страна полтора года смотрела день за днем весь первый, криминальный, процесс? Выходит, все-таки нашли? Еще одним требованием является то, чтобы у будущего присяжного не было предварительного мнения или эмоций по данному делу. В связи с этим вспоминается, как после вынесения оправдательного приговора один из присяжных, пожилой негр, высказался в том смысле, что черный человек всегда должен защищать черного человека. Из двенадцати присяжных девять были черными, поскольку суд проходил в районе с преимущественно черным населением. Никто не спросил отобранных присяжных, в какой степени они знакомы с юридической азбукой, знают ли они, что такое проба на ДНК, решающий фактор в деле, где пролито было столько крови.

Похоже, что институт присяжных, который, очевидно, был хорош в патриархальных колониях восемнадцатого века, в наши дни безнадежно устарел. Вместо некомпетентных, вялых, не способных сопротивляться настырной демагогии граждан современному обществу нужен профессионально подготовленный и интеллектуально зрелый, постоянно функционирующий и хорошо оплачиваемый корпус присяжных, избираемых на определенный срок, скажем на четыре года, жителями определенного района. Необходимо, разумеется, отказаться и от ритуальной дюжины. Не говоря уже о громоздкости, четность этого числа потенциально несет в себе тупиковую ситуацию. Семерка профессиональных присяжных будет гораздо эффективнее и справедливее. Живодеру труднее будет уйти от такого совета безнаказанным.

Из разряда анекдотов. На днях сообщили, что после выступления экспертов и оглашения результатов ультрасовременных тестов присяжные города Санта-Моника попросили предоставить им лупу.

25 марта 1997

Памяти Терца

25 февраля скончался Андрей Синявский.

Нелегко будет России замолить свою вину перед Синявским. В его судьбе она раскрыла во всю ширь и глубь всю свою «бездну унижений». Эта, по его же собственному определению, «родина-сука» выявила еще в ранние студенческие годы исключительный талант, незаурядный ум, начала с ним «работать», то есть шельмовать самым гнусным образом, ну а потом, когда выяснилось, что молодой человек не сдался, не дал погубить свой талант и душу живу, рассвирепев, засунула в свое узилище и только уж потом, отжевав, отглумившись, выплюнула за границу. Утерлась, довольная: все-таки молодость сожрала.

С другой стороны, для той же самой России в ее какой-то, может быть, почти не существующей или совсем не существующей, но витающей над нами астральной модели — иными словами, для «идеалистической России» — имена Синявского и Даниэля навсегда останутся символами борьбы и даже победы. Судилище 1966 года, вместо того чтобы запугать, открыло в обществе существование какого-то трудно объяснимого резерва свободы, то ли уцелевшего со старых времен, то ли накопившегося заново.

Так или иначе, дальше все пошло в присутствии и под пристальным наблюдением Андрея Донатовича Синявского, человека весьма оригинальной внешности. Маленький, с длинной бородой и косым глазом, он вроде бы напоминал нам каких-нибудь пустынников или лесовиков, однако всякий раз, как я его видел, я вспоминал бритого Сартра.

Разумеется, было что-то общее у этих двух людей не только во внешности, но и во взглядах на суть человеческого бытия, то есть, по-сартровски говоря, «экзистанса». Своей личностной и художественной практикой Синявский как бы всегда подтверждал один из ведущих постулатов сартровской философии, постулат о могучем и грозном уровне человеческой свободы. Человек способен сделать выбор среди альтернатив, удовлетворяющих определенную цель. Он способен также выбрать цель из тех, что способны удовлетворить определенную, то есть тоже выбранную, человеческую природу. Таким образом, не существует никаких ограничений человеческой свободы, а те, кто говорит о психологическом детерминизме, на самом деле просто пытаются избежать ответственности за свой выбор.

Многие произведения Синявского-Терца, такие, например, как «Крошка Цорес» или «Спокойной ночи», можно рассматривать как притчи о человеческой свободе. Он, казалось, органически не мог произнести слова «мы», то есть связать себя хоть какими-то путами. При чтении Терца тебя то и дело пронизывает чувство тотального одиночества. Герой «Голоса из хора» — это, по сути дела, то же самое лицо, что и «Пхенц», притворяющийся человеком, мыслящий отросток из космических глубин. Бесформенность изначальной человеческой ситуации в мире является как бы необходимым элементом для его радикальной свободы. Существование тем не менее предшествует сути. Человек отрицает пустоту мира, создавая его суть для себя, переделывая «вещь в себе» в «вещь для себя», сам создавая для себя структуру мира.

Все писатели при жизни немного кокетничают. Тот же Сартр без конца кокетничал со своими поклонниками, студентами левого берега Сены. Так и Пушкин постоянно кокетничал, мы знаем с кем. Так и Синявский при всей суровости своего выбора оставался человеком, полным юмора и литературного кокетства, подхватывал Пушкина под ручку, фланировал с ним по бульварам, грассировал напропалую, демонстрировал тотальную «неангажированность». Впрочем, и в этом кокетстве, и в частой иронии он всегда оставался вопиющим одиночкой, недаром изобрел в самом себе «Абрама для битья».

Открываем наугад «Мысли врасплох» и читаем: «Жизнь человека похожа на служебную командировку. Она коротка и ответственна… Тебе поставлены сроки и отпущены суммы. И не тебе одному. Все мы на земле не гости и не хозяева, не туристы и не туземцы. Все мы — командированные».

«Надо бы умирать так, чтобы крикнуть (шепнуть) перед смертью:

— Ура, мы отплываем!»

«Довольно твердить о человеке. Пора подумать о Боге». «Мысли о Боге неиссякаемы и велики, как море. Они захлестывают, в них тонешь с головой, с руками, не достигая дна. Бог в нашем сознании — понятие настолько широкое, что способно выступать как собственная противоположность даже в рамках единой религиозной доктрины. Он — непознаваем и узнаваем повсюду, недоступен и ближе близкого, жесток и добр, абсурден, иррационален и предельно логичен. Ни одно понятие не дает такого размаха в колебании смысла, не предоставляет столько возможностей постижения и толкования (при одновременно твердой уверенности в его безусловной точности). Уже это говорит о значительности стоящего за ним Лица и Предмета наших верований, наших раздумий. В Бога можно по-разному верить, о нем можно бесконечно думать: Он охватывает все и везде присутствует, как самое главное, ни в чем не умещаясь. Это самое огромное, единственное явление в мире. Кроме этого, ничего нет».

Эти мысли, разумеется, уводят Андрея Донатовича Синявского от предполагаемой нами близости к Сартру с его постулатом о «смерти Бога» и возвращают его туда, откуда он и пришел, к Бердяеву и Шестову, в энергические поля той «идеалистической России», ради которой он и прожил свою творческую жизнь.

1 апреля 1997

Китайская нота МИДа

Недавно в одном российском журнале я натолкнулся на заголовок, который меня, признаться, ошарашил. «России нужен сильный Китай» — такая шапка висела над интервью одного из руководителей Министерства иностранных дел (не буду называть фамилию — человек явно выражал мнение ведомства). Итак, шапка вполне соответствовала всей шубе с валенками. Раньше как-то казалось, что России нужен какой угодно Китай — мирный там или цветущий, миловидный, в конце концов, просто слабый, — но уж никак не сильный. На что он России, этот сильный коммунистической Китай, враг демократии? Это, может быть, товарищу Зюганову такой Китай нужен для достижения его целей, но уж никак не российским демократам, к которым, как мне казалось, все еще себя относит правительство Федерации. Может быть, я что-то просмотрел и правительство Федерации больше себя к этому направлению не относит? Да нет, вроде бы недавние назначения молодых реформаторов в Кабинет министров говорят об обратном.

Давайте же посмотрим, какую аргументацию приводит мидовец в подкрепление своей идеи.

«Китай, — говорит он, — наш крупнейший сосед, который уверенно превращается в глобальный центр силы». Стало быть, нам нужен сильный сосед, потому что он уверенно наращивает силу? Наращивает силу, между прочим, невзирая ни на какие наши желания, в том числе и на желание видеть его сильным. «По объему своего ВНП, — продолжает автор статьи, — Китай через 15–20 лет может обойти Японию и сравняться с США». Россия в этом контексте силы даже не упоминается. Ей, кажется, уготовано место китайской сатрапии, ибо «стратегическое взаимодействие России и Китая проявляется в решении схожих задач внутреннего развития и внешней политики… позиции двух стран по многим международным проблемам уже сегодня практически совпадают. Сама жизнь заставляет больше общаться, учиться друг у друга, координировать свои действия». Уже сегодня, а завтра что будет! История коммунистических государств недвусмысленно показывает, что происходит, когда слабое государство начинает учиться у сильного.

Господа, не кажется ли вам, что, увлекшись внутренними делами, вы проморгали какой-то решающий поворот в международной политике России? Похоже, что в «нынешнем многополярном мире» (так в журнале) Россию неторопливо, но уверенно оттягивают к тому полюсу, о котором два года назад никто и не думал, к полюсу тоталитарного Востока.

Интересно, что в интервью тезис о нарушении прав человека в красном Китае, то есть то, о чем говорят повсеместно, звучит настолько глухо, что в нем не слышно ни многолетних стонов порабощенного Тибета, ни воплей площади Тяньаньмынь, когда в одну ночь «Народно-освободительная армия Китая» освободила китайский народ от до сих пор неизвестного числа тысяч демократической молодежи, ни постоянных протестов мировой общественности против арестов инакомыслящих.

«…Нельзя навязывать свои нормы, — говорит дипломат по поводу этих пустяков. — У каждой страны есть своя специфика, свой исторический путь, свое отношение к различным проблемам. Надо учиться уважать друг друга, не поступаясь при этом принципами». Можно ли все это понять буквально?

Тезис о «многополярной модели мира», которым сейчас оперируют российские геополитики, разумеется, является эвфемизмом антизападного поворота. В своих МГИМО, Институте востоковедения и в других спецшколах эти специалисты, очевидно, научились лучше понимать языки диктатур, чем цивилизаций. Чего ж тогда хныкать, что Запад нам не доверяет, что как-то без нас пестует свое коварство НАТО? Еще не успев очухаться от демонтажа коммунизма, Россия снова противопоставляет себя цивилизованному миру.

Вот вам недавний пример. В Германии суд достоверно установил, что правительство Ирана погрязло в террористической деятельности, что оно впрямую отдает приказы засланным убийцам и устраняет с их помощью свою оппозицию, скрывающуюся в Европе. Правительства стран Европейского союза отозвали из Тегерана своих послов. В это же самое время Кремль демонстративно раскрывает объятия одному из членов иранского синклита, а в новостях ОРТ об этом госте с дружеской улыбкой говорят, что он относится к тому малому числу мулл, что «не отводят глаз при виде женщины». Господа, господа, побойтесь Бога, разве так можно о священнослужителе?

Не хочется писать о таком скользком предмете, как международная политика. Предмет этот навязывается только тогда, когда от него слишком уж сильно начинает нести красной отрыжкой. Что касается Китая, то, по моему мнению, России нужен не сильный и не слабый, а демократический Китай. В этом качестве он может стать каким угодно, то есть таким, каким ему самому быть понадобится, сильным или не очень, но во всяком случае — вызывающим доверие. Пока что доверяться красным полотнищам — это непростительная историческая… ммм… ну, вы сами тут поставьте недостающее существительное, уважаемый читатель.

13 мая 1997

Как «политическая корректность» сама себя высекла

В Штатах до сих пор не затухает скандал, связанный с выявлением сексуального домогательства в Вооруженных силах.

При всей серьезности дела в нем появляется какая-то почти анекдотическая путаница. Общество, чрезвычайно заостренное на правах человека, особенно женщин и разного рода меньшинств, придумавшее ради этого понятие «политическая корректность», которой не дай бог кому-нибудь пренебречь, оказывается перед какими-то едва ли не тупиковыми ситуациями.

Страна, конечно, ушла чрезвычайно далеко по сравнению с теми принципами, на которых она держалась пятьдесят лет назад. Подумать только, во время Второй мировой войны негры набирались лишь в специальные цветные батальоны! Теперь уже никого не удивляет, когда главой Объединенного генштаба становится негр Колин Пауэлл.

Так было и с женщинами. Раньше их место было только в госпитале, в канцелярии, ну, в лучшем случае, в специальных женских эскадрильях. Еще в начале восьмидесятых годов набирающие силу женские и феминистские организации яростно боролись за то, чтобы женщины могли вступать в Вооруженные силы наравне с мужчинами и без всяких скидок на более хрупкое телосложение. В конце концов справедливое дело восторжествовало.

Вот тут-то опять началась древняя история, связанная с несовершенством человеческой расы. И особенно ее грубых мужланов, как полагают феминистки. Да ведь и девчата тоже, мужланы эти ропщут, как-то не всегда себя по-солдатски держат, как-то, знаете, иногда посматривают на ребят не по уставу. Словом, ситуация в ВС иной раз складывается критически; как бы не турнули в конце концов всех нас из расположения частей, как праотца и праматерь из парадиза.

Началось это еще несколько лет назад, когда командование устроило слет офицеров морской авиации в одном из отелей Лас-Вегаса. Подходящее место было найдено, ничего не скажешь: в номерах зеркальные стены и потолки, в коридорах звучит сладкая музыка, там и сям пробегают официанты с напитками. Нетрудно представить, какие идеи приходят тут в головы парней, привыкших опускаться на палубы авианосцев. Девушки-офицерши с трудом уклонялись от приемов высшего пилотажа. Скандал разгорелся несусветный. Экраны телевизоров заполнили разгневанные фурии из женских правовых организаций. Обуздать «свинский мужской шовинизм»! Справедливый гнев, ничего не скажешь; адмиралу, организатору слета, пришлось уйти в отставку, несколько чинов потеряли звезды.

Нынешний скандал начался в заштатном подразделении национальной гвардии Мериленда. Несколько женских «приватов» (так тут называют рядовых необученных) пожаловались, что их там чрезмерно приватизируют дрилл-сержанты, то есть инструкторы боевой и политической подготовки. Скандал, конечно, немалый, но он был бы локализован, не возьмись за дело женские организации. Под их давлением генералитет дрогнул и объявил общую тревогу. Военные следователи и прокуроры рьяно взялись за поиски явных и потенциальных насильников и за короткий срок нашли их немало по базам и гарнизонам. «Политкорректность» уже праздновала свой триумф, когда вдруг выяснилась ужасающая накладка: почти сто процентов выявленных секс-вымогателей оказались неграми! Произошло это вовсе не потому, что негры, скажем, более темпераментные или менее сдержанные, а просто потому, что большинство дрилл-сержантов в американской армии являются неграми, иными словами, именно они прежде всего имеют дело с неопытными пехотинками. Даже и не служивший в этих войсках может составить себе такое впечатление, хотя бы по художественным кинофильмам. Достаточно вспомнить картину Стенли Кубрика «Цельнометаллический мундир».

Тут уж всколыхнулась вся многочисленная правовая общественность цветного населения. Налицо было вопиющее нарушение «политической корректности» в расовом контексте, который является самой священной коровой общества. В расположения частей бросились выдающиеся борцы за права афроамериканцев во главе с преподобным Джесси Джексоном. Процент выявленных вымогателей превышал все, даже самые снисходительные, требования «ПК», что, если не извечный расизм, стоит за спиной этих цифр?

Ошарашенные феминистки молча согласились с коррекцией этих цифр. Большинство выявленных дел было замято, если вообще было что там заминать в большинстве этого большинства. Остался только один, красивый черный младший командир из Мериленда, у которого на счету шесть половых дел. Его сейчас судят под бдительным оком прессы и под карандашами судебных художников, поскольку ни фотографов, ни телевизионщиков в зал не пускают.

Вот так нередко бывает в человеческих общежитиях: благородная борьба против предрассудков и ханжества в силу чрезмерного усердия сама оборачивается какими-то странными, если даже не пугающими, несуразностями.

27 мая 1997

Господи, прими Булата

Завершилась жизнь Булата Окуджавы. Всей стране больно, ему, надеюсь, уже нет. У Набокова встречается фраза: «Жизнь — это записка, нацарапанная во мраке». Иными словами — неразборчиво. В большинстве случаев это, очевидно, близко к истине, но есть все-таки исключительное меньшинство, чьи царапины из мрака сияют вечным огнем. К этому числу относится Булат, потому что несколько десятилетий одного века из истории человечества его присутствие смягчало климат свирепо холодной страны, странной печалью напоминало необузданным мужикам с их водками и драчками о чем-то ангельском, безукоризненным джентльменством ободряло усталых женщин.

Никакими модами, течениями и направлениями не объяснить и не опровергнуть его дара. В девяностые годы кучка новых бездарей взялась его грызть якобы как воплощение ненавистного «шестидесятничества», на самом деле они имели в виду его уровень, на который им никогда не вскарабкаться, какими бы липкими ни были руки. Его песни с их уникальной мелодичностью и ритмами, отмечающими перепады послесталинской поэтической походки, действительно были позывными той далекой молодости. Мы тогда любили говорить друг другу: «Ты гений, старик», — но в отношении Булата каждый понимал, что это не просто фигура речи. И мы называли его запросто — другом, Булатиком.

Сейчас, когда я это пишу, его тело, очевидно, после отпевания на рю Дарю лежит в морге в ожидании самолета на Москву. Пальцы уже не потянутся к гитаре, вообще не пошевелятся, во всяком случае до второго пришествия. Кажется, Гёте сказал перед смертью, что отправляется в зону великих трансформаций. Впрочем, и жизнь в нашем животворном и тлетворном воздухе — это часть непостижимых трансформаций. Неподвижный Булат для всех нас, пока живых, непостижим.

12 июня началось для меня с песни «Исторический роман» на утренней программе ОРТ. Видеозапись, сделанная, по всей вероятности, лет семь назад, демонстрировала Булата в хорошей физической форме, с прекрасным чувством певшего столь близкие слова:

В склянке темного стекла

Из-под импортного пива

Роза красная цвела

Гордо и неторопливо.

Я растрогался — утром, не проспавшись, увидеть и услышать Булата с этой песней! — и тем более еще потому, что песня была им сочинена и посвящена мне после прочтения тогда тайного «Ожога». Вечером в сводке Митковой прозвучало сообщение о том, что Булат умирает в Париже.

Беспомощно вожусь в куче воспоминаний, пытаюсь разделить их хронологически и по значительности. Первое еще с грехом пополам получается, второе, перекрученное острейшим горем, — в полной неразберихе. Вспоминаю момент, когда я первый раз увидел Булата в его излюбленной позе: одна нога на стуле, гитара на колене. 1960-й, скопище друзей на чьей-то кухне, среди них Гладилин с единственным в нашей компании портативным французским магнитофончиком.

1961-й, огромная безобразная гостиница в Питере. Налетаю на Булата с невестой Олей Арцимович. В ресторане он говорит мне почему-то шепотом: «Ты представляешь, она физик!» Я, как всегда, надираюсь, и мы отправляемся в номер, где ждет компания молодых друзей. Он там поет:

Жить не вечно молодым,

Скоро срок догонит.

Неразменным золотым

Покачусь с ладони.

Осень 1968-го, Ростов-на-Дону. Мы с ним вдвоем — «спиной к спине у мачты» — во Дворце спорта перед многочисленной враждебной массой ленинского комсомола. Праздничное сборище — пятидесятилетие борьбы и побед — поражено сомнительными выступлениями гостей, московских писателей. Провокационные выкрики о Чехословакии. Булат спокойно заявляет: «Ввод войск был непростительной ошибкой!»

9 мая 1969-го. Мы стоим на террасе ялтинского Дома творчества. Булат щурится на солнце: «Сегодня мне сорок пять лет. Не могу себе этого представить!» Появляется Белла и говорит, что, по достоверным сведениям, предыдущее поколение писателей закопало в саду несколько бутылок шампанского. Все отправляются на поиски и, конечно, находят немало. Ночью на той же террасе виновник торжества впервые поет «Моцарта».

1989-й год, какой-то месяц. Булат поет в готической библиотеке Смитсоновского института в Вашингтоне. Как и раньше — одна нога упирается в стул, гитара на колене.

А молодой гусар, в Наталию влюбленный,

Он все стоит пред ней коленопреклоненный.

Не виделись девять лет.

— А ты, Булат, стал лучше петь с годами.

— Да, Васька, знаешь, со старостью прибавляю в вокале.

И так вот всегда, как у нас положено, с легкой усмешкой, никогда до конца не всерьез, как будто все мы персонажи не жизни, а анекдота, а основной смысл всегда в скобках, и там уже не процарапаешь ничего, ни впотьмах, ни при свете дня. Но наступает день, когда скобки раскрываются.

Господи, просвети, где разместимся с друзьями в сонме далеких душ? Все эти комбинации, именуемые поколениями, правда ли не случайность? Господи милостивый, единый в трех образах Отца, Сына и Святого Духа, вспомни о малых своих посреди материализма! Не дай предстать, Милосерд, перед твоим отсутствием! Господи, прими Булата.

17 июня 1997

Ностальгия или шизофрения?

Навстречу нам по Ладожскому озеру идет четырехпалубный чекист «Юрий Андропов» под трехцветным флагом российской демократии. Ну а мы сами плывем на четырехпалубном совписателе «Леониде Соболеве». Когда заказывал билет, немного перепутал: подумал, что пароход называется «Леонид Собинов» в честь сладкозвучного певца, и, только погрузившись, сообразил, что отправляюсь в путешествие на (из словаря) Леон. Сер. Соболеве (1898–1971), Герое Соц. Труда, лауреате Гос. пр. СССР (1943 г. — значит, Сталинская!), депутате ВС СССР и чл. През. ВС СССР. Да я ведь его помню: крупный мужчина с крохотным носиком, добротные, не без шика скроенные пиджаки с золотишком наград в петлицах, мастер соцреализма, которого Хрущев называл самым лучшим беспартийным коммунистом и который даже в Союзе советских писателей выделялся своей всеобъемлющей сервильностью.

Да что там говорить, почти все попадавшиеся на пути из Москвы в Питер корабли несли все те же гордые имена: «Валериан Куйбышев», «Александр Фадеев», «Серго Орджоникидзе», все в отличной форме, один только «Карл Маркс» порядком ржавый и прогнивший. С одной стороны, это как бы логично: все-таки жил ведь народ, чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, с другой стороны, присутствует в этом и некий обжигающий конфуз: вряд ли предвидел этот народ над собой флаги либеральной буржуазной республики.

Впрочем, кому тут более неуютно, флагам или именам, если учесть, что на клотиках вьются красные вымпелы пароходства с золотой звездой, то есть почти символы коммунистического Вьетнама? Да и буржуазную ли республику представляет наш триколор?

Картина, в общем, довольно типичная для нынешней России, где отвержение тоталитарного прошлого уже давно прошло свой пик и ненавязчиво превратилось в теплую, немного даже душещипательную ностальгию по Советам. Двуглавые орлы здесь нередко соседствуют с пролетарской эмблемой «серпа-и-молота» — иногда просто на одном отдельно взятом военнослужащем или на фронтоне официального здания. Как-то так получилось, что для множества людей принятие императорского герба совсем не означает отказа от символов «пролетарской солидарности». Коммунисты в Думе не так уж не правы, когда говорят, что народ с легкой душой воспримет возвращение к прежней символике, к мелодии сталинского Гимна Советского Союза. Тому пример подал в своей белорусской вотчине президент Лукашенко, и народ даже как бы не без удовольствия вернулся к бляхам и цветам социалистической республики. Впрочем, похоже на то, что геральдики смешаются, вещая птица возьмет в лапы советское скрещение тупого и острого, как когда-то германский имперский орел оседлал арийскую свастику.

Провозглашенная Кремлем в прошлом году политика «национального согласия» — давайте перестанем делить друг друга на белых и красных! — вполне соответствует странному оцепенению, слюнявой советской ностальгии, если не распространению пугающей, хоть и вялотекущей, шизофрении. Власть то намекает на свою правопреемственность после рухнувшего режима, то впрямую подчеркивает ее. Мы отступили от курса не потому, что хотели разрушить, а потому, что хотели спасти то, что можно спасти для того, чтобы окрепнуть и снова пойти вперед. Куда вперед, не уточняется, но, боже упаси, никакой революции мы не производим, то, что мы производим, называется реформой. Националистический популизм власти, по сути дела, мало отличается от националистической риторики коммунистов и жириновцев. Редко услышишь теперь то, что в начале движения было в ходу желание увидеть Россию уважаемым членом мирового сообщества демократий, зато уж разговоров и восклицаний о величии и «особом пути» хоть отбавляй. Разве только президент, который по долгу службы всегда обращается не только к внутренней, но и к международной аудитории, добавляет к постулату величия скромную приправу прежней терминологии.

Давно уже перестали в России сбрасывать с постаментов коммунистических идолов. Во всех городах вдоль великого российского водного пути стоят гранитные или бронзовые большевики, то Киров, то Куйбышев в своих партийных фуражках и сапожищах. Великий Ленин то устремляет свой перст в небеса, «к новым вершинам!», то указует им вниз, «здесь копайте, товарищи!».

Свержение статуи Дзержинского 21 августа 1991-го стало символом новой свободы, колоссального духовного взлета еще вчера полностью порабощенного народа. Этот Дзержинский давно уже вернулся в вертикальное положение. Стоит он хоть и скромно на задах Центра искусств у Крымского моста, однако невежливые слова на его постаменте — «палач», «свинья», «ублюдок» — тщательно замазаны. Следует тут также указать на топографически довольно странную близость «железного Феликса» к новому гиганту — «бронзовому Петру», под которым почему-то никак не тонет диснейлендовский малый кораблик.

В то же время крест, воздвигнутый в 1991-м на площади Революции «в память людей, погибших в борьбе с коммунизмом», оскверненный и уничтоженный анпиловскими подонками, никто и не думает восстанавливать. О нем даже не вспоминают, общество делает вид, что на этом месте никогда ничего не воздвигалось.

В центре Ярославля фасад какого-то правительственного здания украшает большой рельеф в память «выдающегося деятеля партии и государства Юрия Владимировича Андропова», и в то же время родственники и друзья одной из жертв этого «в.д.п.г.», великого барда Александра Галича, не могут получить разрешения на установку мемориальной доски в московском переулке, где жил поэт.

В городе Свирьстрой у подножия толстозадого в сапогах и фуражке большевика я спросил у местного мужичка: «Зачем он вам?» Ленинской хитрецой залукавились глазки. «Да так, на всякий случай». Вот он, здравый смысл раздвоенного сознания! В городе Мышкин я остановился у невероятно широкого, с приплюснутой башкой Ильича. Экскурсовод рассказывал группе туристов, как происходило строительство выдающегося сооружения. С кладбища стаскивались купеческие надгробия (Мышкин когда-то был центром процветающей торговли), их разбивали в мраморную крошку, которая затем становилась составным элементом какой-то каши, из коей лепилось идолище. Для измельчения крестов и ангельских фигур привлекались местные школьники. Они за эту работу награждались билетами в кино. Экскурсоводша повествовала бесстрастно, однако мне показалось, что она ждет какой-то эмоциональной реакции со стороны своей паствы, чтобы рассказать еще что-то. Никакой эмоциональной реакции не последовало. Раз Ленин стоит, значит, так и полагается, из чего бы он ни был сделан. Что бы ни писалось о деяниях вождя в прессе, какие бы его записочки ни извлекались из архивов — вроде тех, например, что вошли в книгу генерала Волкогонова, в которых инстанциям давались указания, какое количество людей «необходимо повесить» в той или иной губернии, — огромное множество народа по-прежнему убеждено, что главная святыня государства содержится в мавзолее на Красной площади. Непостижимым образом этому множеству не приходит в голову, что сохранение нечистых мощей на поверхности главного града противоречит великолепному восстановлению храма Христа Спасителя. Церковь молчит.

Ежедневно по телевизору проползают блики и доносится тошнотворное эхо гнусной «великой эпохи». В телекомпаниях, оказывается, в репертуарных отделах сидят молодые снобы, что ностальгируют по эстетике их папаш. То «Волга-Волга» расцветает апофеозом народного счастья и веселья на берегах канала, построенного армией заключенных. То Чапай косит из пулеметов цепи подлых беляков. То появляется на экранах «Судьба барабанщика», романтический детский фильм тридцатых годов, в котором юный герой разоблачает гнездо троцкистов и шпионов и доносит на них доблестным рыцарям НКВД. А то вдруг видишь нечто совсем уже абракадабристое, псевдомужицкий кинофильм «Стряпуха» по сценарию Анатолия Софронова, этого пугала либеральной интеллигенции пятидесятых и шестидесятых годов. Репертуар составляется не только по капризу снобистского руководства, переехавшего с ультразападного направления на магистраль соцреализма, но и по требованию телезрителей, которые, оказывается, соскучились по «добрым старым временам». В оправдание такого сдвига приводится рейтинг советских фильмов: он очень высок.

Без комментариев и даже без иронической интонации проскальзывают по экранам документальные кадры великих лет: то вручение ордена Ленина Молдавской ССР, то покорение целинных земель, то успехи «Острова свободы».

Из всех государственных учреждений прилежнее всех платит дань прошлому Федеральная служба безопасности. Для них слово «чекист» — это не синоним гестаповца, а, наоборот, воплощение всего самого светлого и самого честного. В обществе уже перестали поднимать вопрос о раскрытии чекистских архивов. Все знают, что органы не дадут замазать грязью кожаные куртки и шевиотовые штаны «рыцарей революции». Управление по связи с общественностью и прессой лжет в самых лучших кагэбэшных традициях. Если, скажем, в Польше разоблачают какого-нибудь высокопоставленного агента КГБ, Татьяна Самолис тут же заявляет, что это вздор, что органы никогда никого не вербовали в социалистических странах, потому что на это существовал запрет самого товарища Сталина. Если же в нашей печати вдруг появляются разоблачения, скажем, по поводу применения ядовитых веществ против Солженицына и Войновича, генерал Кандауров едва ли не поднимает это на смех, говоря, что это уж совсем полный вздор, потому что, ну, подумайте сами, товарищи, ну как могли наши чекисты заниматься такими гадостями.

Во многих нынешних псевдосенсационных публикациях чувствуется знакомый почерк «органов»: они, похоже, бывают направлены на то, чтобы заглушить разговоры о прежних преступлениях, «погасить большой огонь малым», повести мысль в ложном направлении. Опубликованная этим ведомством статистика массовых репрессий, якобы являющаяся результатом серьезной научно-архивной работы, поражает своей скромностью: цифры оказываются во много раз ниже всем уже хорошо известных. Что уж говорить о мемуарах чекистов! Хорошо известный генерал Бобков в своей книге представляет Пятое управление ГБ брежневских лет чуть ли не тайным орденом благодетелей искусства: они и картины пытались спасти во время «бульдозерной выставки», они и «Метрополь» пытались опубликовать, несмотря на его низкое идейно-художественное содержание.

В этом учреждении даже и не поднимается вопрос о том, является ли ФСБ продолжателем славных традиций. Ну разумеется, а как же иначе, ведь мы же все славные, стойкие и несгибаемые чекисты, а те, кто во время холодной войны «работал на Запад», включая даже такого героя, как Олег Пеньковский, который, возможно, предотвратил ядерную войну, — гнусные предатели, им нет прощения. Публика же встречает такой подход не то что с восторгом, но с пониманием: «чекисты» — ведь это те, которые «с горячим сердцем и чистыми руками», ведь так мы, кажется, учили в «добрые старые времена». Между тем что бы стоило нынешним органам заявить с предельной ясностью: мы новые, мы другие, мы полностью отмежевываемся от позорного прошлого?!

Вспоминая все это после очередных российских трехмесячных каникул, я вовсе не имею в виду, что в России происходит реставрация коммунизма. До этого пока не дошло и, даст бог, не дойдет. Составив команду молодой администрации, президент отчетливо показал, что он отошел от прежних двусмысленностей и идет по пути реформ. Впервые за несколько лет появилась надежда, что новым, идеологически чистым людям в правительстве удастся преодолеть многие дестабилизирующие факторы, то есть прикрутить коррупцию, срезать невыплаты пенсий и зарплат, обуздать криминальные кланы, и если уж нельзя в России совсем уйти от взяточничества и воровства, то хотя бы установить им некие не высказанные, но ощутимые лимиты. Как раз этим летом у меня впервые появилось ощущение, что страна начинает приспосабливаться к новым, не казарменным условиям жизни, что в экономическом тоннеле появляются какие-то проблески, и все-таки… Что все-таки? А вот что.

Мелкие эти, казалось бы, незначительные, казалось бы, внешние признаки совсем еще не расшатанной связи с прошлым указывают, по моему убеждению, на серьезное раздвоение общественного сознания. Приведу здесь лишь два, но чрезвычайно важных для новой России, да и для всех новых независимых государств, а стало быть, и для всех соответствующих геополитических регионов, сдвига.

Давно уже укоренилось валить вину за нынешние трудности на «демократов». Это они, злокозненные, привели нашу еще недавно великую страну в такое бедственное состояние. Возьмите хотя бы демографические показатели. Самый вопиющий из них — это показатель продолжительности жизни. Никогда еще он не опускался так низко, как за последние годы. Этот аргумент среди множества прочих обрушил на меня некий солидный гражданин, по внешности напоминающий какого-нибудь специалиста «оборонки», на встрече с читателями в книжном магазине «Библиоглобус». Да не слушайте вы его, В.П., зашумели читатели, жаждавшие поговорить о литературе, не вступайте с ним в спор!

Хорошо, не будем спорить, однако позвольте все же остановиться хотя бы на демографическом показателе продолжительности жизни. Во-первых, мы знаем сейчас цену советской демографии, основанной на марксистско-ленинской методологии, но больше на текущих директивах руководящих органов. А во-вторых, не кажется ли вам, господа, что такой корневой показатель, как продолжительность жизни, просто не мог так сильно измениться в результате крушения коммунизма, то есть за последние пять лет. Не кажется ли вам, что этот показатель пришел к нынешним цифрам как раз в результате беззаконной власти, умудрившейся за семьдесят лет своего существования привести население к долгому массовому голоду по крайней мере четыре раза: в результате «военного коммунизма», в результате коллективизации, к массовому голоду в многомиллионном ГУЛАГе, к массовому голоду военных и послевоенных лет и, наконец, к многолетнему ущербному низкокачественному питанию практически всех пятилеток, несмотря на вдохновляющее производство «чугуна и стали»? Добавьте к этому массовые репрессии, вечное чувство страха, ужасающее отсутствие свобод и радостей жизни, и вы тогда поймете, почему снизился этот важнейший демографический показатель.

Мой оппонент закричал, что я провожу в книжном магазине проправительственную агитацию. Он был колоссально возмущен, очевидно, оттого, что я отбирал у него самое святое, самое антидемократическое — «показатель продолжительности жизни». Публика, однако, не очень-то активно встала на мою сторону. У всех, даже у либералов, как-то укоренилось в башках отношение к брежневским годам как к временам «сытого застоя».

Забыли уже о чудовищных очередях за самыми основными продуктами, забыли и о качестве того, что в результате этих стояний приносили домой: «суповой набор» ли это был, то есть горсточка костей, или химический маргарин, или заворачивающаяся в быстро чернеющую трубку колбаса, или едкий кефир. Забыли о том, как неделями рыскали по Москве, чтобы достать туфли или теплые сапоги, забыли о том, сколько денег давали на лапу, чтобы получить хоть крохотный доступ к товарам, которые сейчас в огромных количествах присутствуют повсюду — и в столицах, и в Астрахани, и в Угличе — и только лишь просят: купи, купи!

— Вы, Василий Павлович, наверное, в деревне никогда не бывали, — сказал мне один оппонент, сильно ностальгирующий по советскому прошлому. — Видели бы вы, во что деревня наша превратилась! Все наши МТС разрушены и заброшены! Ну скажите, когда вы последний раз были в деревне?

Я был в деревне за неделю до этого разговора. Это было большое село Горицы Вологодской губернии. Вот некоторые впечатления, оставшиеся в памяти после многочасового блуждания по холмистой этой топографии над любезнейшими просторами русского Севера. МТС там действительно превратилась в свалку ржавого металла, однако вид ржавой сельхозтехники вовсе не был для меня новинкой, немало ее я повидал на просторах родины чудесной во все времена борьбы и побед.

Знаменитый Горицынский монастырь XVI века, где когда-то томилась еще Мария Нагая, пройдя через все советские трансформации в качестве то приюта для убогих, то общежития, то опять же все тех же МТС и выйдя из них с обвалившимися потолками, помятыми куполами и перегнутыми, перекрученными крестами, теперь возвращен церкви и стал понемногу восстанавливаться, во всяком случае в доме монашеских келий вставляют новые рамы. Неподалеку от монастыря, над откосом к реке, питерские религиозные интеллигенты своими руками и без всякой оплаты восстановили маленькую Введенскую церковь, а это было нелегко, учитывая тот факт, что в храме десятилетиями ночевали тракторы.

Интересный и, кстати, весьма характерный для всей России момент присутствует и в Горицах — большой размах частного жилого строительства, то тут, то там видишь свежие срубы и только что наведенные крыши. Стройматериалов сейчас хоть пруд пруди. Самый удивительный сюрприз, однако, ждал меня в сельпо.

Вот уж никогда не думал, что под этой вывеской найду чистый и светлый зал и увижу на прилавках три сорта дешевой, но вполне миловидной колбасы, большущий куб масла без мазутных подтеков, сыр, яйца, сельдей, хоть и чумазых, но многочисленных, сахарные пряники, разные конфеты, шоколад, чай в пакетиках на выбор, цейлонский и «Липтон», и много всего прочего. Эва, да вы тут прямо нам коммунизм какой-то описываете, скажет ностальгирующий читатель. Не коммунизм, милостивые государи, а самый обыкновенный капитализм.

— Это потому там все лежит, что спроса нет, — снисходительно пояснил мне мой московский оппонент. — Людям не на что покупать.

Мне вспомнилось, что точно так же в советские годы пропаганда объясняла западное изобилие. Получалось так, что капиталисты устраивают показуху из своих товаров, прекрасно зная, что их не купят.

— Простите, сударь, но товары не могут появиться там, где нет спроса. Это первое правило свободной торговли. Товары приходят туда, где есть спрос.

Был там, впрочем, и некоторый дефицит. Несколько женщин ждали хлебный фургон, хотя на полках лежали «кирпичи» и батоны. Оказалось, ждут «кирилловского», знаменитого своей поджаренной корочкой и мягкой сердцевиной.

В течение недели моими соседями по столу в пароходном ресторане была семья научных работников.

— Мы живем сейчас в шесть раз хуже, чем раньше, — сказали мне они. Не в пять раз и не в десять, а именно в шесть, значит, был тут точный расчет. — С нашими нынешними зарплатами на пароходе по Волге не поплывешь.

Я удивился:

— Но вот плывете же.

— А это только потому, что у Генаши руки золотые, — сказала жена, и муж ответил ей ласковой улыбкой. Золотые руки, по всей вероятности, в калькуляцию не включались.

— Да вы не думайте, ВП, что мы против демократии, — продолжали они. — Мы за. Все-таки общество стало другим, отказалось от догм, расцветает религия, свобода печати, мы вышли из изоляции на международной арене. А все-таки так демократию не делают, как у нас. Народ не может простить массового ограбления, когда за одну ночь все его сбережения превратились в труху. А чубайсовские ваучеры, ведь это же сплошное надувательство!

Я согласился. Это были действительно тяжелые моменты, но ведь нельзя все-таки забывать, что вскоре народу, при непосредственном, кстати, участии Чубайса, этого бесспорно выдающегося деятеля последних лет, были даны в личное распоряжение совершенно неслыханные прежде материальные ценности.

— О чем вы говорите, ВП, — с возмущением воскликнули эти милые люди, — какие еще материальные ценности были даны народу?

— Да квартиры-то, — напомнил я, — ведь квартиры-то приватизированные стоят гораздо больше, чем пропавшие сбережения.

Мои собеседники, потрясенные, ничего мне не ответили и отправились на прогулку по палубе. Пока я допивал свое вино, они несколько раз прошли мимо ресторанных окон. По их жестикуляции и мимике было видно, что они обсуждают начисто забытый фактор приватизации квартир.

Вот это страннейшая история. У гигантских советских люмпенских масс впервые появилось что-то вроде собственности, их квартиры, которые они могут в любой момент продать или отписать по наследству детям и внукам. Никто об этом, однако, никогда не вспоминает и не ставит этого в заслугу демократам, очевидно, потому, что это не принадлежит к «добрым старым временам», когда все — вернее, почти все — были одинаково нищими, а квартиры принадлежали нашему единственному хозяину, совдепу. Интересно, что и нынешняя власть никогда не ставит этого себе в заслугу, уж не знаю почему.

Второй важнейший сдвиг, происходящий в обществе в связи с развивающейся ностальгией, читай — шизофренией, относится к нынешнему российскому восприятию Запада. В начале перестройки все были без ума от Запада, от Америки. Доходило до курьезов. Помнится, в январе 1991 года, когда в московских магазинах было шаром покати, когда стремительно надвигалась настоящая разруха, а в воздухе пахло не столько грозой, сколько вонью загаженных подъездов и подворотен, все надежды связывались только с Западом. Может, хоть они там не дадут нам пропасть! Иные граждане доходили до того, что жаждали какой-то курьезнейшей западной оккупации. Хоть бы уж Америка нас в конце концов завоевала — эту фразу я слышал не раз в те времена. Стереотип отношений с Америкой не позволял третьего варианта: или мы ее завоюем, или она нас. Пусть уж лучше она нас: там продуктов так много, что и на нашу долю хватит.

Между тем третий вариант как раз и вырастал в полный рост. Приходила западная помощь. Немцы стучались в бедные дома: Матка! Млеко! Яйки! Тетушки шарахались в ужасе: да что вы, немцы, у нас нет ничего! Немцы оставляли у дверей пакеты с «млеком» и «яйками». Отпущенная Гайдаром торговля начала понемногу, а потом все сильнее и сильнее заполнять рынок западными продуктами. Американский доллар утвердился по всей стране как вторая, стабилизирующая валюта. Дальнейшее стало очевидным, на каждом углу и в каждом магазине. Гниль вытеснялась яркими и свежими пятнами западного вмешательства.

Тогда вновь начали проявляться довольно противные черты нашего национального характера. Как в период Второй мировой войны народ был приучен саркастически усмехаться по поводу «свиной тушенки», которая, без всяких преувеличений, спасла миллионы жизней и миллионы детей избавила от, казалось бы, неизбежного рахита, так и сейчас начали сначала добродушно, а потом, насытившись, даже с некоторой злобцой высмеивать так называемые «ножки Буша». Приходится признать, что чувство благодарности не очень-то гипертрофически развито у нашего народа.

Нынче летом я пребывал едва ли не в постоянном удивлении. Что бы ни понадобилось, имеется в наличии. Выйдешь на Солянку, и любой товар к твоим услугам, будь это напиток, или фрукты, или электрочайник, или бумага к принтеру. Мало того, предлагается выбор почти на европейском уровне. Пусть продавщицы по укоренившейся советской привычке еще хамят, однако они уже не в силах притырить все это добро под прилавком. Наплыв западной продукции покончил с вечным советским дефицитом.

И все же нельзя ведь этого признать и поблагодарить судьбу за такие разительные перемены. Распространяется мнение, что Запад «сплавляет» нам товары пониженного качества. В эту «дезу» верят даже многие просвещенные, не раз побывавшие за границей люди. Послушайте, говоришь им, этого не может быть. Большие многонациональные фирмы крепче всего держатся именно за свои стандарты. Эти стандарты качества для них гораздо важнее сомнительных выгод от пересортицы. Им даже в головы не приходит подсунуть что-то плохое под видом хорошего. То, что похуже, просто дешевле, хотя тоже вполне доброкачественное. Ну помните, ну вы же помните, «осетрина не бывает второй свежести»! Другое дело, что наши купцы иной раз химичат, всовывают что-то залежалое, а вы не обращаете внимания на срок годности. Похоже, что вы правы, говорят просвещенные люди, но непросвещенных, увы, гораздо больше, и они с удовольствием подхватывают любой антизападный бред.

Нередко видишь, как в магазинах тетушки задирают нос при виде какой-нибудь французской сметаны.

— Дожили, уже и сметаны у нас своей нет!

Нет сомнения, в эти возгласы вкладывается какое-то патриотическое содержание.

— А всегда ли у вас была сметана при вашей власти? — спросил я.

— Всегда! — с ярким вызовом вскричала дама, уже набившая сумку западными «второсортными» товарами.

— Наверное, вы к закрытому распределителю были прикреплены, сударыня, — предположил я.

Дама запылала еще жарче.

— Какие сейчас все стали смелые! — восклицала она. — Раньше-то, небось, нос боялись высунуть, а теперь нападают на наше прошлое!

Такая странная дискуссия возникла вокруг сметаны. Публика, находившаяся в магазине, пожимала плечами. Трудно сказать, понимали ли они, что теперь у патриотической сметаны такие же права, как и у заморской. По телевизору же что ни день крупные дядьки, еще вчера развалившие свои колхозы, солидно рассуждают о необходимости «продовольственной независимости». Опять, что ли, осажденную крепость предвидят?

Интересную трансформацию претерпели российские взгляды на Америку. Еще вчера заокеанская цивилизация была для россиян образцом во многих отношениях. Теперь, когда дела чуть-чуть пошли на лад, россиянин занимает позу «мы сами с усами». Больше того, заокеанская держава нередко становится объектом снисходительности, а то и раздраженного пренебрежения.

Недавно зашел я в знакомый бар Рэндом Хиллс неподалеку от нашего района и заказал чай и пару сэндвичей. Вытащил русскую газету и зачитался.

— Послушайте, Вакс, — сказал мне бартендер, — у вас чай остынет. Чем это вы так зачитались?

Статья называлась «Америка, страна ублюдков», написана она была московским журналистом далеко не последнего десятка.

— Вот пишут, Рик, какое тут у нас в Америке говно.

— Вот это интересно, — сказал Рик, которому в этот час нечего было делать. — Переведите мне что-нибудь оттуда.

Журналист писал, что раньше он Америкой очень увлекался, а вот теперь понял, что это бросовое общество без всякого исторического будущего, а население этой страны — сплошные ублюдки.

В этой стране ничего не происходит, пишет он, там чепуховые новости, там только жрут, жрут и жрут. Америка превращается в общество отвратительных толстяков, заглатывающих огромное количество своих невкусных продуктов. Они ничем не интересуются, кроме кегельбанов, где они прогоняют через себя галлоны своего жидкого пива, и своей безобразной борьбы, в которой спорт подменен деревенским трюкачеством. Нет ничего скучнее, чем жить в Америке. Их секс — это одни только разговоры о сексе. Их мораль — это просто полусонное состояние. Их вкусы — это сплошной примитив. И приличного костюма не сошьют в Америке, а их автомобили специально так сделаны, чтобы через три года развалиться и заставить американских толстозадых губошлепов снова влезать в банковский кредит. Единственное, о чем еще они могут заставить себя пошевелить унылыми мозгами, это их пресловутая «политическая корректность», система, эффективно втягивающая это общество в нового типа тоталитаризм. Короче говоря, если раньше этот журналист мечтал побывать в Америке, сейчас ему совсем не хочется в эту страну ублюдков. Вот так тут пишут, Рик.

Бартендер молчал. Большие его усы, обычно закрученные кверху а-ля лорд Китченер, казалось, выставились вперед, как пики. Кажется, напрасно я ему это переводил. Тут он заговорил.

— Вакс, вы можете этому писателю передать что-нибудь от меня?

— В принципе это возможно.

— Скажите ему, что он сам ублюдок, вот и все.

Уху-ху, вот уж не ожидал, что обидится такой профессиональный человек, как бартендер Рик.

Я вообще-то с Риком в этом отношении согласен. Вместо аргументов таким интеллектуалам хочется сказать: сами вы, сами, сами ублюдки! Чего там рассусоливать! Подмечая то, что в самом деле имеется в Америке и что достойно отвержения, они все остальное выносят за скобки. В результате подобных обобщений в российском обществе, и даже, а может быть и особенно, в его интеллектуальной части, вырастает довольно вонючий антиамериканский стереотип.

Как-то пришлось мне выступать в роли гостя известного телевизионного комментатора, просвещенного человека прозападной ориентации.

— Какая черта американцев кажется вам наиболее характерной в повседневной жизни? — спросил он меня.

Я ответил:

— Вежливость.

— Вы хотите сказать, что они вежливые? — изумился он.

— До чрезвычайности, — подтвердил я. — По-моему, они даже вежливее, чем французы, не говоря уже о… хм… других народах.

— Вот уж, право, не ожидал такого ответа, — замялся комментатор. — Американцы отличаются вежливостью? Признаюсь, у нас на этот счет распространено иное мнение.

Это мнение распространяется в основном за счет бесчисленных американских зубодробительных боевиков, которые считаются в России основной волной американской культуры. Главным аргументом американского диалога представляется гипертрофированный кулачище. Отсюда один шаг до пропаганды коммунистов и ура-патриотов: наглые американцы планируют сначала ограбить, а потом поработить ослабевшую Россию. Что ж, придется еще раз помериться кулаками. Еще неизвестно, чья возьмет! Представить себе американцев и вообще Атлантический пакт в виде исторических союзников перед лицом, возможно, общих геополитических и идеологических противников такие русские органически не могут.

Я говорю «такие русские» для того, чтобы подчеркнуть то, что само собой разумеется. Не все русские, и может быть даже не большинство, «такие» — ностальгирующие по большевизму, антизападные злыдни и тупицы. Недавние совместные маневры парашютистов в Средней Азии, сотрудничество в космосе, западные магазины в Москве, бесчисленное множество иных примеров новой жизни говорят об этом без лишних слов. И все-таки легко просматривающиеся симптомы новой шизофрении вселяют очень серьезные опасения.

Во-первых, они серьезно разочаровывают активно демократическую часть российской публики — назовем ее «поколением Августа», рассеивают ее энтузиазм, вселяют усталый цинизм. Стоило ли стоять на баррикадах перед лицом, казалось бы, неминуемой гибели, если опять наверху все эти, которых мы тогда «не испугались», вся эта номенклатурка и ее отродья, комсомольчики-криминальчики, если все наши идеалы стали предметом в лучшем случае снисходительной усмешки?

Во-вторых, распространение инфекционной ностальгии создает у коммунистической оппозиции иллюзию возможности возврата к любимому прошлому. Да и не только иллюзию. Легко себе представить, что подготовленное при помощи такой вроде бы невинной ностальгии общество в случае каких-либо кризисных передряг — предположим, падение биржи, обвальная инфляция, бешеный бунт в отколовшейся провинции — ринется назад, в мир «стабильности» и «порядка», как называют сейчас ностальгирующие коммунистическую диктатуру.

В-третьих, даже и без коммунизма нынешняя ностальгия-шизофрения может очень сильно поспособствовать возникновению пусть не коммунистического, но какого-то другого малоприятного общества, сродни царствованию Александра Третьего с его квасным патриотизмом, огосударствленной церковью, политикой империалистического расширения и удушения инакомыслия.

В-четвертых, будет нарастать то, что увидел Александр Блок среди своих апокалиптических прозрений и что можно назвать в отношении России «скифским синдромом»…Нам внятно все — и острый галльский смысл, / И сумрачный германский гений…..А если нет, — нам нечего терять, / И нам доступно вероломство!….Мы обернемся к вам / Своею азиатской рожей!….Пока не поздно — старый меч в ножны, / Товарищи! Мы станем — братья!..

«Вероломство» может в любой момент перейти критическую черту, и этот призыв к братству в современном контексте звучит в России гораздо актуальнее, чем на Западе.

Незадолго до отъезда из Москвы в этом году я смотрел по телевизору праздник спецчастей военно-воздушных войск. Ну, все эти уже ставшие привычными номера с перерубанием досок и кирпичей голой ладонью, с боями каратистов и т. д. В завершение состоялись костюмированные игры под названием «Кулаки и комиссары». Кто же тут, в этом обществе, которому в течение уже десяти лет СМИ, равно как и ученые-историки, рассказывали о зверствах коллективизации и раскулачивания, оказался «гуд бойз» и «бэд бойз»? Ловкие в своих кожаных курточках, ясноглазые и с красными звездочками комиссары мощно раскидывали в разные стороны звероподобных дремучих кулаков. И побеждали ко всеобщему восторгу публики. Ну вот, что и требовалось доказать, весело сказала ведущая, комиссары победили! Не дай Бог!

28 октября — 4 ноября 1997

«Новогодние зароки»

В Америке «предновогодние зароки» (New Year’s resolutions) являются общепринятым понятием. Ну, например, люди говорят сами себе: в новом году я обязательно брошу курить, сброшу вес, прочту всего Шекспира, съезжу, наконец, в Россию и объясню русским, что мы такие же дураки, как и они, ничуть не лучше.

Глядя издалека, я думаю, какие зароки были в этом году наиболее своевременными на моей родине. Ну, скажем, торговец водкой мог бы сказать себе: больше не буду торговать незаконной халтурой, чтобы люди не отравлялись. Тот же торговец вкупе с президентами нефтяных и газовых компаний мог бы заречься утаивать от казны налоги. Что касается властей предержащих, получателей прямых или косвенных взяток, то они, конечно, должны дать зарок не «прокручивать» казенные деньги, а направлять их по прямому назначению, на выплату зарплат и пенсий тем, кому взятки никто не принесет, то есть большинству российского населения. Хочешь не хочешь, но у многих россиян «новогодние зароки» могут быть напрямую завязаны с судьбой страны.

Недавно случилось мне разговаривать с молодым, лет двадцати пяти, русским. Речь пошла о месте новой России в современном мире. Куда нам отклоняться, на Восток или на Запад, и стоит ли вообще куда-либо отклоняться, не лучше ли стоять столбом «между монголом и Европой», деревенеть, каменеть с новой силой, набираться металлом неприступности, заново подбирать под себя ослабевающие окрестности?

Я сказал, что в условиях проходящих у нас на глазах исторических изменений, связанных с довольно быстрым распадом имперской застылости, России нужно быть чрезвычайно осмотрительной в выборе друзей.

— А зачем нам вообще выбирать каких-либо друзей? — спросил молодой человек. — Пусть сами к нам подтягиваются, а мы еще подумаем, принимать ли их в нашу команду.

Я возразил, сказав, что в мире нельзя жить без друзей. Быть может, главная беда российского государства как раз и состояла в отсутствии сильных и независимых друзей, на которых можно было бы положиться. А на кого мы можем положиться в современном мире, если только не на сильные и просвещенные государства Запада и Атлантического союза?

— Что же вы, ВП, не хотите видеть Россию снова в роли супердержавы? — спросил молодой человек. — Ведь еще недавно мы были великой страной!

Признаться, меня поразил этот вопрос в молодых устах. Не Макашов ведь и не Варенников был передо мной, а нового типа российский «международник», путешествующий по разным странам, читающий разного рода литературу.

— Это зависит от того, как вы интерпретируете концепцию величия для современной России, — сказал я. — Развитие экономики и культуры, лучшая жизнь для всех, лояльное членство в международных организациях, участие в гуманитарных и благотворительных кампаниях, твердое противостояние тоталитарным и террористическим режимам — все это может сделать Россию супердержавой нового склада.

Я не хотел продолжать, но, заметив ироническую улыбку, все-таки продолжил:

— Ну а если опять ядерным пугалом хотите стать, с грязной гэбухой подлогов и убийств…

— Ну, понятно, — сказал он и перешел на другую тему.

Вот какой «новогодний зарок» хотелось бы пожелать работникам российской внешней политики. В переговорах за рубежом держать в уме не только сиюминутные хитрости, но и историческую перспективу России, на которую с востока и с юга напирают опасности китайского коммунизма и исламского фундаментализма. Иначе у нас вскорости никаких друзей не останется, один бесноватый Саддам Хусейн.

Как ни странно, тот же зарок поддержания исторической перспективы я бы посоветовал принять перед Новым годом Борису Николаевичу Ельцину, союзником которого я себя считал все эти годы. С этим зароком в уме он не стал бы привозить лично орден думскому хитрованцу-коммунисту и не стал бы восхвалять подвиги чекистского клана в радиообращениях к народу.

30 декабря 1997

Рубеж веков

Ответы на вопросы газеты «Московские новости»

1. Какого рода новые страхи появятся в XXI веке?

Страх так же естественен для человеческой расы, как дыхание, зрение, слух, осязание и прочее. У него, конечно, есть традиции: ужас, тревога, осторожность, осмотрительность, однако в основе этих состояний лежит все тот же первичный страх, который живет в потомстве Адама с первого дня изгнания из рая. Иными словами, время и страх неразделимы. Когда кончается время, тогда, должно быть, кончается и страх в том виде, в каком мы его испытываем. Первопричинный страх, разумеется, связан с непостижимостью бытия и небытия.

В ходе истории, конечно, появляются новые страхи. Добрая половина XX века, например, прошла под страхом атомной бомбы. Апокалипсис вдруг стремительно и реально приблизился. Потом к этому страху как-то притерпелись. Способность преодоления страха — это одно из чудесных (от слова «чудо») свойств человека. Трудно сказать, какое начало в страхоборчестве преобладает — божественное или демоническое.

Страхоборчество знаменует собой начальную эпоху научного и технологического развития. В XIX веке нам нередко казалось, что мы побеждаем природу, что возникает новый человек, который «по полюсу гордо шагает, меняет течение рек». Экзистенциальный страх, angst, однако, никуда не делся, он был всегда с нами. В принципе именно этот страх и разрушил материалистическую философию. В нем, между прочим, выражалось очень сильное творческое начало.

Нынче наука и технология развиваются несусветными темпами. В этой связи многие говорят: даже страшно. Думаю, что это бытовое выражение произносится не просто так, что в нем сидит не страх перед какой-нибудь войной или газовой атакой в метро (хотя и это тоже), в нем сидит тот самый непостижимый экзистенциальный бука.

Раньше мы считали, что наука открывает тайны бытия. Она и сейчас это делает, но с каждой открытой тайной бездна становится все глубже, и ей нет конца. Новые страхи будут возникать в связи с расширением наших горизонтов. Сравнительно недавно я читал статью одного российского физика, в которой он взвешивал те или другие тайны Вселенной. В конце статьи он скромно заметил, что речь идет только о «нашей Вселенной». О «других вселенных» пока что речь идти не может. Герой набоковского «Бледного огня» предположил, что, если Землю лишить ее электричества, она не просто развалится на куски, она растает, как призрак. Страх — это тоже своего рода электричество. Ну, хватит об этом.

2. Будут ли сделаны в новом столетии такие научные открытия, которые значительно укрепят позиции атеизма? Или наоборот — веру в Бога?

Нынешняя наука (а уж тем более наука XXI века, если вдруг не начнется какая-нибудь неожиданная деградация) так же далека от концепции атеизма, как электричество от стеариновой свечки. В принципе высшее проявление атеизма — это ухмылка Ленина. В то же время даже самая наивная вера в Бога — это колоссальная поэзия. Метафора в научном и мистическом смысле сильнее механической логики.

Материалисты любили говорить: «Чудес на свете не бывает». Сейчас существует странная тоска по чудесам. Иногда спрашивают: «Почему молчит космос? Почему не приходят чудеса?» Между тем мы живем в окружении чудес. Разве не чудо свершается, когда вы в Самаре засовываете в какую-то щель записку и через пять минут она вылезает из другой щели в Австралии? Неслыханное ускорение технологического прогресса является не чем иным, как приглашением к ожидающей нас феерии чудес.

В последнее время я часто общаюсь с генетиками и пристаю к ним с вопросом невежды: умирает ли ДНК, то есть то, что я в недавнем романе назвал «формулой изгнания из рая». Никто мне пока не дал вразумительного ответа, однако никто и не сказал, что она исчезает без остатка. Чудеса генетики, в частности клонирование овцы, дают нам по-новому взглянуть на то, что прежде считалось религиозными фантазиями, в частности, на философию Николая Федорова с ее главной идеей воскрешения умерших отцов силами науки. Трудно себе представить, что в новом веке это развитие остановится. Трудно, впрочем, и гарантировать, что в несовершенном людском мире не возникнут какие-нибудь ошеломляющие перекосы.

3. Проявления жестокости в мире будут нарастать или ослабнут, чем вы мотивируете свои ожидания?

XX век с его мировыми войнами и геноцидами считают апофеозом человеческой жестокости. С другой стороны, в ходе этого века возникли некоторые парадоксы, говорящие об обратном. В древние времена в столкновениях между людьми бытовало прямое врубание холодным оружием в плоть врага. Прочтите хотя бы хроники Иосифа Флавия, чтобы увидеть, с каким жаром люди вспарывали друг другу животы и отсекали конечности. Римские легионеры для забавы распинали не только людей, но и львов. Кто был более жесток — они или современный летчик, по компьютеру наводящий свои «умные бомбы»? Современное оружие при всей его колоссальной убойной силе снижает садизм.

Мы знаем, что и в некоторых современных государствах, в основном террористического и фанатического свойства, практикуются пытки, однако даже там стараются это скрыть, в то время как в древности это считалось нормой везде.

В нашем уходящем веке наряду с массовым насилием возникли прежде не виданные либеральные системы — вроде ООН. Никогда еще не было ранее, чтобы при голоде в какой-нибудь части мира из другой части мира вылетала воздушная армада с едой. В принципе мы можем ожидать, что эти абсолютно новые в человеческой истории системы будут и далее развиваться.

4. Можно ли ожидать новую волну интереса к учению Маркса, новые попытки построения рая земного — коммунизма?

Марксовского капитализма больше не существует. Маркс останется только в учебниках истории. Однако новые утопии будут возникать то тут, то там, особенно в исламском мире.

5. От каких нынешних государств и правителей вы ожидаете в новом столетии действия, способные омрачить жизнь всего мирового сообщества? Могут ли появиться в XXI веке диктаторы наподобие Сталина или Гитлера?

Сомневаюсь, что в новом веке на планете возникнет блаженное единение. Как раз наоборот, уже сейчас нарастает боевой вал по границам иудео-христианского и исламского миров. К религиям это разделение не имеет никакого отношения. Гораздо больше — к комплексам превосходства и неполноценности. Исламские государства — быть может, в союзе с азиатским коммунизмом — начнут долгое противостояние с Западом. Надеюсь, мировой войной это все-таки не кончится. Надеюсь также, что Россия окажется на западной стороне. Иначе ей несдобровать.

6. Если наступит время, когда невозможны войны, кровавые революционные беспощадные конфликты, не приведет ли это «обилие гуманизма» к невыносимой скуке и не взорвет ли эта скука сама по себе занудно-мирное течение жизни? Иначе говоря, не станет ли скука новой серьезной мировой проблемой?

Трудно представить, что на земле когда-нибудь возникнет изобилие или даже избыток гуманизма. Гораздо легче представить, что гуманизм может стать синонимом скуки. Между тем для отвлечения от скуки совсем не обязательно предаваться жестоким забавам. Есть дела поважнее — например, космос. На мой взгляд, мы колоссально отстали в развитии космических дел. Вспомните фильм Стенли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея». До этой даты осталось меньше трех лет, а космическими одиссеями даже не пахнет. Международная орбитальная станция в самом начале проекта. Человечество, я думаю, должно во много раз ускорить свои усилия по колонизации околоземного пространства. В этом содержится огромный практический смысл, связанный с неудержимым ростом населения, истощением ресурсов, а также и с нарастанием скуки среди благополучия. Устремленному в космос человечеству не будет скучно, даже если оно перестанет драться из-за денег.

7. Не исчерпают ли демократические нормы и ценности в XXI веке свою способность регулировать общественные и межгосударственные взаимоотношения на началах гуманизма?

Демократические ценности пока что приняты меньшинством земного населения. XXI века не хватит для их повсеместного внедрения. Еще более важным стимулом безостановочного развития является то, что даже в странах модельной демократии люди не могут разобраться, где кончается демократия и начинается охлократия. Лишь один, но сильный пример дает нам пресловутая «политическая корректность», задуманная как высшая демократия, но превратившаяся в «кратию тупиц».

Здесь, в США, это особенно наглядно, когда следишь за деятельностью прокурора Старра и за СМИ, активность которых в составлении сексуальной биографии Клинтона не может не вызвать в памяти строчку Галича: «А из зала кричат: “Давай подробности!”».

8. В наше время, когда кажется, что все поддается познанию, освоению, как вы полагаете, что останется даже в XXI веке непознанным, неосвоенным?

Чем больше познается, тем больше открывается непознанного. Этому процессу нет конца, потому что перед нами бездны непознаваемого.

9. Какие, по-вашему, произойдут изменения в отношениях между супругами и в целом между мужчинами и женщинами, верны ли предположения, что резко изменится отношение к супружеской неверности, угаснет чувство ревности? Можно ли ожидать, что в новом столетии браки во всем мире будут заключаться в значительно более раннем возрасте: скажем, в 13–15 лет?

Вообще-то в основном все останется по-прежнему. Попытки ликвидировать ревность в революционной общине красной России двадцатых годов, а также в коммунах хиппи семидесятых окончились провалом. Ревность является сильным творческим импульсом, ибо в ней содержится глубочайшая страсть, желание преодолеть разъединение, поиски своего собственного «ребра» или своей собственной «грудной клетки».

В новом веке, безусловно, увеличится число однополых браков. Мастурбирующая порнокультура во многом себя исчерпает и даже вызовет своеобразную асексуальность.

10. Назовите (в порядке значимости) основные источники человеческой радости в новом столетии: а) хорошая семья, б) творческие достижения, в) финансовый достаток, г) приверженность религии, д) участие в политике, е) развлечения, путешествия, ж) отшельничество.

Вместо ответа (ответов) на ваш последний вопрос мне хочется сказать следующее. В новом веке, очевидно, произойдет кардинальное изменение человеческой походки. Вместо вышагивания человечество начнет скользить на повсеместно распространенных новых моделях обуви, лишь отдаленно напоминающей современные роликовые коньки. Люди всех возрастов и всех уровней здоровья будут скользить навстречу друг другу и друг от друга, города превратятся в своеобразные катки. Это нововведение принесет нам долгожданную легкость и самоиронию.

Что касается нового тысячелетия, то к его концу, по всей вероятности, значительная часть землян благодаря успехам генетики будет летать на своих собственных крыльях.

24 марта 1998

Похмелье

Еще в мае мой сын Алексей мне сказал: «Увидишь, до конца года у нас тут разразится катастрофа. Все держалось на “трубе”, а теперь, когда упали цены на нефть, покатится рубль, рухнут ГКО, рассыплется вся эта московская показуха». Интересно, что это было сказано не финансистом, а художником кино и телевидения. Разумеется, я отнес мрачный прогноз за счет привычного в творческих кругах скептицизма. Новые деньги казались мне, быть может, главным достижением постсоветского периода. Как они умудрились за такой короткий срок превратить «деревянный» в настоящие деньги? Это финансовое чудо виделось мне залогом того, что все в конце концов «устаканится»: прекратятся безобразные невыплаты зарплат, цены улягутся в разумных для рыночной экономики пределах, циркуляция денег приведет к развитию средних и малых бизнесов, увеличатся инвестиции, богатства, нахапанные в начале приватизации, потекут из зарубежных кубышек обратно в отечественную экономику. Расплодившиеся в Москве банкоматы и пластиковые карточки в бумажниках москвичей, казалось, говорили о том, что дело как раз идет к варианту развитого капитализма.

Увы, Алексей оказался прав в тех прогнозах. Задолго до конца года обещанное событие разразилось с неистовством того, надолго запомнившегося, июньского урагана. В ту душную неподвижную ночь окна в моей квартире на Котельниках были открыты на обе стороны, чтобы возникло хоть какое-нибудь движение воздуха. Движения, однако, не возникало. Я уже собрался спать, когда послышался нарастающий вой. Почти мгновенно в темную квартиру с обеих сторон ворвались мощные потоки торнадо. Задребезжала вся мебель, на кухне что-то посыпалось. Выскочив из постели, я попытался закрыть балконную дверь. Не тут-то было. Сильнейшее давление воздуха прижало ее к стене. Понадобились большие усилия, чтобы отодрать дверь от стены, а потом прижать ее к раме и задвинуть задвижку. Было такое ощущение, как будто противоборствовал громиле, что пытался ворваться в дом. Метафора простая: инфляция, как ураган, вваливается во все окна нашего дома. Найдется ли в нем кто-нибудь, чтобы надавить на балконную дверь? Сейчас, глядя назад, я вспоминаю то ощущение, которое не раз появлялось у меня при взгляде на российскую действительность в последние годы и которое я старательно отгонял, как отгоняют отголосок какого-нибудь недоброго сна. Мне казалось, что население находится в состоянии перманентного опьянения деньгами. Это касалось всех слоев, даже малоимущих, не говоря уже о новоруссах и так называемых олигархах. Что касается нарождающегося среднего класса, то и он был, что называется, подшофе.

Дело в том, что после краткого периода нэпа наши люди в течение семидесяти лет практически жили без денег. Советские ассигнации деньгами, конечно, не являлись. В лучшем случае это были своего рода талоны для обмена на прожиточный минимум товаров. Хорошее, вкусное, первосортное приобреталось не на деньги, а за счет благоволения партии или, как в последние десятилетия, за счет блата. Система «ты — мне, я — тебе» была построена не на деньгах, а на довольно ублюдочной дружбе.

И вдруг, фактически в одночасье, все переменилось. Возникли деньги, на которые ты можешь купить практически все, вплоть до отдыха на Канарских островах. Вместе с ними появились всевозможные товары, доступные для всех, а не только для иностранцев. Постоянное унижение перед витринами «Березок» кануло в прошлое и было быстро забыто. Вчерашние рабы коммунизма, раз в пять лет получавшие прибавку к зарплате в количестве десять рублей, получили доступ к плодам сладкого Запада. Все определялось теперь только количеством денег, но даже беднейший из бедных понимал, что у него в руках не талоны для «пролов», а те же самые деньги, что у всех. Недаром возник такой массовый, огромнейший интерес к «пирамидам», будь то МММ или ГКО. Денежная эйфория!

Все явления и предметы в руках человеческих могут поворачиваться разными боками в зависимости от того, кто их подбрасывает, кто смотрит на них в данный момент через твое плечо — черт или ангел. От советской пропаганды не так легко избавиться, как от флага с серпом и молотом. Для масс капитализм был «миром чистогана», «миром, где все продается и все покупается», где одна часть населения грабит другую, а ее, в свою очередь, грабит рэкет, мафия, лихие парни — раззудись плечо, разойдись рука! Меньше все думали о том, что при капитализме надо работать. В принципе, правило пьяное сознание: хапай бабки и не жалей, трать, пока не поздно, наливайся сластью. Похоже на то, что никто всерьез не размышлял о рыночной экономике, о демократических свободах. Главное было не упустить момент, погулять на славу, «оттянуться» до предела. Гляди, братва, во что эти деньги могут превращаться! Для одного они превращались в «Мерседес» с красивой телкой, для другого в японский телевизор. Шесть лет шел разгул. Тоталитарная природа народа была сломана нахлынувшим пьяным от денег анархизмом. Теперь денежная интоксикация вступила в период ломки.

Серьезные круги общества между тем поражали своей некомпетентностью. Помнится, в разгаре перестройки к нам, в университет «Джордж Мэйсон», приехала на семинар группа выдающихся советских экономистов, профессоров и членов Академии. Адрес ими был выбран правильный: университет славится своей школой экономики, возглавляемой нобелевским лауреатом, теоретиком современного «чистого» капитализма Джеймсом Бьюкененом. Двое гостей, симпатичные московские интеллигенты, однажды зашли ко мне в кабинет познакомиться. В разговоре они самоиронично признались: «Вы знаете, мы сидим с важным видом на семинаре, а сами, честно говоря, совершенно не понимаем, о чем идет речь. Мы давно уже критически относились к марксистским стереотипам, и нам казалось, что мы будем чувствовать себя на Западе как дома, но здесь все так далеко ушло вперед, терминология так изменилась, что мы боимся открыть рты, чтобы не попасть впросак».

С тех пор прошло, наверное, уж не менее девяти лет. За это время, казалось бы, можно было создать новую школу, свободно владеющую и терминологией, и содержанием рыночной системы, однако в эти дни кризиса мне все время кажется, что школа еще не создана, а если и создана, то ей еще очень далеко до расцвета. Пока что возникла неизвестно на чем стоящая пренебрежительная поза по отношению к Западу.

Сейчас оказалось — вляпались! Появляющиеся в телевизоре столпы отечества пребывают в полной растерянности. Некомпетентность, похоже, царит на всех уровнях, начиная с президента Федерации. Борис Николаевич, как известно, всегда был сильным бойцом в критических ситуациях. Так или иначе, мы должны быть ему бесконечно благодарны за то, что он три раза спас страну от кровавого реванша коммунистов. Увы, что касается каждодневного руководства, а уж тем более в области финансов, наш президент оказывается несостоятельным. Ему так и не удалось создать свою команду лояльных, талантливых и независимо мыслящих специалистов управления. Следует признать, что несколько раз он близко подходил к этой цели. Последняя такая попытка имела место весной 1997-го, когда он привел в высший эшелон власти группу так называемых молодых реформаторов. Насколько я понимаю, эти люди получили от президента определенные гарантии, иначе откуда бы взялся их энтузиазм, которому я был в небольшой степени свидетель. Увы, прошло немного месяцев, и Б.Н. снова взялся за свое привычное дело, которое, очевидно, еще со времен Свердловского обкома кажется ему венцом управленческого искусства, — тасовать и перетасовывать кадровую колоду. Кому удастся провести в жизнь свои идеи, если каждое утро ты ждешь увидеть на своем столе письмо о «переходе на другую работу»?

При всей моей симпатии к «молодым реформаторам» я все-таки не могу поручиться и в их полной компетенции, учитывая существующие обстоятельства. Недурная теоретическая подготовка этих людей, очевидно, приходит в полное несоответствие с удручающей практикой в условиях постоянного давления со стороны «олигархии» и такого мощного разлагающего механизма, каким является Государственная дума, а если брать еще шире, в условиях имеющегося на данный исторический момент «человеческого материала». Не знаю, уж чего им не хватает: то ли гибкости, то ли решительности, то ли решающей комбинации двух этих качеств. Так или иначе, остатки того весеннего энтузиазма полностью рассеялись на рельсах перед бастующими шахтерами, когда правительство было практически превращено в своего рода «пожарную команду».

Несколько слов следует сказать об «олигархах». Похоже на то, что и они не очень-то готовы «олигархствовать», не очень-то представляют, как это делается. В последнее время в прессе постоянно приходилось наталкиваться на предположения о том, что существует некое «теневое правительство» финансовых магнатов. Хорошо, если бы так было в действительности. В кризисное время было бы неплохо иметь теневое правительство мудрых финансовых воротил, всяких там наших Ротшильдов, Рокфеллеров, Рябушинских. Увы, из тени в свет перелетая, люди «семибанкирщины» больше застревают в тени, вязнут там в паутине личных амбиций, мелочного соперничества, примитивных подставок, начисто забывая о судьбах страны, то есть в значительной степени своей собственной империи, делают неверные шаги и рассыпаются, как засохшие бабочки.

Совершенно очевидно, что нынешний развал российской, взятой в долг на том же Западе «стабильности» возник как часть мирового кризиса, начавшегося в Гонконге, перекинувшегося в Японию и в самом неприятном варианте вспыхнувшего в Индонезии. Известно, что даже биржи ведущих держав сейчас находятся в нервозном состоянии. Западные финансы, однако, являются весьма упругой, а временами и вязкой структурой. Говоря о дальних прицелах, американские газеты упоминают выражение президента МВФ г-на Камдессю — «скрытое благо кризиса». Прокатывающиеся по разным странам обвалы как бы дают возможность мировой системе ощутить себя как единое целое. Россия в данном случае впервые, собственно говоря, почувствовала себя нераздельной частью мировой экономики: падение мировых цен на нефть — российская девальвация — лихорадка нью-йоркской биржи и т. д.

Как ни отвратительно жить во время инфляции, все-таки ничего смертельно опасного в послевоенные десятилетия с этим не связывалось. Мне приходилось не раз бывать в странах, чьи деньги ежедневно сыпались с грохотом нулей вниз, как с чердака катится затоваренная бочкотара. Помню, как в одной стране мне говорили: тратьте ваш гонорар побыстрее, иначе от него не останется и половины в течение недели. Быстрее, быстрее жуйте, иначе за бифштекс, который вы сейчас едите, вы получите совсем неожиданный счет. Страна эта, впрочем, не развалилась, в тот год она жила, на взгляд иностранца, вполне прилично. Она развалилась позже и совсем по другим причинам. Существуют, впрочем, страны, которые десятилетие за десятилетием выпускают большие, красивые, но, увы, ничего не стоящие банкноты с видами национальных битв, но тем не менее и не думают разваливаться. Народ как-то приспосабливается жить на крутом склоне и не делает из этого трагедии.

В России, однако, другая ситуация, и в этой ситуации среди других угроз заложена одна фундаментальная, историко-идеологическая и социально-философская угроза. России выпало на долю стать полем провалившейся утопии, запущенной к действию толпой оголтелых большевиков. Здесь же произошла беспрецедентная в истории попытка поворота от утопии к человеческим формам общежития. Нынешний кризис чреват не только ухудшением жизненного стандарта, он чреват историко-идеологически-социально-философским провалом. Он может низвергнуть не только Россию, но и все человечество с драматических котурнов в вонючую парашу. Такая модель может быть продемонстрирована всем как антитеза соблазнам демократии.

Давайте называть вещи своими именами. Главным дестабилизующим, если не просто деморализирующим, механизмом в стране является Государственная дума.

Быть может, не вся она однородна, быть может, иные из депутатов охотнее пошли бы по стопам своих восточноевропейских коллег, вроде Квасьневского, отказавшихся от махрового большевизма в пользу более цивилизованной социал-демократии. В этом случае ничего не было бы страшного в том, что на место споткнувшихся правых пришли бы левые, чтобы потом, при перемене обстоятельств, по-джентльменски уйти, как это случилось в Венгрии и Польше. Наши, однако, никогда так не поступят. Чтобы не растерять своего страшненького электората, они никогда не откажутся от своего единого родства. Они и сейчас себя «чистят» под Лениным, под Сталиным, под Дзержинским, поскольку и электорат их марширует под портретами этих злодеев.

Среди людей малокомпетентных и нерешительных они одни компетентно знают, что надо делать: ренационализировать промышленность, ремилитаризировать страну, то есть восстановить ее величие, восстановить Советский Союз, восстановить государственный контроль над СМИ, оторваться от западной зависимости, поднять хоругви крайнего национализма.

Крайние элементы коммунистической партии никогда так близко не были к своей цели. То, что не удалось сделать с помощью язовских танков и макашовских штурмовиков, сделают зюгановские выборщики на фоне безработицы, стачек, стихийного «албанского» бунта масс, обманутых еще одной пирамидой. Албанские «коммисы» хотя бы оказались плюралистами. Эти не окажутся. На самом деле из всех некомпетентных они самые некомпетентные. И глупые. Но жестокие. Увы, наше общество вполне готово к возврату. Парадоксальным образом именно в результате гипертрофированного либерализма в последние годы развилась у нас гнуснявенькая шизофреническая ностальгия по «добрым старым временам» советского режима.

Не поздно еще одуматься. Демократия должна работать и избавляться от собственного дерьма, от воровства и невежества, от всех последствий инфляционного маразма, но она не должна прежде всего забывать о самой страшной опасности. Опасности восстановления полного тоталитарного мрака. Россияне не должны больше никогда поступиться своими столь тяжко завоеванными либеральными свободами. Те, кто готов взять на себя ответственность за родину, должны быть готовы ради этого к любым формам сопротивления. Красные не пройдут — такой должна стать наша главнейшая песня о главном.

8 сентября 1998

Карусель в круговороте, или Зимние вечера

В январе я, как обычно, приезжал в Москву на зимние каникулы. Куда вы собрались, говорили мне многие в Вашингтоне, ведь там кризис. Снова все тот же современный феномен: медиа, отбирая заголовки новостей и не очень заботясь о точности комментариев, создает резко драматизированный образ текущего момента. Публика за рубежом, из тех, что не так уж часто посещают землю двуглавого орла, черт знает как это себе представляет. Многим, наверное, кажется, что прямо в Шереметьеве на пассажиров набрасывается оскаленный нацбольшевик.

На самом деле в Шереметьеве было, пожалуй, даже приятно. Впервые я проходил в Москве по самому обыкновенному «зеленому коридору», где не надо ничего декларировать и где пассажир не подвергается даже номинальной таможенной проверке. Как в обычных странах, в общем.

Огни еще теплятся в родной столице. Больше того, они, пожалуй, даже сверкают, а в центре с его торговыми рекламами кажется, что ты въехал в какой-нибудь Лас-Вегас, но уж никак не в пришибленный системным кризисом город.

Друзья не похудели, шмотье на них не пообтрепалось. Машины у всех на ходу. У нас теперь кризис, говорят они с какой-то даже, как мне показалось, гордостью. Почти как в Индонезии, говорят одни. Ну все-таки не так, как в Индонезии, говорят другие. Грабежей пока что не было. Магазины не громят.

Очередей не видно ни в магазинах, ни на бензоколонках. Народ на улицах от голода не качается. Все упакованы в теплое, за исключением тех, кто выступает без шапок. Пьяных по-прежнему немного. Может, потому что денег у народа не хватает на большую пьянку? Может, потому что в магазинах делать нечего без денег? Да нет, вот входят и выходят: туда с пустыми сумками, оттуда — с более или менее полными. Таковы первые, то есть поверхностные, впечатления. Всегда ведь хочется поймать хоть что-то оптимистическое.

Первым делом в Москве я обычно захожу в угловую булочную, там приобщаюсь к жизни города. Хлебов различных полно, есть и свежие хачапури, к которым я прошлым летом так пристрастился. Цены чепуховые. Ага, вот тут-то и кроется подвох для приезжего: ведь я эти цены на доллары пересчитываю, а доллары далеко не у всех есть в каком-то более или менее количестве. У большинства людей вообще нет никаких долларов. Для них эти цены совсем не так выглядят, как для приезжего из страны долларов. Для них эти выпечки не по карману.

Оглядываюсь. Все-таки, очевидно, многим более или менее по карману. За пять месяцев моего отсутствия, уже после кризиса, стало быть, магазин обогатился отделом тортов. Да ведь не показуха же тут процветает, ей-богу, вот ведь покупают, да еще и с продавцами советуются, какой тортик пожирнее, какой полегче.

У российского народа есть удивительная способность приспосабливаться ко всякого рода историческим неприятностям. Какую бы глупость или свинство ни натворили руководящие круги, народ постепенно все «устаканивает», цепляется за здравый смысл, создает какой-то круг облегчающих существование условий. Общность, многолюдность, многоглазие, определенная хитроватость и некоторое природное добродушие создают какую-никакую надежду: может, опять все-таки выкарабкаемся?

На самом деле кризис, конечно, продолжает закручивать свой зловещий круговорот. Медлительное мутное движение. Без паники, но по направлению к воронке. Цены растут. Инфляция не останавливается. Заработки падают. В банках, возникших за последние годы псевдопроцветания, пустота, компьютеры погашены, правительство хоть и проявляет иногда некоторые признаки здравомыслия, до сих пор не нашло антикризисной формулы. К невыплатам зарплат присоединяется еще новое чудище — безработица. Президент болеет. Коммунисты наглеют. Символом нынешнего кризисного круговорота становится мрачная физиономия генерала Макашова.

Кстати, об этой физиономии. Поразительно, что главный жидомор страны отличается внешностью карикатурного еврея, каким еще гитлерюгенд пугали. Не исключено, что как раз нос генерала и в ответе за его такой яркий антисемитский пламень. Быть может, боясь, как бы какие-нибудь дураки в Вооруженных силах не подумали о нем — «жид», генерал и стал повсеместно шипеть своими собственными «жидами». Так и пошла о нем слава как о «зоологическом антисемите». Ну, братцы, наверное, улыбались друзья-генералы, ну какой уж Альберт «зоологический», он просто, как все мы, просто биологический. Так он и открестился от своей физиономии, а вообще-то надо бы успокоить генерала: никто такого за еврея не примет.

Впрочем, шутки в сторону. Поражает уверенность, с какой держится неудавшийся завоеватель Останкинского телецентра. Ничего-то он не боится. Даже инициатива Галины Старовойтовой по возбуждению против него уголовного дела за разжигание антисемитизма его не испугала. Даже и на Московскую прокуратуру вот недавно начихал, приписал себя к плеяде классиков, дескать, и они на «жидов» ярилась. Что-то, очевидно, посильнее думской «неприкосновенности» стоит за его спиной. Не иначе как на каких-то друзей в правоохранительных органах и в Вооруженных силах рассчитывает военачальник.

И не без причины, по всей вероятности. Не раз мне хотелось при виде респектабельного, слегка даже грассирующего на дворянский манер генпрокурора заглянуть ему поглубже в глаза и спросить: «Кто вы, товарищ Скуратов?» Не говоря уже о приверженности закону, человеческие чувства там, похоже, не ночевали. Даже зверское убийство Галины не изменило основной концепции — искать компромат на людей нежелательных, то есть с демократическими склонностями, набрасывать тень на плетень, а в тени этой выводить из опасной зоны ошалевших от безнаказанности субъектов с тоталитарными склонностями. Подумать только, едва ли не главным врагом российского государства прокуратура до сих пор считает Сергея Станкевича.

Кто травит Станкевича? Не те ли, кому так сильно была не по душе его роль в выносе за пределы центра Москвы «козлобородого палача в длинной кавалерийской шинели», как когда-то назвал их кумира Валентин Катаев?

Кто травит Анатолия Собчака, первого демократически избранного мэра Петербурга? Не те ли, кому была не по душе его роль в пресечении попыток невского филиала ГКЧП?

Кто постоянно подпускает дезуху в адрес Руслана Линькова? Не те ли, кого бесит его стойкость в борьбе против криминальных политиканов?

Откуда взялась нынешняя тяжеловесная самоуверенность КПРФ? Уж не от их ли непререкаемой убежденности в том, что они говорят и действуют «от имени народа»? Уж не из их ли марксистско-ленинского прошлого? Давайте пройдемся по избитым дорожкам и напомним их заслуги перед этим народом. Миллионы трупов, миллионы за колючей проволокой, построение уродливой военизированной экономики, чудовищное загрязнение родной среды, как материальное, так и духовное искажение всего, что было живо в Отечестве. И с этими заслугами упорно и даже — теперь — уверенно переться к власти?

Наконец, Геннадий Андреевич уже без привычной демагогии дает нам понять истоки своей уверенности. Никакого договора о согласии с Кремлем мы не подпишем. Чубайс собирает силы в Китайском проезде, собирается взять власть. Мы этого не допустим. Обратимся к армии напрямую, она нас поддержит. Предупреждаем журналистов: прекратите нападки, иначе и до аэропорта не успеете добежать! Обращаюсь ко всем: готовьтесь к победе народно-патриотического союза!

Ошеломляющее заявление, которое почему-то осталось почти не замеченным ни прессой, ни публикой. Как расценить подобную индифферентность? В том смысле, что и не такое, мол, приходилось слышать? Неужели не понятно, что вождь неожиданно раскололся и многое раскрыл? Даже и дислокация дружественных сил стала яснее. Ведь если речь идет о перекрытии Шереметьева, значит, патриотическая рать где-то поблизости стоит.

Хотелось бы думать, что ленинец принимает желаемое за действительность. Однако мразь его вливается в общую послекризисную, медленно, но неуклонно вращающуюся круговерть, что тянет страну к попытке возврата тоталитарного режима, гражданской войне и распаду на удельные княжества.

Как и в предыдущие несколько январей, я приезжал в Москву в качестве члена жюри премии «Триумф». В седьмой раз щедрые премии вручались пяти не худшим людям нашей культуры. Особо следует отметить, что даже и сейчас, в годину кризиса, премии не похудели. Зал Малого театра, где проходила церемония, был полон. В заключение церемонии играл квартет имени Шостаковича, превращенный по этому поводу в квинтет членом жюри саксофонистом А. Козловым. Зоя Богуславская объявила, что на следующей неделе будет проходить триумфовский фестиваль искусств под названием «Зимняя карусель».

Карусель в сердцевине кризисного круговорота? Веселенький балаган посреди политического маразма? Карнавал по соседству с замаскированным спецназом? Как тут обойтись без саркастической интонации?

Программа тем не менее выполнялась неукоснительно. В нее включены были презентации лауреатов и членов жюри «Триумфа»: концерты балерины Нины Ананиашвили и юмориста Михаила Жванецкого, спектакль «Горе от ума» Олега Меньшикова, «Моцарт, Моцарт» в «Новой опере» Евгения Колобова, «Марат-Сад» Юрия Любимова на Таганке, Борис Гребенщиков в Большом зале Филармонии, наконец, творческий вечер вашего покорного слуги в Центральном доме литераторов, там же выставка Рустама Хамдамова.

Я старался побывать везде. После месяцев жизни на «целине», как мы тут называем Вирджинию, где мимо проходит довольно ограниченное число привычных лиц, московская карусель казалась мне едва ли не вакханалией. Жанр уникальной московской «тусовки» доведен уже до совершенства, мизансцены разыгрываются с отточенной спонтанностью. Тусовочный гул Москвы еще долго стоял у меня в ушах.

Поражают упомянутые уже в начале многолюдие и многоглазие. Зрители, как будто им больше делать нечего, ломятся на карусельные мероприятия. Все билеты, дешевые и дорогие, распроданы. Перед входами в театры возникает специфическая наэлектризованная обстановка, какую редко встретишь и в Нью-Йорке.

Из всех спектаклей самым головокружительным, самым карнавальным, самым дерзким и романтическим показался мне «Марат-Сад», поставленный на Таганке восьмидесятидвухлетним Любимовым. Кажется, что маэстро побил в нем все свои рекорды неудержимой фантазии и артистизма тридцатилетней давности. Восхищает новый состав его труппы, молодые актеры, о каких, очевидно, мечтал Мейерхольд, современные каботены, которым ничего не стоят мгновенные переходы от вокала к акробатике, от чечетки к зловещим диалогам.

Надо ли говорить о том, как естественно подходит к нашему кризисному двору довольно уже старая пьеса Вайса, в которой убийство Марата Шарлоттой Корде разыгрывается пациентами психбольницы. Во многих случаях Любимов дерзновенно импровизирует с текстами, делая злободневность еще более жгучей.

Что же наша «Карусель»? Не безнравственны ли ее круги? Уместна ли такая артистическая интенсивность на фоне нынешнего круговорота? Хочется отвергнуть эти сомнения. Пока горят огни театров, Москва жива. Карусель все-таки закручивает в другую сторону, в сторону жизни.

16 февраля 1999

Очередь Хиллари,

или Апология матриархата

Поднятый в гордом молчании подбородок Первой Леди загипнотизировал Америку. Рядом с гаденькими ужимками «независимого советника» Старра, рядом с республиканскими конгрессменами, ратующими за непорочность, а потом, с опущенными глазками, признающими собственные пороки, рядом с ухмыляющимися поставщиками новостей, рядом, наконец, со своим собственным растерянным, краснеющим, потеющим, то выпячивающим свою недюжинную челюсть, то слезливо кающимся мужем она являла собой образец стойкости в атмосфере общенациональной истерики.

В самом начале скандала, появившись на популярном канале, она твердо сказала, что разворачивающаяся кампания не имеет никакого отношения к нравственности президента. В действие запущен широкомасштабный заговор ультраправых кругов, направленный на свержение либо в крайнем случае на осквернение либерального лидера. Эти люди, заявила она, решили отравить нам каждый день пребывания в Белом доме. Нас обвиняли в подлогах и даже в убийствах. Теперь они выбрали самый решающий, с их точки зрения, способ. К этому она не прибавила ни слова.

Позднее писатель Гор Видал в статье, которую я прочел летом в парижском «Геральде», вспомнил это ее заявление и проиллюстрировал его именами заговорщиков. Среди них оказались какие-то арканзасские супербогачи, ненавидевшие Клинтонов испокон веков. Хиллари не подтвердила данные Видала, но и не опровергла их. В те дни, когда пресса с причмокиваниями обсуждала пятна, оставленные ее мужем на платье практикантки, она с гордо поднятым подбородком продолжала дефилировать по мировой сцене, выступая по вопросам защиты окружающей среды, благотворительности, занимаясь брошенными детьми и нанося государственные визиты. У нее даже хватало сил разыгрывать непринужденный обмен шутками со своим так глупо вляпавшимся муженьком.

Парню вообще-то не позавидуешь: делить спальню с таким сильным женским характером! Не знаю, что уж там происходило за шторами второго этажа в доме номер 1600 по Пенсильвания-авеню, но вниз они спускались вместе, рука об руку, а то и с Первой Дочерью, подсвистывали Первой Собаке, влезали в Первый Вертолет и отправлялись на Первую Дачу. Так или иначе, поза Хиллари, несомненно, оказала серьезное влияние на исход всего дела. Страна с большим опытом семейных драм, этим главным стержнем бесконечных телевизионных «мыльных опер», понимала, что женщина глубоко уязвлена, что она страдает, и сочувствовала ей.

Кстати, эта женщина не впервые противодействовала всему Вашингтону, городу, который для всей остальной державы является символом бессовестной интриги. В 1993-м, когда провинциалы Клинтоны с триумфом переехали в столицу, энтузиастка Хиллари горела желанием реформировать американскую медицинскую систему. Тут было куда приложить силы: при всем колоссальном богатстве страны многие люди не могут платить за медицинскую помощь, при всех достижениях здешней медицины многие не могут себе позволить страховку, в то время как большинство населения, включая и самих врачей, опутаны системой какого-то странного неуклюжего сутяжничества бесчисленных посредников.

Во всем этом девушка решила разобраться. Ей хотелось ввести систему в стройные анфилады логики. Усвоившая в Арканзасе все азы «политической корректности», она бросилась в атаку на миллиардные бастионы медицинского бизнеса. Вашингтон сначала пожимал плечами, потом стал хихикать, а затем начал уже издеваться над неудачами тщеславной идеалистки. Быть может, именно этот афронт и научил ее той ледяной сдержанности, от которой становилось не по себе гингричам, Ливингстонам, хайдам и прочим «плантаторам» конгресса.

Теперь, похоже, она собирается войти в сенат от Нью-Йорка. Почти нет сомнений в том, что «большое яблочко» так прямо к ней и кóтится. Весь электорат уходящего в отставку сенатора-демократа Мойнихена отойдет к ней, а к этому прибавится и большое число ее новых почитателей, отвергнувших саморазрушительную антиклинтоновскую кампанию республиканцев. Сенатор Хиллари Родэм Клинтон — это уже звучит как кларнет истории.

А там, глядишь, она примерится и к главному креслу страны, в котором она, возможно, уже и сиживала, когда мужа не было дома. Драматургически такой исход стал бы великолепным завершающим аккордом «дела Моники Левински», венцом столь неожиданно разыгравшейся «соуп-оперы».

Вообще-то, я думаю, Америке с ее прочно укоренившимся на протяжении двух столетий культом «мачо» (брутального мужчины) совсем бы не помешала женщина-президент. Разумеется, это не вызвало бы бурной феминистской революции, но что-то важное, не совсем еще осознанное сдвинулось бы в благоприятную сторону, изменилась бы нынешняя не всегда уклюжая позиция, меньше бы стало «звериной серьезности», нечто более человечное, елизаветинское, викторианское проникло бы в состав воздуха. Некое предчувствие «материнской власти» уже и сейчас начинает бродить в обществе. Недаром все чаще говорят и об Элизабет Доул, и о Дайане Файнстайн как о возможных кандидатах в президенты США. А в 2004 году, быть может, поднимется и волна «Хиллари в президенты!».

Мужланству, быть может, не всегда царить в этом мире. Не всегда оно, между прочим, и царило. В этой связи стоит вспомнить российский XVIII век, самое куртуазное время отечественной истории. Каким-то образом так получилось, что на протяжении почти всего столетия нашими мужепёсами управляли дамы, да еще и, полностью или частично, иностранного происхождения. Кавалерам же оставлена была лишь возможность юлить вокруг могучих юбок.

Вот, кстати, моды этого феминистского века: мужчины, включая и вояк, носили парики или сильно напудренные косы («…Я же с напудренною косой шел представляться Императрице…» Н.Гумилев), ходили, раскачиваясь на высоких каблуках, виляли бедрами. Старому князю Волконскому каждое утро Осип заплетал косу, высыпал на нее банку пудры.

Завершило этот женский век тридцатичетырехлетнее царствование Екатерины Великой, то есть немецкой принцессы Софии Фредерики Августы. Как и всякая великая персона, она представляла собой чудо. Как удалось провинциальной чужеземке не погрязнуть в мрачных играх российского двора? Как удалось ей после убийства гвардейцами мужа не стать куклой в руках нахрапистых мужиков, но взять скипетр «всерьез и надолго»?

Она не только расширила и укрепила наше государство, но также внесла в него некий первичный элемент цивильности. Женственное ее величие обладало гипнотическим эффектом. Даже безумные запорожцы падали ниц, восклицая: «Матушка!» Хоть и прижимала сия Матушка Александра Радищева и других отечественных масонов (что делалось определенно под давлением приближенного мужичья), однако переписывалась в стиле велеречивой изящности с масонами зарубежными, а с дворцовым библиотекарем месье Дидро подолгу обсуждала проблемы просвещения и отмены крепостничества путем укрепления монархии. Говорили они и о слепых, и о назидании зрячим.

При строгости замечательной и силе воли исключительной (тому пример быстрый разгром лже-Петра — Пугачева) Матушка распространяла внутри дворца и иррадиировала далеко за его пределы сильные волны антихамства, да еще и не забывала упражнять свое перо писанием пьес, вошедших в российскую книгу золотую куртуазной любви.

Теперь сложите вместе годы правления четырех императриц плюс Анну Леопольдовну и вы увидите, что от всего XVIII века на мужескую власть не осталось и поллитры, одна четвертинка. А ведь именно в этом веке заложены были в России основы современного европейского государства, впоследствии подорванные наглым большевизмом.

Хочется и сейчас сказать соотечественникам: пора кончать с временами нахрапа и смуты. Пора искать и продвигать вперед к власти наших нынешних сильных женственных персон: ну хоть типа Аллы Пугачевой, Татьяны Толстой, Ирины Хакамады. Если угодно, прибавьте к этим именам и Валентину Матвиенко. Идеалом этой феминистской тенденции, конечно, остается убиенная, но не погибшая в умах народа Галина Старовойтова.

Так или иначе, что бы ни говорили об истоках бед двадцатого столетия, какие бы историко-социологически-экономические причины ни выявляли — будь это «производительные силы и производственные отношения», классовая борьба или оппортунизм интеллигенции, или там происки коварного Запада, — все равно всем ясно, что во всех этих бедах виновато жадное и наглое мужичье.

9 марта 1999

Молитва во время бомбежки

О школьник обезумевший!

Опомнись!

Губительной прямой не проводи!

Симон Чиковани. Перевод Беллы Ахмадулиной

У обеих сторон нынешнего страшного конфликта есть убедительные аргументы. Вчера на канале CNN прозвучал голос югославского зампремьера Вука Драшковича. «Прекратите бомбежки!» — взывал он к американцам. Совсем еще недавно этот человек с длинными волосами и лицом идеалиста шел во главе огромных демонстраций белградской оппозиции, протестующей против бессовестного правления коммунистического диктатора Милошевича. Позвольте напомнить: январские морозы и день за днем, ночь за ночью идущие мимо президентского дворца колонны молодежи, свистящей в свистки — слезай с трона! Многие из них тогда размахивали в знак крайнего вызова американскими, британскими и французскими флагами, подчеркивая этим свою главную идею — мы хотим быть частью демократического мира. Казалось, последнему в Европе красному деспоту уже не усидеть, однако усидел. Что касается оппозиции, то она раскололась, а один из ее лидеров, Вук Драшкович, даже вошел в правительство. Конечно, если бы тогда удалось все-таки сбросить Милошевича, нынешняя акция не понадобилась бы.

Я все еще верю Вуку. Конечно, он не чета коммунистической камарилье и не одержим тем, чем они все без исключения одержимы, — жаждой власти. Он хочет, чтобы его народ жил в демократическом миропорядке, а потому я прислушиваюсь к его аргументам, тем более что многие из них и во мне вызывают живой отклик. Косово, говорит он, неотъемлемо от Сербии, и против этого трудно возразить: изъять эти поля исторических сражений с сербской национальной карты было бы равносильно изъятию с русской карты поля Куликова или с американской — поля битвы в Геттисбурге. Мы боремся не против албанского населения, говорит он, а против заговора по созданию «великой Албании», иными словами — против расширения албанских границ за счет сербских, а потом и македонских земель, населенных албанцами. План создания Косовской автономии, говорит он, это просто отговорка, плацдарм для полного отделения. Среди подписавших этот договор в Рамбуйе, говорит он, сидели террористы.

В этих словах есть смысл, как нам кажется. Задуманная автономия, похоже, может легко превратиться в край неудержимого насилия, наподобие кавказской Ичкерии. Зловеще выглядел стол в замке Рамбуйе, за которым пятеро представителей не очень-то дружелюбных друг к другу албанских фракций подписывали ничего не значащую без сербов бумагу.

Мы предлагаем косоварам, говорит господин Драшкович, настоящую автономию на демократической основе с сохранением прав за всеми этническими группами. Вот тут, как мне кажется, он в лучшем случае принимает желаемое за действительность. В худшем — предается злостной демагогии, но в это не хотелось бы верить.

Как может предлагать демократическую автономию одной из своих провинций метрополия, управляемая авторитарной хунтой, возглавляемой вероломным партаппаратчиком? В этом, по всей вероятности, кроется корень зла всей проблемы. Правители Сербии не могут обеспечить гражданам Косова демократических прав, не могут даже гарантировать им физическую безопасность. Напротив, они могут очень уверенно гарантировать им постоянное нарушение их прав, постоянное насилие, облавы, аресты и экзекуции. Достаточно посмотреть на сербских гайдуков, проводящих сейчас зачистку косовских сел, чтобы многое понять. У всех еще свежа в памяти Босния, где точно такие же люди проводили этнические чистки. Увы, демократические права косоварам могут гарантировать только миротворческие интернациональные Вооруженные силы, присутствие которых категорически отвергается Милошевичем, что понятно, но также и демократом Драшковичем, что тоже понятно, но не очень.

В этом состоит главный пункт концепции НАТО: только международные миротворческие силы могут обеспечить относительную стабильность на Балканах. Из всех экспертов по балканской ситуации самым прозорливым я считаю своего друга, знаменитого югославского диссидента Михайло Михайлова. В свое время он был узником титовского режима. Его взгляды, основанные на отвержении национализма и на развитии того, что он назвал «планетарным сознанием», как альтернативы титовскому единству в «ежовых рукавицах», считались высшей крамолой в коммунистической федерации и привели его в конце концов к изгнанию. Больше десяти лет назад он как-то раз показал нам этническую карту своей страны, которая напоминала сыр «рокфор», и предсказал широкомасштабную гражданскую войну. Единственное, что может остановить эту драку всех на всех и каждого с каждым, сказал Миша, — это ввод большого контингента международных сил.

Сейчас стратеги НАТО ссылаются, не без оснований, на боснийский опыт. Посмотрите, говорят они, в Боснии четыре года сербы, хорваты и мусульмане дрались друг с другом и уничтожали гражданское население. Четверть миллиона душ расстались со своими телами в результате этой разборки, и конца не предвиделось. Только лишь авиарейды НАТО и последующее введение войск (включая русскую и украинскую бригады, между прочим) помогли остановить бойню.

Мы должны разрядить балканскую пороховую бочку, говорит президент Клинтон. Косово находится в самом центре Европы, в гуще этнических анклавов, оттуда может пойти цепная реакция и запылают страны по соседству с тоже довольно вспыльчивым Ближним Востоком. Казалось бы, вполне резонные соображения, но, к сожалению, они содержат все тот же грех принятия желаемого за действительность наряду с недостаточной разработкой тактической концепции.

Поразительно, что такой, очевидно, долго вынашиваемый план оказался почти полностью лишенным психологического и идеологического обеспечения. Прежде всего сама тактика воздушных ударов в качестве наказания за упрямство. С одной стороны, вроде бы совсем не плохо, когда ни один диктатор в нынешние времена не может себя считать в безопасности, если ночью к его логову станет подбираться самолет «стелс». С другой стороны, нельзя не учитывать того обстоятельства, что эти удары действуют чрезвычайно оскорбительно даже на людей, которым надоели их диктаторы, но не надоело так называемое национальное достоинство. Происходит парадоксальный факт: люди, униженные современной неопровержимой технологией, нередко сплачиваются вокруг диктаторов. Эти люди гневно называют США «мировым жандармом». В принципе в этом термине нет ничего дурного. Жандарм — это совсем неплохая фигура, когда дело доходит до разборки с уголовниками. Однако, произнося это, жители несвободных стран имеют в виду то, что этот могучий жандарм их вообще не считает способными к сопротивлению, вот в чем дело.

Постоянно подчеркивается, что «умные бомбы» и другие современные средства ведения войны дают возможность свести количество гражданских жертв до минимума, однако каждый из граждан так или иначе может оказаться в числе этого минимума, не говоря уже о том, что среди негражданских жертв, то есть мишеней, число которых может дойти и до максимума, могут оказаться ведь и близкие люди не-мишеней.

Учитывая этническую специфику и утвердившиеся веками традиции, легко себе представить, что эти авиаудары могут разбудить дремавшие ранее инстинкты мщения и ненависти и привести не к желаемому, а к обратному результату. Легко себе представить, что гайдуки в Косове примутся сейчас за албанские деревни с большей свирепостью, чем до воздушных ударов, и в результате акция защиты обернется своей противоположной стороной.

Планировщики НАТО, очевидно, недостаточно продумали и реакцию на воздушные удары со стороны стран, вроде бы не вовлеченных во всю эту историю. Сейчас происходит очень опасная разбалансировка отношений России с Западом, и прежде всего с Соединенными Штатами.

Все так запуталось в так называемых диалектических противоречиях, что нелегко бывает отделить безумие от благоразумия, подлость от благородства, комплекс неполноценности от комплекса превосходства, вопиющую глупость от осторожного расчета. Трудно также в этом конфликте однозначно назвать злодея и рыцаря, полностью «плохих парней» и полностью «хороших», правых и левых, равно как и правых и виноватых.

Я знаю только одного человека, который полностью прав. Это любой человек, который молится во время бомбежки, чтобы в него не попало. Дай Бог ему, чтобы:

И отдалился грохот равномерный,

И куст дышал, и я дышал под ним.

Немилосердный ангел современный

Побрезговал ничтожеством моим.

Впрочем, и «немилосердный ангел», то есть пилот, тоже молится, чтобы ракета «земля — воздух» прошла мимо.

30 марта 1999

Несколько слов на немодную тему

Мало кто в современной Америке понимает, почему фигура престарелого режиссера Элиа Казана вызывала раскол в кинематографических кругах.

Обычно довольно занудная церемония ежегодного «Оскара» с ее бесконечной чередой всхлипывающих или прыгающих в псевдоитальянском раже, а чаще просто благодарящих сотрудников и родственников лауреатов в этом году приобрела один довольно неожиданный аспект. Ближе к концу на сцене в сопровождении Скорсезе и Де Ниро появился восьмидесятидевятилетний классик американского кино Элиа Казан. Ему была присуждена премия за lifetime achievement, то есть за достижения всей его жизни. Две трети зала бурно аплодировали и даже вставали, в то время как одна треть сидела, демонстративно сложив руки на груди. Я старался уследить, как разделилась аудитория, однако почему-то на таких церемониях среди смокингов и декольте я с трудом узнаю знакомых актеров; бабочки как бабочки, груди как груди. Все-таки заметил, что Уоррен Битти стоит и бурно аплодирует, а Ник Нолте сидит, перекрестив большие руки и ноги.

Читатели «Московских новостей», конечно, знают, по какой линии прошел раскол, но мне почему-то показалось нужным рассказать об этой истории подробнее, опираясь на то, как она отражалась в здешней печати, а также в разговорах университетской среды.

Как можно обойти такого мастера, как Элиа Казан, быть может, последнего из плеяды «великих режиссеров», создателя таких шедевров, как «Трамвай “Желание”», «На причалах», «К востоку от рая»? Кто больше, чем он, вправе получить золоченую ступку за творческие достижения жизни? Так говорили одни, и в первую очередь Академия, в которой не последнюю скрипку играл старый казановский актер Карл Молден, который еще в далекие года сказал мастеру: «Мне не важно, каким путем ты пойдешь, я все равно останусь твоим другом».

Другие приходили в ярость: «Да вы с ума сошли! Как можно награждать Казана?! Ведь он же fink (стукач), это всем известно. В 1952 году он заложил своих бывших друзей-коммунистов, которых потом включили в “черный список” Голливуда». Знаменитый Род Стайгер, игравший у Казана в «На причалах», высказался таким образом: «Режиссер — это вроде как бы отец. Когда мы узнали, что он свидетельствовал в Комиссии Маккарти, у нас было такое чувство, вроде как бы наш отец трахал наших как бы сестер. Он — предатель!» Между прочим, Джон Мерони в журнале «Нью рипаблик» указывает, что Стайгер с удовольствием принял приглашение на роль в 1954 году, то есть уже после того, как он узнал о предательстве «отца».

О чем вообще-то шум, удивляются третьи. Большинства наших зрителей в те времена еще не было на свете. Что им до всех этих событий мафусаиловой давности? Эта позиция, по нашему мнению, отражает суть возникшей к концу тысячелетия в связи с Казаном проблемы: награждать или не награждать, презирать или забыть?

Вряд ли мы ответим на эти вопросы, но тем не менее предлагаю слегка прогуляться в те действительно отдаленные времена. В 1952 году я был девятнадцатилетним казанским студентом, но ни о каких Казанах, конечно, не слышал. Американские фильмы тридцатых годов шли у нас без титров в качестве трофеев, отбитых у Германии.

В предоскаровскую ночь 1952 года сорокадвухлетний Элиа Казан приехал в Лос-Анджелес и поселился в одном из бунгало отеля «Бель-Эр». Он был в растрепанных чувствах, не мог уснуть и позвонил своей приятельнице Мэрилин Монро. Она была с кем-то занята, но обещала заехать позже. Оставив дверь открытой, он лег в постель и стал прокручивать в памяти ленту своей американской жизни, начиная с того момента, когда он, четырехлетний турецкий эмигрант, прибыл в Нью-Йорк.

В 1940-х годах, отрезав от своей фамилии окончание «джоглу», он стал одним из самых заметных театральных режиссеров на Бродвее. Он ставил Теннесси Уильямса и Артура Миллера. Потом он круто вошел в кино, открывая для Голливуда все новых и новых звезд: Марлона Брандо, Монтгомери Клифта, Джеймса Дина, Уоррена Битти. Как пишет Дэвид Томсон, у него был довольно волковатый вид и похотливый подход к женщинам. И с такими-то качествами еще в 1934 году он вступил в коммунистическую партию. Через полтора года он эту партию покинул, поскольку испытывал отвращение к дисциплине, секретности, репрессивности, а главное — вот ирония судьбы! — к неизбывной культуре стукачества. Разумеется, у него оставалось немало друзей среди коммунистов, и он не придавал никакого значения их партийной принадлежности, пока не наступило «сволочное время».

Как раз перед приездом на «Оскар-52» он был впервые вызван на заседание Комиссии конгресса по антиамериканской деятельности, где ему предложили назвать имена коммунистов, «окопавшихся» в Голливуде. Сначала он отказался. Слушание было перенесено на 10 апреля, и он отправился в Лос-Анджелес.

«Трамвай “Желание”» получил в том году тринадцать оскаровских номинаций, включая приз за лучшую картину и приз за лучшую режиссуру. Предстояла ночь триумфа, но мысли его волоклись совсем в другом направлении. Он ненавидел коммунизм и был уверен, что эта идеология может причинить вред Америке, но ведь не мог же он стать «финком», презренным стукачишкой. С этими мыслями он погрузился в тяжелый сон, но был разбужен шелестом простыни: Мэрилин Монро снижалась прямо к нему в койку.

«Она жила в другом мире, — вспоминал он потом в своей автобиографической книге «Жизнь», — в том единственном мире, к которому я хотел принадлежать». Увы, другой, не мэрилиновский мир предъявил на него свои права немедленно после восхода солнца. Позвонил Дэррил Занук, председатель совета «XX век — Фокс». «Назови имена, — посоветовал он. — Какого черта тебе идти в тюрьму из-за этих? Все равно кто-нибудь назовет их. Их все знают. Кого ты хочешь спасти?»

В то утро Казан дольше, чем обычно, смотрел на себя в зеркало. У него, между прочим, была довольно злодейская внешность. Третья жена однажды спросила его: «Почему ты сумасшедший?» Он ей ответил: «Я не сумасшедший. Просто у меня такое лицо». На торжественной церемонии в тот день премию за лучшую картину получила довольно посредственная оперетта «Американец в Париже», а премию за лучшую режиссуру вместо Казана отдали Джорджу Стивенсу, сделавшему фильм «Место под солнцем». Казану дали понять, что ему здесь больше не светит, если, если…

А он любил кино и хотел снимать фильмы. 10 апреля в Вашингтоне на заседании Комиссии Маккарти он признал, что «поступил неправильно, не назвав имена. Секретность помогает коммунистам, и это как раз то, чего они хотят». Он также сказал комиссии, что коммунистам не нравились его фильмы. От каждого члена партии они требовали, чтобы в каждом фильме было по крайней мере пять минут партийной пропаганды. Члены комиссии были довольны. Конечно, они и без Казана давно знали все эти имена и все требования доктрины, однако им было важно, чтобы талантливый режиссер назвал их. Что может быть лучшим проявлением лояльности, чем стукачество?

Его оставили в покое, и он сделал все свои великолепные фильмы. В том числе и те, в которых он сильнее, чем кто-либо другой, поднимал вопросы социальной критики. Казалось бы, теперь, через сорок семь лет, можно уже, как американцы говорят, «закопать топорик», кинозрители предположительно не хотят копаться в столь далеком прошлом: что было, то прошло, однако такая вдруг собирается буря. Продюсер Гэйл Хёрд заявляет: «Мне все равно, какие он ставил фильмы. Он назвал имена, и мы не можем приносить почести такому человеку». Бывшие коммунисты Голливуда образовывают «Комитет борьбы с молчанием» и — со свойственным всем коммунистам отсутствием юмора — призывают коллег… к молчанию, когда Казан появится на сцене.

В принципе раскол теперь идет уже не по политической линии, поднимаются этические вопросы, на которые не так-то легко ответить: следует ли принести почести большому артисту, можно ли забыть об акте стукачества, кто виноват, что делать, и то, что было, разве действительно прошло?

И вот он появляется на сцене в сопровождении двух мастеров современного американского кино, еще не дряхлый, бывший секс-волчишка, с сохранившимися еще чертами стамбульского злодейства. «Я благодарю Академию за проявленное мужество, — говорит он, и в глазах зажигается монтажный огонек. — А теперь я, кажется, могу уж и сквозануть». И сматывается поскорее со своим Оскаром, от греха подальше.

Вот такой курьез недавно разыгрался в Америке. У нас в России такого, конечно, быть не может. Ведь у нас не было Комиссии Маккарти. Говорят, правда, что всех десяти лет этой комиссии не хватит, чтобы покрыть десять минут плодотворной деятельности ЧК-КГБ, но ведь это просто досужие разговоры.

13 апреля 1999

Свои и чужие

В конце XX века мир увидел перед собой чудовище национализма.

После идиотской бомбежки китайского посольства в Белграде китайцы стали называть Билла Клинтона Гитлером. Толпа, собравшаяся вокруг американского посольства в Пекине, вздымала карикатуры: Клинтон с маленькими усиками, Клинтон с косой челкой. Особо остроумные кричали: «Долой Адольфа Клинтона!» Гнев этих людей можно понять, но почему они сравнивали американского Верховного главнокомандующего именно с Гитлером? Ясно, что им нужно было найти некое олицетворение мирового зла, так что же, не было у них никакого другого имени для этого понятия? Не припомнили никакого другого злодея, заставившего содрогнуться китайские сердца?

Какое вообще-то отношение имеет Гитлер к Китаю, если говорить о злодействах? Сколько убиенных китайцев было на совести фюрера? Быть может, не намного больше того числа, что погибло в белградском посольстве от очумевшей «умной бомбы». А между тем ведь есть символ, гораздо более устрашающий, под флагом которого и по прямым указаниям которого уничтожены были многие миллионы китайцев, и имя ему — Мао Цзэдун!

Уместно также напомнить, что в этом году исполняется десять лет со дня злодейского истребления многих тысяч китайских студентов на площади Тяньаньмынь и что весь мир знает имя человека, отдавшего приказ убивать, — это Ли Пэн! Почему же злобного Клинтона не сравнили ни с Мао, ни с Ли? Потому что они свои, красные китайцы, а свои не могут быть символами злодейства, сколько бы они ни убивали, так, что ли?

В толпе русских патриотов вокруг американского посольства в Москве тоже что-то не припоминается плакат «Клинтон — это Сталин сегодня!». Опять Гитлер с усиками и челкой пошел в ход. У русских, конечно, больше поводов считать Гитлера олицетворением мирового зла, однако Ленин и Сталин все-таки далеко превзошли это олицетворение по части убийства русских. И все-таки до сих пор патриотическое сознание отказывается причислять этих «наших» к числу демонов XX века. Кричат «фашизм-фашизм», как будто не знают, что муссолиниевский режим был опереттой по сравнению с советским коммунизмом. И все-таки нельзя ведь вместо «фашизма» кричать «коммунизм», ведь коммунисты-то наши.

Билл Клинтон, разумеется, не имеет никакого отношения ни к Гитлеру, ни к Сталину, ни к Мао, ни к коммунизму, ни к фашизму. Акция НАТО была задумана для предотвращения геноцида. Другое дело, что эта акция была скверно продумана, непрофессионально скалькулирована, ущербна по части морали и проводится далеко не лучшими методами, однако мы здесь не собираемся обсуждать эту акцию, а хотим лишь обратить внимание на бесчисленные зловещие клише и стереотипы, в плен которых то и дело попадает человечество в конце XX века.

Большинство таких клише и стереотипов зиждется на племенном националистическом сознании. Вот еще один пример, на этот раз относящийся к западному миру. В газете «Вашингтон пост» 10 мая было напечатано пространное письмо под заголовком «Источник зла».

Автором его является врач, доктор Айварс Луцис из Миннесоты. Письмо это относится к разряду платных публикаций и не имеет никакого отношения к мнению редакции. Знающий человек сказал мне, что доктор заплатил за напечатание своего опуса не меньше десяти тысяч. О чем там идет речь?

«Политическая корректность», пишет доктор Луцис, обычно обвиняет в актах геноцида политических деятелей, между тем массовые убийства, насилия, грабежи осуществляются простыми людьми террористических стран. В первую очередь, пишет он, это касается России. Ленин и Сталин только отдавали приказы, но в убийстве ста миллионов (!) людей в течение XX века принимали участие все (!) русские. Безнаказанность этих преступлений сейчас развязывает руки сербам в Косово, как в свое время эта безнаказанность вдохновила Гитлера начать холокост. Россия — это источник зла XX века.

В 1938 году из 230 000 латышей, живших в России, русские убили 73 000, в основном мужчин от шестнадцати до семидесяти. Именно в Латвии русские были ближе всего к завершению полного геноцида. Далее доктор Луцис называет Украину и Чечню, а также сербские убийства в Боснии и Косово. Мы должны, пишет он, не только выбросить сербов из этой провинции, но ликвидировать и основной источник зла, а он находится в России. Для того чтобы решить проблему России с ее запасами ядерного, химического и биологического оружия, нужно устроить величайшую в истории «распродажу». Дайте каждому русскому мужчине, женщине и ребенку по 100 000 долларов, чтобы они покинули территорию России и бывшего Советского Союза навсегда. Маленькая, размером со Швейцарию, мини-Россия останется вокруг Москвы. Там, для сохранения русского языка, будут жить 10 миллионов русских. 140 миллионов должны рассеяться. Общая стоимость предприятия составит 14 триллионов долларов. Ясно, что никто из русских не захочет остаться дома, значит, надо найти для них 140 миллионов мест.

Эти деньги можно добыть распродажей земель и недр России тем, кто захочет эмигрировать на опустевшие места и организовать там новые страны. В Восточной Сибири, например, американцы смогут купить столько земли, сколько им позволят их финансы. Далее называются имена каких-то американцев, финнов и японцев, которые вроде бы уже выражали желание. Страны, подобные Чечне и Дагестану, разумеется, получат полную независимость и не будут включены в распродажу.

Некоторые основные правила. Не более пяти процентов русских на любую страну, которая их будет принимать, чтобы они не смогли развратить основное население. Таким образом, в США должны проживать не более чем четырнадцать миллионов русских. Поскольку русскому нельзя сразу доверять всех денег, он получит тридцать процентов в начале иммиграции, ну а потом по десять процентов в течение семи последующих лет.

Благодаря таким мерам мы больше не позволим этим агрессивным и бессовестным варварам совершать преступления и учить этому других. Давайте защитим мир, а также и русский народ от дальнейших русских злодеяний против человечества. Давайте проведем величайшую в мире распродажу!

Трудно не вспомнить тут стихи Андрея Белого: «Довольно, не жди, не надейся! — Рассейся, мой бедный народ!» Поэт в этом рассеянии видит трагедию, доктор Луцис — рациональное решение назревшей проблемы. В данном случае мы, однако, не собираемся обсуждать или даже осуждать бредовину этого «рационального» мышления. Мы используем размышления представителя «самой гуманной профессии» лишь как пример националистического племенного стереотипа. Чужих он готов обвинить во всех грехах, о своих, кем бы они ни были, не скажет дурного. Если уж говорить о драматической судьбе небольшого латышского народа, то ведь там не только демократы и носители здравого смысла правили бал. Следовало бы все-таки упомянуть среди прочего, сколько русских убили главные большевистские каратели, полки красных латышских стрелков, сколько латышских коммунистов подвизалось в органах пролетарской диктатуры, сколько евреев погубил латышский дивизион СС. Не нужно все-таки быть великим гуманистом, чтобы решительно отвергнуть постулат Луциса в отношении русских — «все они такие».

Но дело все-таки не в этом. Дело в том, что в конце XX века мир увидел перед собой чудовище полностью отвязанного национализма.

В начале эры научного и духовного прогресса сколько разговоров было о космополитизме, о планетарном сознании, об отмирании национальной замкнутости. Казалось, что родовые, племенные понятия просто в силу развития логики и духовного усовершенствования будут неизбежно терять свое значение, уступая позиции мировой экономике, мировым гуманитарным системам вроде Лиги Наций и ООН. И вот сейчас, когда эпоха мировых войн вроде бы осталась далеко за спиной, когда мир стали называть global village, огромной деревней, когда повсюду распространились многонациональные корпорации, когда в невероятных масштабах развились межконтинентальные путешествия и миграция разнородных человеческих масс — в одном нашем университете «Джордж Мэйсон» больше тридцати процентов студентов составляет молодежь с Ближнего Востока, из Азии и Африки, — когда колоссальными темпами развивается система всемирной связи Интернет, во главу угла ставится не «планетарное сознание», не демократия, не мечты об общечеловеческом доме, а озлобленный и непримиримый национализм.

Единственной целью существования человеческой расы является процесс постоянного интеллектуального, а главное, духовного усовершенствования, подготовка к другой, более высокой стадии бытия. Мы должны наконец перестать делить друг друга на «своих» и «чужих». Мы все свои. Или мы все чужие.

В толпе вокруг посольства китайцы кричали «Смерть длинноносым!», имея в виду американцев. Но у Бога нет ни китайских, ни американских черт. Невзирая на разные виды поклонения. Он един. На той фазе, на которой мы сейчас находимся, мы должны понять, чего от нас ждут. Иначе нам предстоит довольно быстрый и вполне позорный конец.

Вспомним судьбу средиземноморской цивилизации. Две тысячи лет назад она уже достигла высокого уровня. Существует мнение, что, если бы она продолжала развиваться своими темпами, человечество высадилось бы на Луне на пятьсот лет раньше. Римлянам, однако, не удалось удержать свой мир. Цивилизация развалилась на мелкие племенные княжества. Потянулись века маразма.

Ничто не гарантирует поступательного развития цивилизации и в начале третьего тысячелетия христианской эры. Оно может быть остановлено и даже повернуто вспять. Затянутся паутиной наши компьютеры. Вместо благотворительных миссий границы будут пересекать только вооруженные банды, ведомые своими «полевыми командирами». И виновником нового мирового маразма окажется нынешний, столь неожиданно вспыхнувший мрачным всемирным огнем, нетерпимый и патологический национализм.

1 июня 1999

На острове со «Свободой»

В начале октября я сидел на греческом острове и не знал, что происходит в мире. В домике, почти буквально висящем над морем, не было телевизора. Греческую газету при всем желании не прочтешь, не зная греческого языка. Между тем сравнительно неподалеку разворачивались события на Северном Кавказе. Я нервничал: что там сейчас?

В конце концов кое-как приспособился. В порту стал покупать «Интернэшнл геральд трибюн», в городке приобрел коротковолновый приемничек «Оскар». Последний вызвал у меня приступ ностальгии: почитай уж двадцать лет не приходилось шарить по волнам, перескакивать с одних частот на другие, менять положение прибора в пространстве, заземлять его на себя и совершать другие подобные действия, хорошо знакомые уловителям «вражьих голосов» шестидесятых и семидесятых годов. Парадокс еще усугублялся тем, что на этот раз я пытался сквозь завывание сирийской и иракской музыки уловить голоса Москвы.

Московский сигнал почти не доходил до этих берегов, хотя однажды я вдруг услышал знакомый голос: старый друг Бен Сарнов читал свой рассказ. Приятный сюрприз, однако в нем не содержалось никаких новостей о кавказской кампании. Англоязычные радиостанции ограничивались двумя-тремя фразами в сводках новостей: «Российские ВВС продолжают бомбежки территории Чечни. По сведениям официального Грозного, наблюдаются большие жертвы среди мирного населения». Ну, если «официальный Грозный» дает такие сведения, подумал я, нужно думать, что большие жертвы наблюдаются среди немирного населения.

Тут вдруг прорезались знакомые позывные. Ба, да ведь это не кто иная, как наша милейшая пифия холодной войны — радиостанция «Свобода»! Вот она-то уж оповестит русских Робинзонов Эгейских островов обо всех подробностях! Все, однако, оказалось не так-то просто на коротких волнах. «Свобода» то начинала звучать так чисто, как будто она сидит рядом с моей узкой койкой, в моем роскошном вольтеровском кресле (странности островной меблировки), то вдруг стремительно удалялась в мир космического шороха. Так или иначе, эта радиостанция стала для меня основным источником информации.

Странная, однако, это была информация. Иной раз казалось, что она проходит напрямую по ведомству Мовлади Удугова. То вдруг ты слышишь чей-то сусальный рассказ о путешествиях по Чечне, о том, как угощали там автора шашлыком с чесноком (без уточнения, из какого мяса был шашлык), о том, какие милые в своей наивности вопросы о Нью-Йорке задавали ему его хозяева под рев проносящихся на бреющем полете русских джетов. И таких карапузиков мы бомбим! Как тут удержаться от горечи и гнева?

Что касается военных действий, то до меня доходили через «Свободу» только сводки чеченского командования. Согласно этим сводкам получалось, что русские бьют лишь гражданское население. То есть не то что они, типа, не хотят бить басаевских башибузуков, очень даже хотят, однако патологически не попадают. Да и как, сами посудите, может какой-то жалкий русак, пусть даже на самолете, попасть в чернобородого богатыря ислама? Вот они и начинают от отчаяния бить гражданское население. Не умеют также русские и избегать чеченских пуль, басаевцы бьют их сотнями, не мелочатся. Вот выбили их из станицы Червленная и навалили там груды, груды русских тел! Потом вдруг как-то случайно выясняется, что Червленная давно уже взята, и без особенных потерь, а башибузуков там и не видно. Интересно, много ли радиослушателей знает о тотальной лжи удуговского агитпропа и о том, что все их цифры надо делить или умножать по крайней мере на десять?

Во время боев за Горагорскую «Свобода» приподнятым тоном объявила: «Информация о блокировании Шамиля Басаева не оправдалась, он находится в Грозном». Что за информация? Вчера я несколько раз ловил сводку новостей, и там не было ни слова о том, что Басай попался. Значит, плохие новости мы не торопимся сообщать? Спешим только с хорошими новостями?

Однажды я вышел на открытый эфир «Свободы». Российские радиослушатели получили возможность высказаться по чеченской проблеме. Передачу вела женщина с приятным властным баритоном. Она благосклонно выслушивала тех, кто честил Ельцина или клеймил федералов за «геноцид чеченского народа», однако резко обрывала тех, кто начинал говорить что-то не то. В частности, один гражданин заявил, что террористы, взрывающие дома со спящим населением, должны быть уничтожены. «Кого вы имеете в виду», — строго спросила дама. «Басаева, Хаттаба и прочую банду», — ответил дерзновенный. «Что за бестактные замечания! — возмущенно воскликнула ведущая и тут же отключила бестактного гражданина от эфира. — Кто дал вам право их так называть?»

Что же тут такого бестактного, сударыня, хотелось спросить. Как прикажете называть живодеров и душегубов? Борцами за независимость? Может быть, и Джека-Потрошителя в Англии надо было называть романтическим героем и байронитом?

Между тем в западной прессе, в том же «Геральде», неизменно называют Басаева «лидером повстанцев». Бандитов часто именуют «исламистами». О взрывах в Москве упоминают с обязательным добавлением «якобы»: «…террористические акты в Москве и других городах России, якобы совершенные чеченскими исламистами…»

Журналистка «Нью-Йорк таймс» публикует репортаж из чеченских окопов в «отбитой у врага» станице Червленная (когда она была отбита, если там уже целую неделю стоят федеральные силы?). Она разговаривает с боевиками, и те радостно навешивают ей лапшу на уши. Один из них, юный электрик из Алма-Аты, приехал сражаться по призыву Аллаха. Второй, юный сварщик из Ташкента, воюет под защитой небесных сил и потому не боится российских самолетов. Третий, юный пчеловод из Дагестана, будет здесь биться до победы, а потом поедет в другие места, где бьются. Журналистке даже не приходит в голову — во всяком случае она этого не показывает, — что перед ней банда наемников.

Вернемся, однако, к «Свободе». Посторонним может показаться, что тамошние журналисты просто-напросто выполняют указания своего американского начальства, но я не посторонний и знаю, что это не так. Даже в годы холодной войны, когда я там сотрудничал, на станции всегда возникало влиятельное ядро русских интеллектуалов, которые распространяли свое мнение и на американскую администрацию. Так и сейчас существующее на станции ядро интеллектуальных разночинцев влияет на начальство гораздо сильнее, чем оно на них. У этих людей на все внутри и вне их круга всегда готов свой шаблон. Ничего зловещего в этом шаблоне нет, он состоит из благороднейших побуждений и даже соответствует той дефиниции русской интеллигенции, что была предложена Набоковым в его письме Эдмунду Уилсону. Согласно этому шаблону, малое всегда лучше большого. Большое всегда стремится подмять малое, и если малое сопротивляется, справедливость всегда на его стороне. Реальность, увы, не всегда соответствует этой тезе. Малое иногда становится абсолютным злом, и именно так обстоит дело в Чечне.

Говоря об «абсолютном зле», я, конечно, не считаю Россию воплощением абсолютного добра. Этой стране, которая сейчас старается втереться в число «Большой восьмерки» процветающих демократических стран, досталось дурное наследство. За ней еще от Ивана Грозного тянется шлейф безжалостного империализма. Загребущим ее большевистским лапам трудно разогнуться в открытую ладонь. И все-таки сейчас это уже другая страна. Автократия сменилась клептократией, что в общем-то не так уж противоречит зачаткам демократии. В этом странном обществе распространяется всеобщий «слив», но не так уж сильно процветает тотальная ложь. Разделившаяся на множество разных кланов и направлений пресса не позволяет врать внаглую. В отличие от чеченских «полкомов», которые даже своего президента превратили в заурядного агента тотальной дезинформации, российские генералы остерегаются врать. Если подыскивать однозначное определение российской ситуации, можно предположить, что здесь правит «парадоксальный парадокс». Чекисты родины, еще недавно осуществлявшие презренный сыск и контроль по всему идеологическому пространству — на экранах иногда даже появляется один из душителей альманаха «Метрополь», — сейчас волею судеб стали борцами против абсолютного басаевского злодейства, а стало быть, защитниками этой недозрело-перезрелой демократии.

В историческом смысле российская цивилизация, разумеется, переживает период распада империи. Его не остановить, но речь сейчас идет не о сохранении империи, а о возможности создания на ее месте обширного демократического содружества. Удастся ли преодолеть всеобъемлющий цинизм, жадность, жуликоватость, найдется ли в конце концов хоть какой-нибудь позитивный потенциал — вот в чем вопрос.

Чеченская Ичкерия, как побочный продукт имперского распада, хотя и кажется некоторым представителям интеллигенции содружеством суровых борцов за независимость, по части дегенеративных признаков дает сто очков вперед парадоксальной метрополии. Национальное самоопределение всегда было священной коровой, воспитанной в разночинных традициях интеллигенции. На примере Ичкерии мы видим, какие плоды иной раз могут принести эти страстные импульсы. Мрачнейшее феодально-рабовладельческое царство, в практике которого мы видим постоянный садистский постулат рассечения человеческой плоти, вырастает там на поле независимости. Римское право, Десять заповедей, Кодекс Наполеона, всевозможные хартии прав человека, Устав ООН, то есть все основные вехи на пути человеческой истории, не существуют на этом пространстве, а шариат используется лишь как прикрытие для разбушевавшихся комплексов неполноценности.

Конечно, нельзя весь чеченский народ обвинять в случившемся. В любом народе, по всей вероятности, численно преобладают невинные души, однако мы знаем по опыту истории, что время от времени в сердцевине народа возникает энергетическое ядро, заряженное злой волей. Так было в Турции перед армянской резней, так было в России и Германии. Энергетическое ядро современной Чечни состоит из басаевских башибузуков. Как выяснилось в Дагестане, их боится весь Кавказ. Им кажется, что они формируют новую расу господ. Им кажется, что они, мифические богатыри, разгромили Россию в войне 94—96-го годов, что впереди у них еще множество побед над «неверными».

Не следует недооценивать мессианический позыв чеченского энергетического ядра. Большевистская революция 1917-го не смогла бы победить в России без интенсивного революционного террора 1881–1911 годов. Правда, в отличие от басаевских живодеров, юные террористы тех лет не прикрывались живым человеческим щитом, не стреляли из-под юбок рожениц, не взрывали многоквартирные дома, они безоглядно жертвовали собой во имя «светлых целей», однако так или иначе, именно энергетическое ядро ничтожного меньшинства, которому аплодировала разночинная интеллигенция, разрушило все общество.

Современные политологи Запада проводят линию драматического разлома истории по границе между западным и восточным христианством. Это неверно, существует другая линия, и на этой линии истинного разлома сейчас ведут бои российские Вооруженные силы. Это не религиозная война. Пророки мусульманства и христианства не противоречат друг другу. Аллах у нас у всех один. Вот только дьяволы, быть может, разные.

2 ноября 1999

Старые песни о глупом

Нередко задумываешься: как возникало столь укоренившееся у нас антизападничество? Как в списке народных мудростей появилось основополагающее: «Что русскому хорошо, то немцу смерть»? Какие наши первородные ценности «мы ни за что врагу не отдадим»? Ясно, что во время петровских реформ боярин дрожал за свою бороду, длинную, пушистую, блохастенькую. Что же, однако, случилось дальше, когда уже все подбородки были бриты, почему антизападные сантименты оказались сильны и под импортными жилетами?

Ведя в своем классе семинар «Два столетия русского романа», я в поисках генезиса этого жанра залезал и в более отдаленные времена, в частности в куртуазный XVIII век, когда романы россиянами уже время от времени создавались. Создавались они в основном в придворном окружении персонами высшей знати, то есть теми, кого на английский манер можно и в прямом, и в переносном смысле назвать «большими париками» (big wigs). Это было поистине литературно-центрическое общество, прежде всего потому, что «матушка-государыня» Екатерина Великая сама являлась настоящей писательницей с большим и даже несколько разнузданным воображением. Все эти романы, написанные холеными и высокообразованными людьми в напудренных париках и серебряных камзолах, эдакими русскими маркизами на высоких красных каблуках по последней парижской моде, несли в себе совершенно отчетливую, если не воинствующую антизападную идеологию.

Вот, скажем, Сумароков Александр Петрович, получивший блестящее европейское, в основном французское, образование в привилегированном corps des cadets, создает полемически заостренную патриархальную утопию о счастливом обществе, в котором трудятся наши собственные российские, отнюдь не на западный манер охочие до работы крестьяне, где все счастливы, потому что царит справедливость. Он же творит панегирики Екатерине Великой, именно она подразумевается как хранительница патриархального русского очага.

Другой рафинированный интеллектуал, основатель первой российской масонской ложи и зачинатель нашей литературы Михаил Матвеевич Херасков в своем большом романе «Кадм и Гармония» описывает долгое путешествие Кадма в поисках его сестры Европы. В ходе этого путешествия тот достигает «земли обетованной», населенной счастливым племенем «славов». Правит этим приятным и совершенным обществом, разумеется, мудрая и благородная женщина. Поиски закончены, сестра не найдена. Подразумевается: да и не нужна.

Действие нескольких русских утопических романов протекает почему-то на Луне, среди них мы находим «Новейшее путешествие» Левшина и «Сон Кидалов» Чулкова. Оба романа высмеивают интерес русских к западной науке (то есть то самое советское «низкопоклонство перед Западом»), которая объявляется антитезой русской веры.

Эту же систему, «царство процветания», читатель находит на отдаленном острове, куда попадают моряки после кораблекрушения в романе князя Львова «Российская Памела».

Сильнейшая антизападная сатира была выражена в романе другого князя, Щербакова, — «Путешествие в землю Офирскую». Здесь в аллегорической форме бросается обвинение главному «западнику» России Петру Первому, который выступил против «природы вещей» и разрушил «древнюю добродетель, созданную величайшими людьми истории».

С тех пор так и пошло в российской утопическо-сатирической литературе, то есть в сфере дворянских фантазмов. Если уж изображались западные страны, то назывались «Игноранцией» или «Скотинией», если же речь шла о славянской земле, то именовалась «Светонией». Антизападничество входило в контекст актуальной идеологии определенной и очень влиятельной аристократической среды. Были, разумеется, и другие веяния, достигали и российских берегов робкие струйки Гольфстрима, но во всяком случае прозападных утопических романов в те времена не создавалось.

Что же побуждало этих богачей писать такие опусы и направлять их непосредственно пред светлы очи государыни, ибо именно она была главным читателем империи? Похоже на то, что авторы старались оказать влияние именно на этого читателя, укрепить ее в патриотическом, отвадить от чуждого. Общеизвестно, что Екатерина находилась в постоянной переписке с Вольтером, а при дворе в Петербурге длительное время находился другой французский просветитель — Денис Дидро. Императрице как просвещенной особе своего времени весьма импонировал обмен мнениями с признанными в Европе писателями и философами.

Вот тут-то, мне кажется, и кроется загадка российских антизападных утопий. Олигархи тех времен, колоссальные латифундисты, владельцы тысяч и тысяч «душ», просто-напросто боялись, что императрица под влиянием злокозненных западных либералов вдруг возьмет да и отменит крепостное право; прощай тогда безграничные и как бы узаконенные всем историческим и духовным укладом привилегии, власть, богатство.

Известно, что Екатерина в начале своего правления пыталась провести серию далеко идущих политических и социальных реформ, однако дальнейшее развитие событий заставило ее отступить от этих намерений. Трудно сказать, что больше подействовало на нее — антизападные утопии российских вельмож или кровавый бунт лже-Петра — Пугачева, однако могущественная антизападная идеология была создана.

Нет нужды объяснять антизападничество большевистской тирании: для нее это был естественный метаболизм с естественным отходом газов. Чем же, однако, вызван постоянный и нарастающий рост антизападничества в новой демократической и, казалось бы, естественно прозападной России? Ведь не деятельностью же жалких баркашовских, лимоновских и анпиловских групп, не прохановской же газетой, не закостеневшей же в своей неизменности КПРФ. Нет, эта вновь возникающая идеология поднимается из гораздо более серьезных, хоть и не таких явных, истоков. Осмелимся предположить, что феномен возникает в самой сердцевине замысловато переплетенной правительственно-политической, финансово-экономической, буржуазно-бюрократической, правоохранительно-правонарушительной, а также культурно-артистической и даже сексуально-богемной компрадорской элиты.

После августа 91-го, ничего еще не понимая, ни в чем не разобравшись, в эйфории ожидаемых благ ринулись на Запад, однако по мере углубления знакомства все чаще стали спотыкаться, тормозить, недоуменно переглядываться, пока не сформулировалась окончательно коренная отечественная альтернатива: «А пошли бы они на три буквы!»

Почему, несмотря на все постсоветские изменения, сразу по прилете в Шереметьево возникает ощущение отдаленного и обособленного мира? Почему в Россию так медленно проникают международные финансы и многонациональные промышленные и торговые корпорации? Может быть, потому, что наша «элита» не хочет ни с кем делиться прибылями? Однако ведь не такие уж они все-таки невежды, чтобы не понимать, что прибыли увеличиваются при более быстром развитии. Дело, мне кажется, в том, что с приходом западного большого бизнеса нарушится основа основ нынешнего, вполне уже устоявшегося российского «капитализма», а именно все та же, существовавшая еще и при самом свирепом социализме, круговая порука.

Взять хотя бы феномен так называемой прозрачности, без которой вроде бы немыслима финансовая деятельность на Западе. Как мы можем допустить подобное в нашей теневой уютной обстановке? Ведь все уже вроде бы договорились, что некоторые аспекты не просвечиваются, что в некоторых сферах требование «прозрачности» звучит бестактно, даже нагло.

Как-то раз в Москве мне рассказали любопытную историю. Некая грандиозная российская корпорация подала в один из крупнейших западных банков заявку на очень большой кредит, ну, скажем, на три миллиарда долларов. Банк благосклонно отнесся к этой идее, однако попросил составить «пропозал», в котором было бы подробно указано, в какие сферы будут направлены фонды. В предложенный срок «пропозал» был представлен. Все в нем вроде было нормально, за исключением одной детали: не сходился баланс. Предполагаемые расходы не покрывали всей суммы кредита, где-то зависло небольшое по сравнению с основной денежной массой число долларов, ну, скажем, сто-двести миллионов.

Западные финансисты проявили тут себя не по-товарищески, уперлись рогом, крохоборы, стали требовать объяснения и на этот пустяк, как будто не понимали, что вот тут они и столкнулись с тем, что «аршином общим не измеришь».

Десять лет у нас уже существуют частные и корпоративные банки, множество банков, а деньги по-прежнему переносят в чемоданах; уютный, родной, криминальный «нал», ну как без него проживешь, а ведь если войдет к нам бездушный Уолл-стрит, придется от такого удобства отказываться.

Не только от «нала» придется отказываться. С приходом большого бизнеса произойдет и реальное вхождение России в ежедневную жизнь большого мира, а это приведет к переоценке ценностей во всех сферах. Зашатаются авторитеты круговой поруки, придется, быть может, отказываться от привилегий этого нового своеобразного крепостного права.

Наши вельможи не пишут антизападных утопических романов, однако они, сознательно или подсознательно, создают общественный климат. Вновь активизируются комплексы превосходства и неполноценности, нарастает какая-то неясная, но очень сильная обида, возрождается ностальгия по тем временам, когда мы были гордыми и неприступными, звучат старые песни о главном — «всех лучше советские скрипки на конкурсах мира звучат», — распространяется идея о несовместимости торгашеского Запада и высокодуховной России. Нередко доходит и до полного абсурда.

Прошлым летом на Московском телевидении я видел программу, которая повергла меня в уныние. Речь шла о космических исследованиях, и в частности о лунных экспедициях. Оказывается, американцы никогда не были на Луне. Все эти кадры Армстронга и Олдрина, подпрыгивающих в своих скафандрах по лунной поверхности, не что иное, как голливудская мистификация, направленная на то, чтобы унизить Россию. Совсем дело плохо, подумал я, если уж в ход идут даже забракованные «дезухи» из Пятого управления брежневского КГБ. Неужели снова, уже из ржавого, начинается ремонтаж «железного занавеса»?

Картина этого ремонтажа будет, конечно, неполной, если мы не заговорим и о тех усилиях, что предпринимаются в этом направлении с другой стороны. Запад отвечает на это новое российское антизападничество в совершенно неожиданной для меня мелкотравчатой, если не постыдной, манере. Особенно отчетливо это проявляется в нынешнем настроении средств массовой информации. Россия представляется страной злобных болванов, исконным врагом цивилизации и демократии. Никому почему-то в голову не приходит, что Россия сама избавилась от своего тоталитаризма, в отличие от некоторых других стран, которые пришлось разбомбить дотла, прежде чем сделать из них почтенных членов свободного содружества.

Многие русские, оказавшиеся в силу превратностей судьбы жителями Запада, испытывают сейчас замешательство и разочарование. Недавно одна интеллигентная петербуржанка, живущая по соседству с нами в Вирджинии, с горечью сказала: «Вы знаете, мне иногда кажется, что американцы просто не в силах провести грань между тоталитарным Советским Союзом и новой Россией. Я всегда считала себя “западницей”, но сейчас, когда читаю газеты, смотрю сводки новостей или слушаю ораторов на разных конференциях по текущей политике, я просто теряюсь от того, что кажется мне каким-то предумышленным непониманием».

Это совпадает и с моими ощущениями. Больше того, иногда мне кажется, что многие здесь не могут или не хотят провести грань даже между Александром Вторым и Владимиром Лениным, Иваном Грозным и Борисом Ельциным. Лучшим примером такой нехорошей бессмысленности оказалась недавно нашумевшая статья канадского журналиста в ведущей оттавской газете, который всю Россию чохом назвал «куском говна, завернутым в капусту». Трудно удержаться от того, чтобы не ответить этому человеку в манере «сам дурак»: «А вы, месье, даже ни во что не завернуты!»

Я знал здесь многих умных и сильных людей, которые сделали главным содержанием своей жизни борьбу с агрессивным тоталитаризмом. Они всегда подчеркивали, что считают себя не врагами, а друзьями русского народа, главной жертвы коммунистической тирании. Увы, сейчас многие из них звучат как настоящие русофобы. Что же случилось? Не разочарование ли тому виной, не утрата ли иллюзий?

Главным камнем преткновения, разумеется, стала «вторая чеченская война». Поражаешься, с какой однозначностью и однолинейностью освещают эту драму СМИ Запада. Поневоле появляется, особенно у людей, знавших прошлые советские времена, ощущение, что за этой кампанией стоит какой-то центр незримого агитпропа, направляющий директивы в независимые органы печати. Согласно этим «директивам», нельзя верить никаким сообщениям, исходящим из российской армии, и наоборот, нужно верить всему, что исходит из «официальных чеченских источников». Принимается на веру любая, самая дешевая ложь, самое дурацкое бахвальство и самая грязная «дезуха» удуговцев. Все это так или иначе оседает в умах. Недавно в одном обществе я обратил внимание, что разговоры о том, будто взрывы в Москве и других городах были устроены не басаевцами, а путинцами, воспринимаются как само собой разумеющееся. «Позвольте, друзья, — заметил я, — но в таком случае с тем же успехом вы можете предположить, что посольства в Кении и Танзании взорвали сами американцы, а не Усама бен Ладен». Публика переглянулась, кто-то пожал плечами. Моя реплика была воспринята просто как экстравагантность. Правда, когда расходились, хозяйка дома сказала мне, чуть понизив голос: «Я с вами абсолютно согласна».

Очень много грязи, коварства и лжи осталось за плечами советской России, однако на Западе всегда находились голоса, оправдывавшие «родину социализма». Почему же именно эта, по сути дела, первая справедливая война России, случившаяся на исходе XX века, вызвала такое единодушное осуждение? Не потому ли, что Россия осудила косовскую акцию НАТО? Не потому ли, что она не оправдала ожиданий, не проиграла?

В Америке многие говорят, что военный успех в Чечне в конечном счете приведет к военной диктатуре, а это само собой вызовет новую угрозу Западу. Почему никто не задумывается, какое сонмище угроз вызовет развал России? Почему дотошные ранее западные журналисты даже не пытаются поднять тему основного стимула безумной рабовладельческой Ичкерии, тему наркотиков? И наконец, почему, бесконечно употребляя слово «геноцид», они никогда не говорят о проводившемся кликой Дудаева и Яндарбиева геноциде русского народа?

Прошлым летом я путешествовал по Северному Кавказу и слышал там немало ошеломляющих рассказов русских беженцев из Грозного. На Кавказе живет несколько миллионов казаков и других славян. Что же, им всем погибать? Скажут, это возмездие за изгнание чеченского народа. Сколько подобных возмездий в таком случае должно быть оправдано, в том числе и в цивилизованных странах? Кому следует предъявлять счет за жестокости Сталина русскому народу или коммунистической партии? Что касается русских, то они еще при жизни тирана заплатили по этим счетам дороже, чем кто-либо другой.

Вот так это все и идет, и мы перестали понимать друг друга. Мне кажется, что в западных интеллектуальных кругах, к которым я и сам отношусь в силу хотя бы своего участия в американском университетском образовании, возникло сейчас серьезное предубеждение в отношении славянской цивилизации. Слишком серьезно воспринимается постулат так называемой линии Хантингтона, согласно которому существует непреодолимый раскол между западным и восточным христианством. Линия раскола не так однолинейна. Она проходит по другим измерениям. Будущее — увы, совсем недалекое — выявит это заблуждение, и тут может оказаться, что мы все опоздали.

Так или иначе, приходится сейчас сказать, что мечта 1991 года не осуществилась. Россия не стала и не собирается стать неотъемлемой частью западной цивилизации. Запад не собирается принимать Россию в свой клуб. Возникает самая главная угроза — порочный круг стереотипов и предубеждений. Честный диалог становится невозможным. Мы уже не можем понять, кто первым завел старую, глупую и удручающую песню об «особом пути», о «несовместимости» и пр.

29 февраля 2000

«Зачем вам это нужно?»

С этим вопросом ко мне сейчас обращаются иные знакомые и незнакомые люди. Речь идет о моей подписи под письмом «Россия на перепутье». Ударение обычно ставится на слове «вам». Существует, оказывается, мнение, что я сижу на некоей рафинадной вершине чистого искусства и мне дела нет до политических треволнений нашего времени. Представляю себе, как бы к этому мнению отнеслись деятели ЦК КПСС и КГБ СССР, которые травили меня в конце семидесятых из-за «Метрополя». В те времена они сварганили указ о лишении меня гражданства за «систематические действия, наносящие ущерб престижу Советского Союза».

Осмелюсь также напомнить людям, интересующимся политикой, о нашумевшем в конце восьмидесятых «Письме десяти» в адрес Горбачева. Я имел честь подписать его тогда вместе с другими изгнанными диссидентами. Что касается романов, мне кажется, что «Ожог» и «Остров Крым» впрямую относятся к «систематическим действиям, наносящим ущерб». За аполитичность в те времена гражданства не лишали.

Разумеется, я никогда не принимал участия в политической игре да и не собираюсь принимать в ней участия. Я полагаю, что подписанное мной вместе с Борисом Березовским, Юрием Любимовым, Сергеем Бодровым-младшим, Олегом Меньшиковым, Отто Лацисом, Станиславом Говорухиным, Александром Яковлевым и Игорем Шабдурасуловым «Обращение к обществу» не имеет никакого отношения к политическим интригам.

Нужно, очевидно, прояснить свою позицию. Будучи романистом, я считаю себя свободным от политических платформ и течений. Приверженность к гротеску и иронической интонации склоняет меня скорее к одиночеству, чем к партийности. Создавая роман, я нахожусь во власти метафоры, в которой так или иначе может прозвучать политическое эхо, но нет места декларациям.

Однако как гражданин я считаю себя обязанным по мере сил способствовать прогрессу страны и мира. В свободное от сочинения романов время я выступаю как публицист в России (и не в последнюю очередь на страницах «МН») и за границей. Больше того, иногда я даже позволяю себе вступать в политическую борьбу. В 1996 году, например, я приехал в Россию с прямой целью поддержать Ельцина против Зюганова. Меня никто об этом не просил, но, пользуясь доступом к СМИ, я старался убедить своих читателей поддержать нашу хрупкую демократию.

Сейчас наше общество переживает тревожный момент истории. Завершается первое десятилетие постсоветского развития. Несмотря на радикальные изменения, в стране существует странная двусмысленность, ностальгия — сродни шизофрении — по «временам порядка». Страна стоит на пороге XXI века, не зная, какой ногой шагнуть через этот порог. В этой обстановке мне показалась вполне своевременной идея создания новой «конструктивной оппозиции». Это движение, на мой взгляд, совершенно не обязательно должно быть «против Путина». Я, например, вполне одобряю его решительные действия по пресечению криминального беспредела в Чечне. В то же время я совершенно не одобряю страннейшего сближения с диктаторскими режимами Востока.

Основной ценностью движения «Цивилизация» (предварительное название) является стремление создать в стране новый либеральный фон. Большевики умудрились превратить слово «либерал» в ругательство. Между тем только это направление и способно предотвратить процесс распада, повернуть развитие в сторону создания содружества процветающих демократий. В этой связи мы намерены внимательно изучить исторический (как позитивный, так и негативный) опыт российского либерализма, и в частности деятельность партии конституционалистов-демократов, во главе которой стояли такие выдающиеся интеллектуалы, как Милюков и Набоков-старший.

Иным людям кажется неестественным наше содружество с Борисом Абрамовичем Березовским. В российском обществе, к сожалению, легко возникают стереотипы, предубеждения и демонизация личностей, старающихся играть активную роль в политическом процессе. Таким «демоном» нередко предстает один из интереснейших наших граждан, Березовский.

Будучи членом жюри созданного Березовским премиального фонда «Триумф», я имел возможность составить о нем свое собственное, глубоко положительное впечатление. За семь лет своего существования «Триумф» наградил и ободрил тридцать пять выдающихся деятелей российской культуры. Березовский был патроном этого благородного бизнеса. Писательница Зоя Богуславская неизменно председательствовала на наших заседаниях.

Березовский — генератор идей, человек, каких не хватает в постсоветской России. Я думаю, что движению «Цивилизация» очень повезло, что у его истоков стоит Березовский. Без него это начинание не поднялось бы выше уровня кухонных дискуссий.

22 августа 2000

Проба на либерализм

(читая Леонтовича)

Слово «либерал» и в постсоветском обществе вызывает негативные, так сказать, коннотации. К этому существительному советская память тут же услужливо выбрасывает прилагательное «гнилой». Так большевики по-бычьи клеймили людей, не расположенных к убийствам: нездоровые, декадентные, гнилые. Им противопоставлялось бодрое, оптимистическое племя классовых палачей. Прилагательное оказалось клейким. Даже и сами либералы его побаиваются. Между тем в истории развития человечества, как в мировом, так и в российском контекстах, нет более здорового течения, чем либерализм.

Недавно я взялся читать фундаментальный труд Виктора Владимировича Леонтовича «История либерализма в России». Мизантроп скажет: какой там еще либерализм? Нет у него в нашей стране никакой истории. Никакой либерализм у нас не вызревал. Зрел только в ответ на вечный деспотизм наш вечный «бессмысленный и беспощадный». Зрел и загнивал. Ну, иногда лопался с ошеломляющей вонью.

Это неверно и несправедливо. Все последнее десятилетие было, по сути дела, мучительной пробой России на либерализм. Что касается истории, достаточно вспомнить, как после веков мужицкой дикости и насилия Провидение ниспослало нам благодетельный XVIII век, три четверти которого прошли под властью женщин, а ведь женщина — это либерал по определению.

Еще императрица Анна выпустила указ, упразднивший разницу между вотчинами и поместьями, то есть расширивший права дворян на казенные земли. Царствование Елизаветы в каком-то смысле можно назвать либеральной эпохой, хотя гарантии свобод обеспечивались тогда не продуманной политикой, а лишь жизнерадостным характером «дщери Петровой».

Первым подлинным либералом в России следует, очевидно, считать Екатерину Вторую. Ее планы были основаны на принципах западноевропейского либерализма. В ремарках к своему «Рассуждению о мануфактурах» императрица пишет: «Нету ничего опаснее, как на все сделать регламенты». Во многих своих документах она максимально для своего времени приближается к четырем принципам французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, то есть к основам либерального порядка. 1) Свобода. 2) Собственность. 3) Безопасность. 4) Право сопротивления насилию. Известно также, что Екатерина категорически отрицала революцию и предсказывала ее перерождение в тиранию. По мнению Леонтовича, это не противоречит ее либеральной сути. Весь смысл труда этого выдающегося автора российской эмиграции заключается в его призыве «отличать радикализм от либерализма и настоящим либерализмом считать лишь либерализм консервативный». От себя бы я в этом месте заметил, что цивилизованный гражданин должен быть консервативным либералом и одновременно либеральным консерватором. В этом случае отвергается слепая приверженность к тому или иному политическому крылу.

Далее возникает фигура выдающегося российского либерала Мордвинова, завершенного европейца и просветителя. Этот мыслитель, последователь Бентама и Смита, был озабочен строительством гражданского общества в условиях самодержавия. В частности, он ратовал за предоставление некрепостным крестьянам права на покупку земли, чего и добился вместе со своими единомышленниками: в 1801 году вышел указ, разрешающий покупку земли купцам, горожанам и некрепостным крестьянам. Здесь к месту будет заметить, что в Российской Федерации и к 2001 году некрепостные крестьяне не получили права на покупку земли.

Право собственности, отмечал Мордвинов, это первейший закон, «коим благоустроенное правительство отличается от насильственного». Вот еще одна цитата, показывающая образ мысли этого крупного государственного чиновника и либерала: «Собственность есть первый камень. Без оной и без твердости прав, ее ограждающих, нет никому надобности ни в законах, ни в отечестве, ни в государстве».

Интенсивность политической мысли в высших кругах общества ярко показана Толстым в эпизодах приезда князя Андрея в Санкт-Петербург, где он общался со Сперанским. Этот, по современной терминологии, «технолог власти» именно либеральным складом ума отличался от нынешней камарильи с ее завиральной идеологией и цинизмом. «Законы существуют для пользы и безопасности людей, им подвластных», — писал он. Обратите внимание, не для величия державы, не для мирового престижа, а для граждан. Он полагал, что «просвещенный коммерческий народ не может долго оставаться в состоянии рабства».

Именно Сперанский в 1810 году сыграл первую скрипку в образовании Государственного совета, учреждения, которое у нас сейчас неуклюже пытаются имитировать. Члены его назначались из высших людей государства помазанником Божиим, который должен был подписывать законопроекты, «вняв мнению Государственного совета». Надо ли говорить о том, что высшая аристократия российского рода была свободнее в выработке собственного мнения, чем назначенный нынешним президентом служилый люд. Не напрашивается ли тут мнение, что президент, будучи не помазанным, а избранным, должен внимать не назначенным, а избранным персонам?

Леонтович пишет, что «значительные элементы либеральной программы могут осуществляться и в рамках абсолютной монархии». В этом случае либерализм стоит в основном на нравственной основе. С этой точки зрения он рассматривает образ Карамзина, монархиста с исключительной либеральной моралью. Монарх, по мнению Карамзина, должен быть стражем гражданских прав. Он полагает, что «монархия вырождается в тиранический строй реже, чем иные государственные формы», так как монарх «связан только законом Божиим и велением совести».

Карамзин называл декабристов злокозненными либералами, а на самом деле он был большим либералом, чем повстанцы, ибо ратовал за постепенное, ненасильственное развитие.

Даже во времена николаевского «палочного» режима в России проявлялись исключительные личности либерального толка. Таким был Чичерин, убежденный западник и либерал. Он находился в постоянной полемике со славянофильскими кругами и, в частности, выразил такую мысль: «Никакого самосознания в русском обществе они не пробудили, а, напротив, охладили патриотические чувства тех, кто возмущается нелепым превознесением русского невежества над европейским образованием». Довольно актуально и сейчас звучат его строки о нетерпимости соотечественников, «которые вместо того, чтобы смиренно учиться, вздумали презрительно смотреть на всю западную науку».

Самым выдающимся либералом XIX века, безусловно, является монархическая личность. Его императорское величество Александр Второй Освободитель.

Именно он начал и осуществил самую невероятную «перестройку» в российской истории. Именно он и стал главной мишенью радикализма, возникшего, по мнению Чичерина, в результате подавления духовной свободы при Николае Первом. Сверху шло освобождение двадцати миллионов крестьян от двухвекового рабства, «а внизу копошились расплодившиеся во тьме прошедшего царствования гады, готовые загубить… едва пробившиеся из земли свежие силы».

Главным предметом ненависти этих «гадов» было не самодержавие, а либеральные реформы, ибо они могли предотвратить уничтожение всего сущего. Революция началась не в 1905-м и не в 1917-м, а в 1881 году с убийства Александра. Тридцатилетний безжалостный террор радикалов парализовал правительство и деморализовал общественность, что в конечном счете привело к крушению всей либеральной философии.

Странное ощущение появляется по прочтении этой книги. По мере приближения к XX веку нарастает толкучка, в спертом воздухе политиканства теряются ориентиры. Происходит раскол земства, либеральная по своей сути партия К.Д. (Милюков, Маклаков, Муромцев, Набоков) то и дело принимает сторону чуждых им социалистов, «октябристы» (Шипов, Гучков), отвергая красный террор, волей-неволей смыкаются с истуканами правительства.

Как тут не подумать об извечной скандальной сущности человеческой расы. И все-таки ни одно поколение людей не должно упускать возможности развить единственно конструктивный, либеральный образ мышления и поведения. Нам нужно углубляться в историю, чтобы не повторять ошибок, но также и для того, чтобы одухотворяться извечной российской мечтой о Цивилизации, ибо нет другой цели у всего Замысла, как только лишь улучшение людской природы.

Недавно в ходе прений по бюджету вождь коммунистов Зюганов высказал одну неслабую мысль. Он, оказывается, твердо знает, где взять деньги, чтобы покрыть все дефициты да еще и насладиться остатком. Четыреста миллиардов долларов (с точностью до одной копеечки) были вывезены за границу всякими олигархическими, то есть капиталистическими, элементами. Они хотели это добро, украденное у народа, от народа же и скрыть, но просчитались: красные следопыты все разузнали, и теперь товарищ Зюганов владеет секретом, как эти деньги вернуть. Секрет, я думаю, легко угадывается всеми, кто не совсем еще запамятовал практику этой партии.

Есть, однако, другой способ возврата хотя бы части этой фантастической суммы. Нужно запретить тоталитарную партию большевиков, и тогда потоки долларов потекут обратно в Россию. Люди, взявшие на себя смелость начать бизнес в такой стране, как вчерашний Советский Союз, перестанут опасаться красного реванша, то есть животрепещущего шанса быть в одночасье ограбленными.

Либеральные принципы, однако, не позволяют требовать запрета какой бы то ни было, даже такой исторически преступной, партии, а посему мы вправе ждать от правительства обеспечения гражданских свобод и защиты от всяких поползновений на частную собственность. Президент должен дать понять экстремистам, что «год великого перелома», обернувшийся колоссальным правительственным грабежом народа, в демократической России не повторится. Если у него это получится, то есть если он этого захочет, тогда и утечка средств приостановится.

Между тем мы видим, что президент выказывает вполне теплую лояльность, граничащую с дружбой, в отношении носителей серпа-и-молота. Он вступает с ними в сокровенный «диалог», ободряет их мечты о возврате свергнутых статуй, преподносит им рождественский подарок в виде сталинского гимна, который у либеральной части населения не вызывает ничего, кроме тошноты. Он ни разу еще публично не сформулировал своего отношения к деяниям Ленина, Троцкого, Сталина и их верных последышей.

В равной степени странным кажется его нежелание отмежеваться от страшных подвигов «вооруженного отряда партии», то есть не связывать себя напрямую с историей ЧК-ГПУ-НКВД-МГБ. Дело не в том, что он работал в органах внешней разведки. В любой большой стране существует разветвленная служба разведки и охраны, к тому же известно, что и в органах были люди с либеральными наклонностями; иначе не началась бы и перестройка. Дело в том, что отмалчивание на такую важнейшую тему дает возможность предположить, что президент связан какой-то невысказанной порукой с секретным кланом. Вопрос об укреплении «вертикали власти» понятен всем, однако есть опасения, как бы эта вертикаль не проросла в конечном счете осиновым колом. Кремль, как древняя крепость, наполнен мрачной кармой свирепой власти, поэтому каждый гражданин должен внимательно следить за тем, что происходит за зубчатыми стенами. В конце концов, от каждого из граждан зависит развитие главы государства; ведь выбирали-то его как альтернативу Зюганову. Надеюсь, он этого не забыл, а то, не дай бог, произойдет что-то похожее на один стих мудрого Булата.

Давайте придумаем деспота,

чтоб в душах царил он один

от возраста самого детского

и до благородных седин.

Усы ему вырастим пышные

и хищные вставим глаза,

сапожки натянем неслышные

и проголосуем все — за.

Хочется думать, что президент понимает важность не только молчания, но и речи. Недвусмысленное его заявление по поводу прошлого даст больше гарантий гражданским свободам, чем любая отвлеченная декларация. Хорошо бы его «технологам» подтолкнуть его в этом направлении. Или, может быть, они подсказывают наоборот?

В российской действительности сейчас какую-то странную роль играет звукосочетание «пи-ар». Иногда кажется, что публика не совсем точно понимает значение этих звуков, похожих — кто спорит? — на крики попугая капитана Флинта: «Пиастры! Пиастры!» Забыта первооснова, public relations, то есть просто-напросто «по связям с обществом», преобладает что-то технологическое, ну, вроде «лапшу на уши».

Либерал — это прежде всего джентльмен, то есть человек с манерами. Это совсем не означает, что он цирлих-манирлих, кисейная барышня. Конечно, он за обедом пользуется салфеткой и не плюется на улице, однако он может употребить сильное выражение, если оно правильно вписывается в стиль. Стиль либерала — это чувство юмора, милостивые государи. Поменьше «звериной серьезности», господа, тогда вы немедленно разпознаете неджентльмена, антилиберала по манерам нахрапа, по жестам хапка.

Считается, что прагматизм неизбежно сопряжен с определенной степенью обмана, с нашей привычной российской обгубаловкой, однако либерал знает, что самым прагматическим способом ведения дел является честность, верность джентльменскому слову.

В несовершенном нашем мире либерал, увы, не может быть толстовцем, однако, сопротивляясь злу, он не может поступиться своей спецификой.

Одним из важнейших вопросов либерального бытия являются отношения с властью. Либерал — это естественный член «конструктивной оппозиции», неважно, существует ли она в виде оформленного движения или просто является общественным настроением. Он не стремится к подрыву правительства, выбранного на конституционной основе. Напротив, конструктивная критика может даже усиливать определенную сторону правительственной деятельности. В любом правительстве, кроме тиранических, проявляются как авторитарные, так и либеральные тенденции. Либерал стоит за усиление последних и за ослабление первых, ибо либеральные тенденции способствуют укреплению гражданских свобод, а следовательно, союзу правительства и народа.

Авторитарные тенденции создают мнимую силу, которая на поверку всегда оказывается барахлом. Либеральные тенденции открывают дверь в клуб цивилизованных и обеспеченных стран. Авторитарные — втягивают в круг восточных сатрапий, таких как Ирак, Ливия, Китай, Иран, Северная Корея, Куба, арафатовская Палестина, где царят жестокость и бесноватость, где народ нищ, а власть жирна.

В случае возникновения влиятельного либерального слоя у «благоустроенного» правительства появится сильный довод для опровержения авторитарного экстремизма и, в нашем случае, для предотвращения «перестройки наоборот», то есть возврата, пусть даже частичного, к советской системе. Власть должна ощущать присутствие в обществе весомой группы граждан, стоящих на позициях конституционного либерализма.

Конституция — это священная корова либерала в том смысле, что он уходит из общества, когда она вырождается в свинью. Леонтович часто цитирует выдающегося либерала Маклакова. Говоря о кратком периоде подлинного применения конституции, тот пишет: «…конституция стала воспитывать и власть, и самое общество». Значит, подлинная конституция становится не только руководством к действию, сводом прав и обязанностей, но и системой воспитания. Только либеральная конституция, основанная на здравом смысле и высокой этике, может выполнять такую роль. Маклаков добавляет: «А настоящая конституция ведь по сути своей не может быть нелиберальной». Говоря о «настоящей конституции», надо постоянно иметь в виду опыт возникновения «фальшивых конституций». Последние не воспитывают в гражданах ничего, кроме свинства.

Каким образом либерал может осуществлять свое право на критику власти? Разумеется, прежде всего через средства массовой информации. Конструктивная оппозиция, как организованная, так и стихийная, невозможна без свободного доступа на страницы печати, в эфир, на экран, в Интернет. Она не может работать в подполье, а будучи втоптана в подполье, перестает существовать. Ее место занимает подпольщик, то есть человек радикальных действий.

В этой связи вызывает беспокойство стремление президентского конгломерата подмять под себя СМИ. Пресловутая концепция «информационной безопасности» может привести — если уже не привела — к возникновению новой непререкаемой «Старой площади». Журналисты начинают работать с оглядкой. Главное достижение постсоветского ренессанса, свободная пресса, может отойти в область шепотковой ностальгии: «А помните, какие при демократии были газеты, какие журналы…»

Либеральное общество немыслимо без частной собственности. Собственность — это одна из самых насущных гражданских свобод. Наличие в стране частных бизнесов создает множество практических и нравственных альтернатив. У гражданина авторитарного государства альтернатив, по сути дела, нет. Всю жизнь он служит одному хозяину, государству, и не может от него уйти, не оказавшись в презираемой касте тунеядцев. В обществе свободного предпринимательства гражданин выбирает себе хозяина или сам становится хозяином. Его доход значительно превышает жалкие подачки государства.

Авторитаризм и коррупция — это естественный симбиоз. Казарменные расценки труда автоматически приводят к воровству и взяткам. «Просвещенное коммерческое общество», обеспечивая повышенный доход, способствует постепенному увяданию коррупции, этого наследия авторитарного социализма. Освободившись от подчинения единственному хозяину, государству, гражданин распрямляется. Он становится индивидуальностью плюралистического толка, то есть либералом.

Государство сейчас настраивает общество против людей, стоящих во главе крупных частных корпораций, так называемых олигархов. Президент бросил деструктивную фразу: «Скоро у нас не останется никаких олигархов». Эта фраза адресована не демосу, а охлосу. Демос спохватится, когда после устранения «олигархов» экономика, а вслед за ней и гражданские свободы начнут быстро погружаться в привычный совковый маразм. Вместо того чтобы ободрить людей, у которых достало смелости в постсоветском хаосе заняться частным предпринимательством, президент ставит их в двусмысленное положение, как это было с «нэпманами» в двадцатые годы. Временами это звучит как монолог в «театре Ионеско». Президент обвиняет «олигархов» в том, что они, построив себе дачи во Франции, развалили наш военный флот. В другой раз он грозит им «дубиной государства». Придуманный «враг» вытесняется из российского экономического, политического да и просто житейского пространства.

В российском обществе пока еще существует нечто, напоминающее либеральный фон. Не все еще позабыли идеалы августовской «революции духа». Увы, новые властные тенденции, похоже, направлены на выкорчевывание этих идеалов. Большевики получают свой коровий хорал. «Несокрушимая и легендарная» продолжает свой поход под прежним устрашающим монохромом. Надо бы еще посадить двуглавого на серп и молот, как в Третьем рейхе имперский орел сел на свастику. Волей-неволей возникает впечатление, что власть как бы испытывает людей: что еще они «скушают», промолчат или заговорят? Медленно, но упорно страну поворачивают вспять.

Оглядываясь на период первых российских Госдум, Маклаков с горечью писал: «История выработала два крайних типа общественных деятелей — “прислужников” и “бунтовщиков”. Независимых, самостоятельных, но лояльных по отношению к власти людей жизнь не воспитывала».

Мне все-таки кажется, что сейчас, по истечении первого постсоветского десятилетия, в обществе появился новый человеческий тип, не бунтовщик и не прислужник, но независимый и твердый либерал, своего рода российский европеец.

Впрочем, может быть, я не прав. Может быть, мы все уже устали, перекосились и готовы к тому, чтобы мутноголовые «технологи» начали из нас лепить фигуры по своему вкусу. Увы, нередко кажется, что «пробу на либерализм» Россия снова не выдержала.

16 января 2001

Хватит вилять хвостом

Исламский террор и позиция интеллигенции

Пятого сентября сего года мне позвонили из одной московской уважаемой газеты. Молодой журналист бодро напомнил, что исполняется вторая годовщина ночных взрывов, уничтоживших жилые дома со спящими жильцами.

— Мы тут опрашиваем деятелей политики и культуры, хотелось бы, ВП, узнать и ваше мнение по поводу этих печальных событий и их последствий.

Признаться, мне не особенно интересно было повторять то, что я уже многократно говорил в этой связи в разное время и в разных местах, в том числе и во время прошлогоднего московского конгресса ПЕН-клуба. Отказываться от повторов, однако, было некрасиво, и я повторился.

Журналист, очевидно, моих прежних выступлений не читал и был ошеломлен.

— Как же так, ВП, значит, сейчас вы не считаете, что взрывы были устроены спецслужбами?

Очевидно, он вычислил меня как человека, который должен принадлежать к числу тех, кто так считает.

— Ни тогда не считал, ни сейчас не считаю, — ответил я. — Не думал так ни одной секунды.

— Значит, вы считаете, что след ведет в… — он не закончил фразы и даже как бы задохнулся от неожиданных предположений.

— Не след туда ведет, а большая дорога, засыпанная гексогеном, — сказал я. — Только слепой не заметит.

Далее последовал нервный диалог, в котором упоминались имена Басаева, Масхадова, Хаттаба и Усамы бен Ладена. Журналист никак не мог понять, как это либеральный писатель может быть на стороне спецслужб.

— Да вы поймите, мой друг, — говорил я, — у меня нет никаких симпатий к спецслужбам, когда они, скажем, разбираются с НТВ и «олигархами», однако это не они взрывали дома, хотя бы потому, что это взрывали террористы, осуществляя свой глобальный план «исламской войны». Грубейшую дезу о спецслужбах подбросил Удугов, и просто удивительно, как легко на нее купились многие наши либералы. Да и не только наши.

— Значит, и в Америке так думают? — спросил он;

— Да, многие так думают и в Америке.

— А сейчас? Как там сейчас вспоминают о московских взрывах?

— Никак не вспоминают. Почему? Да просто потому, что и своих взрывов достаточно.

Этот диалог произошел за шесть дней до того момента, когда я утром включил телевизор и увидел горящий, как факел Апокалипсиса, северный небоскреб Всемирного торгового центра. Звучал голос потрясенного президента СИМ. Его офис находился напротив, и он своими глазами десять минут назад видел, как в стеклостальную громадину врезался пассажирский самолет. «Второй идет», — вдруг завопил он. На экране в этот момент второго самолета видно не было, но взрыв увидели все. Через день в немыслимом потоке чудовищных новостей промелькнуло сообщение: бен Ладен в интервью пакистанской газете сказал, что американцы сами это сделали. Еще через день хамазовцы в Палестине заявили, что это дело рук израильского «Моссада». Вот кому, значит, отдали свои жизни девятнадцать арабских маньяков.

На этот раз легковерных ни на Западе, ни в России вроде бы не нашлось. Трагедия была так велика, что мир задохнулся от отчаяния. Хор отлетевших душ был так суров, что в нем гасли мелочные побуждения, импульсы тщеславия, соблазны всезнайства и снобизма, партийные пристрастия, стереотипы пресловутой «политической корректности» и даже религиозная нетерпимость. Впервые на земном шаре возникло состояние горестной, но мужественной солидарности, от которой, небось, затряслись презренные «воины Аллаха», а на самом деле растлители всех человеческих религий. Впервые всерьез протянули друг другу руки Россия и Америка. Впервые, быть может, задумались всерьез те, кто еще совсем недавно навешивал все ужасы чеченской войны на российскую армию.

Так обстоит дело сейчас. Что будет дальше — неизвестно. Без всякого сомнения, поток дезинформации будет нарастать, а вместе с ним, вполне возможно, вновь начнется процесс саморастления. Ясно, что в нем начнут активно кашеварить субъекты вроде восходящей звезды ЛДПР Митрофанова, который уже вопит с трибуны Госдумы: «Все на поддержку талибов!» Уже и сейчас, пока армада возмездия медлительно движется к какому-то неопределенному полю сражения со средневековым безумием, начинают проявляться первые признаки «двойного стандарта». Правительство США публикует списки террористических организаций, однако не включает в него ни «Хамас», ни «Хесболлу», чтобы не осерчал добрый дядюшка Арафат, ни чеченских подрывников, чтобы не задеть чувства приверженцев «национально-освободительной борьбы». Израиль вновь отстраняется от участия в антитеррористической коалиции, что является, на мой взгляд, очень серьезной ошибкой с далеко идущими последствиями. ООН, которая в первый день манхэттенского кошмара выступила с безоговорочным осуждением и призывом к искоренению терроризма, теперь уже подготовила пакет оговорок, к созданию которого, очевидно, приложила руку и руководительница позорного Дурбанского форума Мэри Робертсон, Мисс Лицемерие нашей планеты. Директор Института русской истории г-н Фурсов, очевидно, завзятый парадоксалист, высказывает предположение, что Америку не обязательно атаковали «недовольные исламисты», не исключено-де, что под ярлыком «арабы» «могут действовать, например, группы неких банкиров, желающих поменять экономические приоритеты». Надеюсь, теперь ясно, какого рода мыслительный процесс я имею в виду. В обстановке этого словоблудия каким-то упреждающим эхом возможного будущего позора прозвучали заявления некоторых чиновников, что военная операция «не неотвратима». Впрочем, это, может быть, была чисто тактическая дымовая завеса: ведь нельзя же себе представить, что эти люди не понимают ментальности убийц, оставшихся безнаказанными.

Я не собираюсь и дальше шевелить «двойные стандарты» и «пакеты оговорок», хотя бы потому, что их создают люди бесконечно мне далекие. Главной заботой этой статьи являются те, кого я люблю, к кому и сам принадлежу всю жизнь и всей душой, либеральные интеллигенты как Запада, так и Востока. Сейчас, в этот поворотный момент истории, над нами нависла опасность сползания в трясину позорного пораженчества. Пусть это пока еще чисто гипотетическая опасность, тем более важно хотя бы попытаться ее предотвратить, пока еще не созрела гипотеза не-неотвратимости сопротивления.

Предлагаю совершить небольшой исторический экскурс. В 1909 году, как бы подводя итоги тридцатилетнего периода российского терроризма, вышел в свет знаменитый сборник «Вехи». В нем группа «новых русских философов» дерзко выступила против катехизиса тогдашней «передовой интеллигенции», в принципе того самого класса, которому позднее Набоков дал столь емкую характеристику. В письме Эдмунду Вилсону от 23 февраля 1948 года он писал, что основными чертами интеллигенции являются «дух самопожертвования, активное участие в политических событиях и политической мысли, активное сочувствие слабым нациям (underdog of any nationality), фанатическая честность, трагическая неспособность скатиться к компромиссу, истинный дух международной ответственности». Боже, какой наивной кажется эта дефиниция сейчас, в начале третьего тысячелетия. Взять хотя бы обязательное, непреложное сочувствие слабым. Разве не ясно сейчас, что более слабый — это не обязательно более честный, не обязательно менее жестокий, менее опасный?

Эти сдвинутые параметры и устрашающие стереотипы уже были видны авторам «Вех». Они взывали к интеллигенции: прекратите бездумную поддержку и романтизацию разрушительной революции! Н.Бердяев критиковал «передовую интеллигенцию» за ее тенденцию подходить к философии и культуре с чисто политических и утилитарных позиций. С.Булгаков писал, что максимализм целей и средств привел к появлению нового героя, революционного студента, который заменил в глазах общества прежний духовно независимый идеал. А.Изгоев говорил, что главным посылом интеллигентской молодежи становится смерть; она является и главным критерием левых. Этот идеал завораживает умы молодежи и парализует ее совесть. Вместо того чтобы творить жизнь, молодежь стремится к ее разрушению.

Эти философы, а вместе с ними М.Гершензон, В.Кистяковский, П.Струве и С.Франк призывали к переоценке старых ценностей и к творческому созданию новых. В принципе они стремились к разрушению ореола «борцов и мучеников», которые вскоре все-таки ввергли Россию в поистине адскую бездну.

Кто сейчас становится «борцами и мучениками»? Люди, рядом с которыми российские революционеры выглядят сущими рыцарями без страха и упрека. Нападая на царскую администрацию, те все-таки никогда не брали в заложники невинных. Цинизм нынешних бойцов ведет человечество к такому будущему, перед которым поблекнут и нацизм, и коммунизм.

В подпольных — а часто и совсем открытых — исламских ячейках по всему миру крепнут узы кровавого средневекового заклятия. В Бейруте фасады зданий украшены огромными портретами симпатичных юношей, взорвавших на себе динамит. Их называют «мучениками». Никто в арабской округе не думает, что мучениками являются те, кого убили или покалечили их самоотверженные взрывы: тель-авивская дискотека, иерусалимская пиццерия, манхэттенские небоскребы… Это «неверные», их следует убивать, так предписал Пророк.

В американских газетах появились фотографии девятнадцати хайджекеров-самоубийц. Среди маниакальных, явно наркотических физиономий есть несколько миловидных юношей, напомнивших мне мусульманских студентов, каких я немало повидал за те годы, что преподаю в университете. Иные из них во время классов просят разрешения выйти, чтобы помолиться. Как они представляют себе своего Бога? Неужели хоть в какой-то степени они приближаются к тому, чему поклонялся кровавый самоубийца Мохамед Атта, чей предсмертный дневник сохранился в случайно отставшем от самолета багаже? Вот какие мысли он туда вносил:

«Подчиняйся Богу и его посланнику… Всегда помни строки о том, что ты возжелаешь смерти… если ты знаешь, какое вознаграждение тебя ждет после смерти… Те, кто верит в жизнь после смерти и в вознаграждение после смерти, станут теми, кто ее возжелает… Когда войдешь в самолет, скажи: О Бог, открой мне все двери… О Бог, освободи меня от моей ноши… Мы от Бога и возвращаемся к Богу».

После этого он убил пилотов, сел за штурвал и направил самолет к Манхэттену.

Интересно, что ни разу в этих предсмертных записках — или параграфах инструктажа? — не упоминаются те, кто погибнет вместе с ними, невинные жертвы мании. Каждый из этих героев-самоубийц, как известно, предвкушает последующее вознаграждение. Каждому в зависимости от умственного уровня учителя, очевидно, внушали разное. Малограмотным парням из глухой саудовской деревни говорили о том, какие прельстительные пери их встретят в раю, а таким образованным, как Атта (а он обучался в Гамбургском университете), быть может, говорили о вечном блаженстве духа.

Он упоминает «посланника», которому следует подчиняться. Кто это? Пророк Магомед? А кто передает ему приказы Пророка? Сам Усама или просто какой-нибудь мулла-политрук? Вот на экране перед американским тележурналистом кривляются два таких политрука из ливанской «Хесболлы». Стоя под портретом своего собственного Усамы, шейха Насраллы, такого же, как они сами, жирного, обкушавшегося сластей и парной баранины, они вещают: «Западный человек слишком прагматичен, чтобы понять высоту духа наших бойцов-смертников… Вы не цените вашу жизнь, потому что просто живете, мусульманский герой ценит жизнь, потому и умирает…» Что-то знакомое слышится в этих заклинаниях, что-то напоминающее социалистический реализм: «Смерть за родину — это жизнь!»

Непроходимой духовной глухоманью веет от этих попов, очевидно, в жизни своей не прочитавших ни одной философской книги. Уверен, что и свою единственную книгу, Коран, они читают без чувства, без толка, без расстановки.

Удручает то, что антиамериканский пафос маньяков находит последователей и в демократических странах. Нацболы в России и скинхеды в Германии на своих сходках визжат: «Смерть Америке!» Появилась даже мода «интифады». В шествиях антиглобалистов такие модники обвязывают лица арабскими куфиями, хоть им ничто и не грозит. Нужно развеять ореол вокруг смертоносных пакостников. Нужно противопоставить им образы борцов за демократию, хотя бы тех троих парней в четвертом самолете, которые, поняв благодаря мобильным телефонам, что происходит в стране, просто сказали друг другу «let’s roll, guys!» и с голыми руками бросились на убийц.

Между тем даже и сейчас мир продолжает лицемерить или, если это выражение покажется слишком сильным, многого недоговаривать. Повсеместно подчеркивается, что мы поднимаемся на войну не с исламом, а с террористами. Ну что ж, оставим балансировку политикам, однако мыслящий народ должен понимать, что уже по крайней мере двадцать лет идет война все-таки с исламом. Вернее, ислам ведет войну с нами, и с каждым годом, как мы видим, эта война становится все более непримиримой. Сформулированные аятоллой Хомейни тезисы окончательного противостояния христианской либеральной цивилизации в той или иной степени овладевают умами на огромных пространствах Земли. Разумеется, далеко не весь миллиард мусульман и даже далеко не все мусульманские страны питают яростную ненависть к демократиям западного толка, однако за эти годы в сердцевине ислама выделилось определенное ядро, так сказать, актив непримиримых. Называйте этих людей ваххабитами, или хараджитами, или просто назовите их бесноватыми, но это именно они, самые исламистые исламисты, для которых даже остальные мусульмане остаются «нечистыми», образовали интернационал ненависти.

А мы все еще пытаемся объяснить это явление при помощи каких-то концепций с неизбежным марксистским душком: последствие колониализма, неравномерное распределение богатства, придуманный какими-то дураками «золотой миллиард», коварный глобализм, пресловутый европоцентризм. Явление между тем точнее объясняется при помощи психиатрии: маниакально-депрессивный синдром, комплексы неполноценности и превосходства, комплексы садизма и мазохизма, гипертрофированная мегаломания. Последняя часть диагноза все чаще всплывает на поверхность: Усама, оказывается, пребывает в полной уверенности, что это он со товарищи разрушил Советский Союз и что, сделав такое большое дело, Америку-то разрушит без труда; Басаев, вступая в Дагестан, не сомневался, что он поджигает весь Кавказ и разваливает РФ; Арафат потому и не подписывал никаких соглашений, что собирался покончить с Израилем до конца теплого сезона. Словом, для борьбы с этим явлением нам понадобятся не столько гипотезы, сколько смирительные рубашки.

А мы все продолжаем играть в поддавки и не дай бог где-нибудь скажем, что в области культуры Европа превзошла Африку: пойманные за руку, тут же начинаем извиняться. Нас бьют прогрессивные страны, включая Мавританию и Судан, поднимая вопрос о работорговле, требуя компенсации, а мы не решаемся возразить: позвольте, господа, да, это правда, что четыреста лет назад европейские гады и хапуги начали покупать в Африке рабов и переправлять их за океан, однако кто продавал им этих рабов, не африканские ли гады и хапуги? Мы не решаемся и заикнуться о рабах арабских эмиров, о закупках живого товара для гаремов. А уж о чеченских зинданах слово промолвить — это вообще как воздух испортить в приличном обществе. А нас продолжают крыть и крыть, и мы виляем хвостом, как будто это у нас совесть нечиста, а не у собрания лжецов и демагогов.

«Нельзя обвинять целый народ» — вот излюбленный стереотип российских правдолюбцев, доставшийся по наследству от все тех же пламенных кружковцев конца XIX века. Но почему же нельзя? Разве нельзя обвинить русских за раскулачивание и ГУЛАГ, немцев — за Освенцим, хуту — за избиение тутси, афганских мужиков — за издевательства над женщинами? Какие оправдания есть у этих народов, кроме замшелых стереотипов: не знали, не ведали, не принимали участия? Чтобы оставить вину за спиной, нужно ее признать. Спрашивают, где был Бог, когда совершались злодеяния? Ответ довольно прост: Бог появляется среди нас, когда мы чувствуем пронзительное сострадание и братскую солидарность. Он ободряет нас к борьбе и показывает нашу единственную дорогу — к самоусовершенствованию, по которой, быть может, мы придем к новому состоянию человеческой расы.

11 сентября, когда одним махом были сожжены семь тысяч молодых финансистов и бизнесменов той страны, которая при всех ее минусах стоит твердыней перед разрушительными инстинктами бородатых исчадий ада, открыло новое суровое летоисчисление. Страшно подумать, что мы проиграем, — но мы не проиграем. В этом летоисчислении интеллигенция снова должна подойти к очередной и, может быть, важнейшей в истории переоценке ценностей, к пересмотру стереотипов.

Есть лишь один священный стереотип, который не должен пошатнуться даже и в это время. Долг интеллигенции в критике властей предержащих. Однако и в этот постулат должна быть введена одна поправка. Нужно следить, чтобы правительство не увиливало от борьбы с исламским террором, и если оно будет стоять твердо, мы должны быть вместе, то есть тоже не увиливать и не сползать в пораженчество.

2 октября 2001

На Запад без маски

Все, что сейчас происходит между Россией и Америкой, может стать «Встречей на Эльбе»-2

В начале восьмидесятых мы сняли квартиру в вашингтонском районе Дюпон-Калорама. Каждое утро я по обыкновению совершал пробежки в кварталах, известных своими старинными многоквартирными домами и импозантными особняками. Однажды в ветреную погоду смотрю: реет прямо по курсу алый стяг серпастый-молоткастый. Возникло странное ощущение: куда теперь поворачивать? Повернул туда-сюда, и вдруг опять та же картина. Что за наваждение? Оказалось просто-напросто, что мы расположились по соседству с двумя дипломатическими учреждениями СССР — торговым представительством и генеральным консульством. Стоит ли говорить о том, что близость этих структур отнюдь не вызвала во мне благостных ностальгических переживаний? Припомню лишь, как я столкнулся с выходящей из генконсульства группой советских служащих. Они были в приподнятом настроении, весело о чем-то болтали, как вдруг увидели меня, опознали и отшатнулись в ужасе. Еще бы, тот самый, «враг народа», в шортах и мокрой майке!

После этого прошло лет семь, что ли, и вдруг «враг народа» получил приглашение на прием в резиденцию советского посла. Почетным гостем в тот вечер был другой советский посол, Чингиз Айтматов. Когда мы там с Майей поднимались по торжественной лестнице, советский народ в опасливом недоумении отступал в стороны: товарищи, товарищи, да ведь это же Аксеновы заявились, да не может быть, да нет, это он, нам на оперативке его карточку показывали! Вдруг Чингиз в смокинге раскрывает объятия: «Вася, здравствуй, как я рад тебя видеть!» И все волшебным образом переменилось, зал расцвел «людскою лаской».

Прошло еще некоторое число лет, и произошли кардинальные изменения: советское посольство отошло к РФ, персонал в нем оказался вполне приветливым, а «враг народа» перешел в разряд «дружественных соотечественников, проживающих за границей». Словом, советские глупости были сданы в архив идеологического средневековья.

Месяц назад я присутствовал там на историческом событии. Перед общественностью Вашингтона с ключевой речью о современной политике выступал президент Путин. Огромный зал посольства был полон, присутствовали everybody who’s somebody: министры, послы, генералы, ведущие журналисты, духовенство, русские аристократы, ну кто там еще, дельцы и промышленники, разумеется. Была и стареющая богема: Михаил Шемякин, Эрнст Неизвестный, ваш покорный слуга, Роальд Сагдеев, Юрий Темирканов, Слава Фетисов.

Речь Путина произвела сильное впечатление. У всех, конечно, было в памяти то, что он сказал американцам сразу после атаки варваров на Нью-Йорк и Вашингтон: «Мы вас поддерживаем». Однако никто, очевидно, не предполагал, что он пойдет так далеко, как он сделал в тот вечер. Я не помню этого дословно, но он говорил о том, что в крутые периоды истории, когда человечеству грозила смертельная опасность, Россия и Америка так или иначе оказывались вместе. Здесь же он напомнил, что два великих освободителя — Александр Второй и Авраам Линкольн — примерно в одно время погибли от рук террористов, что приобретает особое звучание в современном контексте. После завершения бессмысленной холодной войны, продолжил он, мы отказались от противостояния и объявили эру партнерства. Сейчас мы не исключаем того, что партнерство может перейти в дружбу. Россия полна решимости стать неотъемлемой частью цивилизованного мира.

Боже мой, кажется, стоило пройти все, что пришлось пройти, для того, чтобы услышать такое из уст первого человека твоей родины в адрес той страны, что дала тебе приют во время изгнания. Думаю, не ошибусь, сказав, что каждый из присутствующих в этом сверкающем зале подумал в этот момент что-то в этом роде, в своем личном, разумеется, варианте.

Когда прием перевалил кульминацию, гости, немного поддав, разбрелись по залам. Царило приподнятое настроение. Американцы восклицали свое неизменное «инкредибл, инкредибл!», русские обменивались словечками вроде «ну, каково!», «кто бы мог подумать!» и так далее. Словом, чуть ли не новая «встреча на Эльбе».

А Путин между тем уже два с половиной часа стоит, не сходя с одного места, и пожимает руки медлительно продвигающейся очереди гостей, каждый из которых что-то ему говорит, и каждому он что-то отвечает. «Вас, Владимир Владимирович, уже, наверно, ноги не держат», — кто-то тут говорит из лиц свободной профессии. «Пока еще держусь», — отвечает президент.

На обратном пути в вашингтонском трафике я думаю о том, через какие трансформации прошел этот человек. Еще совсем недавно любое упоминание его имени в западной прессе сопровождалось напоминанием о кагэбэшном прошлом. Писали и говорили о том, что он намерен возродить имперские претензии России, построить на месте ельцинского разброда жесткое авторитарное общество. И впрямь первые сроки его власти давали основания думать именно в этом ключе.

Его начинаниям аплодировали темно-красные силы общества, большевики, националисты, мутные евразийцы. Были проведены неуклюжие, плохо продуманные меры по укреплению «вертикали власти». Грубо, швами наружу, было перекроено независимое телевидение НТВ. Прокуратуру науськивали против строптивых «олигархов». Вернули музыку сталинского гимна Советского Союза. Новый текст демонстративно заказали автору старого, ультраприспособленцу СССР. «Непобедимая и легендарная» вновь зашагала под алым стягом страшной пролетарской державы. Есть чему поаплодировать, товарищи!

Вскоре, однако, появились другие симптомы; кажется, рановато радовались товарищи из красно-бурого спектра. Все чаще в лексиконе президента стали мелькать выражения вроде «свободное предпринимательство», «гражданское общество», «демократические свободы», «приверженность конституции». Казалось даже, что он поощряет возникновение либеральной «конструктивной оппозиции». Все эти темы напоминали мне лето 2000 года, когда мы с Б.А.Березовским фантазировали о будущем России. Не раз возникало ощущение, что многие идеи были как бы похищены с нашего стола. А зачем, собственно говоря, надо было их похищать, если можно было просто сотрудничать?

В течение прошедших полутора лет Путин совершил множество путешествий, встретился со всеми ведущими мировыми лидерами и с иными из них подружился. Это, безусловно, колоссально расширило его кругозор как в политическом, так, возможно, и в историко-философском плане. Он осознал, что срединное положение для России означает просто-напросто топтание в маразме, а восточное направление однозначно ведет к катастрофе. Только лишь постоянная и неуклонная вестернизация, сближение с либеральным, просвещенным и сильным миром Запада поможет России обрести достойное историческое место.

Может быть, это покажется странным, но я, как довольно натасканный «инженер человеческих душ», уловил в вашингтонском спиче Путина какие-то личные, явно неотрепетированные модуляции голоса, о чем я и сказал президенту во время нашего двадцатисекундного разговора.

Теперь уже мы, либералы, аплодируем ему: «Браво, Путин!» И тем самым подставляем его под удар. Силы, которые еще недавно казались цементом его «вертикали», выражают очень сильно нахмуренное беспокойство.

Недавно, во время демонстрации так называемых «левых сил» 7 ноября, в «праздничной» толпе было немало призывов отправить Путина в отставку. Не справился.

В то же время сомнения в адрес Путина возникают и в либеральных кругах как дома, так и по другую сторону Атлантики. Через две недели после исторического приема на Высокой Горе (так называется квартал, где расположено российское посольство) газета «Вашингтон пост» напечатала редакционную статью под названием «Деловые разногласия господина Путина». В ней вспоминается прискорбный факт изгнания ведущих журналистов из НТВ. Г-н Путин, пишет «ВП», говорит, что он не имел к этому никакого отношения, что все это вызвано «деловыми разногласиями». В настоящее время разворачивается очень похожая ситуация с ТВ-6, и снова всплывает все тот же тезис о «деловых разногласиях».

Администрация Буша и европейские правительства, пишет газета, продолжают радоваться предполагаемому решению Путина воссоединиться с Западом, однако нарушения демократических норм нарушают и фундаментальную основу такого выбора. Президент Буш во время встречи со своим другом счел все-таки нужным отметить, что «сильная независимая пресса — это жизненно важная часть новой России». Газета рекомендует Бушу предложить Путину прекратить преследование независимых теленовостей. Кремлевский лидер, который заходит так далеко в попытках заткнуть рты лучшим журналистам страны, может оказаться вовсе не тем великим обновителем России, какого в нем так жаждет увидеть Запад.

Здесь нам следует сказать, что далеко не всех лучших журналистов России удается заставить замолчать. Недавно я был впечатлен весьма сильной отечественной формулой критики в адрес президента: «Если решиться учитывать оппозиционное мнение… надо оставить компанию Березовского в покое и дальше следовать по цивилизованной дороге. Если же откручивать каждую неприятную телеголову… значит, будьте добры на другую дорожку — к Китаю, Ирану, Туркмении».

Не прошло и двух недель, как в «Вашингтон пост» (эту газету считают здесь самой влиятельной, может быть потому, что она находится всего в трех кварталах от Белого дома) появилась еще одна редакционная статья с сомнениями по поводу политики Путина. На этот раз речь идет о позиции Кремля во внешней политике, и в частности о его отношениях с НАТО. Мне-то кажется, что в этих делах администрация Путина сделала немало правильных шагов. Еще несколько лет назад всякое сближение с НАТО казалось немыслимым. Теперь о прежней нетерпимости не может быть и речи. Идут постоянные встречи и консультации, и я не удивлюсь, если в скором времени возникнет союз России и НАТО, а там, естественно, встанет и вопрос о полноправном членстве.

«Пост», однако, считает, что как внутренняя, так и внешняя политика Путина является пока еще не совместимой с принципами западных демократий. «Несмотря на личную веру президента Буша в президента Путина, администрация и НАТО должны встроить определенные предохранители в процесс соединения с Россией. Хоть Путин и ведет свою страну вперед, еще рано говорить о том, что он ведет ее в том же направлении, в каком движутся западные союзники».

Можно только себе представить, сколько недоверия, сколько опаски накопилось в обеих наших странах, в нескольких поколениях военных, журналистов, дипломатов за долгие десятилетия противостояния. Не без основания многие американцы считают, что россияне голосовали за Путина, потому что в самой психологии этого народа заложена жажда «сильной руки». Тот же самый стереотип, как мы знаем, укоренился и в самих русских. В любой компании найдется человек, который, стуча кулаком, будет возглашать: «Демократия? О чем вы говорите? Какая тут у нас может быть демократия?»

В последнее время среди наших «высоколобых» распространился весьма стойкий антиамериканский уклон. Едва лишь заходит речь об Америке, как в их умозаключениях начинает приплясывать некий вызывающий «гоголек»: тут вам и рассуждения о страсти к мировому господству, тут вам и тезис бездушного прагматизма, которому Россия противопоставляет высокую духовность и склонность к состраданию. Словом, и с той и с другой стороны выстраивается частокол как бы непреодолимых стереотипов.

С этой точки зрения особый интерес представляет исследование, проведенное двумя гарвардскими учеными — Тимоти Колтоном и Майклом МакФолом. Под примечательным заголовком «Настоящие русские союзники Америки» их статья была напечатана в декабрьской книжке журнала Foreign Affairs.

Если Путин, пишут они, вдруг решит вернуться к обычаям холодной войны, он пойдет против течения. Российское общественное мнение, в трагический час проявившее свои симпатии к Америке, возникает из более глубоких источников, чем стратегические заботы. Оно возникает из глубинной поддержки демократии. Недавние опросы показывают, что российский народ сегодня решительно поддерживает корневые демократические ценности. Невнимание к еще хрупкой российской демократии может привести к серьезным негативным последствиям. Пришло время удвоить усилия по поддержке демократии в стране нашего бывшего противника.

Это мнение прозвучит парадоксом для многих скептиков как в Америке, так и в России. Признаюсь, и мне сначала показалось, что авторы статьи принимают желаемое за действительность. Может быть, они не улавливают того, что российское понимание демократии отличается от гарвардского. Ведь и при Сталине народные массы, оставшиеся на воле, считали, что они живут в самой демократической стране.

Оказалось, однако, что свое заключение авторы построили на серьезном исследовании российских выборов, в ходе которого они опросили две тысячи людей по всей России. Данные опросов действительно отражают глубинные, или, как сейчас говорят, «системные» изменения в российском сознании. Несмотря на заверения властей, только 20 процентов опрошенных считают, что у нас уже достигнута полная демократия. В то же время 60 процентов респондентов заявляют, что демократия — это самая подходящая для России формула власти. Русские не хотят авторитарного правителя, а выступают за баланс власти между президентом и парламентом. Это дает основание думать, пишут профессора, что «нутряное понимание» (gut knowledge) демократической теории и практики у них гораздо глубже, чем большинство западных людей могли бы предположить.

Появление такой статьи имеет большое значение. Впервые на страницах важнейшего политического журнала появился портрет российского этноса без стереотипной маски. Пора уж нам всем прекратить занудный идеологический и «технологический» маскарад.

Россия всегда отличалась своим умением упускать исторические возможности. Сейчас, однако, подошла пора, когда ни восточное лукавство, ни западное высокомерие не сработают. Размежевание и воссоединение будут проходить не по прежним, «маскарадным», а по новым, глубинным параметрам. В предновогодние дни хочется думать, что теперь, после всего, что произошло, нас никто уже заново не обманет.

25 декабря 2001

Золото второй свежести

Об одной олимпийской победе и Олимпиаде вообще

Безобразная мыльная опера в области парного катания начала разыгрываться, как мне кажется, задолго до того, как судьи объявили свои баллы. За несколько дней до этого на телевидении стала появляться канадская пара с неизменным рефреном, что именно им предстоит положить конец сорокалетнему господству русских в этом виде изящного спорта. Всем уже запомнилась эта чета: долговязый, как ему и полагается быть, простоватый квебекец и широкоплечая приземистая дамочка с остренькими зубками и поблескивающими глазками; мисс Сэйл, или, может быть, по-французски Сале, в обоих случаях не очень-то благозвучно.

Однажды рассказали кое-что об их российских соперниках, которые, между прочим, оказались победителями двух мировых чемпионатов. Тогда я услышал, что Елена Бережная в недалеком прошлом перенесла очень тяжелую спортивную травму, последующую тяжелую операцию, но потом все-таки оправилась, нашла нового партнера, Антона Сихарулидзе, и смогла уже дважды стать чемпионкой мира. За день до произвольной программы произошло страннейшее событие. На разминке столкнулись русские и канадцы. Джемми Сале упала, но героически взяла себя в руки и продолжила тренировку — так торопливо рассказывали спортивные корреспонденты. Вдруг промелькнуло несколько кадров этого злополучного происшествия, и мне показалось, что журналисты недооценили героизм мускулистой крошки.

На экране было отчетливо видно, как Сале вдруг ни с того ни с сего оставила своего партнера и поехала прямо на медленно прокатывающихся мимо Елену и Антона. Трудно себе представить, что там на самом деле произошло, однако совсем не трудно представить, в каком психологическом шоке оказалась бы Елена, окажись она распростертой на льду. К счастью, Джемми столкнулась не с ней, а с могучим Антоном. Разглядеть повнимательнее эту сцену не удалось, потому что ни разу после Эн-би-си не показала повтора этих драматических кадров.

Зато потом без конца давали повторы двух небольших ошибок Антона во время финального тура, как бы доказывающих справедливость присуждения канадцам второй пары золотых медалей. Мелькают кадры рыдающей Джемми, которая при всем своем интересе к золоту вдруг оказалась с серебром.

Потом кадры сияющей Джемми, когда золотая справедливость восторжествовала. Ведущая одной из воскресных программ говорит, что русским будет разрешено оставить при себе полученные ими золотые медали; вот такое проявлено благородство. Пресса ликует: ее массированная атака на Олимпийский комитет дала желаемые результаты.

Что же происходило? Не напоминало ли это выворачивания рук? И ног в данном случае. Канадцы на этом турнире катались не ради спорта, а ради золота, старались не делать резких движений, получалось скучно. Наша пара была гораздо спортивнее и артистичнее, хоть и сделала несколько мелких ошибок. Как зрителю мне, признаться, больше всего понравились не они, а молодая американская пара, однако кроме зрителей эти катания смотрят профессионалы, и вот именно над ними, над профессионалами фигурного катания, и было совершено насилие при помощи прессы.

И уже до конца ютских Олимпийских игр в атмосфере после этого плачевного эпизода появилась истерическая струя. Она возникла, как мне кажется, неслучайно. Американцы — любители раздувать какой-нибудь злободневный феномен до гомерических, а порой и гротескных масштабов. Так получилось и с бурным подъемом патриотизма после 11 сентября. Он начался не по заказу и не по приказу. Вся страна, почти без исключения, подняла Old Glory, то есть звездно-полосатый флаг, и именно этим, а потом уже авианосцами, демократия нанесла сокрушительный удар по заговору живодеров.

Однако Олимпийские игры вообще, как мне кажется, не место для чрезмерного патриотизма. Это праздник всей человеческой расы, стоит ли во время этого праздника сводить старые счеты, вспоминать времена, когда спорт был оружием дремучей идеологической грызни.

В этой связи мне кажется довольно бестактным тот факт, что честь зажечь олимпийский огонь была предоставлена постаревшим игрокам американской хоккейной команды, которая в 1980 году одолела «несокрушимую и легендарную» «ледовую дружину» СССР. В то время, помню, мы болели за американских мальчиков-любителей, и в этом выражался протест против тоталитарного спорта. Сейчас я почувствовал какое-то неудобство, как будто издалека донеслась отвратительная песня тех времен: «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена». Только теперь эта песня шла с другой стороны.

Вот еще несколько примеров активности здешней, как принято считать, независимой и сбалансированной прессы во время прошедшей Олимпиады. После соревнования фигуристов-мужчин в одиночном разряде, в котором два первых места заняли русские Ягудин и Плющенко, газета «Вашингтон пост» вышла с большим портретом фигуриста на первой полосе. Это был не Ягудин и не Плющенко, а американец Гёбл, занявший третье место. Желая увидеть портрет победителя, я вытащил спортивную секцию и там увидел еще больший портрет Гёбла. Ягудина газета так и не запечатлела.

Та же газета в секции редакционных заметок напечатала карикатуру. Под заголовком «Парное катание» был изображен фигурист с надписью «Россия» на спине. Над ним, словно бы подброшенный им в воздух, висел череп с надписью «Чечня» на лбу. Экая гнусность! Не напрашивается ли тут мысль: вот о чем думают эти сбалансированные журналисты, глядя на олимпийские соревнования, вот что они навешивают на наших спортсменов.

Наконец пришел памятный вечер торжества справедливости. В ледовом дворце состоялась церемония вручения золотых дубликатов Джемми Сале и Давиду Пеллетье. Никогда я не видел в спорте такого лицемерия! Очень жаль, что Елена и Антон согласились участвовать в этом фарсе. Несмотря на улыбки и кое-какие объятия, у них был довольно изнасилованный вид. Французскую судью, которую обвиняют в том, что она «под давлением» насчитала больше баллов русским, и которая, как некоторые считают, «может о многом рассказать», просто удалили с соревнований.

…Джемми сияла во всех традициях рекламных снимков. Не знаю, понимала ли она, что ей вручают золото второй свежести. Во всяком случае, было видно, как она попробовала свою медаль на зубок.

26 февраля 2002

Уроки варварства

Угрозу арабской цивилизации несут не евреи, а свои бесноватые

Есть один довольно простой способ покончить с насилием на Ближнем Востоке. В один прекрасный день Джордж Буш, Владимир Путин, Тони Блэр, Жак Ширак и Герхард Шредер должны опубликовать короткое совместное письмо приблизительно такого содержания: «Господа арабы, вот уже пятьдесят четыре года вы мечтаете уничтожить государство Израиль. Советуем вам навсегда забыть об этой мечте. Она никогда и ни при каких условиях не осуществится».

После такого окончательного заявления Запада и России без всяких экивоков и без привязывания одной темы к другой сразу пойдут кардинальные изменения. Начнет затихать то, что сейчас нередко называют «пассионарным возбуждением» арабского мира. Прагматические соображения возобладают над садомазохистским романтизмом. Безумные идеи массовых самоубийств-убийств, наподобие марша миллиона шахидов на Иерусалим, будут вытесняться ностальгией по «золотому веку», по толерантности и экономической выгоде соседского проживания. Иными словами, будет спасена арабская цивилизация, угрозу которой сейчас несут не евреи, а свои бесноватые.

Существует мнение, что опасность не так уж велика, что, учитывая оборонную мощь Израиля, только безумец может мечтать об уничтожении этого государства. Вот именно безумец, а их, как показывает современная история, в этом мире совсем немало. Немало там также грязных политиков, что рядятся под вдохновенных безумцев, когда им кажется, что настал подходящий момент. С точки зрения этих людей, этот момент настал. Как ни странно, их надежды подогрели некоторые примеры недавних лет, когда довольно сильные государственные структуры, вроде южноафриканского апартеида, румынского коммунизма, югославского авторитаризма, начинали распадаться и быстро приходили в состояние полного «мелтдауна». Закат Советов тоже сыграл немаловажную роль в подготовке сценария. Усама бен Ладен в своей мегаломании был убежден, что это он и его моджахеддины, воюя против оккупации Афганистана, развалили великий, могучий Советский Союз. Именно в расчете на такой поворот событий Арафат отверг все уступки Барака. К тому же он готовил новое оружие — массовую шахидизацию палестинского сопротивления.

Недавно американская газета рассказала короткую историю палестинской девушки по имени Андалеб Такафка, что по-арабски означает Соловей. Скромнейшая и миловидная юная особа работала в швейной мастерской, и никто в огромной семье не замечал в ее поведении ничего особенного. Никто, кроме матери, которая как раз и нарожала всю эту семью. Мать в разговоре с корреспондентом припомнила, что в последнее время Такафка стала молчаливой и склонной к уединению. Она начала читать Коран и внимательно смотрела телевизор, особенно новости о подвигах шахидов и о происках израильской военщины. За несколько недель до трагедии она стала пропадать неизвестно где и однажды сказала матери, что у нее появился жених. Такое заявление звучит необычно в устах арабской девушки из традиционной семьи, но мать была доброй женщиной и не попеняла ей за такую самостоятельность. «Если бы я догадалась тогда, я бы ее удержала», — сказала мать.

В то утро Соловушка пошла в Иерусалим, в самый центр, к базару Махане Иегуда, и там обвенчалась со своим женихом, взорвав себя, убив шестерых и ранив десятки евреев гвоздями и кусочками металла, разлетевшимися из ее пояса. Отец сказал журналисту, что он гордится своей дочерью и был бы счастлив, если бы и другие дети последовали ее примеру. Мать горевала.

Шахиды в основном набираются из простой бесхитростной молодежи, однако их подвиги вызывают восхищение и в среде арабской интеллигенции. Посла Саудовской Аравии в Британии господина Гази Алгосайби, очевидно, можно отнести хотя бы по должности к этой «прослойке». В апреле в лондонской арабской газете «Аль-Хайят» появилась его поэма «Мученики». Вот несколько строк из этого сочинения:

«Бог свидетель, вы — мученики / И пророки свидетели… и святые люди / Вы умерли в честь Божьего слова / В землях, где наши родные живут, как в тюрьме».

Там же господин Алгосайби обвиняет тех, кто не присоединяется к самоубийцам, включая и самого себя: «Вы совершаете самоубийство? / Нет, это мы совершаем самоубийство / Продолжая жить, как мертвецы!» Он обращается к восемнадцатилетней девушке (ровеснице Соловья), которая взорвалась в израильском супермаркете: «Айат, невеста высоты, / она обняла свою смерть с улыбкой, / а вожди в это время спасают себя. / Врата рая открылись пред ней».

Странная, но любопытная критика вождей в устах высшего арабского дипломата, который и сам, разумеется, принадлежит к касте вождей. Саудовская Аравия считается союзницей Англии и Соединенных Штатов и даже членом антитеррористической коалиции. Это, однако, не удерживает посла от такой поэтической вольности: «Мы жалуемся идолам Белого дома, чье сердце заполнено мраком…» Вот она, истинная поэзия, говорит редактор газеты Гассан Шарбель.

Поговорим теперь о «вратах рая». Как внедряется эта идея в сознание шахидов, как изгоняется жажда жизни из столь молодых сердец?

Недавно мы размышляли об этом в компании нескольких профессоров «Джорджа Мэйсона» и Гарварда. Большинство не отклонялось от леволиберального стереотипа: это спонтанные акции, вызванные безысходностью, полным отсутствием перспективы, мрачными социальными условиями. Меньшинство задавалось наивным вопросом: кто, однако, снабжает юношей профессионально изготовленными поясами-бомбами?

В 1996 году, который сейчас кажется добрым старым мирным временем, хотя теракты случались и тогда, я ездил по Израилю на автомобиле и не раз — иногда случайно, иногда намеренно — оказывался на так называемых территориях, то есть в арабских поселениях. Никаких признаков безысходности и мрачных социальных условий я там не заметил. Масличная гора, например, до самой макушки застроена особняками арабов, которые и размерами, и отделкой дают сто очков вперед богатым домам кавказского курортного побережья. Повсюду запаркованы вполне приличные автомобили, повсюду слышатся деловые голоса, струятся ароматы бесконечного шашлыка.

Конечно, территории за «вратами рая» по сладостному гостеприимству несравнимы ни с какими, даже самыми роскошными земными пределами, и именно эта идея вкладывается в умы арабской, религиозно активной молодежи.

Существуют ли на самом деле «врата рая», а следовательно, и сам рай? Конечно, существуют, если так можно сказать о несуществовании. Во всех языках — и арабский не исключение — человек наталкивается на эту ловушку, вызванную лимитом человеческого мышления. «Быть», «существовать» может только материальное, биологическое. Нематериальное, небиологическое не существует. Для того чтобы сказать о том, что оно «делает», у человека нет слов, а есть только благоговение. Никто не может себе представить, что ждет человека после жизни, а посему священные скрипты надо понимать как аллегории.

Такафке и Айат, а также и всему полку шахидов внушалось не аллегорическое, а прямое толкование Корана. Ответственность за подготовку самоубийц-убийц несут прежде всего муллы, вернее, та их часть, что погрязла в невежестве и одержима ненавистью. Эти люди полностью оторваны от философских поисков человечества, для них не было ни Шекспира, ни Вольтера, ни Канта, ни Кьеркегора, ни Достоевского, им чужда идея нравственного самоусовершенствования как попытки удаления от первородного греха, в которой, быть может, и заключается смысл человеческого существования, то есть «путь Адама».

Шахиды, конечно, проходят не только религиозную подготовку. Политруки джихада дают им полностью искаженную историческую картину, внушают неизбывную ненависть к Израилю и Америке. А также и к России, о да, также и к России. Не исключаю, что для верности и простоты дела юнцы подвергаются и фармакологической обработке.

Диву даешься, когда эти люди в ярости несусветной кричат: «Аллах так велел! Аллах велел убивать неверных!» Аллах, однако, это не сугубо арабское божество, это арабское обозначение Единого Бога. Если они не вкладывают в него какого-то допотопного языческого заклятия, как они осмеливаются претендовать на такую прямую связь? Впрочем, на одной странице Корана вы можете прочесть два противоположных определения Бога: «Бог милосерд» и «Бог мстителен». Бесноватые делают свой выбор.

Почему бы однажды не предположить, что Бог предлагает альтернативу? Живите рядом в мире, и вам никто не помешает пять раз в день склонять ведущую часть тела к Востоку и задирать базовую часть тела к Западу. А им, так называемым «неверным», никто не помешает покрываться талесом, имея на лбу маленький кубик, символ Торы, или перстами осенять лоб, пупок и плечевые суставы. Чего мы стоим как человечество, если не можем в XXI веке примирить три единобожных религии?

Многочисленные исторические причины привели к тому, что арабская цивилизация оказалась в стороне от европейского Ренессанса. В этом вековом отчуждении рождались подозрение и нетерпимость ко всему западному. В то же время их соседи по Ближнему Востоку, евреи, в ходе исторического рассеяния волей или неволей включились в Ренессанс и стали его неотъемлемой частью.

Ренессанс не завершен, он продолжается и сейчас, несмотря на утвердившиеся в сознании хронологические пределы. Ему удалось преодолеть варварство XX века, то есть коммунизм и нацизм, и вот сейчас он узрел перед собой новый вызов бесноватых. Самые отсталые и закомплексованные силы арабского мира поднимают волну антиренессансного насилия, принимающего наиболее варварские формы в виде атаки на «еврейский» Нью-Йорк и дьявольских нападений на гражданское население Израиля.

Осмелюсь предположить, что они ненавидят Израиль не столько за то, что тот «оккупирует» их земли, сколько за то, что он является единственной страной Ренессанса посреди сумрачных царств. Они еще, может быть, примирились бы с ним, если бы он был заселен беззащитными хасидами. Процветающий, сильный и веселый Израиль вызывает их безграничную ярость. Прогулочная набережная Тель-Авива рождает в них больше ненависти и соблазна убить, чем военные базы. История, однако, показала, что демократия обладает удивительной упругостью. Может быть, потому, что у нее нет альтернативы?

Мой класс по русскому модернизму и левому авангарду в университете «Джордж Мэйсон» каждый семестр заполняется новыми ребятами. Среди них всякий раз оказывается не меньше одной трети арабов. Я смотрю на их симпатичные юные лица и вижу в них не шахидов, а молодежь XXI века. Давайте, кидс, вступайте в Ренессанс, хочется мне сказать, но я, конечно, на эту тему молчу: преподаватель не должен касаться текущей политики. Вместо этого я рассказываю им, как возникают утопии.

30 апреля 2002

Отягощенный футбол

Почему Европа впала в апатию

Странное раздражение я испытывал, наблюдая большинство матчей нынешнего чемпионата мира по футболу. Что-то сродни реакции на неверную метеосводку: обещали солнце и ветер, а вместо этого заладил нудный дождь.

Должен сказать, что после двадцати с лишком лет в Америке у меня выработалось особое отношение к европейскому футболу. Там этот вид спорта, «соккер», движется по отдаленной периферии. Главным спортом для меня является профессиональный баскетбол. С ноября по июнь идет непрекращающийся спор гигантов, одержимых страстью как можно чаще поразить «хуп» — подвешенное на стеклянном щите металлическое кольцо. Степень непредсказуемости этих игр стоит гораздо выше голливудских потуг, и мы, фанатики, кажемся сами себе участниками драмы. Вот набирают темп мальчишки вашингтонских «Колдунов», ведомые сорокалетним Майклом Джорданом, вот выходят вперед новые кумиры, «Короли» из Сакраменто, и т. д.

Вдруг сезон заканчивается, начинается время летних перемещений, ты отправляешься в Европу и далее в Россию. Что же делать без НБА? Ба, да тут, оказывается, свои дела! Начинаются мировые чемпионаты по этому основательно забытому «соккеру»! Постепенно, от игры к игре, ты возвращаешься к этой старой страсти, узнаешь имена нынешнего поколения светил и незаметно оказываешься во власти футбольного электричества. Так было со мной во время мирового турнира 1998 года и через два года, во время европейского финала. Так будет, думал я, и сейчас, на японо-корейских игрищах. Увы, произошел какой-то трудно объяснимый перекос.

Команды великих футбольных держав играли впол-, а может быть, и в четверть накала: Франция не забила ни единого гола, Италия проваливалась в обороне, великолепная Португалия то и дело забывала о своем великолепии. Среди достижений этого чемпионата комментаторы указывают тот факт, что ни один из многочисленных тестов не показал наличие допингов в крови атлетов. Напрашивается парадокс: может быть, там были излишки транквилизаторов?

Это, конечно, шутка. Стоит, однако, подумать, почему высококлассные европейские игроки демонстрировали столь явную апатию. Мне кажется, что виной тому мог быть феномен, известный в социологии как «культурный шок». Не исключено, что многие атлеты, привыкшие к европейским и американским ристалищам, чувствовали себя не вполне в своей тарелке на Дальнем Востоке, где все было чуждым: звуки, запахи, хромограмма, обычаи.

Взять, например, корейский обычай поедать наших лучших друзей, собак. В самом начале игр я видел на CNN потрясший меня сюжет. Группа испанских игроков увидела в одном ресторане вольер с очаровательными щенками. Узнав, что этих крошек заказывают на ужин, они были ошеломлены. Одного из щенков они выкупили и сделали талисманом своей команды. Остальные остались в вольере.

Второй фактор возникновения дурной погоды на Корейском полуострове и Японских островах относится к еще более тонким материям. Команды хозяев демонстрировали яростное желание утвердиться в национальном смысле. Именитые гости подсознательно склонялись к чему-то вроде «политической корректности» или даже к «антиглобалистской» линии. Только лишь самые упертые, немцы, были свободны от этих комплексов и прошли в финал.

Вообще в течение всего чемпионата чувствовалось, что речь тут идет не только о футболе, а иногда и вовсе не о футболе. Мировые чемпионаты с участием сугубо национальных команд — это атавистические модели войн. На мой взгляд, нужно отказаться от межгосударственных побоищ и перейти сугубо к клубному принципу, когда в одной команде могут оказаться (а могут, конечно, и не оказаться) граждане разных стран. А еще лучше будет, если первенства превратятся в мировые футбольные и баскетбольные празднества, сродни Каннскому кинофестивалю.

2 июля 2002

ЦПКО им. Гинзбурга

Беллетристу бывает жаль растрачивать «жизненный материал» на мемуары. Как Брюсов когда-то сказал: «Сокровища, заложенные в чувстве, я берегу для творческих минут», так и все детали прошлых дней, оставшиеся в памяти, хороши для романа. Да и откуда еще взяться романическому чувству, если не из воспоминаний.

Бывают, однако, обстоятельства — чаще всего печальные, когда садишься записать что-то без вымысла, без всяких «сплавов», все как было, ибо метафорическое письмо в таких случаях неуместно.

Вот так и сейчас я собираюсь записать все, что помню, об одном июньском дне 1960 года. Точной даты нет, но, кажется, в середине месяца мне позвонил Илья Авербах, сотоварищ по Первому Ленинградскому мединституту. Мне было двадцать семь лет, а Илюше, который был на два курса младше, стало быть, двадцать пять. Я тогда работал в Москве консультантом областного противотуберкулезного диспансера, что и сейчас вроде бы располагается в том же доме на Божедомке. Питерец Илья, очевидно, был в Москве наездом.

— Старик, — сказал он, — хорошо бы встретиться.

— Обязательно встретимся, старик! — возопил я. — Встретимся в ЦПКО, в чешском пивном баре! Там сейчас все встречаются!

Он хмыкнул — видимо, не ждал такого приподнятого ответа на предложение. Он явно еще не знал, что моя жизнь в то лето приближалась к удивительному повороту. Через несколько дней должен был выйти шестой номер журнала «Юность» с первой частью моего романа «Коллеги». Не знаю, испытывал ли я тогда полное счастье, но уж эйфория-то разыгралась, как сейчас говорят, в полный рост.

По дороге в ЦПКО я зашел в «Юность», и там редактор Мэри Озерова дала мне на вычитку плотную пачку верстки седьмого номера со второй частью. Ну вот обалдеет Илья, подумал я. Вот будет хохма!

В 1956 году на территории больницы Эрисмана, где располагались клиники и учебные здания института, мы больше говорили о литературе, чем о медицине. «Оттепель» каждый месяц преподносила сюрпризы. Вот разыгрался шквал с «Не хлебом единым», вот вышла «Литературная Москва» со стихами Ахматовой и Заболоцкого. В периодике мелькали имена Слуцкого, Яшина, Оренбурга, Пастернака, Хемингуэя. В Доме культуры промкооперации, так называемой «Промке», куда мы ходили в литературный кружок, был устроен вечер культуры Франции. На сцене открылось кафе символистов, в котором читали стихи Бодлера и Рэмбо.

Авербах из всех кружковцев был самым продвинутым. Он курил трубку и первым стал говорить друзьям «старик». От него расходились еще вчера глубоко запрятанные в семейные архивы старых питерцев издания Серебряного века, вплоть до «Мира искусства» и «Аполлона». Вот на этой почве мы с ним сошлись, хотя в кружке ко мне многие относились снисходительно, считая провинциалом из Казани. Каковым я, собственно говоря, и был, если не считать двухгодичной жизни в «столице колымского края».

Не помню, как назывался тот летний, под тентами, ресторан, ну, допустим, «Злата Прага». Он остался в ЦПКО после чехословацкой выставки и стал популярным местом, потому что в нем без перебоев подавали «Праздрой» и жареные сосиски, шпикачки.

Авербах поджидал меня у входа в заведение. Он выглядел замечательно, загорелый и стройный. Сейчас, вспоминая его тогдашнюю внешность, приходит в голову, что он был похож на Жан-Поля Бельмондо — такое же узкое, губастое лицо со смеющимися глазами. Позднее, став известным кинорежиссером, он растерял это сходство, и глаза погасли. Однажды, после его преждевременной смерти, я увидел его во сне. Он был неживой, но вот такой же, как в тот день, загорелый, исполненный молодого здоровья и бельмондонистый. Проснувшись, я подумал, что души, быть может, каким-то образом отражают пик человеческой жизни.

— Привет! Там один друг занял для нас столик, — сказал Илья. — Если ты не возражаешь, конечно.

Друг уже из-за барьера махал нам рукой. Я увидел ярко-рыжего веснушчатого юнца, кажется, в настоящих американских джинсах, что было тогда чудом не меньшим, чем останки самолета У-2. Издалека ему на вид было лет шестнадцать, вблизи восемнадцать, на самом деле оказалось двадцать два.

— Алик, — представился он.

— Вася, — сказал я. Больше пока не требовалось.

У Алика оказался тут знакомый официант. Он быстро принес нам по три кружки пива и блюдо шпикачек. Пир начался, как всегда, с анекдотов. «Хрущев пришел в Мавзолей с раскладушкой. Ильич ему говорит: “Добро пожаловать!” А Сталин злится: “У нас тут не общежитие!”»

Илья тут же начал употреблять изобретенное им питерское новшество:

— Товарищ Вася, передайте, пожалуйста, товарища горчицу. Товарищ Алик, попросите у товарища официанта товарища вилку.

Свиток гранок из «Юности» жег мне карман пиджака. Наконец я вытащил этого товарища и положил на край стола.

— Это что там у тебя такое? — поинтересовался Авербах. — Неужели диссертацию уже накатал?

Я развернул перед ними эту «диссертацию» и сказал, что через неделю журнал с повестью будет в киосках.

— Фантастика, — пробормотал Илья. Он явно был ошеломлен.

— Мы живем в мире фантастики! — воскликнул Алик. Он явно был возбужден.

— Выходит так, что ты через неделю будешь автором «Юности», — Илья усмехнулся. — Настоящим советским писателем.

Возникла пауза. Мне было неловко. Я не знал, как себя вести в таких обстоятельствах. Признаться, даже и сейчас, сорок два года спустя, я не очень-то хорошо понимаю, как я должен был вести себя в тех обстоятельствах.

Алик просиял и пристукнул чешской кружкой по столу.

— Вот видишь, — обратился он к Илье, — это еще одна иллюстрация к тому, о чем мы с тобой говорили. Сейчас такая сложилась обстановка, что они не могут за нами всеми уследить. Нас слишком много, ребята. Такое получилось поколение: в ногу мало кто марширует, все тянут в стороны, выскакивают с разными сомнительными идейками то тут, то там. Особенно это касается больших городов. Ну как, скажите, начальству уследить за всеми пишущими, актерствующими, играющими джаз, поющими собственные песни под гитару, снимающими кино, когда никто всерьез не принимает эту идеологию? На самом деле, несмотря на разные зубодробительные фельетончики, наше время дает нам массу возможностей. Сейчас я вам расскажу одну сногсшибательную историю из своей собственной практики.

Все его веснушки пылали веселым огнем, а рыжая грива, казалось, приподнялась от внутреннего электричества. Несколько месяцев назад, спасаясь от зачисления в тунеядцы, он устроился на работу завклубом мотоциклетного завода в городе Коврове Калининской области. В его распоряжении оказался зрительный зал на пятьсот мест. Там он решил поставить несколько одноактных пьес Эжена Ионеску. Начал с «Лысой певицы». Вдвоем с одним другом сделали нехитрую декорацию: фанерный куб и в стороне здоровая палка, деревянный перпендикуляр; понимай как знаешь. Гладилин одолжил для спектакля свой знаменитый французский магнитофончик. Успех был сногсшибательный. Мотоциклетчики рыдали от восторга, а еще говорят, что массам недоступен модернизм. Потом поставили «Урок», а теперь уже репетируют «Стулья». Ну, каково?! Так возник первый в Советском Союзе театр абсурда.

Естественно, перед каждым спектаклем он заряжал зрительный зал идеологией не менее абсурдной, чем пьесы.

— Уважаемые товарищи, — говорил он, — сегодня мы покажем вам яркий пример антибуржуазной сатиры, созданной молодым прогрессивным французским писателем Эженом Ионеску. Главное оружие товарища Ионеску — это смех. Именно с помощью смеха он срывает с современной разлагающейся буржуазии Запада ее псевдокрасивые одежды. Советский зритель, а особенно наш передовой рабочий класс, без труда поймет иносказательные приемы, к которым прибегает автор, чтобы обойти буржуазную цензуру. Он разберется, где наш друг и где наш враг.

Из Москвы стали приезжать актеры, друзья постановщика, и вскоре образовалось что-то вроде постоянной труппы. Вот недавно, например, на Раменском ликероводочном заводе их вознаградили за труды двумя ящиками отменной «зубровки».

Этот напиток Алик привез в Москву и устроил вечеринку для «нашего поколения». Был большой приход и большой подъем, можете не сомневаться. В разгаре события Алик сидел на подоконнике, как Долохов в «Войне и мире», спиной к улице и от смеха умудрился кувыркнуться с третьего этажа. Спасли его электрические провода и общая тренировка. Дело в том, что ведь он мастер спорта по скалолазанию, это вам многие подтвердят. Перевернувшись в воздухе, он схватился обеими руками за провода, а обеими ногами уперся в стену. Провода порвались, прошел сильный разряд, Алик замкнул на массу, но успел самортизировать.

— Чтобы вы перестали ржать, гады, посмотрите на мои ладони!

И мы увидели два поперечных темных шрама, пересекающих линии судьбы.

— Вот видите, братцы, — завершил свою байку Алик, — мы живем во времена исключительных возможностей, товарищи писатели.

В это время кто-то его позвал, он отошел к каким-то длинноволосым, очевидно художникам.

— Кто он такой, этот Алик? — спросил я Илью.

— Это Алик Гинзбург.

— Неужели тот самый?

— Вот именно.

Конечно, я уже слышал о нем. Вся молодая Москва в ту весну говорила об издателе рукописного журнала «Синтаксис». Вдруг он прогремел среди полной идеологической благодати, вроде бы возникшей после очередной встречи партии и правительства с представителями творческих союзов. В «Известиях» появился фельетон «Бездельники карабкаются на Парнас». Принадлежал он боевому перу небезызвестного тогда журналиста Юрия Иващенко. Даже и сейчас довольно отчетливо вспоминается эта фигура. Круглолицый и румяный, в очках с толстыми стеклами, пьянчуга слонялся по творческим клубам, подсаживался к столам, встревал во фрондерские разговоры, считался вроде бы «нормальным парнем» — и вдруг оказался доверенным лицом партии в деликатном деле разоблачения «бездельников», сиречь «модернистов» и «тунеядцев».

Развязные юнцы и их заводила А.Гинзбург, оказывается, вознамерились издавать литературный журнал в обход официального течения. Среди авторов были такие подозрительные люди московского дна, как Генрих Сапгир, Игорь Холин, Сергей Чудаков (до сих пор почему-то помнится одна из приведенных Иващенко сомнительных строк: «Полночно свечение Бухты Барахты»; как будто коктебельский ветер прошел), однако, увы, и некоторые уже известные молодые писатели не погнушались компанией, в частности Булат Окуджава и Белла Ахмадулина.

В принципе ничего страшного в этом фельетоне не было, за исключением некоторых глухих угроз, явно шедших от заказчика, все того же зловещего «комитета». Вскоре сквозь гудящую вату заглушек об Алике Гинзбурге заговорили и «клеветники» западных радиостанций. Атмосфера, стало быть, сгущалась, никто, однако, не предполагал, что последуют какие-нибудь серьезные решения. Ну, в крайнем случае вышлют из Москвы за пресловутое, всем осточертевшее уже «тунеядство», ну а потом выйдет какое-нибудь послабление.

В тот вечер в ЦПКО никто ни о чем плохом не думал. Происходило «кучкование», образовалась бродячая компания, началось шляние по Москве. Везде пели ранние песни Булата — «Ах, Арбат, мой Арбат», «Полночный троллейбус плывет по Москве» — и болтали без конца на тысяча и одну тему, как Евтушенко тогда писал: «О нашей молодости сборы, о эти яростные споры», и в разговорах этих самыми шумными и темпераментными были двое: еще один «протей» нового молодого урбанизма, востроглазый Сережа Чудаков и рыжий, огненный юнец, движитель богемы Алик Гинзбург. После той ночи я этого беззаботного юнца больше уже не встречал. Через две недели он был арестован и угодил в свою первую тюрьму на два года.

В принципе именно КГБ и партия втянули этого человека богемы в политическое подполье. В нормальном обществе такой рыжий и заводной мог бы стать лидером артистического движения, скандальным издателем, хозяином сенсационной галереи, ну, в крайнем случае вождем какой-нибудь вольтеровской революции парадоксов вроде Кон-Бендита. В советском обществе власть такого человека уже не отпускала, гнула и давила до конца. Его разработали на погашение, и его молодость была преждевременно успешно погашена. Отвечая на каждое унижение и насилие все более решительными актами сопротивления, он стал зэком, подпольщиком, проводником всех этих сахаровских и солженицынских сурово-жизненных идей.

В 1967-м мы с приятелем пришли к зданию народного суда возле Каланчевки, где шла псевдоюридическая расправа над «четверкой». В зал никого не пускали, однако удалось увидеть, как Алика вывели после приговора и посадили в «воронок». На несколько секунд мелькнуло передо мной его бледное лицо с застывшей иронической улыбкой. Так завершилось для него провозглашенное им в июне 1960-го «время больших возможностей».

Потом, в восьмидесятые, были встречи на Западе, но это из другой оперы.

Уже не менее пятнадцати лет нет Илюши Авербаха, теперь ушел Алик Гинзбург, однако не изгладился тот вечер в чехословацком ресторане в ЦПКО. В быстро исчезающем времени запечатлеваются ключевые сцены молодости и немолодости, старости и нестарости, подъема и унижения, которые, возможно, не пропадают из общего вневременного зачета в некоем пространстве жизни и нежизни.

Благодаря одной такой сцене и несмотря на столь редкие встречи, я могу сказать: «Я хорошо знал Алика Гинзбурга». То знакомство с ним, московским юнцом без страха и упрека, быть может, побудило меня написать «Звездный билет». Там тоже был один такой Алик.

20 августа 2002

Норд-ост с юга

В Москве вспыхнула и за три дня прогорела бешеная схватка мировой войны.

У этой войны еще нет номерного знака, но прилагательного у нее уже не отнимешь. Посмотрите на географию боев: Израиль, Алжир, Чечня, Франция, Кувейт, Россия (Буденновск), Дагестан, Россия (Москва), Кения, Танзания, США, Афганистан, Индонезия, Филиппины, Россия (Москва, концертный зал на Дубровке, мюзикл «Норд-Ост»).

Страшные существа прервали спектакль, чтобы потребовать прекращения войны в Чечне. На самом деле Чечня имеет к этой истории довольно косвенное отношение. Более прямое отношение к этому имеет взбесившийся по всему миру ислам, комплекс скорпиона и садомазохистская страсть.

Не знаю, понимали ли бараевцы, что они предъявляют невыполнимые требования. Трудно себе представить, что они были настолько тупы, что надеялись на повторение буденновского предательства. Допустим, президент принимает их ультиматум и отдает приказ о выводе войск из Чечни. Что дальше? Они освобождают заложников, позируют перед телекамерами, как это делал их герой Басай, и с триумфом отправляются строить новую Ичкерию? После всего, что произошло за эти годы, вряд ли они могли надеяться даже на слабое подобие такого сценария. Если это не так, тогда чего они ждали? Они ждали и жаждали точно того же, чего жаждали и получили мусульманские авиаторы Мохамеда Атты: смерти для себя и для как можно большего числа неверных. Того же, чего ждет любой палестинский шахид, влезая в переполненный израильский автобус. Того же, чего жаждали те гады, что планировали взорвать сразу десять международных «боингов» над Тихим океаном. За годы, прошедшие от Буденновска, произошел какой-то страшный сдвиг в сознании этих активистов, джихад приобрел новых героев для подражания. Нелепо сейчас называть таких людей «сепаратистами»: они ведь не хотят отдельно, они хотят все вместе. Независимость Чечни — слишком незначительная цель для их мрачнейшего вдохновения.

Кажется, во всем уже мире люди поняли сейчас, что представляют из себя «чеченские сепаратисты», и только одна лишь «Вашингтон пост» в своих «эдиториалс» с унылым упорством продолжает, даже и в связи с «Норд-Остом», дудеть свою старую песню о том, что нельзя приравнивать антитеррористические действия российской армии в Чечне к американской операции в Афганистане, и о том, что Аслан Масхадов является легитимным президентом.

Признаться, мне давно уже казалось, несмотря на победоносные реляции наших чудо-генералов, что «чеченцы» готовят какое-то огромное злодеяние в России, а именно в Москве. Однако я думал, что атака прежде всего придется либо на Кремль (и тогда пострадает Мавзолей Ленина), либо на какой-нибудь атомный завод (и тогда только Ленин не пострадает). Я не учитывал того, что нынешние смертники Аллаха, в отличие от японских камикадзе, прорывавшихся через огненную завесу к авианосцам, выбирают свою мишень в зависимости от степени незащищенности и от числа обреченных невинных душ. Так и во всем мире: алжирские активисты вырезают целые деревни, не имеющие никакого отношения к их спору с правительством, хамазники взрывают беззаботно танцующих юнцов, алькаэдовцы уничтожают деловой центр с тысячами мелких служителей бизнеса, на райском острове Бали мишенью бесноватого муллы с лошадиными зубами становится курорт, куда стекались со всего мира так называемые «бэкпэкерз», то есть ребята с рюкзачками, в Москве басаевцы-бараевцы, обвешанные несусветным количеством оружия и взрывчатки, прерывают столь милое и наивное увлечение жанром мюзикла.

И в каждом случае бандиты выдвигают как бы весомые, а на самом деле косвенные причины для своих злодеяний: отмену выборов, прекращение оккупации, американский империализм, превосходство ислама, независимость Чечни. Прямая же причина заключается в исполненном ненависти, а потому совершенно бессмысленном вопле «Аллах акбар!», который дает индульгенцию на любое преступление ради уничтожения того современного мира, в котором мы все — и они в том числе — живем.

Давайте дадим Чечне эту ее вожделенную независимость. Отберем последние аргументы у «Вашингтон пост». Проведем всечеченский референдум и, если большинство выскажется против дальнейшего пребывания в Федерации, приподнимем шляпу: «Скатертью дорога, господа чеченцы! Была без радости любовь, разлука будет без печали!»

Мне, впрочем, кажется, что, если провести такой референдум не под прицелом бандитских стволов, результаты его сильно разочаруют господина Масхадова. Клика, царившая здесь в те три года, достала всех, даже единоплеменников.

В ночь с пятницы на субботу я без конца смотрел выпуски CNN и EURONEWS. Мелькали кадры залитых дождем московских улиц, зловеще освещенное железобетонное здание ДК (при взрыве оно задавит всех), медленно передвигающиеся броневики, фигуры омоновцев, ошеломляющие моменты нескольких побегов (запомнилась девочка в комбинезоне, бросившаяся в объятия огромного солдата — спаси! спаси!), кадры, сделанные внутри корреспондентами НТВ, бандиты в масках, черные мойры динамита, группа замерших, будто в клетке с волками, заложников (среди них почему-то немало привлекательных женщин), толпа на улице (у многих на лицах уже проскальзывает что-то похожее на отчаяние) — все это напоминало августовскую ночь 1991 года возле Белого дома. Тогда я (так же, как и сейчас, я был тогда во Франции) молился Богородице, просил не допустить штурма, молил сделать так, чтобы «Альфа» не выдвинулась. Сейчас я молился Богородице и просил сделать так, чтобы «Альфа» выдвинулась.

Звонил сын из Москвы, звонили другие друзья оттуда же и из других мест, я звонил им, мы обсуждали, что можно было бы сделать, чтобы избежать национальной катастрофы. В пятистах метрах от дома, как бесконечный товарный состав, грохотала Атлантика. Один опытный друг из Израиля сказал: «Боюсь, что все будет очень страшно». Мы говорили, неужели у них нет какого-нибудь газа, чтобы всех усыпить? Под эту тему я и уснул, если это можно назвать сном.

Едва продрав глаза, я узнал, что все кончилось. Газ нашелся. «Альфа» выдвинулась. Банда уничтожена. Семьсот человек освобождены!

Что касается «Альфы», то об этом полумифическом соединении, очевидно, можно составить много разных мнений. Трудно сказать, чего у нее в анналах больше, жестокости или героизма, и как при подобном спецназначении одно смешивается с другим; ясно, однако, что за последние одиннадцать лет она совершила два настоящих подвига: один в августе 1991-го, когда она не выдвинулась, а второй вчера, когда она выдвинулась.

Страна потеряла много людей. Однако спасено в несколько раз больше. Конечно, размеры человеческого горя такой арифметикой не измеришь, однако в параметрах той войны, о которой идет речь, сопоставление потерь и спасений имеет особое значение. В конце восьмидесятых годов произошла одна подобная драма, о которой сейчас многие забыли. Группа исламских активистов захватила в Алжире большой, набитый пассажирами самолет. Они сели в Марселе на дозаправку и собирались продолжить полет. Французские службы из радиоперехвата поняли, что они собираются обрушить самолет на центр Парижа. В таких обстоятельствах французским спецназовцам пришлось штурмовать самолет без всякой подготовки. Треть пассажиров погибла под перекрестным огнем, но банда была уничтожена. Таковы реалии этой войны. Не могу без боли вспомнить лицо своего старого друга Марка Розовского позавчера на Васильевском спуске. Его дочь оказалась среди заложников, и он был вынужден обратиться к президенту с просьбой принять ультиматум, как он все-таки выразился, «этих бандитов и террористов». Такое насилие над человеческими личностями вполне в контексте работорговли.

Бесконечное число вопросов вызовет эта битва, и прежде всего люди будут спрашивать себя и свое правительство: как они оказались в Москве, в пяти километрах от Кремля, в таком количестве, с таким оружием, с таким количеством фугасов, в камуфляже и на джипах? Где были наши «правоохранительные органы» и «силовые структуры»? Может ли так быть, что рядом с таким дееспособным спецназом функционирует огромное число ротозеев, взяточников и тупиц? Замминистра Васильев, похоже, толковый человек, и он сказал о террористах: «Сейчас мы зачистим всю нашу Россию от этой мрази». Однако, прежде чем начать такое большое дело, надо произвести зачистку от бездарей в своих собственных рядах.

Теперь, когда драма завершилась, готовьтесь к вакханалии вранья. В демократическом обществе, к которому мы так или иначе, а иногда даже и больше, чем другие, относимся, со свободными СМИ и сетью Интернета, нынче нелегко устоять на глыбе факта под волнами мнений. Доходит до того, что во Франции выходит книга о том, что американцы сами подстроили катастрофу Мирового торгового центра. Что касается удуговского сайта «Кавказ», то по причинам самого примитивного характера «Вашингтон пост» доверяет ему больше, чем российским источникам.

Гораздо, впрочем, важнее то, что мы будем думать и говорить сами. Вчера, завершая спецвыпуск НТВ-интернэшнл, ведущий, вдумчивый и серьезный Андрей Норкин, грустно сказал: «Не исключено, что начинается время большого раскола». Конечно, не исключено, думаю я, но и на фоне раскола нужно понимать, что мы должны выстоять в этой не-номерной мировой войне ублюдочного типа.

29 октября 2002

Все очень сложно

То, что мы видим в Ираке, волей-неволей выглядит как поход некой «расы господ» в страну «униженных и оскорбленных». С другой стороны, мы начинаем понимать, что «слабый» — это не обязательно «хороший».

Во всем мире, и особенно в России, нынешнюю вопиющую войну в Ираке по старинке объясняют одним словом — «нефть». Самый распространенный лозунг в демонстрациях на Западе читается просто: NO BLOOD FOR OIL[3]. В России большинство ни о чем другом и слышать не хочет; от социалистического примитива публика качнулась к капиталистическому примитиву, и они оказались неразличимы. Объяснения просты до чрезвычайности. Американцы жадны до нефти. При однозначном, от населения Земли, проценте своего населения США потребляют двузначный процент нефтедобычи (кажется, сорок пять, что ли). У них огромный бизнес, гигантские деньги, поэтому им до зарезу нужна нефть Ирака, поэтому они и придумывают всякую чепуху про оружие массового поражения, якобы накопленное тамошним Джугашвили, вполне нормальным, с прагматической точки зрения, крутым мужиком. Заявление о том, что нефть является далеко не первостепенным фактором этой войны, считается нормальной американской пропагандой, то есть «пиаром». Словом, все нормально, точка.

Между тем Америка и в самом деле не очень-то торчит на вавилонских источниках «черного золота». У нее есть и другие: саудовские, эмиратские, венесуэльские, нигерийские, норвежские, не в последнюю очередь российские, свои, в конце концов, — в Техасе, Оклахоме, на Аляске. Что касается отдаленной, то есть стратегической, или, так скажем, исторической перспективы, нефть как источник энергии может в недалеком будущем вообще оказаться второстепенностью, как каменный уголь. Значит, есть все-таки какие-то другие реальные причины войны?

Одной из причин, то есть, собственно, второй после «оружия массового поражения», официально заявленной президентом Бушем, является страстное и не очень-то адекватное в своей страстности желание устранить диктаторский режим и помочь иракскому народу построить процветающее демократическое общество. Если первая часть этого благородного желания вполне выполнима, то вторая кажется полной утопией. Три десятилетия омерзительной диктатуры вызывают очень серьезную деструкцию человеческого материала. Сомнительно, что все эти мелькающие сейчас на телеэкранах люди сразу после изгнания своего любимого халифа начнут весело процветать в лоне демократии.

Да и вообще, почему именно на Ирак пал этот выбор? Прямо под боком США вот уже более сорока лет правит не менее гадкий марксистский царек Фидель, который, кстати, сейчас под шумок пересажал всех своих диссидентов. Неподалеку от Ирака без всяких нареканий владычит наследственный сирийский офтальмолог. Еще один наследственный «великий вождь» в свое удовольствие химичит с ядерной бомбой на Корейском полуострове. Разве в этих странах не назрела нужда в демократических преобразованиях?

Американцы в своей массе не так уж сильно озабочены судьбой демократии в других странах. В принципе им ничего не надо за морями. Отдаленный мир они в общем-то рассматривают как зону туризма. Почему же именно к Ираку они подогнали шесть своих авианосных эскадр и двести пятьдесят тысяч отборного войска? Нынешняя война не будет понята и оправдана (или осуждена) до тех пор, пока не будет полностью высказана ее истинная причина.

Прислушиваясь в эти дни к множеству телекомментаторов и телемыслителей «войны и мира», я неожиданно на канале «Русский мир» напал на беседу президента Центра стратегических исследований России Александра Коновалова. Этот человек, как мне показалось, ближе других подошел к отгадке «истинной причины». Отвергнув «нефть», он высказался в том духе, что в мире сейчас возникла сеть принципиально новых угроз и именно в свете этих угроз в Америке после событий 11 сентября 2001 года возгорелись столь страстные чувства к Ираку Саддама Хусейна.

Страшные удары, нанесенные арабскими самоубийцами по двум самым заповедным институтам великой державы, не только оставили в ее сердце далеко еще не заживший шрам, но также породили гигантский комплекс неполноценности, иными словами, покачнули ее всеобъемлющий комплекс превосходства. В реальной жизни возник чудовищный голливудский сюжет катастрофы. Возможно ли это, спрашивают себя американцы, чтобы кучка чужеземных безумцев среди бела дня, в прямом смысле out of the blue, то есть без всякой причины, да еще и в ослепительный голубой с золотом день, сотрясла миф о нашей неуязвимости?

Вторжение в Ирак нельзя рассматривать в отрыве от этого события. По сути дела, нынешняя экспедиция является продолжением разгрома базы «Аль-Каиды» и талибанского режима. Так полагает Коновалов, и я почти согласен с его концепцией.

Кем-кем, но уж «слабаками» и декадентами американцев никак не назовешь. Не нужно заблуждаться и думать, что они не умеют давать сдачи. После двадцати двух лет жизни в этой стране я рискую заметить, что они любят давать сдачи. В речах президента Буша несколько раз промелькнула одна четко сформулированная фраза. «Мы никогда не позволим террористам и террористическим режимам решать будущее наших детей», — сказал он. Это означает, что руководство Америки чрезвычайно высоко оценивает уровень этих новых угроз. Речь идет не только о сегодняшнем дне, но и о новых поколениях, то есть об историческом развитии.

Несмотря на все уроки двух прошлых столетий, мы еще недостаточно уяснили разрушительную силу массового терроризма. Мы еще не понимаем, например, что Российская империя рухнула не из-за развития марксизма, а из-за сорокалетнего непрерывного террора подпольных групп и революционных партий против царской администрации. Начиная с попытки Каракозова и продолжая удачным покушением Желябова, Гриневицкого, Перовской, не проходило месяца, чтобы в разных местах империи не был убит генерал, губернатор, начальник полиции, великий князь, премьер-министр. К моменту разрухи администрация была полностью деморализована страхом и безнадежностью, а население привыкло к этим расправам.

Нынешняя шахидизация исламского терроризма может породить колоссальную деморализацию и чувство обреченности в огромных человеческих массах: в том смысле, что «против лома нет приема». В принципе может возникнуть грандиозный кризис современного мира, сравнимый только с разрушением варварами Римской империи и всей античной цивилизации.

Не знаю, до какой степени это историческое предчувствие владеет умами политического истеблишмента Запада, однако стратегическая цель нынешней иракской кампании показывает, что хотя бы на подсознательном уровне существует желание предотвратить глобальную катастрофу. При отсутствии явных указаний на вовлеченность иракского режима в террористическую стратегию этот режим все-таки является сильнейшей составной частью антизападных сил. Устранение этого режима решительным образом поколеблет уверенность (и вполне обоснованную) разрушительных сил в их конечной победе.

В мусульманском мире большим успехом пользуется идеологический «вброс», гласящий, что «новые крестоносцы» и сионисты ополчились сейчас против обороняющегося ислама. Это неправда. Не ислам в целом должен опасаться и обороняться, обороняется-то и опасается как раз Запад. Угроза идет от нападающего ислама, то есть от той его части, в которой созрела идея уничтожения мира неверных.

Откуда она взялась? Из каких глубин поднялась эта испепеляющая ненависть? Интересно в этой связи рассмотреть концепцию, возникшую в наших евразийских кругах. Согласно ей, Запад пребывает в состоянии окончательного разложения, безволия, тупикового нагромождения экономических, идеологических, религиозных и философских идей; хайль, Освальд Шпенглер! В мире бурно развивается новая, динамичная и полная сил мусульманская цивилизация; за ней будущее. В принципе у этой концепции есть полное право на существование, однако не преждевременно ли она (в который уже раз?) хоронит Запад и поднимает Восток? Где возникает динамика современного мира, его индустрия, финансы, социология, литература и искусство, философия и филантропия, если не на Западе? Что возникло на Востоке, кроме идеи разрушения, выпестованной в фундаменталистских мечетях?

В соответствии с концепцией неошпенглерианства перекраивается история. С удивлением вы можете увидеть, как в различных трудах размывается и практически стирается глава истории, известная как «татаро-монгольское иго». Никакого ига, оказывается, не было. Монгольская конница не принесла на Русь ничего, кроме блага. Именно пришествие динамичного Востока спасло русских от поглощения аморальным (уже тогда), корыстным и коварным Западом. Жестокости Орды преувеличены прозападными историками. Никаких городов они не сравнивали с землей. Позвольте, но куда же тогда делась Киевская Русь? Может быть, ее совсем не было?

При всем желании сбалансировать различные точки зрения мы не можем не видеть, что ядром современного мусульманского динамизма, особенно в его арабской ипостаси, становится отрицание западных ценностей и связанный с этим самоубийственный терроризм. К этому нужно отнестись с наивысшей серьезностью. События могут приобрести невероятный, поистине катастрофический характер. Кто мог предположить две тысячи лет назад, что великая цивилизация водопроводов, мощеных дорог и городов, непобедимых легионов и огромных, хоть и скрипучих, кораблей погибнет под ударами косматых гуннов и готов и на много столетий погрузится в застой и прозябание? Приблизительно то же самое может произойти и в недалеком будущем, если не будет остановлено это новое оружие, убийство путем самоубийства, тот лом, от которого нет приема. Погаснут наши компьютеры и зачахнут полуразвалившиеся города. Забудутся веселые карнавалы и рок-концерты. Сибирская язва и газовые впрыскивания покончат с демографическими проблемами. Дальше лучше не продолжать.

У нынешнего противостояния есть очень важный, по сути дела, основной для человеческой расы философский фундамент. Концепция жизни и созидания противостоит концепции разрушения и смерти. Нельзя просто сказать, что первая хороша, а вторая дурна, что первая однозначно представляет добро, а вторая — зло. Обе «концепции», если можно тут употреблять сие научное слово, отходят от нашего привычного обихода в другие измерения. Шопенгауэр полагал, что «воля к жизни» крутит порочный круг насилия, она неотделима от боли и страдания. В этой связи смерть является как бы освобождением от воли непрерывно кормиться и удовлетворять желание, на чем, собственно говоря, и строится цивилизация. Однако сама насильственная смерть является каким-то демоническим взрывом воли. Она вроде бы опровергает другой постулат величайшего Шопенгауэра о единственном истинно небесном чувстве человека — сострадании.

Человечеству надлежит пройти предназначенный ему путь. Единственный смысл этого пути состоит в достижении общности, в преодолении боли через сострадание. Входит ли в этот маршрут сопротивление насилию? Можем ли мы ответить на этот вопрос?

Читатель может подумать, что я оправдываю нынешнюю войну. Это не так. Любая война, даже самая справедливая, является массовым преступлением. Она вроде бы противоречит человеческой природе. К этой идее после Севастополя пришел Толстой. С другой стороны, в том же самом человечестве рождаются и воспитываются люди особого рода, «рыцари войны». Николай Гумилев поэтизировал войну: «И воистину светло и свято / Дело величавое войны, / Серафимы, ясны и крылаты, / За плечами воинов видны». Он же, впрочем, призывал подходить к поверженному врагу с «братским поцелуем».

Иногда мне все-таки кажется, что в своем развитии человечество должно вступить в возраст полного отрицания войны. Не об этом ли говорит новая концепция минимизации жертв? Прежние-то поколения не особенно осторожничали, лупили направо и налево. Теперь стараются научить бомбы находить разницу между виноватым и невинным. И в то же время даже современная технологическая военная операция не может не вызвать в человеческой памяти множества атавизмов. То, что мы видим в Ираке, волей-неволей выглядит как поход некой «расы господ» в страну «униженных и оскорбленных». С другой стороны, мы начинаем понимать, что «слабый» — это не обязательно «хороший». Словом, все не так-то просто. Скорее, наоборот: все очень сложно.

8 апреля 2003

Трали-вали и гений

В начале года я нашел в своей почте пакет из Санкт-Петербурга. В нем оказался восьмисотстраничный том сочинений Юрия Казакова, изданный «Азбукой-классикой». Петербурженка Ирина Киселева, приславшая мне этот исключительный дар, в трогательной диагональной надписи писала, что шлет мне эту книгу «на память о друге». Я начал читать все то, что уже читал в те старые годы вроссыпь, в различных журнальных публикациях, и уже не мог оторваться от этих тридцати рассказов, тринадцати текстов «Северного дневника» и еще одной чертовой дюжины фрагментов, и не только потому, что все это относится к вершинам российской словесности, но и потому, что за всей этой прозой видел Юру, литературного кореша, с которым часто выпивали, нередко и бузили, несли смешной вздор и говорили о серьезном. Эффект присутствия рано умершего автора был сравним только с выдающимся фильмом Аркадия Кордона «Послушай, не идет ли дождь», в котором замечательный артист Петренко возродил Юрия Казакова.

Нельзя переоценить своевременность этого издания посреди моря разливанного литературной халтуры. Для возникновения нового поколения творческих читателей нужно постоянно напоминать о мастерах пятидесятых и шестидесятых, среди которых едва ли не первым был Казаков. Вот почему я посвящаю ему сейчас несколько небольших эссе.

По слуху и нюху

Среди различных признаков гениальности есть несколько довольно курьезных. Считается, например, что гения отличает гипертрофированное обоняние. Те, кто знал писателя Юрия Казакова, в этом никогда не усомнятся. У него нет ни одной прозы, в которую не влез бы его большой, с чуткими закрыльями нос.

Он помнит запах книг, по которым он, как ни странно, учился охотничьему ремеслу, помнит носом все, где побывал: на пристани пахнет рогожей, канатом, сырой гнилью и воблой, в незнакомую комнату какую-нибудь зайдет и тут же отмечает, что пахнет пылью, аптекой и старыми обоями, в принципе «каждая вещь — пахнет!»

Интересно, как он соединяет обоняние с другими чувствами; вот две цитаты: «…запахов было множество, и все они звучали, как музыка, все они громко заявляли о себе…»; «…каждый звук рождал какие-то искры и смутные запахи, как капля рождает дрожь воды…».

Пахнут не только органические вещества, пахнут металлы, механизмы: «…возле машинного отделения сладко, мягко пахнет паром, начищенной медью и утробным машинным теплом…»; «…в сторожке пахнет бензином, дорогой, сапогами…».

Герой осенней ночью в дубовых лесах встречает любимую, приехавшую с Севера. Он говорит ей: «Понюхай, как пахнет!» Она отвечает: «Пахнет вином». Он уточняет: «Это листья». Почти в каждом рассказе вы найдете перечисление остро пахнущих вещей. Матросы рыболовного траулера («На Мурманской банке», 1962) переглядываются: повсюду бродит носатый писатель, нюхает: «…пахло рыбой, смолой, водорослями, солью…» Если все пахнет, то пахнут и минералы. Крым, где маются в отпуске северные моряки, «пахнет так южно и древне» («Проклятый Север», 1964).

В 1964 году одна богемная компания в составе Ежова, Данелия, Казакова, Конецкого и автора этих строк начала писать киносценарий по «итальянскому методу», то есть впятером. Юра однажды всех удивил, сказав, что он уже написал первый эпизод. Там на пять страниц шли описания свежесколоченного причала для лодок вкупе со всевозможными запахами заболоченного озера, сосновых досок, лодок, собак, ружей, сапог, словом, всего фирменного букета. Данелия сказал, что кино не передает запахов, поэтому и в сценарии они не нужны. Казаков обиделся. Без описания запахов актер не поймет, что играть, а режиссер, дорогой Гия, не сможет правильно снять эпизод.

Вспоминая его сейчас, мне кажется, что он всегда как бы принюхивался, и даже речь его перемежалась легким фырканьем носа. Непосредственно с темой обоняния связан его абсолютный шедевр «Арктур, гончий пес» (1957). Это история породистого охотничьего пса, чьи глаза с рождения были забиты бельмами. Он не знал зрения и жил только с помощью слуха и нюха. В рассказе он появился с обрывком веревки на шее. Таскаясь по помойкам и дворам, он приблудился к дому одинокого доктора. Тот вымыл его с мылом, протер мочалкой и просушил полотенцами. Пес полюбил запах этого человека, его звуковой контур и прикосновения его рук. Доктор оставил его в своем доме, надел на него ошейник с медной бляхой и дал ему имя одинокой голубой звезды — Арктур. Пес мог бы мирно жить в доме доктора, если бы поблизости не было леса. Именно там, в лесу, с ним случилось то, что придало всей его жизни «возвышенный и героический смысл». Там он учуял дичь, понял свое призвание и начал свой вдохновенный «гон», невзирая — да и взирать ему было нечем — на бесчисленные невидимые препятствия, раздирающие шкуру.

Автор, снимавший комнату в доме доктора, часто бывал в лесу вместе с Арктуром. Он жалел его, обращался к нему с монологами: «Ах, Арктур, бедный ты пес… не знаешь ты, что вокруг нас полно цветов…» и восхищался псом, когда тот с восторженным лаем устремлялся на свою единственную стезю жизни. Нужно ли говорить о том, что однажды он не вернулся из леса? Через год автор, блуждая в лесу с ружьем, натолкнулся на его кости и на кожаный ошейник с медной бляхой. Осмотрев место трагедии, он понял, что произошло. Несясь во весь опор за какой-то неведомой, но прекрасной дичью, он налетел на острый, как пика, сук дерева и был пронзен насквозь.

Не будет преувеличением сказать, что этот небольшой рассказ, замешанный на густой прозе описаний всего живого, биологического и растительного, вкупе с человеческой особостью, в конце концов раскрывается в метафизику сущего. Трудно не представить себе судьбу Арктура как метафору человеческой расы, которая со своими пятью (всего лишь!) чувствами несется навстречу неведомому.

Автопортрет

Конец пятидесятых годов в литературе соцреализма был временем ошеломляющего появления Казакова. К этому времени относится еще один его абсолютный шедевр, рассказ «Трали-вали». Будучи тогда молодым доктором, я тем не менее ревностно следил за молодой литературой. Помнится, этот рассказ вызвал основательную истерику в официальной прессе: критики признавали большой талант автора и лицемерно удивлялись: как с таким талантом он мог столь основательно исказить советского человека? За пределами официальщины рассказ о бакенщике Егоре вызвал бурный восторг.

Рассказ начинается виртуозной увертюрой изобразительных средств, в которой, как всегда у Казакова, звучат многочисленные запахи: «…с берегов тянет запахом земляники, сена, росистых кустов…»; «…а от воды пахнет глубиной, потаенностью…».

В принципе Егор — это не что иное, как автопортрет Казакова. Вот как он пишет о его внешности: «Егор крепок, кадыкаст, немного вял и слегка косолап». Всякий, кто знал Юру, скажет, что этими качествами обладал и писатель. Но дело не только во внешности. И до, и после рассказа Казаков шутливо отмахивался от всяких жизненных сложностей именно этой приговоркой: «А-а-а, все это трали-вали…» Егор любил покрасоваться во флотской мичманке. Любимым головным убором Юры была фуражка Тартуского университета с лакированным козырьком. Кстати, ведь и имена Егор и Юрий идут от одного корня. Дело, однако, не только во внешних приметах. Писателя и бакенщика роднит одно сокровенное свойство.

На протяжении всего рассказа автор подчеркивает грубоватость, неотесанность персонажа, а также его наивную, едва ли не детскую хитроватость, жадноватость, желание протащиться, то есть в основном захмелиться, как нынче говорят, «на халяву». Вот, например, изумительная сцена любовной охоты в стелющемся по лугам тумане. Впереди промелькнула и спряталась розовая косынка. «Стой! — дико вопит он. — Стой! Убью!» Любимая девушка Аленка со смехом и визгом убегает. Он настигает, валит на землю, и они забываются в счастливом объятии.

Столь же непосредственно выглядит сценка, когда на плес, возле Егоровой сторожки, высаживаются речные путешественники. Они просятся переночевать, и он с деланой неохотой, а на самом деле с жадным предвкушением пьянки («Егор очень молод, но уже пьяница») разрешает им остаться, надевает все свои военно-морские регалии, шутует и фиглярничает, чтобы получить лишний стакан водки.

Иногда среди ночи он оставляет спящую Аленку и уходит на реку. Им овладевает и сладкое и пугающее чувство мировой тоски, кажется, что кто-то зовет его со звезд. Он пытается отрешиться от этого своим ленивым «трали-вали», однако уже чувствует, что его «затягивает». Пару раз в месяц какие-то неведомые силы заставляют его проявлять свой невероятный дар. Вдвоем с Аленкой они берут лодку и уплывают на середину реки. Там он, забыв про все на свете, начинает петь старые русские песни; девушка ему вторит. Оказывается, он обладает голосом удивительной силы и выразительности. «Стонет и плачет Егор, с глубокой мукой отдается пению… И дрожит его кадык, и скорбны губы».

Однажды, уже в середине семидесятых, я пригласил одну английскую славистку поужинать в ресторане Дома литераторов. Почти все столы в Дубовом зале были заняты дружно отдыхающими писателями. Столик, впрочем, нашелся благодаря моей устойчивой ресторанной репутации. Едва успели нам сервировать ужин, как в зале появился Казаков. Покачавшись немного в середине помещения и не ответив на приглашающие жесты ряда коллег, он направился прямо к нам; толстые очки, слегка набухший нос, постоянная его неопределенная улыбка на крупных губах; да, нужно отметить красивые очертания головы, он принадлежал к тем людям, которым ничуть не мешает лысина. Он был уже основательно «типси», как говорят англичане. Не дожидаясь приглашения, он оседлал стул, налил себе полный фужер, подцепил моей вилкой закуску. Глотая, жуя и снова глотая, он не прекращал говорить с каким-то странным напором, не давая мне ни малейшей возможности представить его моей спутнице.

— Слушай, старик, я сегодня такой, УХХ, рассказ придумал, УСС, понял? Вот вообрази, один чувак идет по дремучему, БОБЛ, лесу. Запахи вокруг, ИХИОХИОХЕННЫЕ. Вдруг видит — в чаще окна светятся, а там, БЛОБ, а там, вообрази, буфет с великим множеством, старик, ОХЕНЕЮОХИХ напитков, и там чувиха его встречает, ХУХ, обалденная, вот вроде твоего кадра; ты откуда, девушка?

— Это Присцилла, Юра, она из Англии, — сказал я.

— Вы заказывать, Юра, что-нибудь будете? — спросила, подходя, наша любимая официантка Рита.

Он тут же обхватил ее за кругленькую талию.

— Нет, Ритуля, я заказывать, НАФИОХУ, ничего не буду, а вот этот, который тут с кадром из Дании сидит, закажет мне, БЛБЛ, граф-ф-ффинчик.

Тут его кто-то, вроде бы Конецкий, потянул за рукав, и он перебазировался со своей историей о лесном чудо-буфете за другой стол.

— Кто это? — спросила потрясенная Присцилла. — Страшно сказать, но мне вдруг показалось, что это мой самый любимый русский писатель. Как? Это и есть Казаков?! Но как он может так шляться и нести эдакий вздор со своим Божьим даром?

— Перечитайте «Трали-вали», — посоветовал я. Что еще я мог сказать разволновавшейся англичанке?

Джазовая пьеса

В те годы в Москве очень трудно было достать что-нибудь доброкачественное для питья. Возникающим то и дело компаниям, вместо того чтобы заниматься делом, приходилось бродить по «творческим клубам» в поисках творческого вдохновения. Однажды летним вечером большая компания, возникшая в Переделкине, передвигалась на Суворовский бульвар в Дом журналиста. По дороге коллектив распался на мелкие группы. Мы с Казаковым одновременно вошли в Дом-жур. Там шел какой-то многолюдный бал с танцами. Пробираясь через толпу, мы выискивали «наших». Тут объявили перерыв. Музыканты отправились погулять, оставив свои инструменты под присмотром пианиста. Пианист тихонько что-то наигрывал. Юра слушал его, держа в зубах здоровенную гаванскую сигару. Пианист тут стал импровизировать на тему Those Foolish Things. Юра раздвинул толпу и словно кот прыгнул к оставленному контрабасу. Он играл и ухмылялся, не выпуская сигары изо рта, потный, массивный, эдакий символ «музыки толстых», не хватало только буржуазного цилиндра на плешь. Никто его не знал в этой толпе. Все стали подтанцовывать, не догадываясь, что на басе играет «гений русской прозы».

Читая его рассказы, можно подумать, что они написаны либо дореволюционным русским помещиком, либо советским деревенщиком, почвенником, сродни Солоухину или Астафьеву. Между тем он был арбатским, то есть человеком городской культуры, или, так скажем, субкультуры. Именно там, в грязных дворах послевоенной Москвы, возникла у него неудержимая тяга к кислороду, чистым запахам незагаженных пространств и далее — к полярным морям. Вместе с тем там же, по соседству, в Институте Гнесиных, который он окончил по классу контрабаса, возникла и тяга к городской музыке, джазу. Как-то он рассказывал, что еще в сталинские времена подрабатывал, «лабал», в «Коктейль-холле» на улице Горького. Этим я воспользовался, когда писал третий том трилогии «Московская сага», «Тюрьма и Мир». Там есть эпизод в этом самом загадочном злачном месте тоталитарной столицы. В зале развлекаются лауреаты Сталинских премий, а на антресолях маленький джазик играет «Красную розочку».

«…за перилами антресолей был виден контрабасист, ловко перебирающий струны сардельками пальцев, большой, совсем молодой, хоть и уже лысеющий, к тому же сильно застекленный солидными очками парень, с блуждающей таинственной улыбкой на толстых губах; о нем Катаев однажды сказал, что это надежда русской прозы… Юрий… Юрий… ну неважно…»

Джаз был неотъемлемой частью его артистического мира. Он пробивался к нему сквозь массу помех через старенькие радиоприемники, оставленные в лесных сторожках или на рыбацких тонях, и уж конечно, самый его лирический, самый светлый и счастливый рассказ «Осень в дубовых лесах» (1961) не обошелся без джаза: «…я пошел в угол, где на ремнях на стене висел приемник, и включил его. Среди треска и бормотания дикторов я искал музыку. Я знал, что она должна быть, и нашел ее. Низкий мужской голос что-то сказал по-английски, потом была пауза, и я понял, что сейчас станут играть. Я вздрогнул, потому что с первого же звука узнал мелодию. Когда мне хорошо или, наоборот, больно, я всегда вспоминаю эту джазовую мелодию… В ней звучит какая-то тайная мысль, и не понять, печальна она или радостна. Напомнила она мне и ту московскую ночь, когда мы все ездили, ездили и ходили, одинокие и несчастные…» Джазовая тема звучала в его голове, когда Он и Она, униженные и измученные, отчаялись найти в гигантском городе хоть какое-нибудь место, чтобы предаться любви. Та же тема звучит, когда наконец спустя год они обрели приют в дубовых лесах.

В «Проклятом Севере» (1964) контрапунктом снова является игра джазового квартета. Два суровых северных маримана (по всей вероятности, Казаков и Конецкий) проводят отпуск в Ялте. Крым очаровывает их своими вечными средиземноморскими запахами, они стараются забыть свой изнурительный северный океан, однако постоянно и в мыслях, и в разговорах возвращаются на «проклятый Север», после чего остается только с ухмылкой взирать на ярко освещенные туристические лайнеры. Один из вечеров они проводят в ресторане (по всей видимости, в «Ореанде»), и тут герой начинает наблюдать за музыкантами.

«…Гитарист равнодушно подстроил свою гитару, пианист сразу взял медленные два-три аккорда… он будто остановил ритм, время, выхватил несколько созвучий и любовался ими, вслушивался и откидывал лицо. Скрипач тоже позудел, настраиваясь, и прозвучали всегда так волнующие меня пустые квинты… и вновь ударило меня по сердцу и завертелось, закружилось, понеслось мимо, и та осень в Ленинграде, и вся моя жизнь на кораблях, все мечты, разочарования и грусть».

В принципе все его лучшие рассказы спонтанно построены по схеме джазовых пьес: сначала идет лирическая тема, потом головокружительная импровизация с квинтовыми аккордами и наконец наступает щемящая кода.

Плачу и рыдаю

Если говорить о философии Казакова, ее можно прямо отнести к традиции великого гуманизма. Он любит жизнь, человека, животных, любит до слез. Выросший в атеистическом Союзе писателей, он постоянно думает о Боге, милосердии, жаждет духовной жизни. И в то же время перед нами заядлый, если не страстный, охотник, то есть активный участник порочного круга жизни, уничтожитель живых существ. Пытаясь постичь тайну жизни, он с неотразимой артистической жестокостью описывает смерть.

С особенной яркостью эти противоречия возникают в рассказе «Плачу и рыдаю» (1963). Трое охотников бродят по головокружительно красивому весеннему лесу. «Как и вчера, как и тысячу лет назад, чистой блестящей каплей между черными, как сажа, ветвями дубов засверкала Венера». Пришла ночь, и появились вальдшнепы. Дальше начинается избиение вальдшнепов. «Вальдшнеп упал на склон оврага, обращенный к закату, на открытое место, шуршал листвой и, как лягушка, упруго подскакивал на одном месте, подпираясь крыльями. Были у него огромные глаза на маленькой головке… и все — грудь, длинный тонкий клюв, ржавая спина, изгиб шеи, — все было устремлено ввысь в смертной тоске».

Позже в сторожке, когда они уже варили похлебку из вальдшнепов, один из них, филолог, выпил и вдруг взволновался, начал высказываться: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразих бесславну, не имущу вида!» Интересно, что почти немедленно эта трагическая и неизбывная ламентация сменяется у этого охотника восторженным кличем во славу жизни: «Чтоб жили мы все счастливо! За прелестных женщин! Ну, старики, весна, жизнь! Плачу и рыдаю! Ура!» Мало чем эта очарованность весной отличается от гулких позывных вальдшнепов, летящих на весеннее токовище.

Казакова, как Хемингуэя (в принципе они очень близки), привлекали люди экстремальных профессий: моряки, матросы океанских траулеров, полярники, зверобои. Постоянно рискуя своей жизнью, эти профессионалы неизбежно сеют смерть. Быть может, оттого он и занимается охотой, что и сам хочет быть, как Хемингуэй или Гумилев, одним из своих героев.

Агония любой твари привлекает его пристальное внимание. Будучи на траулере («На Мурманской банке», 1962), он описывает последние минуты рыбы. «Рыба лежит горой на палубе… Вынутая из глубины, она неподвижно и мучительно засыпает. У трески вылупляются пузырями глаза, топорщатся плавники… Потягивается в смертельной истоме зубатка. Красный морской окунь становится все страшнее… морские скаты меняют цвет, будто кричат цветом, ужасаются, молят о пощаде, о воде, о темно-синей глубине».

В очерке «Белуха» (1963–1973) Казаков описывает плановое избиение стада этих зверей, своего рода полярных дельфинов, в Ледовитом океане. Стадо, не подозревая подвоха, идет прямым ходом в загон. Охотники наготове. «В ужасной страсти своей к убийству выпросил и я у боцмана винтовку и все держал, с наслаждением ощущая ее тяжесть… Но, разглядев белух, я вдруг остыл, и положил винтовку, и стал молиться. Господи, отвернули бы они в море! Испортились бы наши моторы!» Он молится о том, чтобы избиение не состоялось, чтобы «эти прекрасные существа» ушли, чтобы продолжить свою «непостижимую» жизнь. Между прочим, главная цель охоты — обеспечение кормом звероводческих (песцовых) ферм.

Увы, все белухи этой стаи до единой были обречены. На это ушел один час вдохновенной, «как на войне», стрельбы.

Далее идут поразительные в своих подробностях и основательно садомазохистские описания истребления и разделки этих «прекрасных существ». Увы, это была не война, но «лагерь смерти». Очерк резко обрывается воплем: «Белуха идет!»

В июле 1980 года, за неделю до навязанной нам эмиграции, мы с Майей приехали в Абрамцево попрощаться с Юрой. Венец его литературных заработков — основательный старый дом — стоял в большом запущенном саду. Был жаркий безоблачный день. Юрий Павлович Казаков спал. Мать его Устинья Андреевна сидела на веранде то ли с шитьем, то ли с вышивкой. «Юрочка стал слаб, — сказала она нам. — Подолгу спит, мало пишет. Повремените с полчасика, Вася, а потом уж я его разбужу».

Он проснулся раньше, вышел, подтягивая затрапезные джинсы, буркнул «Привет!» и скатился по крыльцу в заросли своего сада. В густейшей высокой траве и кустах он исчез, потом вынырнул с поднятой головой, с раздутыми ноздрями, скакнул куда-то в сторону, опять исчез, опять вынырнул. Так он не менее четверти часа двигался среди буйства природы, словно пес Арктур. Наконец вышел на дорожку и направился к нам, неся в руках огромный букет георгинов. Он собрал их для Майи.

Среди примет гениальности есть такая курьезнейшая, как жадность. Жадными были Бетховен, Эдисон, Бунин. По-детски жадным был и Казаков. Так, во всяком случае, говорили, посмеиваясь, его друзья. В тот день с георгинами в руках он являл собой апофеоз своей великолепной преодоленной жадности. Это была наша последняя встреча. Через два с чем-то года, уже в Вашингтоне, мы узнали, что Юра умер. Вскоре дошла до нас фраза, произнесенная над ним его другом Георгием Семеновым, таким же, как он, охотником и мастером лирического рассказа. «Ушел Юра, — сказал он, — и ничего теперь для меня не осталось в этом мире, только холодный дождь».

«Огонёк», 18–25 октября 2004

Светлый путь

Нынче у нас много говорят о кино. Возрождается «важнейшее из всех искусств». Есть мнение, что важнейшее в нынешние времена должно важнейшим образом зарабатывать деньги, бросать вызов аж самому Голливуду-батюшке. В этом видится принципиальное отличие современного фильма от произведений тех времен, когда главной задачей была мефистофелевская борьба за человеческие души и парадоксальное сближение с прежним, то есть почти уже вечным в российском контексте, лозунгом «догнать и перегнать».

Такого рода странные сближения, быть может, приведут нас к некоторой осмотрительности. Стоит ли ради коммерческой конкуренции с голливудскими кровососами только лишь и делать, что пестовать кровососущих своих? Ведь никогда же, как бы ни старались, не одолеем. Нужно ли окончательно отринуть установившуюся в течение многих десятилетий советскую кинематографическую традицию или следует ее, замшелую, а чаще всего даже тошнотворную, пересмотреть, чтобы понять: было в ней хоть что-то, кроме поверхностного и бездарного пропагандистского блуда? Имеет ли она хоть малое отношение к тому, чем жили в те времена умные люди? Иными словами, обладала ли она хоть какими-то глубинными ценностями?

Сравнительно недавно на зарубежном русском телеканале «Наше кино», который отнюдь не посягает на соревнование с Голливудом, а просто гонит старый хлам про геройских чекистов родины, не гнушаясь даже сусальными сказками про Владимира Ильича и Феликса Эдмундовича, я посмотрел фильм Григория Александрова «Светлый путь». Лента была снята в 1940 году, и в главной роли там блистала звезда тех лет Любовь Орлова. Увы, здесь она играла не волшебную актрису цирка: «Хау ду ю ду, хау ду ю ду, я из пушки в небо уйду, в небо уйду!», а заурядную стахановку прядильного цеха.

Не помню, досмотрел ли я когда-нибудь в молодые годы этот фильм до конца, но сейчас, дожив до преклонных лет, я сразу почувствовал, что он не так-то прост, и отсидел перед «ящиком» все положенные полтора часа; фильмы тогда были недлинными. Прежде всего меня насторожило то, чего я раньше не замечал: сценарий был написан Виктором Ардовым, другом Ахматовой и известным человеком художественной богемы. Некоторые детали, в частности американская кинокепка и крой курток героя, говорили о том, что богема присутствует и в этом вроде бы чисто пропагандистском фильме.

Орлова начинает всю эту историю в своем привычном амплуа очаровательной провинциальной недотепы, уборщицы захолустной и вроде бы даже частной гостиницы. Следует каскад комедийного хаоса в духе «Веселых ребят». Затем какие-то гротескные партийцы вовлекают девушку в стахановское движение на ткацкой фабрике. Сначала она работает на десяти станках, потом на тридцати станках, потом на ста станках и наконец, в манере чистейшей хлестаковщины, бьет мировой рекорд на трехстах станках. И вот тут-то происходит невероятная кульминация, момент чуть ли не метафизического, во всяком случае, прекрасно-ужасного по своему пафосу преображения. Не знаю, понимал ли это Александров, но Орлова явно проникла в суть своей трансформации.

Она идет одна по проходу среди своих трехсот работающих станков. Постепенно походка ее переходит в марш, руки отмахивают каждый шаг, глаза зажигаются огнем удивительного вызова, устремляются в некую высоту, она поет:

Нам ли стоять на месте?

В своих дерзаниях всегда мы правы!

Труд наш есть дело чести,

Есть дело совести и подвиг славы!

К станку ли ты склоняешься,

В скалу ли ты врубаешься,

Мечта прекрасная, дорога ясная

Всегда зовут тебя вперед!

Нам нет преград ни в море, ни на суше.

Нам не страшны ни льды, ни облака.

Знамя страны своей, факел любви своей

Мы пронесем через миры и века!

Надо сказать, что среди привычной большевистской пошлости и пропагандистской трескотни присутствовала, по крайней мере в начале их движения, одна действительно глубокая, чуть ли не ницшеанская утопическая идея — создание нового человека, советский вариант «юберменша», всегда правого во всех своих дерзаниях. Именно об этом превращении слабого человеческого существа в некую фурию социализма, в живую скульптуру и был сделан фильм — во всяком случае, так он может быть прочитан сейчас. Будь я режиссером, я бы сделал современный ремейк «Светлого пути» для нынешнего кинорынка: люди превращаются в скульптуры государственного бизнеса, скульптуры вздымаются в лучезарное будущее; путь бесконечен (до ближайшего Армагеддона).

«Огонёк», 6 сентября 2004

Вестерны и истерны

Зимними вечерами в Басконии, подключаясь время от времени к программам канала «Наше кино», я понял, что восьмидесятые годы, которые все целиком я провел в далекой американской эмиграции, были не так уж бедны по части профессионально сделанных картин. Несколько раз я подолгу застревал перед телевизором, когда шел сериал об одном козлобородом товарище, возглавлявшем одно козлоногое революционное учреждение в Петрограде 1917 года. Товарища этого очень профессионально сыграл один мой собственный товарищ, талантливый актер плеяды раннего «Современника», однако не только это обстоятельство надолго приковывало меня к экрану. То, что я видел, было, по сути дела, рассказом о расправе большевиков над другой революционной партией, известной под сокращением «с.р.» — социалисты-революционеры.

Сделано все это было, что называется, без балды, то есть с высокой степенью кинематографической достоверности. Тщательно были продуманы интерьеры, грим, костюмы, оружие и прочие аксессуары, включая, например, петроградские трамваи того времени. Молодые большевистские вожди собирались на совещания — Урицкий, Володарский, Бухарин, Ленин, Дзержинский и прочие, и только одного, тоже слегка козлобородого товарища, а именно Троцкого Льва Давидовича, катастрофически не хватало. Имя человека, практически руководившего тогда, в послеоктябрьские месяцы, всеми действиями новой жестокой власти, ни разу не упоминалось на экране. Идеологическая цензура таким образом создавала эффект странного заикания.

Огромная кинотека фильмов о революции и Гражданской войне на сто процентов страдает недугом этого заикания. Мне кажется, что на пороге возникновения новой коммерческой киноиндустрии стоит подумать о коррекции нашего ущербного «золотого фонда», о показе того, как это было бы без цензуры, и сделать это можно в форме ремейков.

Приближающийся новый кинобум, по всей вероятности, приведет к острому дефициту сюжетов. Стоит ли нам высасывать из пальца некие подобия бесконечных западных вариаций на заезженные темы? В шестидесятые и семидесятые годы, когда западничество возбранялось, кинематографисты иной раз говорили, что вестернам мы должны противопоставить истерны, что Средняя Азия или, скажем, Кавказ являют нам бездонные кладези приключений. Таких захватывающих истернов создано было немало, достаточно вспомнить «Тринадцать», «Седьмую пулю», «Белое солнце пустыни», «Свой среди чужих…». Сейчас, когда мы излечились от соцреалистического заикания (уместно тут вспомнить пролог к «Зеркалу», сеанс у логопеда), перед нами просто-напросто открывается бескрайний кинематографический континент.

Страна наша в течение XX века побила все мировые рекорды драматических коллизий. Между тем невостребованными в кино остаются огромные исторические территории. Взять, например, «архипелаг ГУЛАГ»; практически там еще не высаживались. Там были ярчайшие вспышки человеческой свободы вроде восстаний зэков в Воркуте и Экибастузе. Немало было на этой каторге и людей, в одиночку бросавших вызов неумолимой системе. Вот, например, во второй половине восьмидесятых в Лондоне я познакомился с польским евреем Гарри Урбаном, умудрившимся несколько раз сбежать из страшных советских лагерей, пробраться сразу после войны через всю Европу, попасть в Венесуэлу, сказочно там разбогатеть на нефтяных участках и написать о своей жизни книгу под названием «Товарищ, я еще жив!».

Даже и Гражданская война, на полях которой паслось не одно поколение советских кинематографистов, осталась во многих своих ипостасях терра инкогнита. Единственной — и, кстати говоря, весьма впечатляющей — известной мне попыткой показать эту бойню глазами белых был многосерийный фильм Гелия Рябова «Конь белый» о колчаковском движении в Сибири. Лишь эпизодически кое-где мелькают в фильмах неизбежные и абсолютно трагические участники российской революции, анархисты. Но можем ли мы себе представить более захватывающие «сеттинги», чем республика Гуляйполе или восставший Кронштадт? Понимаем ли мы глубокую (хоть и безнадежную) философию лозунга «Анархия — мать порядка!»?

Русская эмиграция, молодые поэты, объединившиеся в группу «Парижская нота», любовь и гибель Поплавского и Червинской — все это и многое другое может воплотиться в своеобразную и сугубо трагическую кино-«фиесту». Исключительными характерами, поднимающимися в эмпиреи и опускающимися на дно, могут стать образы Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.

Короче, если российское кино получит должное финансирование, оно (кино) сможет не только количественно возродиться, но и качественно выйти в мировой авангард. Уже в течение десятилетий в западном искусстве не возникало никаких «новых волн». Хотелось бы думать, что наши ребята (я имею в виду молодежь) смогут все это перевернуть. Национальная идея не может держаться только на нефтедолларах.

«Огонёк», 20 сентября 2004

Сдвиг речи

Весь прошлый год я писал старинный роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки», электронной почтой не увлекался, никому не звонил, за газетами в город не ездил, в общем, создал вокруг себя то, что называется инкоммуникадо.

Часам к десяти вечера, окончательно обалдев от романа, я перебирался в гостиную и включал телевизор — чаще всего программу «Наше кино». Наше — ну в общем-то советское, словом, сделанное нашими ребятами нескольких поколений на пленке «Свема», а потому носящее в основном ноктюрный характер; даже и яркий день родины получался тускловат.

Очень редко включение совпадало с началом фильма. В принципе я смотрел произведения с неведомыми мне титулами и титрами. Фильмы поздней сталинской поры угадывались почти моментально, во-первых, по идеологическому содержанию, а во-вторых, по приподнятой интонации речи, когда конец каждой фразы поднимался к восклицательному знаку как бы для того, чтобы стукнуть этой дубинкой каждого советского зрителя по голове.

Первый сдвиг речи произошел в шестидесятые годы в работах таких мастеров, как Ромм («Девять дней одного года»), Хуциев («Июльский дождь»), ну и, конечно, Тарковский («Иваново детство», «Страсти по Андрею»). Тогда, по сути дела, впервые в нашем кино проявилась современная киноречь, произнесенная в манере недосказа; своего рода киновариант хемингуэевского «айсберга». Этот сдвиг, однако, не стал массовым явлением. В продукции семидесятых и восьмидесятых по-прежнему царили театральщина, неестественность, конформизм. Выработался легко узнаваемый стиль, включающий экивоки в сторону мастеров-новаторов вместе с подавляющей редактурой и всеобъемлющей халтуркой. Если говорить о кино как о «фабрике грез», то это были грезы сугубо советского демоса, людей «второго мира». Речь его героев была речью «как в кино», сродни тому, как зощенковский «скобарь» мечтает говорить и жить «как в театре».

Приближался, однако, другой, более кардинальный «сдвиг речи». Интересно, как может такой сдвиг уловить человек, который в течение всех восьмидесятых не был дома, десять лет шлялся, спотыкаясь, среди чужого языка, который (человек) немного уже подзабыл, как говорят советская улица и советский экран, и который уже сейчас, в начале нового века, время от времени наугад включает эмигрантский киноканал.

Хронологически этот сдвиг приходится, очевидно, на конец восьмидесятых, то есть на разгар перестройки, и возник он во многом под влиянием школы Алексея Германа с ее ошеломляющей невнятицей («Мой друг Иван Лапшин» и позже — гениальный «Хрусталев, машину!»). Вторым важнейшим творческим импульсом тут является катастрофа редакторской цензуры. Однажды я подключился к какому-то большому фильму (до сих пор не знаю ни его названия, ни авторов), в котором рассказывалась история юного браконьера, вылавливающего осетров на Оби. Сначала, увидев необъятные просторы Приобья, запечатленные на все той же тускловатой пленке «Свема», я подумал, что сейчас потечет все та же привычная, корневая сибирская, хрестоматийная лажа, но тут в тумане сблизилось несколько лодок с подвесными «вихрями», и мужики, сидящие и стоящие в этих лодках, заговорили между собой так, как только в конце восьмидесятых они смогли заговорить, когда весь фальшивый пафос уже испарился.

Этот временной и социальный сдвиг конца восьмидесятых сразу становился ощутим, о каких бы временах и каких бы людях ни шла речь в кинопроизведении, будь это история девчонок-наркоманок в современной Москве или одиссея кронштадтских морячков, везущих порох в Ленинград через немецкую блокаду. В этом смысле интересно сравнить два фильма, сделанных на материале ГУЛАГа. Один из них, снятый, кажется, еще во времена «оттепели», рассказывает о бригаде зэков, не сломленных каторжными тяготами коммунистов, которые находят в распадке огромный самородок золота. После долгих дискуссий вокруг таежного костра, словно на театральной сцене, они решают сдать самородок на лагерный пункт приема. Пусть они стали жертвами несправедливых политических репрессий, но Родина выше этого, а ей нужно золото, чтобы бороться с немецко-фашистскими захватчиками. Странным образом к концу этого в общем-то страшного фильма возникает ощущение рождественской сказки, и происходит это не из-за сюжета, а из-за лексической и интонационной неправды.

Второй фильм, «Кома» (режиссер Нийоле Адоменайте), рассказывал о женской зоне в сталинских лагерях на Колыме, но принадлежал он уже к новой формации — к питерской школе конца восьмидесятых — начала девяностых. Здесь речевой поток отвергает всякую возможность существования коммунистов на котурнах — и даже не по содержанию, а по интонации, по бытовизне, по проборматыванию, по невнятице, когда ты понимаешь, что окружен реальной средой земного ада, то есть художественной киноправдой.

Кажется, отечественный кинематограф снова подходит к очередному сдвигу речи. Пока еще трудно сказать, в чем это будет выражаться.

С одной стороны, мы слышим выразительную, особенно «сквозь пистолетный лай», речь конкретных пацанов из «Бумера», инфантильные монологи стюардессы Литвиновой, японское полумолчание «Возвращения», с другой же стороны, надвигается речь ширпотреба, массированного кинорынка, непрожеванного перевода — иначе говоря, «глобализации». Будем все-таки надеяться, что новый сдвиг будет произведен по воле талантливых одиночек.

«Огонёк», 4 октября 2004

Часть вторая

ЗЕНИЦА ОКА

Негатив положительного героя

Мезозойское море. Снижающийся птеродактиль.

Бесконечные мелкие волны катятся из пустоты в пустоту.

Примитивная рифма втягивает в амфибрахий и дактиль.

Прозаический метр, однако, все еще на посту

Динозавром на горизонте.

В наше время это взморье напоминало Невский в час гуляний. Шествовали отцы семейств, всевозможные Александры Борисовичи. С ними — матроны и дети в возрасте пубертальных влияний. Были и половозрелые девы, эдакие ирисочки. Кнопочный зонтик казался чудом. Шерсть и нейлон обтягивали гениталии. «Спидолы» сквозь глушение вытягивали соблазн. Рифмой к гениталиям, разумеется, была Италия. Публика грезила Сингапуром-под-вопли-обезьян. Готланд был рядом, хоть близкий, да не наш.

Ненашенский, ухмылялись некоторые супермены. Прямиком через море, всего лишь сто миль. Махнуть — и конец этому вечному рабству, полная перемена. Вместо нашенской абракадабры — ненашенский, готландский стиль. Закатный мираж собирал созерцателей. Товарищи, зеленый луч! Редчайшее оптическое явление балтийских зорь. Потряхивайте калейдоскопчик радужных туч, стряхивайте меланхолию и всяческую хворь! Дышите глубже у моря мечты!

Позднее оказалось, что море мечты кишечной палочкой кишит. Испражнения Джагернаута. Радиоактивная истерия. Печальный финал прибалтийского раута. Предотъездная дизентерия. Закачались прощальные мачты.

Отчалили все Александры Борисовичи. Бадминтоны их дочек растаяли, как энэло. Нынче небось летают над иудейскими кипарисами. Здешнее побережье свобода вымела атлантическим помелом. Ни взора, о друг мой, ни вздоха.

Осталось лишь мезозойское море. Вдоль него я иду пятнадцать лет спустя. Одичавшие чайки учатся крякать в миноре. Да кишечные палочки кружатся в волнах, блестя. В общем, неплохо.

Издалека по кромке моря приближается негатив Юры Ренье. Визитная карточка поздних шестидесятых. Все те же майка и шорты в память о той старине. Все та же легкая походочка и детский взгляд из-под волос косматых. Вопрошающая эпоха.

Уже различается загорелое совиное личико и тонкий нос. Все тот же UCLA на груди, предмет отваги. Юрка Ренье, шестидесятник-барбос. Немало детских идей он поверил многострадальной бумаге. Мечтал о лондонском Сохо.

При виде этого мальчика бычился мент. Бородою и гривою он опровергал устои. Что же лишает его позитивного облика в этот момент? Что же мешает выйти в положительные герои? Сближаемся, вокруг пустыня.

Бывший дантист, то есть поклонник Данта, бывший юрист, то есть просто Юрка, позднее он вырос в приличного музыканта, а также в весьма приличного драматурга. Нет, он не в Палестине.

И не в Берлине. Не в ЭлЭй и не в ДиСи. Остался тута. Кто-то ведь должен был позитивно оккупировать данную территорию. Из великой традиции нелегко выпрыгнуть с парашютом. Ностальгия так или иначе привязывает к истории. В положительном смысле.

Сближаемся, он поднимает руки, как бы восклицая: «Вася!» Кто бы подумал, так вот запросто, собственной персоной, тута! Почему же что-то отрицательное видится мне сейчас в его ипостаси? Как будто он не был когда-то душой стоматологического или физико-технического института. Как будто все-таки смылся.

Смылся и несколько видоизменился. Приобрел некоторый негатив противовесом к своей позитивной каррикулум витэ. Юра Ренье. Он даже здесь, в окрестном Доме творчества, среди ублюдков-писателей слыл положительным героем. Обожал соседских девятиклассниц, пионерок феллацио. Учил их слушать джаз. Джаз надо уметь слушать, девчонки! Не просто притоптывать. Знаменитые негры говорят: джаз надо есть. Ит-ит, вот так-то. Стоит также научиться двигаться в джазовой волне. Двадцатый век убывает, девчонки, учитесь, пока не поздно. Потом он стал жениться на этих девятиклассницах, то на одной, то на другой, всего их было не менее трех. Нередко приезжал с ними то в Коктебель, то в Домбай, знакомил с персонажами романа «Ожог», не к ночи будь помянут. Он знал этот роман почти наизусть, под гитару мог петь его целыми главами. Иногда отправлялся на последние деньги в отдаленный город, скажем в Москву, если там обнаруживался кусок черновика со сквернословиями. Что касается денег, то у него их не было никогда, однако всегда доставал, если товарищ нуждался. Алкоголь его не колыхал, но за компанию без промедления гудел на славу этот Юра Ренье, представитель своего поколения. Вот это у него было обострено до высочайшей степени. Еще в школе грезил баррикадами Будапешта. Не обошла его своей сыпью и поэтическая лихорадка. Вместе со всеми он уходил в подполье и выныривал оттуда, сияя детскими глазками и потрясая очками в проволочной оправе. Мы наступаем, старики! Мы снова идем вперед! Так он вступил в «Клуб кино имени Хичкока» при ЦК комсомола Латвии для того, чтобы там устроить манифестацию своего поколения с джазом, сюрреализмом и кришнаизмом, за что был бит внуками «красных стрелков». Эх, Юра Ренье, ты забросил блистательный зубопротезный и физико-математический бизнес для того, чтобы быть со «своими», то есть с теми самыми 0,01 процента, что не голосовали за коммунизм. К тебе относились с улыбкой, хотя ты представлял еще меньшую величину, то есть одну тысячную процента, то есть настоящих положительных героев, тогда как большинство меньшинства были либо притворами, либо неврастениками. Ты прошел через все «подписантства» и «отказничества», а когда распался «отказ», ты остался, потому что подспудно всегда понимал положительность своей роли, то есть знал, что без тебя невозможно. Откуда он взялся здесь в сей мезозойский час и почему направляется прямо ко мне через миллиард совпадений? Я ни разу не вспомнил о нем за пятнадцать лет — и вот такая замечательная встреча. Он приближается с нарастающей улыбкой. К чему мне готовиться — к рукопожатию, к объятию, к поцелую? Как мне понять внезапную отрицательность этого позитива?

Птеродактиль заканчивает затянувшийся полет. Опускается к опустошенному пляжу. Из-под крыльев ухмыляется очкастый пилот. ВВС балтийской страны. Задница в камуфляже. Все чин по чину.

Все так же на горизонте маячит плавкран. Тщится вглядеться в белесое завтра. Недотянули решающий пятилетний план. Бросили внушительного динозавра. Клевать железную мертвечину.

Юра Ренье между тем по-прежнему в своей роли. Приближаясь, сияет совиным личиком молодым. В обрамлении, или, лучше сказать, в ореоле. Белоснежных косм и седой бороды. Вот в чем причина.

Три шинели и Нос

Постоянно причисляемый к «шестидесятникам», я и сам себя таковым считал, пока вдруг не вспомнил, что в 1960 году мне уже исполнилось двадцать восемь. Лермонтовский возраст, этот постоянный упрек российскому литератору, пришелся на пятидесятые, и стало быть, я уже скорее «пятидесятник», то есть еще хуже.

Стиляжные пятидесятые, тайные экскурсии в Чаттанугу! В моем случае эта экскурсия в конце концов из тайной стала явной, поскольку в 1980-м я получил пинок красным лаптем под задницу.

Приятен мне, господа, русский суффикс «яга». Идет он, несомненно, от скифов и пахнет кочевой чертовщиной. Всегда осязаю его присутствие, когда думаю о том, как «коммуняга» ненавидел «стилягу», как он, «бедняга», немного подох, а стиляга, оказывается, еще немного жив, «доходяга». В этом ключе можно и в индейскую Чаттанугу всунуть дольку скифского чесноку, тогда у нас все законтачит.

Прошлым летом Виктор Славкин пригласил меня на премьеру своего фильма о «пятидесятниках». Бывшие стиляги рассказывали в этом фильме о своей молодости. Каждого из них режиссер усаживал на просторное сиденье открытого ЗИСа и снимал с одной точки во время проезда по Москве. Эффект получался любопытный. Пожилой человек пытается что-то вспомнить, говорит вяло, неинтересно и вдруг замечает какой-то перекресток, арку какого-нибудь памятного ему дома, и тогда сквозь опустившиеся брыла и набухшие подглазия пролетает искра, и вы на мгновение видите перед собой мальчишку тех времен сорокалетней давности.

Во время дискуссии Славкин предложил мне выступить, поделиться воспоминаниями о стиляжных пятидесятых. Признаться, мне не хотелось говорить. После учебного года в американском университете в Москве вообще-то хочется помолчать. Вдруг в зале я увидел знакомое лицо — впоследствии выяснилось, что это была дочь одной девчонки из нашей молодой компании, — и как-то сразу возникла череда сцен, «полусмешных, полупечальных», странный парафраз к одной из моих нынешних университетских тем, к «Гоголиане». Теперь все это превращается в рассказ.

Я никогда не был стилягой в гордом и демоническом смысле слова. Скорее уж я был жалким подражателем, провинциальным стиляжкой. Иной раз во время каникулярных поездок из Казани в Москву или Питер я видел группки немыслимых гордецов в узких брюках и ботинках на толстой подошве, с набриолиненными башками стоящих возле «Авроры» на Петровских линиях или возле «Астории» на Исаакиевской. Набриолиненная башка была, пожалуй, самым доступным атрибутом из стиляжного набора, и мы с такими башками собирались на танцах в казанском Доме ученых. Что касается шмоток, то тут от нас за версту разило халтурой, потугами провинциальных «телеграфистов».

Между тем на экраны каким-то чудом прошел французский фильм «Их было пятеро». Там герой таскался в пиджаке со сверхразмерными плечами и длинной шлицей через всю задницу. Он даже, кажется, что-то говорил об этом пиджаке своей девушке: вот, мол, видишь, какой у меня американский пиджак! Вдвоем с молодым портняжкой мы решили замастырить такой пиджак из местных материалов. Облазив все магазины, нашли ткань в мелкую клетку. Портняжка трудился три недели и наконец сказал, довольный и гордый: — Ну вот, Васек, теперь ты у меня в порядке, как пограничник!

Какое отношение я имею к пограничнику в таком «клевом» пиджаке, я не спросил и полетел, то застегиваясь, то расстегиваясь, развеваясь шлицей и напевая стиляжный «сумбур вместо музыки»:

Однажды дяде сшили новый китель,

В обтяжку

Он на нем сидел.

Но после долгой глажки

Усердного портняжки

Тот китель

Вверх тормашкой

Полетел!

О, миледи!

Тот китель

Вверх тормашкой

Полетел!

Едва я появился в своем новом пиджаке на курсе, как сразу же стал объектом комсомольской сатиры. В стенгазете «Лечфаковец» тиснули карикатуру с рифмованной подписью:

Этот клетчатый пиджак

Был хорош бы для стиляг,

Ну, а вас, сокурсник Вася,

Он совсем, совсем не красит!

Таким образом мединститут меня вписал в свою малочисленную команду мальчиков для битья, и с тех пор в каждом выпуске «Лечфаковца» я находил что-нибудь о себе под рубрикой «Кривое зеркало». Только много лет спустя я узнал, что все эти стишки и карикатуры на меня тщательно собирались местной гэбухой, поскольку я находился у них «в разработке», но это особая тема.

Вьюноша всегда мечтает стать частью городской мифологии, и поэтому я был очень вдохновлен, когда меня в моем пиджаке стали приглашать постоять с ними другие персонажи «окон сатиры», а именно: Владик «Крукса», Сережа Елкин-Палкин, Ирина «Домино», Ушанги Амбердыдзендзиашвили. Увы, постоять с ними возле мраморного льва на главной улице я мог только поздней весной или ранней осенью. В холодное время я ко льву старался не приближаться в связи с отсутствием соответствующей «упаковки».

Сейчас могу признаться: я ненавидел свое зимнее пальто больше, чем Иосифа Виссарионовича Сталина. Это изделие, казалось, было специально спроектировано для уничтожения человеческого достоинства: пудовый драпец с ватином, мерзейший «котиковый» воротник, тесные плечи, коровий загривок, кривая пола. Студенты в этих пальто напоминали толпу пожилых бюрократов.

И вдруг однажды сверкнул мне «луч света в темном царстве». В тот день, подлейший мартовский слякодень, забрел я в комиссионку на Кольце. Обычная дыра, завешанная траченными молью бухарскими коврами и чернобурками, заставленная китайскими вазами и термосами. И все-таки эти нафталинные лавки имели какое-то отношение к городской мифологии. Об этой на Кольце, в частности, было известно, что в ней Сережа Елкин-Палкин купил когда-то набор иностранных пластинок с собакой возле раструба граммофона, из которого доносится голос ее любимого хозяина.

Едва лишь я в тот день подошел к этой комиссионке, как из нее вышел мужчина лет на десять старше меня, не кто иной, как джазист-«шанхаец» Герман Грамматиевич. Он был без пальто.

Эти «шанхайцы», молодые русские патриоты, играли еще недавно в большом оркестре и развлекали буржуазную публику в огромном городе на реке Хуанпу. Грандиозные победы красных орд товарища Мао Цзэдуна подтолкнули весь оркестр выехать на историческую родину. Джазисты еще не догадывались, что история там в данный момент повернулась задницей к подобным американизированным биг-бэндам. Неся с собой репертуар Гленна Миллера и Вуди Германа, они думали: вот тебе, любимая родина, все лучшее, чему научились молодые патриоты на реке Хуанпу!

Благодарность родины оставляла желать много лучшего, однако не дотянула и до худшего. Могла бы ведь и полоснуть поперек пюпитров, однако вместо этого просто пенделем под зад вышвырнула космополитическую заразу в пыльный Зеленодольск, штаб-квартиру умирающей Волжской военной флотилии, с ее плоскодонными крупнопушечными мониторами. Там козы толпой проходили под вечер по главной улице, что давало возможность джазистам сравнить их блеяние со звуками международного сеттльмента в Шанхае.

Вдруг неизвестно откуда пришло смягчение для патриотов: разрешено перебазироваться в Казань и там перейти на одиночное репатриантское существование. До сих пор не понимаю, почему наша родина вдруг проявила такой либерализм и не отправила лабухов на свои колымские угодья вместо университетского города, где уже с жадностью подрастало новое студенческое поколение. Так или иначе, «шанхайцы» рассосались в Казани по ресторанам, кинотеатрам и клубам, где стали исполнять утвержденный реперткомом набор народной музыки. И все-таки, и все-таки иногда «под балдой», перемигнувшись с публикой, они вдруг выдавали свой свинг, растягивая перед местной жалкой молодежью огромные медные закаты внешнего мира.

Итак, это был один из них, из нездешних, некий барабанщик Гоша Грамматиевич, который, сдав последнее пальто в комиссионку, теперь налегке скользил к магазину «Вина-воды». Через минуту я уже смотрел на пальто Грамматиевича из-за китайской вазы. Под эгидой Китая в тот день сцепилась связь времен, распавшаяся ранее под эгидой России. Из-за вазы с драконами русский юнец взирал на американское пальто, купленное когда-то на реке Хуанпу. Хоть и неуклюжая, но все-таки попытка найти гармонию в экзистенциальном хаосе.

Среди обычных советских черных и коричневых колоров дерзко выделялось пятно верблюжьего цвета, свисал пояс с металлической, не наших очертаний, пряжкой. Невинно пялились невиданные пуговицы, похожие на треснувшие орехи. Лучше сразу уйти, это пальто стоит пять тысяч. Даже если продам «Балтику» и «Кировские», не наберу и на треть. Крукс его купит через двадцать минут на обратном пути с тренировки по поднятию тяжестей. Лучше сразу разворачиваться, нам оно не по чину.

Здравствуйте, нет ли у вас демисезонного пальто на мой рост? Нет ничего приличного, молодой человек. А вот это, например? Вот это желтое, что ли? Что ж, вы такое носить будете? Ну, просто попробовать. Ну, не советую.

Вот оно в руках, блаженное, шелковистое прикосновение. А где же ценник, ценник-то? Каков сюрприз, пальто стоит не пять тысяч, а всего лишь пятьсот, всего лишь две месячные стипендии! На пряжке внутри фирменные буквы: Jennings! Внутренние органы неприлично заторопились. Пряжка с зубчиками. Пояс немного залохматился. Это из-за зубчиков, так и полагается. Да ему сто лет, этому пальтишке, молодой человек. Послушайте, дорогая девушка, будьте человеком, отложите его для меня! Я через два часа, через час, приду с деньгами! Ну, вы комик, молодой человек! Да вы хоть примерьте!

Что ж тут примерять-то, и так все ясно. Это пальто, как Лоуренс Аравийский, скакало ко мне всю свою долгую жизнь. То львицей вздувалось оно, то опадало шкурой львицы. Оно всегда жаждало меня, дорогая неуродливая продавщица! Оно всегда пылало ко мне, хоть и болталось на плечах барабанщика! Оно в конце концов ушло от него, и вовсе не оттого, что Гоша пропился в дым и задолжался швейцару Туго, а оттого, что почувствовало мою близость. Дорогая Нина Васильевна, происходит не коммерческий акт, а предначертанная встреча взаиможаждущих особ, волжского мальчика и американского Верблюдо. Верлибром вертелось блажное Верблюдо, блюдя веритути бананом на блюде, не так ли?!

Итак, оно мое, и пусть не хватает одной ореховой пуговицы, а вместо нее неверной рукой, умеющей только выколачивать брейки в «Сент-Луис Блюз», пришита советская офицерская, и пусть межлопаточная поверхность имеет тенденцию к быстрому пропуску дующего в спину ветра, и пусть пояс залохматился под естественным влиянием зубчиков, и пусть обшлага и полы чуть-чуть завельветились, и пусть, и пусть! О Верблюдо!

Вместе с этим пальто мы стали углубляться в почти антисоветскую молодость. Оно помогло мне пережить исключение из Казанского мединститута. Может быть, именно оно подсказало мне укрыться в Москве. Им я и укрывался во время ночевок на московских вокзалах, среди могучей щусевской архитектуры. Через межлопаточное пространство уже начинали просвечивать державные люстры. Веселая тетя Наташа, прибывшая в Москву для «спасения ребенка», всплеснула руками:

— Васька, да ты люмпен! Что я напишу в Магадан Жене?!

Ни мать, ни тетка, ни сам вечно чихающий студент-люмпен не подозревали, что подходит его срок вместо американского Верблюдо примерить лагерный ватник. Только спустя много лет стало известно, что изгнание из института было прелюдией ареста. Малая родина склонна к предательству не менее, чем большая, но это, конечно, особая тема.

Переехав в Питер, я оказался под опекой тетки. При всем веселом нраве она была носительницей здравого смысла. Маме была отправлена депеша с описанием скандального рубища. Мать с гневом прислала ей деньги, чтобы купить мне новое, настоящее пальто. Засим мы отправились на Обводный канал во Фрунзенский универмаг. Там под тяжестью советской одежды гнулись металлические вешалки. Тетка с бесконечными ифлийскими хохмизмами, но неумолимо — «волею пославшей мя сестры!» — выбрала нечто стахановское и тут же повлекла племянника в фотоателье для выполнения подтверждающего акцию снимка. Даже без следа иронии на бледном, отретушированном лице позирую в виде положительного героя соцреализма.

Как ни странно, совсем не помню сейчас, как испарилось мое злокозненное Верблюдо с его протертой уже до нитяной структуры спиной, с поясом, на котором зубчики уже не знали, за что зацепиться, с вермишельными рукавами, оно, так ярко осветившее мою раннюю молодость и взбудоражившее двух сестер Гинзбург, разделенных пространством в двенадцать часовых зон. Может быть, и впрямь испарилось, сделав свое дело, сняв с юнца советский номерной знак, вдруг в пьяной питерской ночи малой шкуркой, обрывком закатной тучки поднялось, подобно «небесным верблюжатам» Елены Гуро, над крутыми склонами Исаакия и там, достигнув уже нематериальной ветхости, как раз и испарилось?

— Этой штуке место в ломбарде, — взвесив фрунзенское добро, сказал мне мой новый балтийский друг Михаил Карповиус. Этот узколицый молодой человек в резко сдвинутом набок литовском берете, помимо многих других открытий, открыл для меня существование ломбарда, то есть воплотил литературную ситуацию в жизнь.

Благо было уже тепло и мы щеголяли в китайских плащишках. Быстро в плащишках перемещались из одной клиники в другую, интересуясь не столько больными, сколько сокурсницами, и в частности высокой рыжей девушкой, Леной Горн, о которой «на потоке» говорили, что она «дает с ходу», и которая смотрела на нас всех с нескрываемым презрением.

Осенью я «построил» себе другое пальто, неплохую замену моему растворившемуся Верблюдо. К тому времени Америку в наших сердцах резко отодвинула Франция. Приехал стриженный ежом Ив Монтан. В пивных мы имитировали его шансоны. Вот, вообразите, заходишь в какое-нибудь прокисшее пролетарское заведение, а там компания поддатых молодцов хором исполняет: «Я так хочу хотя бы раз Кольцо Больших Бульваров обойти в вечерний час!» Вот вам удар по вашим стереотипам, господа западные филологи и романисты. В заведении, именуемом «Пиво завода имени Стеньки Разина», вы ждете услышать «Из-за острова на стрежень», узреть что-нибудь надрывное, подноготное, а вместо этого перед вами мельтешит толпа петербургских буршей, голосящая: «C’est a loin, loin; Oh, les pays lointains…», а один из этих выпивох бродит от стола к столу в ивмонтановском пальто внакидку да еще и в трехцветном шарфе — Liberte, Egalite, Fraternite, — связанном сокурсницей и на тридцать пять лет опередившем российские стяги Августовской революции.

В этом пальто в ту осень мечталось не «хиляние по Броду», а сопротивление на будапештских баррикадах. Однажды как-то на Мойке или на канале Грибоедова, вывалившись толпой из очередного препохабнейшего заведения, начали шуметь: «Сколько же можно терпеть?! Давай начинаем, студенты! Руки прочь от Венгрии, сволочь сталинская! Завтра выходим на демонстрацию! За нами весь Невский пойдет! А потом и весь Путиловский! Завтра вот здесь и начнем в шесть часов вечера перед восстанием!»

После шумства разбрелись в разные стороны, трепеща и предвкушая жертвенный подвиг. Полночи я тащился в сторону моего тогдашнего жилья по самому западному в городе адресу, на Лесную Гребенку. Тусклая геометрия бывшего Петербурга подставляла мне свои острые углы. Тумбы и водопроводные люки вступали в противоречия с гравитацией. Пару раз заехал в морду оккупанту, то есть со всего размаху по водосточной трубе.

Вдруг враждебная морось и слякоть материализовались тремя субъектами, виртуозами припортового гоп-стопа. В буквальном смысле, как Акакия Акакиевича, они вытряхнули меня из моего нового пальто.

«Что за шутки?!» — возопил я и обнаружил вокруг себя полнейшую пустоту, среду, как говорится, максимального отчуждения. Не было даже Луны, чтобы надо мной посмеяться. Остатнюю часть пути я не мог с определенностью сказать, где я нахожусь: в середине ли страницы альбома, в котором сейчас эту историю записываю, — альбома, подаренного поэтическим другом русско-татарско-итальянского происхождения и крытого скромным куском вельвета с беленькими цветочками, или посредине улицы, проявившей гнусную суть свою в бестрамвайные часы разбойной ночи, — улицы все тех же, ничуть не изменившихся петербургских призраков и чертей, охотников за нашими дражайшими шинелями, насильников нашей дражайшей юности, и куда направляюсь: в американскую ли, инспирированную ОПОЯЗом славистику или на Лесную Гребенку плакаться в жилет Мише Карповиусу.

Припоминается, что на следующий день, в пиджачке, я все-таки оказался в районе Церкви-на-Крови, где намечалось возведение первой ленинградской баррикады, однако никого и ничего там не нашел, кроме развалюхи грузовика с бочкотарой. Все мятежники, должно быть, как и я сам, то ли опоздали, то ли слишком поторопились. Короче говоря, восстание не состоялось.

Реализм подступал со своими проклятыми вопросами, дул под пиджачишко, напоминая то, что учили в институте о воспалении седалищного нерва. Где взять пальто? Ведь не строить же заново!

— Мы тебе в порту купим мантель с подкладкой, — утешал Карповиус.

Да на какие же шиши? Отсутствие «шишей» создавало пограничную, «лиминальную» ситуацию, вне которой не могла возникнуть молодая проза, как это позднее выяснилось. Даже Двадцатый съезд нашей партии, положивший конец злоупотреблениям «культа личности», не вызывал желания слиться с народом в его новом трудовом порыве. Напротив, в вечерних ледяных шатаниях все чаще выплывал перед наследниками Башмачкина какой-то сквозной, сквозь всю непогоду, отрыв.

Лена Горн расхохоталась всей своей развевающейся медью:

— Да вы, Василий, и впрямь дрожите, милейший, словно Акакий Акакиевич!

Она шла по Невскому в сопровождении Носа. По совершенно случайному совпадению ее спутника так и звали — Нос, в том смысле, что был он, конечно, Носов. Некоронованный король Невского, главный стиляга, идеально сложенный и идеально одетый Нос. Очень прямой, руки почти всегда в карманах, с немного преувеличенной из-за прически, хорошей, лобастой головой, с многообещающей улыбкой, Нос.

— Закаляешься, старый? — спросил Нос Башмачкина с радушием обитателя Букингемского дворца при обращении к солдату караула.

Они прошли, но Лена на секунду обернулась, очевидно, чтобы увидеть, как летит под ледяным ветром единственный оставшийся у меня утеплитель, триколор свободы. А я нырнул в подвальчик, благо тогда немало на Невском было таких подвальчиков с водкой в розлив и с разливанными разговорами.

Неунывающий Карповиус предложил несколько способов увеличения денег. Ну вот, например: одалживаемся в общежитии у Гренадерского моста и выкупаем из ломбарда «то, твое», а потом продаем дешевле госцены, но в два раза дороже залога. Ну вот еще: набираем ночных дежурств на Карантинке, оплачиваются вдвойне. Ну еще что-нибудь, например: тайком, чтобы не уронить медицинский престиж, нанимаемся мыть стекла на Лесной Гребенке. Поставим бутылку коменданту, он нам выпишет на пару, вдвойне. Всюду этому оптимисту в те ранние годы виделся двойной выигрыш. Он еще не знал, что через год уйдет в океан и рулетка закрутится в его пользу сверх ожиданий: вдвое, втрое, в сто раз на несколько лет, пока он вдруг не рухнет и не задохнется в тоске, в развале и в собственных извержениях.

Как ни странно, все способы Карповиуса тогда более или менее сработали. К ним прибавилась еще сумма, одолженная у однокурсниц, и в результате появилась возможность еще раз пригласить читателей в комиссионный магазин, теперь уже на Невском. Опять ковры и китайские вазы плюс несколько статуэток Будды с ярлычками: «Буда простая, медная». Вдруг молодой продавец, волосы «под канадку», поманил меня пальцем с печатным кольцом.

— Я вижу, ты из наших, — сказал он.

— Офкос, — подтвердил я на языке порта.

— Пальтец нужен? — спросил он.

— Вот именно пальтец и ищу! — едва ли не вскричал Башмачкин послесталинской формации.

— Тогда считай, что тебе повезло!

Он бросил на прилавок нечто светло-серое, плотного сукна, и в ту же долю секунды, пока брошенное еще успокаивалось на прилавке, я понял, что опять случилось в жизни нечто чудесное, что это пальто ко мне прямо из Парижа залетело, что в нем нет никакой «самостроковской» утрировки, один лишь европейский стиль 1956 года, когда кумиром Левого берега Сены был некий реакционный писатель, месье Альбер Камю.

Все эти дела с разными берегами Сены, с Альбером Камю и его эссе «Бунтующий человек» были нам еще неведомы, они пришли позднее, однако мне кажется, что я уже и тогда, осенью 1956-го, каким-то предлитературным чутьем предполагал их существование. Сознание послесталинских мальчиков совершало иной раз непредсказуемые виражи. Ну, вот, например, про упомянутого уже певца Больших Бульваров Ива Монтана пресса с придыханием писала, что он «убежденный коммунист», а Миша Карповиус по этому поводу глубокомысленно изрекал: «Если уж там даже коммунисты такие, то чего же ждать от беспартийных?!»

— Прикинь! — говорит мне молодой продавец «из наших».

Прикидываю.

— Ты в поряде! — ухмыляется он.

Карповиус из-за стекла (он уже на Невском с двумя девушками объясняется) показывает мне два больших пальца.

— Этот пальтец сегодня Нос приволок, — говорит продавец и кивает со сдержанной гордостью. — Вот именно, сам Нос. Ему эту штуку Левка Волков отстрочил по французским выкройкам.

Меня охватывает странное, едва ли не мистическое чувство.

— А что же он сам-то, Нос-то, не носит?

— Раздался в плечах, — поясняет продавец. — Как начал с Ленкой Горн гулять, так раздался в плечах. Только что сшил, и вот весь малость вздулся в верхних частях: плечи, грудь, холка. Теперь, говорит, новое буду шить, а это, говорит, Игореша, продай с умом, то есть кому-нибудь из понимающих.

Мистическое чувство усиливается. Нос только притворялся, что шьет себе. В глубине своей сути он, конечно, понимал, что новое пальто перекочует к другому персонажу. Плечи, грудь, холка, раздувшиеся из-за любви к медичке, — это просто отговорки. Литературная метафизика торжествует!

Весь остаток вечера мы дефилировали по Невскому, Карповиус в своем клайпедском кожане и я в пальто от Носа. На Невском тем временем развивалась сенсация: шел герой молодежи Михаил Козаков, то есть красавец-негодяй из фильма «Убийство на улице Данте». Шарф брошен через плечо, горит драматический глаз. За ним — куча поклонников, у всех шарфы через плечо, в зрачках свеча. Мы с Карповиусом присоединяемся. Кумир заходит в рюмочную. Широкий жест: «Всех угощаю! Выпьем за искусство, за будущее!» Еще по одной, еще по новой! Не осквернять же эти мгновения мокрыми бутербродами с килькой, похожей на ржавое серебро гниющего сарацина. Пьем без закуски.

Далее все разрастающаяся свита (кажется, уже без предводителя) направляется в кинотеатр «Хроника», где идет боевой документ «Разгром контрреволюции в Венгрии». Мы с Карповиусом смотрим его уже пятый раз, поскольку там крупным планом фигурирует вчерашний сокурсник Жига Топай. Диктор зловещим голосом вещает: «На второй день к кинотеатру “Корвин” стали стекаться грузовики с реакционным отребьем».

Близко к камере проходит «Татра», у нее в кузове толпа молодых ребят, все они кажутся нам однокурсниками. Укрупняется до полной узнаваемости фигура собутыльника Жиги Топай, получившего в институте известность своим романом с поварихой клиники профессора Углова. Он в таком же пальто, как теперь у меня, только на груди у него автомат Калашникова. Любовник поварихи и одновременно еще полудюжины дам из больницы Эрисмана оказался отважным антисталинистом! На выходе Карповиус кладет мне руку на плечо:

— Жаль, что нас там не было.

В толпе несколько человек оборачиваются и внимательно смотрят на нас.

За время просмотра Невский еще больше вошел в раж. Непонятно, по какому поводу эта толпа к десяти часам вечера впадает в такое возбуждение. «В кабаках, в переулках, в извивах (в каких еще извивах, Александр Александрович, если это не просто для рифмы?), / В электрическом сне наяву / Я искал бесконечно красивых / И беспечно влюбленных в молву…» Цитируется по памяти, она же, любезная, подсказывает, что тогда, осенью 1956 года, в толпе на Невском нередко мелькали вот именно те, «бесконечно красивые», которые в моем затянувшемся юношеском воображении относились к блоковскому урбанизму, к темным отшлифованным гранитам и матовым мраморам, к извивам (ага, вот они, извивы!) бронзы и чугуна, еще оставшимся от Серебряного века и еще как бы живым.

Молодежь, как известно, никого не замечает на улице, кроме самое себя. Так и я, очевидно, не видел в тот вечер большинства ленинградской толпы и уж тем более не видел ее жлобов, или, как тогда там говорили, «скобарей». В новом, «носовском» пальто я ощущал себя одним из тех, «бесконечно красивых», и был уверен, что со мной этой ночью произойдет что-то необычное.

Карповиус пропал, с ним это постоянно случалось в ту осень. Естественно, вскоре я обнаружил себя в подвальчике «Советское шампанское», что на углу Невского и Садовой. В те времена там сливали в тонкостенных стаканах весьма эффективную смесь: сотку коньяку и сотку СШ. К этому еще присовокуплялась, «для культуры», большая шоколадная конфетина.

— Пора! — сказал я после первого стакана, таща второй.

— Куда? — спросила меня восхищенная масса.

— На баррикады, — любезно пояснил я. — Сегодня в городе начинается восстание.

— Какое еще такое восстание в колыбели революции? — скандально удивились массы. — Соображаешь, о чем говоришь, ты, кент?

— Восстание за свободу, — продолжал уточнять я. — В знак солидарности с растерзанным Будапештом. Все на баррикады, ребята! Ура!

То одно, то другое приближались ко мне отвратные советские лица, или, как автор «Шинели» и «Носа» их называл, «кувшинные рыла».

— Давай тащи его в милицию, товарищи! Агитатор — оттуда!

Двое длинноруких выволокли меня наружу под скандинавский восторженный ветер. Ничего не стоит смахнуть таких падл, винегретных, отблеванных гадов! Почему-то не получалось. Двое патриотов Страны Советов вцепились мне в плечи, в мое парижское пальто, не отодрать!

— Давай тащи агитатора! Вон мент стоит! Товарищ милиционер, контру поймали! — У них не получалось меня тащить, у меня не получалось их отодрать. — Товарищи прохожие, помогите стилягу в милицию сдать! О Венгрии болтает!

Товарищи прохожие, ни черта не разбирая среди гудков, звонков, свиста ветра, спешили пройти: подобных сцен, когда двое висят на одном, по всему Невскому было немало.

Мент наконец заметил непорядок, начал приближаться.

— Что за базар? Предъявите документы!

Отодрав пару щупальцев, вытягиваю паспорт с законной ленинградской пропиской.

— Все в порядке, гражданин, — говорит мент и с некоторым рыком поворачивается к бдительным: — А ваши где паспорта, гопа?

Бдительные, хлюпая от обиды, вопят:

— У контриков, у шпионов паспорта всегда в порядке! Ты что, сержант, не понимаешь политической подоплеки? Бдительности тебя не учили?

Мент морщится: вот схлопотал на собственную задницу самодеятельности! Надо было в другую сторону пойти. Ищет взглядом своих. Вон, кажись, торчат две башки в фуражках. Достает свисток.

— Ну, давайте разбираться!

— «Этап на Север, срока огромные!» — сдуру запел я. Вижу себя в колонне магаданских зэков, тащимся из порта в санпропускник. Включается демагогия: — Эй, эй, сейчас не те времена! Партия сказала, к прошлому возврата нет!

Две фуражки приближаются. Останавливаются любопытные. Приключение достигает высшей точки. Арест на Невском молодой контры.

Вдруг оказывается, что повороты сюжета еще не исчерпаны. Из толпы выделяется быстрый, лисий перелив меха, взлетает рыжая грива, энергичной цитатой проходит, как молния, какая-то молодая дама, «у которой всякая часть тела исполнена необыкновенного движения». Я всегда подозревал, что классика в этой части города сильно отдает модерном. Она приостанавливается и оказывается все той же Ленкой Горн с нашего курса.

— Вася, что это с вами? Что вы тут с этими скобарями не поделили?

И вслед за ней, раздвигая толпу плечами, появляется, разумеется, Нос, на самом деле как-то основательно раздавшийся в плечах и весь как бы светящийся малиновой мужской энергией.

— Что за шум, а драки нет?

Это тут какие-то без прописки какого-то с пропиской. Да я на Доске почета в номерном предприятии, товарищи милиционеры! Давай, машину вызывай! А вот этого я бы вам не советовал. А ты кто такой, чтобы советовать? Я бы на вашем месте мне не тыкал. Они тут все, стиляги, друг за друга, контрики! Родную нашу советскую власть порочат! Который тут контрик, вот этот, в шинельном, что ли? Я бы на вашем месте взял свои слова обратно. Товарищи, вы что, не понимаете, перед вами будущий знаменитый писатель, не трогайте его! А вы, товарищ красивая женщина, поберегли бы свою репутацию! Это вот этот, в шинельном, что ли? Ну-ка, гражданин в шинельном и вы двое без прописки, давайте-давайте в машину!

Меня, которого менты почему-то называли «этот в шинельном», и тех длинноруких от патриотизма «скобарей» начинают тыкать к машине, которая гостеприимно раскрывает свое заднее вместилище. Вдруг происходит еще одно, как бы Карповиус сказал, «сценическое движение». Нос предъявляет милиции красную книжечку в ладони. Вспыхивают, проносясь мимо меня, три золотые буквы. Решимость милиции мгновенно улетучивается. Козырнув Носу, сотрудники удаляются. С пустым задком отъезжает и гостеприимная машина. Энтузиастов отечества Нос прогоняет легким «пенделем», одним на двоих.

Когда все это так просто закончилось, мы пошли втроем в сторону Адмиралтейства. По законам какой-то неведомой композиции в этом месте напрашивается промельк пейзажа. Ну луна, конечно, ну шпиль. Круглое и острое, отсвечивая друг от друга, доминировали в очищенном от туч и почти морозном небе: баста!

Не могу сказать, что неожиданная метаморфоза главного питерского стиляги очень меня вдохновила.

— Хотел бы я знать, почему меня менты называли «этот в шинельном», — сказал я, просто чтобы что-нибудь сказать.

Нос хохотнул:

— Да у тебя же, старый, пальто из офицерского сукна Советской армии. Это моему бате сверхурочный отрез выдали в штабе округа. Неплохо его Левка Волков отстрочил, правда? Жаль, что мне самому не подошел этот пальтец по известным обстоятельствам. — С улыбкой он повернул всю верхнюю часть своего тела, включая превосходную голову, к своей подруге.

Та передернула плечами:

— Неуместно, Нос! — Она, казалось, больше интересовалась мною. — А я и не знала, что у вас определенные взгляды, Василий!

Я чувствовал себя так, будто меня снова вытряхнули из пальто.

— Я своих взглядов не скрываю.

— И правильно делаешь, старый! — бодро сказал Нос.

— Можешь доложить там, в вашей организации, — буркнул я.

— В какой еще организации? — удивился он.

— В той, которая тебе книжечку выдала с тремя буквами.

Он как-то странно, даже как бы невероятно расхохотался. Остановилась изумленная Лена. Остановился изумленный я. Смех как будто шел не из данного тела, а как будто рикошетом от столба к столбу ниоткуда, с завихрением под аркой Главного штаба.

— Вот чудак, — сказал мне Нос, — ты, наверное, не успел рассмотреть моей книжечки. На ней и впрямь три буквы, да не те!

Он снова выхватил из кармана эту секретную книжечку и продемонстрировал ее в глубине своей раздувшейся и перетянутой линиями судьбы ладони. На книжечке читалось: НОС.

Мы оба, Лена и я, просияли. Вернулось прежнее восхищение этим парнем, хозяином Невского проспекта.

— Пока все, — сказал он и приложил два пальца к основанию своего «канадского кока». — Не буду задерживать, попросту испаряюсь. Если найдешь меня в кармане шинели, просто брось в Неву с Дворцового моста. Схвачено?

Недавно на одном приеме в честь члена правительства новой демократической России произошел любопытный разговор.

— Что там говорить, господа, — произнес с хорошей улыбкой член правительства. — Все мы с вами все-таки вышли из коммунистической партии.

— Нет, не все, — возразил я. — Некоторые все-таки вышли из шинели. В моем случае — даже из трех.

Неслышно подошедший старый поэт Вознесенский сделал добавление:

— А некоторые даже из носа. Кто из левой ноздри, а кто из правой…

Досье моей матери

Архив Татарии. Портрет Дзержинского.

Все те же арии.

Либретто свинское.

Давно уж дуба дал дух коммунарии,

Шамиев шубу сшил,

Дыр бул щил,

Персек Татарии.

Колода тленная, а масть крапленая.

Башка у Ленина теперь зеленая.

Ислам марксистовый в склоненье дательном.

Калым неистовый. Чекист старательный.

Воняет охрою, тряпьем, говной,

И те же вохровцы на проходной.

Да нет-нет, это, конечно, просто эмоциональное, предвзятое, необъективное. Конечно, многое изменилось даже здесь, на волжском «острове социализма». Кто бы тебя сюда раньше пустил? Читать досье матери из архива «Черного Озера»? Отправили бы полечиться. Теперь ты приходишь вместе с профессором Литвиным, и вохра тебя как бы и не замечает. Больше того, за тобой вкатывается московская киногруппа — Света, Сережа и Катя. Ничего особенного, просто съемка эпизода «Ознакомление Аксенова с делом его арестованной в 1937 году матери».

Тому кусок истории назад

Товарищ Бекчентаев выбрал папку.

Она была сера, как весь совдеп,

Как курс истории марксизма-ленинизма.

Вот вам энкавэдэ, вот стойкость матерьяла:

Кусок истории прошел, истлели судьбы,

А папочка с тесемочками, курва, цела.

Я родился на улице тишайшей, что Комлевой звалась в честь местного большевика, застреленного бунтующим чехословаком. Окошками наш дом смотрел в народный сад, известный в городе как Сад Ляцкой, что при желании можно связать и с ляхом. Поляк и чех присутствовали здесь, и стало быть, Центральная Европа каким-то образом тут прогулялась. Мы говорим «Центральная», поскольку татарское Заволжье, господа, географически еще Европа.

Наш скромный дом соседствовал с шикарнейшим модерном в три этажа. Там на фронтоне зиждилась скульптура, ошеломлявшая дитя, когда бы ни взглянул. Скульптура такова: стеклянный шар земной в широтах и меридианах, а на нем верхом орел, простерший два крыла отменной бронзы. Не понимая, что к чему, ребенок застывал перед фронтоном, и всякий раз при взгляде на орла ему хотелось пить.

Ребенок, словно собачонка,

Не очень часто замечает небеса,

Но вот однажды, вскинув головенку,

Он видит: темная большая колбаса

Плывет над садом. Дикая картина,

Не черт, не шут, акула, но без жабр…

Тут слышится над ним басок партийный:

Се гордость родины, советский дирижабль!

Неделя не прошла, как в том же небе —

Июльско-серый свод над купами дерев —

Восьмимоторный монстр, кумирня плебса,

На Азию прошел, триумфом проревев.

Ребенок созерцал свой переулок главный,

Свой главный окоем и в центре главный дом,

Тот обреченный дом Евгении и Павла,

Где рост его отмечен был мелком

На дверце спальни, где ружьем с липучкой

Был он к пяти годам вооружен

И где в конце концов замок сургучный

Чекистом тихим был сооружен.

Следовательские подписи под протоколами допросов: Бекчентаев, Елынин, Веверс — безымянная чекистская шелупень, обретшая имена и даже лица благодаря одной из множества их подследственных, отправленных либо на Колыму, либо в подвал, где тюкали пачками для выполнения плана террора. Сволочь сереньких папочек с кальсонными тесемками, превратившаяся на страницах «Маршрута» из мерзостной чернильной размазни в персонажей кириллицы, латиницы и японских иероглифов. Не подозревая о будущей трансформации, хмыри подшивали к делу фотографии своего автора, которого они наверняка между собой называли «эта евреечка». Анфас и в профиль. Ей было тогда тридцать два года. Взгляд затравленного подростка, бабушкина «кофтюля» на исхудавших плечах.

Переворот еще нескольких страниц, и из дела выпадает фотография «троцкистского» демона казанской интеллигенции, профессора Эльвова. Я столько раз слышал это имя, а вижу его впервые. Круглая, несколько бабелевская, физиономия, во всяком случае, истинно бабелевские круглые очки. Шевелюра, однако, не бабелевская, густая и волнистая. Рубашка без воротничка. Как они поступали с отобранными воротничками? Социалистическая законность, очевидно, требовала заприходовать всякую мелочь. Тщательный поиск может обнаружить на «Черном Озере» и воротничок профессора Эльвова. Снимки сделаны, должно быть, еще до начала пыток. И профиль, и фас еще хранят ироническое недоумение, то самое радековское выражение лица, которое так ненавидел Сталин. С этим антисталинским выражением лица, с чемоданами философии и джазовых патефонных пластинок, в очках европейской «левой», член оппозиции прибыл в ссылку, в Казань. Это было в начале тридцатых, в год моего рождения или чуть позднее.

Тихо жужжит закрепленная на штативе камера. Оператор в майке американского университета весело подмигивает: «Больше трагизма, Василий Павлович!»

Жив ли еще трагизм в грязно-кальсонной папке? Первоисточник симфонии «Маршрута». «Когда б вы знали, из какого сора…» Клаустрофобия гэбэшного архива распахивается на Колыму. Недаром мать особенно любила строчку: «Остальных пьянила ширь весны и каторги». Так поет трагедия. В конце пути возникает Франция. Только там, быть может, ей удалось хоть ненадолго забыть этот советский архив.

Из инвентарного списка реквизированных

при обыске квартиры вещей:

Костюм суконный, хороший.

Пальто женское, с меховым воротником.

Патефон, сто пластинок.

Игрушки детские, один ящик.

Полные собрания сочинений Л.Н.Толстого,

А.П.Чехова, А.С.Пушкина, Ф.М.Достоевского, И.Канта…

«Вещи в себе», солидные издания «Академии»,

Увязаны шпагатом в чекистский бант.

С Достоевским все ясно, русская эпидемия,

Однако при чем здесь профессор Иммануил Кант?

Познать непознаваемое, экая премудрость!

Сделал опись при понятых, наляпал сургуч.

Что бы там ни говорили ницшеанские Заратустры,

Ленин был прав, внедряя наш «Всеобуч»!

Изъятая философия перестает философствовать,

Превращается просто в объем и вес.

Человек подлежит дознанию, тщательному следствию.

Собака любит мясо, а лошадь овес.

Из маминой папочки папочкины выпадают некоторые заявления и письма. Значит, несмотря на изоляцию супругов и десять тысяч километров тайги и тундры, между их папочками в Казанской гэбухе существовал контакт. Вот и фото отца лагерного периода, анфас и в профиль, суворовский хохолок, в губах ирония, но не радековская, а общенародная, которая, быть может, его и спасла. Здесь же справка об ударной работе в управлении «Интауголь». Равнение на передовиков! Красная сволочь даже не думала о цинизме таких наград. Напротив, они ей казались проявлением человечности.

Наконец из папочки выявляется и сам почти почетный посетитель, ныне почти почтенный писатель, снимаемый в данный момент для биографического фильма. Совершенно секретно. Март 1951 года. МГБ Татарской АССР запрашивает из Магаданского отдела МГБ копию дела Е.С.Гинзбург в связи с началом разработки ее сына Аксенова В.П., студента первого курса Казанского мединститута.

Так они начали и меня работать,

Хряки пролетарской революции, дети Свиньи,

В шевиотовых, с лампасами, штанах санкюлоты,

Матери своей многососковой похрюкивающие сыны.

А я разгуливал в закатный час по Казани,

Чьи шпили предполагали на Западе и Нью-Йорк, и Париж,

Уже подготовленный к революционному наказанию,

Не подозревающий, что вместо судьбы мне приготовлен шиш

Этой ебаной революции и воронок трехтонки…

Через сорок с чем-то я молча воплю:

«Не получилось, суки!»

По матери, и по отцу, и по профессору Эльвову на гэбэшные картонки

Я слезы невидимые, но сверхкислотные лью

И задыхаюсь от скуки.

АААА

Потому-то рыдают гитарные струны,

И сбегают пастушки прекрасны и юны

С незнакомого прежде холма.

Анатолий Найман. «Гобелен»

Посмотрев на заголовок, читатель может вспомнить, что такое же количество гласных употребил Гоголь в качестве своего юношеского псевдонима, только там они отличались округлостью: ОООО. Юнец, как известно, растянул свое имя во всю длину, превратившись таким образом из двухсложной уточки Того в большущего журавля, именуемого Николаем Васильевичем Гоголем-Яновским. Затем, к полному своему изумлению, он обнаружил в этой продолговатой фигуре четыре «О» и сделал их своим псевдонимом. Эта проделка говорит немало как о тщеславии юнца, так и о не остывшем еще удивлении собственной персоной.

У нас тут подобного четырехколесия, как ни крути, не получится, зато, взяв одно лишь — увы! — нерусское слово СААРЕМАА, мы вытаскиваем из него четверку недурных пирамидок и отъезжаем в воспоминаниях на двадцать семь лет назад, в холодное балтийское лето 1966 года. Засим, утрачивая академический plural, уже в качестве героя рассказа отправляемся на эстонский остров, захвативший когда-то в свои сети так много первой гласной.

Посмотрев на карту, всякий увидит, что эта довольно большая часть суши, принадлежащая, кажись, к Моонзундскому архипелагу, западным своим боком выпирает прямо в открытую Балтику, да еще для пущего соблазна вытягивает в сторону Швеции язык песчаной косы с городишком Кингисеппом на кончике. От этой косы по прямой до несоветской территории, то есть до Готланда, было в те времена не более ста пятидесяти километров, не знаю, как сейчас. Недавно, кажется в 1989-м, я провел неделю на Готланде, где не переставал удивляться, как он сильно похож на Сааремаа своими плоскими берегами, конфигурацией и оттенками зелени, а также специфической балтийской меланхолией.

В те времена Сааремаа располагался в режимной пограничной зоне огромного урода по имени Советский Союз. Мне тогда шел тридцать четвертый год, и я был широко известным подозрительным писателем этой страны. Порабощенные прибалтийские страны привлекали меня, может быть, потому, что они тоже были под подозрением.

Между тем главный редактор журнала «Юность», где я больше всего печатался, советский классик Борис Полевой, все уговаривал меня приобщиться, преисполниться, вдохновиться, словом, куда-нибудь поехать. Такова была установка СП СССР: подозрительные молодые писатели, съездив куда-нибудь, то есть оторвавшись от Москвы, обязательно убавят в своей подозрительности, прибавят в народности.

— Отправляйтесь-ка, старик, на Иртыш! Такие характеры могучие, такие горизонты! Дам вам письмо к моим ребятам, вам там всюду будет «зеленая улица»!

— А что это за ребята, БН? — спросил я.

— Федя Артаюшников, секретарь крайкома, Лёня Разбидрак, главный по идеологии, Игорь Шадешко, шеф, ну этого там, ну самого…

— Хорошая идея, — согласился я, — но прежде вы мне командировку дайте на остров Сааремаа. Хочу собрать материал о труде наших советских эстонских рыбаков.

Главный редактор поморщился под вороной челкой:

— Да ну вас на хуй, старик! Что вас туда тянет, в эту Эстонию?

Очень раздосадованный, он прогулялся по кабинету. Несколько раз с каким-то странным как бы вопросом поглядывал на меня. По неизжитой своей комсомольщине он, возможно, все еще полагал себя «боевым пером партии», а не ее сыскным оком, хотя ему не раз, очевидно, советовали как следует присмотреться к некоторым подозрительным молодым писателям. Вдруг просиял:

— Я вам письмо дам в Эстонию к моему другу! Вот такой парень! Отличный парень!

— Письмо письмом, — сказал я, — но туда надо пропуск оформлять по месту жительства. — Мне все-таки хотелось подчеркнуть, что я к их системе «отличных парней» не имею отношения. Заметив, однако, новое раздражение на лице Полевого, я добавил: — Конечно, спасибо за рекомендательное письмо. Он кто, этот ваш друг? Из ЦК Эстонии?

Полевой хохотнул:

— Эх, старик! Да он там председатель одной конторы! — Подмигивая здоровым веком, он погладил себя по плечам, как бы по невидимым погонам, употребив жест, свойственный скорее либеральной, чем чиновничьей среде, все-таки ведь писатель. — Самый главный там, в этом ведомстве, генерал Порк.

Фамилия меня удивила: генерал Свинина, если по-английски. Встреча закончилась к обоюдному удовлетворению: мне были выданы и командировка, и письмо к «отличному парню». Сохраню на всякий случай, подумал я, а вдруг понадобится, если какие-нибудь гады помельче где-нибудь прижмут.

Через несколько дней я оказался в Таллине. Как всегда, пахло сланцевым топливом и пирожными. Хвостатые тучи, как всегда, цеплялись за шпили готики.

Совдеповские лозунги были на непонятном языке, что делало их менее нетерпимыми. Девушки в студенческих фуражечках гуляли по улице Виру. На углу Рыночной площади стоял ленинградский поэт Толька Найман, руки в карманах плаща. Как всегда, он был похож на уменьшенный вариант голливудского героя, Грегори Пэка. Дети блокады, увы, не доросли до задуманных родителями размеров, и все-таки эстонки чуть-чуть приседали при виде поэта. Увидев его, я сразу представил себе, как мы будем с ним сегодня медленно напиваться, из бара в бар, на фоне нашей фиктивной Европы.

Так, разумеется, и получилось. Начав в каком-то подвале с пива под свиные ножки — вот вам и «порк», — мы поднимались все выше к омерзительному в трезвом виде и восхитительному среди пьяной ночи ликеру «Валга». В пьяной болтовне Найман вдруг с изумлением на меня выкатился, когда узнал, что я еду дальше, на запрещенный остров Сааремаа.

— Саааремааа, — прогудел он.

— АААА, — подпел я.

— Послушай, поедем вместе, — сказал он. — Поедем, как Лермонтов и Столыпин-Монго!

Питерские виршеносцы тогда постоянно себе подыскивали классические параллели. То в виде Баратынского какой-нибудь прогуливается, то, глядишь, сворачивает на Вяземского. Этот вот в данном случае, еще без всякого разрешения по месту жительства, уже собрался в лермонтовское путешествие, да уже и присмотрел себе секунданта.

— Тебе туда не доехать, Толяй, — сказал я. — Нужен пропуск. Большевики туда не пускают без пропусков, выданных по месту жительства.

Найман выругался по адресу общесоюзного большевистского правительства. Лермонтов таких ругательств не слыхал даже в казармах.

— Не видать тебе острова, Найман, — сказал я, — потому что ты не хлопотал в соответствующих органах по месту жительства.

— Я — поэт! — заносчиво возразззаааллил… Тряска на странице возникает от двигателей «Королевы Елизаветы» в середине Атлантики. Кресло на верхней палубе. 9 июня 1993 года…заносчиво возразил он.

— А я не поэт, что ли? — парировал я. — Однако я всегда хлопочу по месту жительства. Вот ты Лермонтовым назвался, а за него бабушка всегда хлопотала по месту жительства.

— Вот это и кончилось паршиво, — пробормотал Найман.

— А Пушкин сам за себя всегда хлопотал по месту жительства, — добавил я.

— Вот и это кончилось паршиво. — Найман посерел, отвернулся и стал глотать слезы. В то лето, первое лето после кончины Ахматовой, ему все время было паршиво.

Всю ночь сквозь сны я пробирался к дурацкой фразе: «Прозаик — это поэт по месту жительства», с этой фразой и проснулся. Позвонил Найману — тот тоже, даром что поэт, добыл себе комнату в гостинице — и сказал, что есть вариант «От Весеннего-Горизонта к Акробатке». Эту «внутреннюю шутку» нынешний читатель вряд ли поймет. Найман тоже сначала не понял. Ну есть некий шанс в преддверии заката, пояснил я, скорее уж не ему, а нынешнему читателю. Какой шанс? Довольно зловещий, но все-таки. Позвоню сегодня генералу. Какому еще генералу? Ну местному одному, генералу Порку. Не бывает таких генералов. Вот именно бывают, в европейских странах есть такие генералы.

Не знаю уж, что тут сработало: полевойское ли имя или просто в напрочь замиренной Эстонии генералу Порку в тот день не хера было делать, однако он тут же оказался на проводе. Больше того, пригласил зайти прямо сегодня, часикам к-к-к четырем.

Совершенно не помню имени-отчества этого генерала, но не исключаю, что он был Август Иванович. Тут со мной еще один ленинградский поэт, Август Иванович. Очень хотелось сказать «поэт-тунеядец вроде Бродского», однако сдержался. Он тоже задумал цикл стихов о рыбаках советской Эстонии. Заходите оба, часикам к-к-к четырем. Вместо «оба» у него получалось «опа», все вместе звучало слегка по-японски, но понятно.

К назначенному часику мы направились по назначенному адресу на улицу Пикк, где неподалеку от церкви Олевисте располагался штаб вооруженного отряда партии большевиков. Нас проводили на третий этаж, там в приемной под портретом козлобородого сидел здоровенный эстонец в штатском. Помнится, у него были сильно развитые надбровные дуги и слабо развитый нос. Одутловатостью щек он напоминал какого-нибудь пьющего бывшего чемпиона по декатлону, какого-нибудь Хейно Липпа, если это не был сам Липп. В общем, мужик мужиком, но все-таки какой-то не совсем наш мужик, не российский. Соломенные волосы у него потемнели у корней от плотного зачесывания с бриолином.

Кабинет генерала был украшен тремя портретами — козлобородого, лысого и бровастого. Висела также большая картина морского боя — пожарища на фрегатах и прочая красота. Не исключено, что парсуна была писана к годовщине Гангутской битвы, где, говорят, на гребных судах использовались прикованные чухонцы, предки нынешних гэбистов. Следует также добавить, что стены кабинета были обшиты резным дубом. Славное местечко, одним словом.

Что касается самого генерала, то о нем можно сказать даже короче, чем о его секретаре: плотный, хитрый, преуспевающий хуторянин. Полная противоположность Найману, который в этот день был бледен, как Пьеро, да еще и нервничал: не поволокут ли для начала в подвалы. Вот, казалось бы, две такие противоположные личности, как генерал Порк и поэт Найман, ну что их может свести вместе. Случай, однако, сводит и таких, и они пожимают друг другу руки.

Найману, впрочем, досталась лишь слабая часть порковской улыбки, мне чуть посильнее, основное же сияние было предназначено отсутствующему Полевому.

— Ну, как там Борис? — спросил он с ударением на первом слоге. — Ох, Борис, Борис, — тут же вздохнул он с еле промелькнувшей шаловливой улыбкой, словно они вместе по блядям ходили, что, впрочем, совсем не исключено.

— Велел вам кланяться, — сказал я.

Генерал — он, кстати сказать, тоже был в штатском, в сером добротном костюме с депутатским значком, униформа мафии, — отмахнулся большой рукой, похожей на американскую бейсбольную лапу.

— Не надо кланяться! Будем решать все вопросы в рабочем порядке. Кларксон!

С треском открылась дубовая дверь. Прежний, пастозный детина вырос на пороге и стукнул каблуками — ни дать ни взять гвардеец у Букингемского дворца. Обращали на себя внимание его ботинки, темно-желтые, вечной кожи, с металлическими обводами вокруг дырок для шнурков, какие-то особенные, кларксоновские ботинки, каких у нас не продают.

Порк что-то Кларксону энергично наговорил на угро-эстонском языке. Из всей тирады я выделил только два слова: «курат» и «томсон». Первое, я знал, означает «черт», главное ругательство этого искони не склонного к матерщине народа. Второе слово было произнесено по меньшей мере три раза, однако представляло полную загадку. Сын кота, что ли, подумал я, неуклюже переводя с английского.

Какое-то странное английское влияние чувствовалось в этом гнезде гэбистов, предателей своей родины. Найман потом признался, что он там даже испытал какое-то, почти литературное, ощущение староанглийского уюта, как будто Кларксон сейчас по приказу Порка откроет шкафчик в дубовой стене и достанет оттуда хрустальный штоф с хересом.

— Значит, так, товарищи писатели, — сказал нам генерал в завершение этой короткой сцены. — Завтра вы вылетаете на Сааремаа. На этом нашем маленьком острове, — тут он почему-то подмигнул и захохотал, может быть, потому, что считал остров и не совсем своим, и не совсем маленьким, — вас встретит наш представитель полковнйк Томсон. Он все обеспечит.

Оказавшись на улице под медленно, как всегда, увядающими эстонскими небесами, мы с некоторой неловкостью посмотрели друг на друга.

— Вот видишь, совсем не обязательно хлопотать по месту жительства, — сказал Найман. — Можно просто встретить собутыльника с письмом к начальнику тайной полиции. Вот видишь, мой друг, поэзия правит даже там, где обсирается проза.

— Ты прав, — сказал я. — Эта курва исподволь правит повсюду, иначе мы бы не оказались вместо нашей простой советской гэбухи в гнезде английского шпионажа.

Таллин, как всегда ближе к ночи, дурачил окружающую эпоху.

На следующий день мы погрузились со своими пишмашинками на «Як-12» и вылетели с разрешенной для проживания территории на запрещенную для проживания территорию. Полет продолжался что-то слишком долго для маленькой республики, мы уже стали думать, не гонит ли злоумышленник-пилот, какой-нибудь капитан Хиклби, свой самолет в Англию, как вдруг сели на зеленое поле, где паслись три козы. Единственным напоминанием об Англии здесь был яростно надутый, полосатый метеорологический чулок. От бешеного ветра он, казалось, преодолевал свои размеры. Многие знают, что так иногда бывает со штанами. Ты пытаешься их надеть на ветру, а ветер тем временем превращает их в оболочку ног очень толстого, хоть и невидимого, господина. Так было здесь и с метеорологическим чулком. Впрочем, хватит об этом.

Не успели мы осмотреть зеленое пространство, как появилось еще одно напоминание о не очень далекой Британии. В длинном черном пальто приближался высоченный полковник Томсон, КГБ ЭССР. Безошибочно угадав в нас упомянутых из центра писателей, он козырнул под поля мягкой «федоры». При значительной фигуре у него было лицо небольшой бабешки.

— Допро пошалобать нах Сааремаа, — сказал он девичьим голосом. — Сотрудники органов рады приветствовать советских писателей, больших реалистов своего дела! — Фраза была явно подготовлена.

Козы сильно парусили под ветром, но рядом с ними сильной фигурой выделялся «козел», машина полковника. Через поле между тем к нам спотыкачом приближался инвалид Второй мировой войны в аэрофлотовской фуражке.

— Комендант нашего аэропорта, — мотнул в его сторону всеми руками Томсон и, пригнувшись, добавил: — Во время войны был личным пилотом реписиониста, маршаля Тито. — Сильно подмигнул красненькими глазками под белесыми бровками. — Понимаете, топарищы?

Ловя лермонтовскую интонацию, хочу тут вставить: я немало поездил по великому Советскому Союзу, и на многих отдаленных, заброшенных аэродромах встречались мне такие багровые, приземистые, с хорошим утренним страданием в глазах и порядочным запашком изо рта инвалиды ВМВ, личные пилоты маршала Тито. Таков и этот. Фамилия его была Рыбалко. Вы, конечно, помните семью Рыбалко? Он не из них.

Пять минут езды на «козле», и вы попадаете в населенный пункт, носящий имя одного из немногочисленных коммунистических героев эстонской истории, город Кингисепп. Городишко невидный, хотя и не лишенный довольно большой гостиницы, чем-то напоминавшей буржуазный бальнеологический курорт. В ней, впрочем, не было горячей воды, а холодную приходилось сливать черпаком. Полковник Томсон пообещал нам до завтра найти квартиру в рыбоколхозном поселке, щелкнул каблуками — такая тут, очевидно, была мода среди чекистов — и отчалил.

В ресторане шел шумный пир вернувшейся из Атлантики флотилии сейнеров. Очумевшие на твердых полах матросы вместе с официантками голосили, помнится: «Сорву цветок, совью венок, пусть будет красив он и ярок!» Не успели мы развить тему, как можно свить венок из одного цветка, как нас пригласили к общему столу. Помня еще по сахалинскому путешествию, чем кончаются такие рыбацкие застолья, я все подмигивал Найману: давай, мол, линяем! Поэт не внимал. Слева на него с бутылкой наваливался дремучий рыбачина, справа батистовой кофточкой соприкасалась «приземленная» официантка, ну, скажем, Нинель. Неожиданное слияние с народом ошеломило поэта, и меня он просто не замечал. В конце концов я пошел наверх и стал засыпать, как бы покачиваемый диким воем внизу, в котором иногда слышался баритончик поэта.

Утром я увидел этого самого поэта, ну то есть упомянутого уже Наймана, жена которого по имени Эра работала тогда в древнеассирийском отделе Эрмитажа. Он благополучно похрапывал на второй койке в нашем большущем номере со вздутым линолеумом и с чугунным умывальником буржуазной работы, куда, по всей вероятности, отливало не одно поколение командировочных. Он спал, чуть-чуть сильно вздрагивая, но, оттрепетав, был тих. Одеяло большой кучей, принявшей почему-то форму куры, лежало на полу. Рядом, сущим котом, свернулись брюки поэта.

В дверь уже скреблась грешная Нинель.

— Мальчики, спасайтесь, пока не поздно!

Позвольте, грешная Нинель, хотелось сказать мне, почему ваш призыв к спасению вы адресуете в плюрале? Не успел я этого произнести, как длинноносенькая и слегка пупырчатая Коломбина была отодвинута сильной рукой и в номер вошел полковник Томсон.

— Нитшего для бас не нашел, — сказал он хмуро. — Нет никакая кбартир.

Тут он заметил Нинель в ее вчерашней кофточке и заговорил с ней по-эстонски. По мере разговора они оба преображались. Томсон терял свою хмурость, Нинель — озабоченность судьбой «мальчиков». Лапа стража революции витала вокруг Нинелиных продолговатых ягодиц, в то время как сама дева was taking at ease position with one hip moved forward and arms crossed akimbo. Hey, ho, said colonel, it’s not my business to look for a quarters. My business is to intercept a spy, to overpower a girl, that is my real business. Ninel glowered at him in a way the girls did that time before the complete surrender[4].

Вскоре мы с поэтом уже стояли на крыльце и дожидались полковника. В глубине дощатого строения полковник и Нинель, она же, кажется, Курья или Мырья, пели народную песню.

Все народные песни всех народов мира похожи одна на другую, что якутская, что ирландская, в середине славянские и чухонские. Их отличает заунывность и всеобщая бездарность. Если же иногда возникает что-то с огоньком, с волшебством, песня немедленно перестает быть народной, а становится авторской. В этой связи девяносто процентов современного рока можно считать народным творчеством. Когда слышишь слово «народ», ей-ей, хочется немедленно вытащить носовой платок.

Colonel Tomson was a folksy man in terms of arranging a living quarters for newcomers. Whichever he offered was crammed with goats, chicken, whimping kids, shapeless women and burly men. His imagination, definetely, was in a total disaccord with that of ours. The very word Saaremaa with its vowels has been filling our noggins with the abudance of air. The imagination has been drawing a picture of the picked tiled rooves crowned by the weather vanes turning under the gusts of the European wind which comes down from the skies with its formation of clouds that resemle the Trafalgar Battle. As far as the colonel was concerned he certainly had a diametrically different vision of his island and so he commanded his jeep’s driver to stop near some ugly Soviet settlements which have been situated in dark narrow alleys under the impenetrable gloomy foliage and smelled inescapably with chicken crap and fish entrails, inequivocally evoking in us that notorious Ilf and Petrov’s «Crows Burrough».

At any place we stopped we were offered some disgusting drinks and revolting snacks. Population, if not spoke Russian, reminded nothing but a bunch of the wretched crooks, the true clients of the Worker’s State. It was exactly the Colonel Tomson’s strata, where he was inetercepting spies and overpowering girls. Finally we realised that it was Saturday and Colonel’s goal was far away from getting the living quarters for two Russian writers, but then much close to an idea of getting plustered free like a swine. Sooner or later he did succeed and, like a blabbering sack with all his notebooks, fountain pens and unloaded revolver slipped from his seat into his jeep’s buttom[5].

После того как полковник отключился, включился и начал болтать на приличном русском его шофер, молодой эст с пистолетом на кожаной заднице. «Я вас, реппята, к моему дяде сейчас отвезу, на хутор Саар. Там — тишшина».

Около часа мы ехали вдоль северо-западного берега. Густые дикие заросли по левому борту иногда раздвигались, открывая благородную картину: дюны, сосны и свежее, темное, глубокое море. Наконец прибыли: что за дивный мир! Три дома стояли на холме, два красных, как бы подсобных, и один голубой, основной. Все они были сколочены из досок, то, что в Америке называется clapboard. Таких домов в российской Совдепии и не встретишь. Мы с Найманом переглянулись. Это был почти иностраннооблитературенный хутор. Литературственность придавали ему не только дома, но и заборы из трех продольных досок, и обкатанные, как солдатская башка, столбики, и растянутые между домами сети, и кольчатые ловушки на угрей. В центре хутора стоял столб электросети, на нем сидел здоровенный баклан. Неглупым глазом он озирал невероятное происшествие: прибытие машины с тремя несвежими молодцами и одним полутрупом. Мы с Найманом переглянулись.

Основной склон холма шел в сторону моря, на нем росли пирамидальные можжевельники, из-за которых, казалось, может шагнуть маркиз со шляпой в руке или порскнуть пастушка в подоткнутых юбках. Мы с Найманом еще раз переглянулись. Были бы мы более наблюдательны, сразу заметили бы главного жителя этих мест, сидящего с другой стороны на фоне хвойной стены, четырехсотлетнего ворона Карла, и сразу бы поняли, что если баклан не глуп, то ворон мудр. Пока что мы лишь возопили: «Сержант, ты нашел то, что надо!»

Полковник в это время хрипел. Горло его противоборствовало скопившейся слизи. Сержант, розовая кожа под белесым бобриком волос, сигналил, вжимая большой палец в сердцевину своей гэбэшной машины. На крыльце появился хозяин, светлоокий Саар. Начался эстонский диалог, всякий раз напоминающий вакханалию гласных и глухое похмелье согласных звуков. В результате этого диалога мы получили две смежные комнаты на втором этаже голубого дома. Обе комнаты были украшены так называемыми «капертами», самыми популярными в те времена предметами морской фарцовки, полуковрами-полугобеленами, по три фунта стерлингов каждая, если покупать в Гибралтаре. На обеих были изображены некоторые колонны с плющом и поляна с пирамидальными можжевельниками, между которыми сновали белозадые маркизы, настигающие розовоногих пастушек. Мы с Найманом переглянулись в восторге.

Сержант перед отъездом перетащил полковника Томсона на заднее сиденье и как бы примерился врезать ему ребром ладони по горлу. «Кат», — пояснил он нам на прощание. Он хотел сказать «гад», но получилось еще точнее.

Машина ушла, и из кухни немедленно появилась миссис Саар, щеки как яблоки. Тут же она запела нам что-то свое, руническое, мы не сразу поняли, что приглашают к обеду: вареный картофель, копченый угорь, свежие огурцы.

Так мы наконец оказались за границей. Никто вокруг не говорил по-русски, ничто не напоминало нашей великой родины. Кроме денег, конечно, но и они имели тут какой-то особый счет. С трудом мы пытались выяснить, сколько с нас полагается за постой. Отрезанные от материка, хуторяне, кажется, вообще не понимали, что мы должны что-то платить. В ответ на вопрос: «Мистер Саар, сколько с нас?» — хозяин только улыбался и показывал ладонью на стул: присаживайтесь, мол, посидим, помолчим. Такова же и хозяюшка. Любое обращение к ней она понимала как просьбу покушать и тут же что-нибудь предлагала: то молока, то крыжовнику, но больше всего угря во всех видах — жареного, копченого, заливного, в маринаде.

Сколько же все-таки платить за кров и стол? Однажды положили перед супругами пачку денег и бумагу с карандашом. Давайте считать! По трешке с носа в день или по пятерке? Перед знаками умножения лица Сааров окаменели. Минут пять мы все сидели молча. Над нами цвела яблоня, если так можно сказать о дереве с созревшими плодами. Свой нос из-за плодов высовывала пичуга, если так можно сказать о черт знает какой птице. Наконец Саар двумя пальцами рыбака выудил из пачки зажеванную лососятину брежневской десятки, солидно тряхнул ее за краешек, будто это был банкнот британской короны, и выразительным жестом показал: баста! Радость мальком угря промелькнула по лицу хозяйки, и финансовые расчеты были закончены.

Не интересуясь нисколько производственными успехами тружеников социалистического моря, мы тут, на хуторе Саар, за милую душу тунеядствовали, то есть творили. Я сидел за письменной машинкой и не без удовольствия трещал на ней дурацкую историю «Бурная жизнь на юге» в форме киносценария. Подходил срок второй пролонгации, надо было представить еще один вариант на восьмидесяти страницах с двумя интервалами. В те годы нередко при помощи дружков, сидящих в редсоветах, мы получали авансы на написание киносценариев, двадцать пять процентов. Редсоветы давали поправки и с ними еще десять процентов. Потом давали вторые поправки и еще пятнадцать процентов, после чего сценарии выбрасывались. В общем, народ даже из этого бессмысленного труда старался извлекать забаву.

Найман тем временем в задумчивости, свойственной нашим поэтам, прогуливался по хутору. Иногда он брал нижнюю часть своего лица в кулак. Иногда где-нибудь застывал у забора, чтобы потом двинуться дальше. Я все хотел его спросить, замечает ли он, что ворон Карл постоянно следует за ним, временами сливаясь с темной хвоей. Знает ли он, что его творческие муки не остаются не замеченными также и бакланом Бобби Чарлтоном, что постоянно смотрит на него со столба, а при удалении поэта перелетает на конек крыши буроватого сарая, где стоят две коровы и где почтальон складывает на столике письма для окрестных рыбаков, все больше из Канады от сбежавших родственников. Все собирался спросить, да не спросил. Вот теперь спрашиваю: замечал, Толик?

Ошалев от треска машинки и от ублюдочных героев комедии — Эдика Евсеева, то есть Одиссея, и его младшего дружка Толи Макова, то есть Телемака, — я иногда забрасывал своего мосфильмовского «Улисса» и заваливался под канадскую «каперту» с увлекательным чтением: Николас Бердяев, «Самопознание». Эту книгу, изданную в Париже «Имкой», Найман недавно получил от идеологического диверсанта и привез с собой на самом дне вещмешка. Она как нельзя лучше подходила к атмосфере острова, где от советской власти не осталось уже почти ничего, кроме госбезопасности. В ней, в частности, говорилось, что та реальность, в которой мы обретаемся от рождения до смерти, вовсе не является основной. Это периферийная реальность, своего рода ссылка, куда мы выброшены по непостижимым причинам и где должны мыкаться до возвращения в истинную, грандиозную и феерическую, реальность.

Читал, проникаясь бердяевским вдохновением, лишь изредка отвлекаясь к маркизам и пастушкам — а это что за реальность? — а потом засыпал. Во сне блуждал по периферии этой периферийной, фальшивой реальности, пока вдруг не возвращался в ее эпицентр, где поэт Найман в этот момент включался в рев лондонских стадионов. В то лето в Англии как раз проходил чемпионат мира по футболу. Ревели стадионы, иногда сквозь рев долетали имена знакомых московских парней — Валеры Воронина, Эдика Стрельцова,

Игорька Численко, которого комментаторы называли Чизлонго. Приемник, настоящий «Сони», которым я тогда гордился, был нашим единственным развлечением. Он категорически не принимал Москву, зато великолепно настраивался на Би-Би-Си. «Англия, Англия, — шептал Найман, — Год сэйв зы Куин!»

Однажды прогуливались в окрестностях, наблюдая начало бесконечного сааремааского заката, переходящего в утреннюю зарю. Остров был плоек до чрезвычайности, а те немногие бугорки, что тут имелись, как бы подтверждали его плоскость, напоминая какие-то кругляши, под зеленый ковер закатившиеся. Вдруг тропинка под нашими ногами пошла довольно круто вверх, и мы оказались на вершине холма, который можно было бы уже сравнить с теннисным мячом, закатившимся под зеленую шкуру.

Обширный мир природы открывался с макушки: ровные, ежеминутные слепки темного моря с белыми гривками и смешанный лес, среди которого видны были лишь две-три шиферных крыши да еле различающаяся на косе пограничная вышка. Виден был также кусок гравийной дороги, по которой, пока мы сидели на холме, не проехала ни одна машина и ни одна душа не прошелестела. Экая древность вокруг, доваряжские времена! Ветер летит, гудит: А-А-А-А… будто в мире еще не родились согласные звуки. То ли тоска, то ли свобода, не поймешь.

Эх, вздохнули мы с Найманом, освобождаясь от безвременья, вот если б тут не эта, ну не эта сука, тут бы вдоль берега отели б небось стояли. По прямой-то тут не больше ста пятидесяти кило до Готланда, вот там небось отели-то стоят. Эх, были бы мы посмелее, сбежали бы по прямой. Катер бы украли с керосином и за сутки бы добежали. Эх, да как тут сбежишь, поймают, на конюшню пошлют, запорют до смерти. Эх, вздохнули мы как старички, а были еще молоды.

И, как напоминание нам о нашей молодости, на пустынной дороге показалась велосипедистка. Эстонская соломенная грива неслась вслед за ее повернутым в сторону солнца синеглазым лицом. Велосипедный наклон делал преувеличенно красивыми ее груди под красной майкой. Она проскользнула по открытому отрезку дороги и исчезла под сводами елей. Талию и ягодицы ея велосипедная позиция делала просто незабываемыми.

— Толяй, ты тоже видел или мне одному померещилось?! — вскричал я.

— Это местная библиотекарша, — вздохнул Найман. — Ее зовут Сыырие.

— Да откуда ты знаешь?

— Неважно откуда, — еще раз вздохнул он. — Она проезжает по дороге два раза в день, в библиотеку и обратно. Вчера я снял свой кепи и поклонился, но она не обратила на меня ни малейшего внимания.

Я еще что-то вскричал, он еще что-то вздохнул. Экая Сыырие произросла на пустынных берегах! Она сидит на своем велосипеде, как будто исполняет на нем какой-то сладостный «кончерто соло». Я бы с удовольствием сыграл с ней дуэт, вскричал и вздохнул каждый из нас. А может быть, даже и трио, вздохнули мы разом. Два смычка и десять струнных пальцев. Даже двадцать струнных пальцев, ведь она играет и ногами на своей двухколесной арфе. А этот шопеновский полет волос, он тоже немалого стоит в мире звуков. Где-то тут кроется партитура телесной и духовной свободы. Будучи арфисткой своего слишком быстрого велосипеда, она в то же время обладает саксофонными изгибами и, несомненно, владеет потоком гласных, колоратуро. В общем, мимо нас проехал целый ансамбль женщины, а мы, как идиоты, стоим на месте. Да как угнаться за этой скоростной арфой, как найти здесь библиотеку, которая выражается, очевидно, лишь какой-нибудь невоспроизводимой соловьиной трелью?! Этот ворон Карл, кажется, предположил Найман, быть может, лет пятьдесят назад показал бы дорогу, увы, сейчас он только горазд перепрыгивать со столбика на столбик, слегка помогая себе тяжелыми германскими крыльями, летать же — увольте!

— Позволь! — вдруг после многих вздохов вскричал Найман. — Да ведь она же проехала сейчас во внеурочный час! Может быть, направляется куда-нибудь поближе?

Обуреваемые молодостью, мы сбежали с холма и резво зашагали по дороге. Интуиция поэта верно сработала. Вскоре мы увидели одноэтажное паршивенькое строение и возле него, будто семейство маслят, расположившихся хуторян. Библиотекарша стояла чуть поодаль среди пучка осин. Одна рука ее упиралась в ствол, другая придерживала вечно тревожные волосы. Даже и в спешенном состоянии красота ее казалась преувеличенной.

Найман еще раз снял перед ней «свой кепи» и произнес что-то не по-нашему, что можно было понять как: «Простите, мы хоть и русские, но не имеем никакого отношения к оккупации вашего острова. Напротив, мы лишь смиренные поклонники вашего велосипеда, miss». В это время открылись двери и все пошли внутрь, что дало возможность библиотекарше не отвечать словесно, но лишь дернуть плечом, как бы говоря: «Нет-нет, Mister Naiman, нет-нет, и еще раз нет!»

Оказалось, что перед нами клуб и в нем сегодня событие — киносеанс. Набралось народу, как видно, рекордное количество, человек двадцать пять вместе с детьми. Давали картину «Веселые ребята», которой к тому времени было уже больше тридцати лет. Об эстонских субтитрах, конечно, никто не позаботился, подразумевалось, что советский человек любой национальности и так все поймет. Сааремааский народ, однако, явно ничего не понимал, кроме комических трюков и хрюкающей музыки Утесова. Картина нравилась, хотя для этих зрителей в ней определенно происходило не совсем то, что задумал режиссер.

Мы, разумеется, смотрели больше на нашу красавицу, чем на плоскую абракадабру экрана. Носик у нее был вздернутый, и вообще в Москве бы ей проходу не было, а здесь спокойно разъезжает на велосипеде. «Тюх-тюх, тюх-тюх, разгорелся мой утюх», — пел какой-то утесовский придурок. И эту музыку они называли джазом! Мы обменялись презрительными улыбками и, как только обмен закончился, то есть через секунду, увидели, что красавица исчезла.

Кубарем — на волю! Закат уже наливался смородиновым соком. Ветер пахал густые кусты сирени над тропой, по которой улизнула библиотекарша. Гроздья гнева, пробормотал Найман. Осины ныли над нами. Все это напоминало зиму в Луизиане, где я никогда не был. Мы потащились домой, не догадываясь, что там нас ждет встреча с подлинным хозяином здешних мест. Никакой метафизики. Не Удин бог и не тень Шарля Двенадцатого, просто лично, собственной наглой фигурой командир погранотряда полковник Волков. Он сидел, развалившись на переднем сиденье «козла», имея за спиной две скуластые морды и два удалых ствола-«калашникова».

— Ну-ка, предъявите документы, — сказал он с исключительно надменной враждебностью.

В шутовском величии его лицо напоминало многие мерзости нашей истории. В крыле носа было что-то от сапога Сталина. Губастость — едва ли не конармейская. Каждая фраза подчеркивается промельком золотых блях во рту. Разросшаяся правая бровь сливается с челкой. Вот вам портрет, если угодно, в классических традициях. Простое лицо советского подонка.

— Шутить изволите, товарищ полковник? — Я не особенно трусил перед ним, помня о наших «порках-томсонах» и о надежности главного тыла в лице классика-коммуниста. — Советский писатель, кажется, везде желанный гость.

— Документы! — рявкнул он и добавил: — Или арестую!

Получив документы, он стал вникать. Солдат светил ему из-за плеча фонариком, хотя в смородиновом закате еще достаточно было своего света. Я бросил взгляд на Наймана и удивился стеклянности его лица. Оно, казалось, лишь отражало закат, ничего не предлагая взамен. Тут лишь я вспомнил, что у него нет никакой, даже филькиной, грамоты на посещение острова.

— Вы, Аксенов, можете здесь оставаться еще неделю, а Найман выдворяется в течение двадцати четырех часов. Понятно? — Тон солдафона вызывает желание немедленно взяться за несуществующее оружие. — Вам понятно, Найман? — спросил он.

Поэт молча кивнул.

— А мне непонятно, — сказал я. — Вы бы объяснили, полковник.

— Вы тут не командуйте! — возвысил он голос на полублатной интонации, хорошо знакомой всякому, кто имел дело с советской администрацией. — Тут я командую!

— Однако наш приезд сюда был полностью согласован, — сказал я и начал тут разбрасывать перед ним наши козырные карты: лауреат Ленинской премии Борис Полевой… генерал Порк… полковник Томсон…

Едва лишь только последнее имя было произнесено, как я сообразил, что задел за живое этого русского полковника. Наглым и похабнейшим образом он хохотнул:

— Вы тут не во всем разобрались, Аксенов, — он заглянул в бумаги, — Василий Павлович. Государственную границу тут охраняю я! У этих эстонских товарищей свой участок работы, а у меня граница, понятно?! А с Томсоном будет особый разговор о нарушении общесоюзного режима. Поехали, Томсон!

Тут только мы заметили, что в тени елей стоит еще один «козел» с эстонскими чекистами. Там сидел полковник Томсон, скрестив руки на груди и гордо задрав носик к месяцу балтийских надежд, хоть и не на свободу, но хотя бы на прибыток серебра. Услышав грубое обращение русского офицера, он махнул вперед перчаткой: пошель, пся крев, куратти бьенвенутти, во имя Ленина и Сталина, эп-васа-мат!

Вслед за ним отбыл и Волков, отдав последнее распоряжение: Найман Анатолий Генрихович, 1936 года рождения, без разрешения по месту жительства, должен покинуть зону пограничного контроля в течение двадцати четырех часов, а лучше всего первым самолетом в 11 часов 30 минут утра, в противном случае будет взят под стражу как нарушитель государственной границы СССР.

Закат выдавал изгнаннику прощальный спектакль по первому классу. Драматургия небес развивалась от смородиновой кучности до желеобразного загустения, то есть от раннего Ренессанса до предреволюционной декадентщины. И как последнее ободрение сквозь продольные разрывы светились ризы Величавой Вечной Жены.

Вмешательство государственного пса в его жизнь ошеломило поэта. Он лихорадочно бросал в свой сидор личные вещи: электробритву «Харьков», пасту «Поморин», плащ «Дружба»…

— Послушай, — сказал он мне, — что, если я оставлю тебе свой надувной матрас?

— Я не знал, что у тебя при себе надувной матрас, — сказал я.

Он метнул на меня взгляд, полный страдальческого огня.

— Да ведь не купались же еще ни разу, вот я и не вытаскивал этого надувного матраса. Просто не надувал еще этого матраса, вот и все! Что толку дуть, если купаться холодно? Вот потеплеет, ты и искупаешься, Бэзил, поплаваешь. Лады?

Мне хотелось его как-то успокоить, перевести эту гадкую историю в план хохмы.

— Ну, конечно, Толяй, оставляй свой матрас, что за вопрос. Вот потеплеет, я на нем и уплыву на Готланд. У тебя не получилось, так у меня авось получится.

— Перестань болтать! — вдруг вскричал поэт и зашагал по комнате так резко, что ходуном пошли полы, а каперта с маркизами и пастушками переменила плоскость, будто вдруг обретя объемность. — Ты что, не понимаешь, что происходит? — жарко шепнул он мне прямо в ухо.

В это время что-то зазвенело на дворе. Мы выглянули, увидели миссис Саар. Не зная, как нас позвать на ужин, она держала перед собой бокальчик и звенела в нем ложечкой.

На лестнице Найман приостановился:

— Эн-Бэ возьмешь?

— Nota bene, что ли?

Возникала какая-то фальшивая ситуация, я оказывался как в привилегированном положении со своим «разрешением по месту жительства», а мой друг — среди гонимых.

— Шутка неуместная и неудачная! — с непонятной горячностью и суровостью бросил он.

— Так скажи тогда, что за Эн-Бэ? — озлился я.

— Бердяев, — сказал он, — Николай.

Я тогда заговорил в популярной тогда манере футболиста:

— Об чем разговор, Толик! Ясно, возьму Николая книгу под названием «Самопознание». Да я всем неплохим во мне обязан книгам, в натуре. Что ты, Толик, да я с этим Эн-Бэ, да на надувном матрасе…

Тут он с силой дернул меня за руку:

— Ты просто охерел! Заткнись!

Ужинали мы молча. Саары смотрели на нас с сочувствием. Они явно не понимали, чего добивался русский офицер от двух русских «студентов». О чем вообще могут спорить между собой русские?

После ужина мы вышли на улицу, если можно так назвать пространство между домом и двумя сараями. Наконец-то стемнело, хотя контуры леса все еще выделялись на фоне густо зазеленевшего теперь неба. Мы курили возле забора, и Найман развивал свою версию событий. Его выслеживают люди из ленинградского «Большого Дома». После смерти Ахматовой они ходят за ним по пятам. Видимо, боятся, как бы он не передал что-нибудь из наследия на Запад. Это они приказали пограничному полковнику изгнать его с острова.

Версия вполне возможная, кивал я, но не исключено и другое: просто русский хам Волков хочет унизить эстонского хама Томсона. Найман с досадой отмахнулся. Я просто многого не знаю. Если бы все знал, не искал бы других версий. Не исключено, что они его обратают прямо в аэропорту, в 11.30.

— Ты прав! — мы услышали за спиной. Карл сидел на столбике забора, большущая птица, похожая на профессора Дерптского университета старых балтийских времен.

Найман в подтверждение своих слов молча показал на ворона.

— Вот почему я оставляю тебе Бердяева и надувной матрас, — продолжил он.

— Давай-ка их обманем, — предложил я по наитию. — Товарищи явятся к первому пассажирскому рейсу, а мы тебя отправим каким-нибудь грузовым или почтовым, а?

— Ты прав! — прокомментировал Карл. Лексикон ворона был небогат, но емок.

Пришла уже пора подкручивать этому рассказу пружину. Поток гласных переходит от линейного движения в спираль. К полуночи мы добрались до кингисеппского аэродрома, то есть до того козьего поля, где единственным осмысленным существом, кажется, был полосатый метеорологический чулок. Комендант аэропорта, герой югославского народа Рыбалко, во мраке и отчаянии сидел в своем штабе, похожем на летний сортир, но с большим окном, сквозь которое даже и во мраке и отчаянии различался пилот Рыбалко. Две бутылки водки появились перед ним, как самолеты союзников.

— Да-да, ребята, вы не ошиблись, — сказал он, — я лично водил всю войну самолет фельдмаршала фон Тито.

В час с четвертью ночи Найман улетел на материк последним почтовым, сидя, кажется, на мешке с дегтярной аббревиатурой: КГБ. Поэзия опять обманула прозу.

Наша история на этом вроде бы закончилась в своей достоверной части. Что касается самых волнующих событий, то они начали накручивать спираль после отъезда поэта, так что он не может их ни подтвердить, ни опровергнуть. It looked like our narration was finished as a true story, however the greatest thrill started its spiral climb only after the Naiman’s departure, and thereby he cannot either confirm the ensuing events, or thumb them down[6].

Вернувшись на хутор, я рухнул в койку, даже не раздеваясь. Upon returning to the farm I tumbled down into my bunk without taking my cloth off. Мне казалось, что я немедленно засну, но ночь шла, а я все по-идиотски зырил на свой «гобелен» с его эротической охотой среди фонтанов и подстриженных конусами кустов. I thought I would fall asleep immediately, but as the night was going by I stared idiotically at my «gobelins» with its sex hunt amidst fountains and conically trimmed bushes. Если уж говорить о фальшивых реальностях, то эта была самой фальшивой. If you’re going to talk about false realities, this one was falsiest. Единственной ее более или менее правдоподобной частью был квадрат лунного света, падавшего через открытое окно. The only more or less plausible part of it was a square of the moonlight which was coming in through the open window. По непонятной причине эта комбинация «кича» и дрожащего лунного пятна наполняла меня странной, томной тревогой. For the reason unknown to me this combination of «kitsch» and moonlight has filled me with a strange langourous anxiety. Вскоре на подоконнике появился все тот же пернатый покровитель этой местности, ворон Карл, чья бы реинкарнация ни сидела в этом разъебае. Sooner, rather than later the same feathered superpervisor of the local habitat landed on the windowsill, raven Karl, whosever reincarnation was sitting in this motherfucker. Баклан Бобби Чарлтон между тем висел в воздухе возле дома, словно посыльный в ожидании команды. Meanwhile, seagull Bobby Charlton was hanging in midair as a meessenger who expects the urgent commands. «Тебя ждут!» — сказал Карл. «You’re awaited!» said Karl. «Кто? — спросил я. — Куда мне идти, бога ради?» «By whom?», asked I. «Where should I go for Heavens sake?» «Туда!» — Карл указал своим костлявым академическим носом на фальшивейшую реальность «гобелена». «Over there!», Karl pointed out with his bony academic nose to the falsiest reality of the «gobelins». He успел я задать erne один вопрос, как он улетел прочь, если можно назвать полетом тяжелое, неуклюжее скольжение вниз, к привычной позиции на заборе. No sooner I asked another question, than he flew away, if one may implicate the word «flight» to a heavy, cumbersome gliding down to his habitual position on the top of the fence. С проворностью, меня самого удивившей, я выскочил из койки. With an agility unexpected by myself I jumped out from my bunk. Я сам себе вдруг показался каким-то не очень хорошо знакомым участником странного приключения, как будто специально скроенного или, лучше сказать, сотканного на манер этой китчевой, чопорной и в то же время будоражащей реальности. It seemed I turned into a person not quite familiar to myself, a certain participant of a strange adventure exclusively tailored, or better say weavered, in a manner of that kitsh-like, prim, and at the same time stirring up «reality».

Сбегая по лестнице, я услышал храп Сааров. As I ran down the stairs I heard Saars’ snoring. Папа шумел, как дубовая роща, мама подсвистывала осинкой. Father was hamming like an oak grove, Mother whistled in unison like an aspen. Даже и храп у них шел в гласном ключе. Even their snoring sounded like a pure current of vowels.

Наружи полноразмерная или даже слегка преувеличенная луна стояла в небе над елями, как будто она была просто частью пейзажа, а не небесным телом. Outside a full moon, or maybe even somewhat oversized one, hung over the firtrees, as though it was just a part of the local landscape, rather than a celestial body. У подножия холма я увидел свой «гобелен» в трех измерениях, если только не с добавленным к ним таинственным четвертым. Down the hill I saw my «gobelins» in three dimensions, if not with an addition of certain mysterious forth. Под лунным светом и ветром казалось, что вся параферналия этой халтуры тут присутствует — и колонны, и фонтаны, и даже мелькают похотливые маркизята в паричках и розовоногие девы. Under moon light and wind it seemed that all paraphernalia of that hack creation is available: the columns and fountains, and even those lascivious wigged marquises and rosy-legged maidens glimpsed now here, now there. Ну, давай, спускайся туда, авось чего-нибудь поймаешь наконец!

Едва я спустился, как из-за эротически очерченного можжевельника вышла и направилась ко мне давешняя библиотекарша. Ее красота была на этот раз преувеличена лунным светом и тенью шведского ветра.

— Где Найман? — сурово спросила она.

— Выдворен с острова как лицо, незаконно проникшее в погранзону, — сказал я и тоже направился к ней.

— Так я и знала. — По ее лицу тенью серпа и молота прошло раздражение. Продолжала ко мне приближаться. — Он ничего для меня не оставил? — Юбка приподнималась значительно выше колен. Кофточку на груди сдерживала одна-единственная пуговица.

— Для вас ничего. — Я продолжал приближаться. — Но вообще-то он оставил книгу и надувной матрас.

— Надувной матрас! — вскричала она, и от этого порыва мы окончательно сблизились.

Под моей задницей в этот момент оказалась какая-то каменная руина, я бы сказал, «фонтана», если бы это не была руина дота, а ее задница вслед за этим моментом привольно стала раскидываться на моих коленях.

— Сладкая сука, — сказал я ей. — Напрасно ты пряталась в своей фальшивой реальности. Найман так ждал тебя.

Она прикусила мне ухо, а узкой ладонью залепила мой лживый рот.

— Не притворяйся, что знаешь все до конца, — шептала она сквозь укусы. — You fucking sweet tooth, Soviet writer…

Спрыгнув наконец с колен, она хлопнула меня по лопатке, словно старый товарищ.

— Тащи надувной матрас! Айда купаться!

На берегу, в крохотной бухточке, мы по очереди дули в резиновую полость, пока она не превратилась в крутобокий плотик. Она распоряжалась, а я наслаждался внезапным любовным рабством.

— Давай-ка опробуем этот надувной матрас! Где твое второе ухо? Ну, давай, давай, вот так, вот так, а вот так еще лучше! Теперь — марш в воду! Остуди свои яйца!

Пока мы шлепали по мелководью, она мне рассказывала, как училась в МГУ и там перетрахалась со всем филфаком.

Вдруг мелководье кончилось, и мы поплыли, держась за матрас.

— Без меня тебя бы тут давно подстрелили, — сказала она. — Только я знаю, как не попасть под советскую пулю.

Сучья лгунья, лживая сучка, в воде она чувствовала себя неплохо. Прожекторы полковника Волкова приближались, но таяли втуне. Белые барашки нейтральных вод надвигались с нарастающим шумом. Ледяные пласты вод вдруг сменялись теплыми струями: то ли Гольфстрим ободрял, то ли моя подруга так щедро мочилась. Держась за матрас, мы уплывали все дальше от Сааремаа, в какие-то новые края, то ли к угрям, то ли к финнам.

Сыырие вела заплыв. Навалившись левым плечом на матрас, она загребала правой рукой. Потом наваливалась правым плечом и загребала левой. Тем временем я, лежа грудью на корме, греб всеми четырьмя конечностями. Мы продвигались, если не секрет, к балтийскому варианту «тартарары», то есть к Царству Тартара. Все ниже мы скатывались с очередной волны, все выше нас вздымала очередная. Прожекторы Волкова остались далеко позади, когда стихия несколько утихомирилась под слегка дребезжащей луной.

В переплеске волнищ я заметил впереди два темных пятна. Одно из них выплеснулось длинной рукой. Два преувеличенных пальца разлепились, образовав ненавистного красным зайчика, то есть придуманный толстым британцем знак мужества, V. Наши башки сблизились с двумя башками, у которых лицевые стороны были закрыты темным стеклом. Библиотекарша радостно хохотала. Фрогмены вытащили из моря дыхательный прибор и закрепили его у нее на спине. Бухнувшись на матрас, она натянула ласты. «Прощай, сластена!» Маска закрыла лицевую сторону башки, после чего она мгновенно ушла в глубину вместе с двумя морскими чертями. Ведьма, вервольф свободы.

А я поплыл дальше, теперь уже всем телом лежа на матрасе и отдаваясь качке.

— Кто бы ты ни был, сучий Аксен, плавательное средство мы у тебя конфискуем! — талдычил мне в уши бухой полковник Волков.

— Мудило гороховое, обыкновенный матрас ты называешь плавсредством, — возражал я.

— Плавсредство, пригодное для любой цели, блядский советский писатель, предатель мирового коммунистического движения! Мы мониторим весь берег на глубину сто миль. У нас тут ни рыба не проплывет, ни птица не пролетит без разрешения по месту жительства! А тебя, распиздяй Аксенов, мы всем отрядом расстреляем, если не прочтешь нам лекцию «Положительный герой социалистического реализма».

Я был уже мокр, как все море, то есть совсем не мокр. Если мой матрас проткнет рыба-меч или пропилит рыба-пила, я тогда совсем стану морем. Все живое и все неживое взаимосвязано в этой нашей, разгреби ее на хер, периферийной реальности. Не все еще связи открыты инженерами человеческих душ, допускал дядюшка Сталин. Впрочем, нечего лезть с человеческими душами в мир угрей. Займитесь вашими собственными делами, пока не сдохли. Побег, утверждает Николас Бердяев, это экзистенциальный прорыв. Теперь передо мной симфоническим раскатом полностью открывается связь между надувным матрасом и книгой данного автора. Матрас, норовя перевернуться, влечет меня все дальше в самопознание. Оно залепляет мне брызгами морду, накрывает с головушкой и выбрасывает на свой гребешок, чтобы потом опять и опять… Поток первого гласного звука «АААА» все еще летит надо мной, но замирает, замирает.

Глоб-Футурум

Столкновение со старым другом. Он въезжает мне «дипломатом» в бок, я едва ли не сбиваю с него очки. От неожиданности забываю, что я не дома, а на родине, и бормочу нелепое: «Бег ёр пардон!» Тут происходит радостное, взахлеб, узнавание. Ты? Ты? Я! Ну, я, конечно! Отвыкший за столько лет от московских лобызаний, в очередной раз балдею, видя летящие ко мне губы. Лобызаемся, да не просто в щеку, а как-то почти по-брежневски, едва ли не взасос. Что угодно можно подцепить при таких лобызаниях, от флюса до СПИДа.

— Ну, что у тебя?! — скорее восклицательно, чем вопросительно, произносит друг после поцелуя.

С ответом можно не торопиться. Смотрю, пытаюсь понять, кто такой. Беспорядочное полысение, пегие от массированного поседения усы и баки выдают в нем принадлежность к нашему поколению: «шестидесятник». Широченный, однако, пиджак с подкатанными рукавами и плиссированная мотня штанов роднят его с новой коммерческой молодежью. Шея друга тоже производит двойственное впечатление: прорезанная продольными и поперечными морщинами, снабженная уже наметившимся старческим мешочком, она в то же время украшена золотыми болтающимися медальонами. Ясно, что, несмотря на множество прожитых лет, вечно юная погоня за счастьем продолжается. Может быть, я узнал бы его по глазам, однако они прикрыты дымчатым пластиком в великолепной раме, штучка долларов на триста, не менее.

С этими узнаваниями сущий грех. После многолетнего отсутствия и вся-то родина не очень отчетливо фокусируется, что уж говорить об отдельных лицах. Не далее как вчера в Доме кино я совершил по меньшей мере четыре faux pas. Напрочь не узнал хорошего режиссера, с которым когда-то и водки немало выпили, и даже сфантазировали несбывшийся фильм. Потом полчаса самым задушевным образом беседовал с гадом. Потом с писателем одним толковал о его книге, имея в виду совсем другую книгу другого автора. И, наконец, встретил милую, полноватую и напрочь незнакомую даму, которая назвала меня по имени и напомнила, как я совсем еще мальчишкой заходил к ней «с Геркой». Зацепившись за этого Герку, я стал осторожно задавать о нем, так сказать, «наводящие вопросы». Она смотрела на меня грустным взором и, кажется, не понимала, что я ее не узнаю. Пусть тридцать три года прошли, пусть Заокеанье, но все-таки нельзя ж ее не узнать. Я это понимал и делал вид, что только лишь Герку я вот что-то не припомню, а уж она-то сама входит в нечто незабываемое.

— Да как же ты не помнишь Герку? Ведь он был тогда моим мужем, — вымолвила она.

И едва только она успела это произнести, как я увидел абрис ее истинного лица, проступивший сквозь морщины, отеки, разросшиеся родинки и мрак подглазий, словно солнце сквозь декабрьские хмари. Самая романтическая девушка нашего поколения, воплощение молодого дурмана, за которую когда-то поднимались и опустошались стаканы с горящим спиртом! Прекрасно вспомнилась сцена: полдюжины парней глотают синее пламя за Веру Меркурьеву, звезду новой волны, всего нового, новой походки, новой пробежки, новых поворотов головы. Вера! Я взял ее руки в свои и несколько раз поцеловал косточки, обтянутые кожей с россыпью пигментации. В лице ее появилась тень прежней, джиокондовской улыбки. А что же Герка? Ах, Герка, да ведь он же давно умер, разве ты не знаешь? Какой исчерпывающий ответ! Можно спросить «от чего?» и получить ответ «да все от нее же, от русской болезни», но это необязательно. Обязательны ли узнавания?

Мой новый «старый» друг начал открывать «дипломат». Сейчас вытащит свой журнал и предложит вступить в редколлегию, подумал я. Уж не менее пятнадцати предложений я получил за неделю на родине. «Сигизмунд», «Беатрисса», «XYZ», «Quo vadis», «Верхний этаж», каких только журнальных названий не промелькнуло. Мучаясь со всеми узнаваниями и предложениями, я однажды подумал, что все эти друзья, возможно, и меня не совсем узнают или не узнают совсем, хоть и шумно выражают узнавание. После тринадцатилетнего отсутствия мой «image, so to speak» благодаря передачам «вражьих голосов», гэбэшной «дезухе», сплетням и обрывкам работ вылепился в какую-то неведомую мне абракадабру. Вся эта лажа побуждает к действию так называемую «ложную память». Узнавая меня, многие на самом деле узнают лишь какой-то фантом своего воображения.

Итак, он распахнул своего полированного крокодила, и оттуда посыпалось много всего, но только не литературные журналы: каталоги выставок, программы каких-то шоу, проспекты ресторанов и гостиниц, буклеты собачьего питомника, образцы каких-то брелоков, авторучки, оловянные солдатики русской службы, часы с браслетами, открытки с видами грязевого курорта…

— Ну, вот видишь, зря время не теряем! — почти истерически вскричал он. — Творчески жив, богат, полон идей! — Он снял очки и на мгновение застыл, глядя, как мне показалось, с затаенным отчаянием: ну, узнай, узнай!

И тут я его узнал. Этот парень в конце шестидесятых написал какой-то крепкий рассказ. Москва о нем говорила не менее недели. Ну, точно, он был напечатан в «Новом мире». Или в «Дружбе народов». Этого парня, то есть вот этого потно-парфюмерного старика, тогда почти признали в «кругах». Он был мастером анекдотов, дружил с лучшими девушками той поры, мог многое достать. Рассказ вскоре был забыт, но от него всегда ждали чего-то нового. В конце семидесятых он, кажется, сел; то ли к диссидентам его подверстали, то ли «слямзил малость» по книжному или по киношному делу. Вот что еще вспомнилось: он был любовником Томы Яновичуте, исключительного сопрано. Вот если бы только еще его имя припомнить! Что-то смутное вдруг всплывает из глубин. Вроде бы как-то раз, пьяный, он орал: «Мы от Рюрика свой род ведем!» От Рюрика или от Рериха? Какая-то тут, в общем, присутствовала аристократия. Имя не вспоминалось.

— Слушай, ты должен ко мне приехать! Увидишь весь концерн!

Вот я ему сейчас свою университетскую карточку дам, а он мне в ответ свою, вот имя и обнаружится. Я порыскал в карманах, но карточки не нашел. Он тоже в этот момент рыскал в карманах.

— А что за концерн? — осторожно спросил я.

— Как, ты не слышал о моем концерне?! — изумленно вскричал он. — Да о нем «Нью-Йорк таймс» писала!

— Ну, прости, значит, я пропустил.

— Да о нем все американские газеты писали!

— Да ведь не каждый же день.

— Что не каждый день?

— Да я газеты-то мало читаю.

— Короче, старик, приезжай!

Мы так долго друг друга шутливо называли «старик», что не заметили, как юмор этого обращения испарился. Теперь уж впору, шутки ради, называть друг друга «юнец».

— В общем, я за тобой машину пришлю. Увидишь, что мы тут творчески живы и на широкую ногу, между прочим. Ну, давай свой адрес!

— Да зачем?

— Да я за тобой машину пришлю!

Я дал свой адрес, и мы расстались. Между прочим, подумал я, и он ведь меня ни разу не назвал по имени. Может быть, и он меня, несмотря на телевизионную известность, не совсем вспомнил? Может быть, думает сейчас: вот этот, который на телевизоре-то, который то ли уехал, то ли его уехали, писатель-то из нашего поколения, ну, известнейший-то, Максимов-то, ну, Войнович, что ли, в общем, Олег-то, как его звать?

Вернувшись домой, я все значки, брелоки и жетоны, все проспекты и буклетки того концерна «Глоб-Футурум» забросил в ящик стола и начисто забыл об этой встрече. Ближе к вечеру, однако, в дверях раздался резкий звонок, и в квартиру была впущена малоприятная личность мужского пола, евразийской этнической принадлежности и несколько шакальего вида.

— Я за вами, — сказала личность. — Собирайтесь!

— Это как же понять? — удивился я.

Хоть власть тут нынче и не совсем красная, а все-таки, как видим, и старая гэбуха функционирует. У этого, впрочем, гэбушная основа была сильно затемнена явной принадлежностью к так называемым нынешним «структурам»: бобрик волос, темные очки, «треник» из шелка-сырца и поверх здоровенная кожаная куртка, все вместе — униформа дельцов из малых и средних бизнесов. Новая революция тоже приходит в кожаных куртках, правда, несколько иного покроя, чем те, о которых Илья Сельвинский писал: «Большаки, кожаные куртяки, энергично фукцируйте!»

Отдернув какую-то из молний, вошедший извлек мятую бумаженцию, которую разве что на палец накрутить.

— Вы вот такой-то Василий Павлович или еще какой? Меня Влад Гагачи за вами послал.

Гангстерское звучание имени меня, признаться, поразило.

— Кто вас послал?

— Хозяин мой, Влад Гагачи. Мое дело маленькое.

Тут наконец меня осенило. Да это тот самый утренний друг из концерна «Глоб-Футурум», как и обещал, прислал за мной машину! И вот вам, извольте, имя появляется, как из триллера, если не из триппера, — Влад Гагачи! Клянусь крышами Китай-города и Солянки, я никогда не знал человека с таким именем, если только это не Володька Гагачин, переделанный на мафиозный манер. Нет уж, увольте, никогда я не поеду с таким шакальего вида шофером к человеку по имени Влад Гагачи!

Через десять минут мы уже ехали по бульварам. Рессорам новенького фургона «Тойота» не страшны были московские колдобины. Струился кондиционированный воздух. Приглушенно ухала колотушка радиомузыки, станция «Европа-Плюс», жокеи которой практикуют такую скороговорку, что невозможно понять их языковую принадлежность, не говоря уже о смысле сообщений. Машина все еще попахивала западным коммерческим совершенством, и только лишь одна деталь напоминала о вечно подванивающем развале Москвы — грубо сколоченный ящик с надписью «лопаты», стоящий на задней платформе.

По дороге у меня затеялся с шофером малоприятнейший разговор. Началось с того, что я полюбопытствовал: как его имя.

— Павел Корчагин, — коротко ответил человече.

— Ого! — огокнул я.

— Что ого? — хмуро покосился он.

— Знаменитое имя, — сказал я.

— Чем же оно такое знаменитое?

— Что же, в школе не проходили, в комсомоле не состояли?

— Я в партии состоял, — совсем уже мрачно проговорил он и добавил: — И сейчас в ней состою.

— В несуществующей партии? — притворно удивился я.

Он посмотрел с нескрываемой враждой. В этот момент мы остановились на красный свет. Рядом с нами была желтая облупленная стена и на ней лозунг дегтем: «Сталин — наша слава боевая!» Он проследил мой взгляд и спросил с ухмылкой:

— Еще вопросы есть?

— Вопросов много, но не к вам, Павел Корчагин, — сказал я.

На следующем светофоре искоса в переулке через облупленную стену военной академии тянулся еще один дегтярный призыв: «Банду Эльцина — к стенке!» В том же переулке светилась вывеска коммерческого банка. Прошел трамвай в цветах «Кэмела», с синими верблюдами на борту. Шофер Корчагин то ли икнул, то ли отрыгнул:

— Эх, какой народ-то раньше у нас был, цельности наблюдалось гораздо больше!

Я почему-то еще больше обозлился на этого водилу со зловещим именем и начал высказываться в том духе, что под цельностью он, очевидно, имеет в виду всеобщую склонность к стукачеству. Павел Корчагин поинтересовался, откуда я с такими взглядами приехал, уж не из Америки ли? Интересные взгляды вы там впитали, в Америке, господин Василий Павлович! Ну, мы приехали, «Глоб-Футурум» вас приветствует!

В начале переулка стояла колокольня XVIII века, в середине боярские палаты XVI века с примкнувшим к ним «русским модерном» начала XX века. Среди всеобщего московского полуразвала, искореженного ржавого металла и раскрошившегося кирпича, вспученного асфальта и потемневших от заброшенности ремонтных лесов переулок — звался он, кажется, Кисельномолочным — выглядел странно со своей умытостью и подкрашенностью. Замыкался он свеженьким дворцовым особняком XIX века с атлантами, державшими превосходный балкон. Вдоль обочин и прямо на тротуарах стояли «престижные» иномарки и «девятки».

Малоприятнейший разговор с водителем завершился довольно мирно. Спасибо за доставку, товарищ Павел Корчагин. Пожалуйста, пожалуйста, мистер, в прежние времена напомнил бы вам о тамбовском волке. Понимаю, понимаю, а о красной свинье у вас в ячейке сказочки не читали?

В вестибюле «Глоб-Футурума» стоял рекламный щит с надписью: «Наша философия — партнерство! Президент Влад Гагачи». Тут же был и портрет президента, выполненный в манере социалистического реализма почти голливудского стиля: цветущий детина с резко очерченным лицом. Едва я вошел, ко мне приблизились два субъекта того же типа, что и водила, только Павлу Корчагину было, как московское хамье иной раз выражается, «лет-под-сраку», а эти молодые. Они любезно обыскали меня с ног до головы металлоискателями, а потом показали на дворцовую лестницу, в начале которой с несколько иной любезностью показывал дорогу наверх бронзовый мавр.

Путника из стерильной Америки, даже если он имел удовольствие родиться в России, всегда поначалу поражают стойкие малоприятные запахи этой исторической страны. Вот даже и на шикарной дворцовой лестнице может показаться, что поднимаешься не в графские покои, а в солдатский сортир. Запахи эти, очевидно, будут самым последним феноменом прошлого, с которым расстанется возрождающаяся Россия. Народ в конце концов не выдержал коммунизма, но к запахам, видать, принюхался и просто их не замечает.

После лестницы я оказался все-таки не в сортире, а в зале для приемов, где повсюду висели большие фото Влада Гагачи: принимает фирмачей, поднимает бокал, разрезает ленточку, пестует щенка-бультерьера, вручает кубок славы и т. д. Во всех этих ипостасях он был совершенно чужд моему прошлому, и я клял себя за проклятое любопытство, затянувшее в «Глоб-Футурум». Однако ж не бежать же ж прочь! В конце концов, мне нынче нужны сюжеты для рассказов. Это для романа материал накапливается годами, в рассказе ритм другой. Совсем не обязательно что-то выискивать, но если жизнь тебе подкладывает рассказный материал, стыдно отказываться.

Пройдя дальше по анфиладам, я увидел двух секретарш и нескольких посетителей, сидящих вдоль стены. Открылась главная дверь, и из нее выскочил сам Влад Гагачи, потрясая животом и грудью с принтом супрематизма — известной агиткой Родченко. В этом виде я сразу опознал в нем Володьку Гагачина, с которым лет тридцать назад под вой пурги играл в канасту на утонувшей в снегах литфондовской даче.

— Ну вот, старик, ты и приехал, вот и молоток! — кричал он. — Сейчас я тебе все наше покажу, живое! Обалдеешь, если не зачерствел душой в своем Израиле!

Обнимая и подталкивая пузом, он загонял меня в свой кабинет.

— Может, ты сначала этих господ примешь? — спросил я, показывая на просителей, которые встали при появлении президента.

Он отмахнулся:

— Никаких господ тут нет, это наш актив.

Черт побери, куда я попал, чем тут занимается сомнительный Володька, с которым я якобы играл в канасту, вот этот разлапистый старпер, что проходит вперед, сильно вертя ягодицами, открывая путь в свой огромный кабинет с экранами и кассетниками, со столом александровской эпохи, да вдобавок еще с гарнитуром итальянской кожаной мебели на много тыщ, среди которой озадачивают ящики под дегтярной надписью «лопаты», а?

— Тебе деньги нужны? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— Хочешь, договор с тобой подпишу?

— На что?

— На что хочешь, ну, на инсталляцию?

— Какую еще инсталляцию?

— Выпить хочешь? Вермуту? Коньяку? Шампанского? Давай как когда-то, помнишь, ну, в ГДР-то, набросились у Михеля, а потом на лошадях-то, помнишь, поскакали, попадали, а?

Он захохотал, весь затрясся, видимо с живостью вспоминая какой-то совершенно неведомый мне эпизод, в какой-то там ГДР, что ли.

— А помнишь, Володька, как в канасту играли в Румпельштильциене? — осторожно спросил я. — Помнишь, как ветер там выл, как джаз слушали, ну Хораса-то Силвера, или как его там?

Он диковато на меня глянул, будто вдруг не узнал. Тут в кабинет с поспешностью, словно опаздывают на самолет, вкатили секретарша и члены актива два колесных столика с напитками и закусками. При окружающей роскоши странно было видеть несвежие кусочки булки с твердыми, как сургучные печати, нашлепками икры.

— Лидка, к роялю! — скомандовал шеф, а сам углубился в переговоры сразу по трем телефонам, одновременно делая мне приглашающие жесты: выпивай, мол, закусывай!

Лидка заиграла: «Он мне дорог с давних лет, и его милее нет, московских окон негасимый свет».

Влад Гагачи напялил большую ковбойскую шляпу.

— Пошли!

Выходя из кабинета, я заметил, что актив уже рубает нетронутые бутерброды и Лидка, бросив клавиши, бросается к каталкам, явно опасаясь, что ничего не останется.

Засим началась Головокружительная, как дурная пьянь, экскурсия по владениям Влада Гагачи. Похоже было на то, что за два года экономической свободы его концерн прибрал к рукам всю недвижимость в Кисельномолочном переулке. Мы шли через какие-то дворы, где иногда под навесами возникал скульптурный цех с бюстами последней императорской фамилии, или ремонт старинных кремлевских автомобилей, или пробегал выводок борзых. Потом мы спускались в подвалы, где посреди векового заброса и инфернальной войн вдруг обнаруживался дубильный цех или компьютерная свалка так называемого вычислительного центра, соединенного с туристическим бюро, продающим поездки на Гавайи и в Майами. По дороге мы обрастали спутниками, и вскоре за нами уже тянулась свита, в которой были хорошенькие девушки, похожие, как все нынешние хорошенькие девушки в Москве, на проституток, но не обязательно проститутки, и так называемые «новые русские» с налетом гангстеризма, но не обязательно гангстеры, и вполне совковое, в синих халатах с пятнами, ворье. Все эти люди старались на ходу поговорить с Владом Гагачи, склонить его к принятию каких-то решений, или отговорить от оных, или просто денег попросить.

Не принимая никаких решений, ни от чего не отказываясь и никому не давая денег, он всем показывал на меня. Узнаете? Сияйте, гады, вы все должны сиять, когда у нас такие гости! Только однажды в каком-то складе он приостановил свое поступательное движение, затащил за шкаф средних лет интеллигента, явно открестившегося от своего сословия, и стал настойчиво чего-то допытываться. Мне показалось, что он его спрашивает обо мне: ты должен что-нибудь знать об этом, скажи мне, гад, с чем его едят, а то получается лажа. Вот это словцо опять как-то приблизило ко мне президента. Все-таки в те времена мы все только и бубнили: лажа, лажа, лажа. Бывший интеллигент вышел из-за шкафа, пожимая дряблым плечом: ни хрена, мол, не помню.

Вдруг, на задах каких-то Урусовских палат, мы вошли в большой ангар, сродни киносъемочному павильону. В глубине под сильными лампами разминался балет в вязаных чулках. Лохматый режиссер, увидев вошедшую толпу, захлопал в ладоши. Балерины стали стаскивать чулки. Гитаристы тронули струны в районе промежности, все зарокотало. Почти невыносимо несло потом со сцены и обратно. Девица в бикини и с кошачьим хвостом понесла по рядам шампанское. В зале вспыхивали улыбки, демонстрирующие то отменный многотысячный фарфор, то дефицит зубного протезирования. Множество бород. Обилие внизрастущих волос заметно отличает творческие круги Москвы от таковых на Западе. В общем, я оказался на самой настоящей тусовке. Содрогаюсь, но не могу не произнести этого отвратительного слова. Начав в конце прошлого десятилетия возвращаться на родину, я оказался в странных отношениях с возникшим без меня жаргоном. Когда-то я ведь и сам считался жаргонным засорителем ВМПС, а вот сейчас, когда новые выражения и словечки вошли в обиход, все время ловлю себя на неловкости, даже брезгливости, и несколько содрогаюсь, когда приходится употреблять, когда без этого не обойтись.

Шла генеральная репетиция супершоу «Шаг в сторону — расстрел на месте», главным спонсором которого выступал концерн «Глоб-Футурум». Попутно действовал какой-то аукцион. Фрукт в цилиндре с портретом Ленина на фронтальной части нес что-то скороговоркой, молотил молотом, подсвистывал серпом. Непонятно было, чем торгуют: кассетами, щенками, бюстами, балеринами. Супершоу возникало в результате синтеза искусств: тут вам и кино, и миманс, концептуальная инсталляция под истерическую мелодекламацию, смехачество и трюкачество, болото невидимых миру слез, пузыри земли, акты половые, подпольные и надпольные, шутовское фехтование под лекцию «Об оксюмороне русского плюрализма», спасение мира красотою и, наконец, финальная акция сострадания в контексте всего человечества — освобождение из оков маленькой кинетической скульптурки, тик-так.

В самом разгаре кто-то ткнулся мне в плечо мокрым пятаком лица. Оказывается, сам главный спонсор закемарился, завалился, зубульонился в обе ноздри. Возраст сказывается, черт возьми. Даже самые нахрапистые из нашего поколения таких «глоб-футурумов» уже не тянут.

Тут, как бы для того, чтобы и меня испытать на прочность, на колени мне уселась девушка с кошачьим хвостом. Вся кожа у нее пропахла прокисшим шампанским. Ну что, папочка, узнаешь свою киску? Нейлоновый хвост на сгибе руки, незабываемая картина комсомольской молодости.

Супершоу внезапно кончилось, и Влад Гагачи тут же вскочил принимать поздравления, сама бодрость, сама самодостаточность!

— Деньги будут, будут! — кричал он в микрофоны. — Успокойте инвесторов, деньги будут! Как откуда, с Запада, конечно! Кто гарант? Вот гарант!

Он обнял меня, дохнул чем-то хорошо переваренным. Вспышки, вспышки, фотооппортьюнити! Да тут, оказывается, ведущая пресса присутствует!

— Руки прочь, какой я тебе гарант?!

Сильно повиснув, он шептал мне в ухо:

— Ну что тебе, трудно сказать, да?! Ну скажи, что гарант, и сразу тебя отпущу! Ну, старик, ну, не подводи!

Вот оно что, тут, оказывается, какая-то подлая ноздревщина по мою душу разыгрывается! Какая-то гнуснейшая к тому же чичиковщина тут в ходу! Какой-то гадючий гагачизм процветает! Я пытался отодрать от себя навалившегося президента и прилипшую киску. Где здесь иностранная пресса?! «Вашингтон пост», выручай!

Выходящие из ангара аплодировали, думая, что наша возня — это всего лишь продолжение тусовки. Наконец отодрался, соединился с толпой. Краем глаза заметил, что Влад Гагачи сует хныкающей киске несколько замусоленных «штук», то есть тысяч.

Толпа уходила под землю и двигалась там в неизвестном направлении. Такое явление уже однажды наблюдалось на шекспировском спектакле одного такого Штайна, что ли, в Западном Берлине, только здесь было круче. Вместо штайновских скелетов в этом тоннеле очаровывали знаки разрухи, распада, гнили, ржавчины, свалявшейся за семьдесят лет пыли, беспредельного искорёжа, окаменелости человеческих истоков. Дуло кислятиной. В полумраке с потолка и с труб свисали клочья то ли асбестовых прокладок, то ли летучих мышей. Все это завершилось наконец сводчатым входом в главный дворец, где сияли люстры, хрустел паркет, кружился вальс. Публика устремлялась в два угла зала, в одном — выпивон, в другом — закусон; все на халяву!

Мне не удалось достичь ни того, ни другого. Ребята с видеокамерой загнали меня в угол и потребовали мнения по поводу супершоу. Ничего связного я сказать не мог. Не успел я отделаться от репортеров, как ко мне с поцелуями устремилась пара потрепанных «шестидесятников». В мое время он был дантистом, она — театральным критиком. Не исключено, что теперь они поменялись специальностями. Это неважно, главное — было что вспомнить! Вместо воспоминаний, однако, последовал ухмыльчивый вопрос:

— Тебя-то что сюда занесло, бога ради?

— То же самое я могу спросить у вас, ребята, — сказал я.

— Ну, знаешь ли, мы работаем на это чудовище. Я тут состою в художественном совете. А я обихаживаю его вставные челюсти. Жить-то надо!

— Послушайте, друзья, вы не можете напомнить мне его настоящее имя?

— Тихо, тихо, это его самая болезненная тема.

В этот момент я обнаружил, что мы окружены значительным числом негативов положительного героя: знакомые лица сверстников в обрамлении незнакомых седых ореолов. Иногда рядом возникали знакомые носы с подвешенными к ним незнакомыми подбородками. Заплывшие чужие глаза вдруг подсвечивались снизу неожиданно вспыхнувшей знакомой улыбкой. Хуже всего дело обстояло с именами. Быть может, язык мой просто отвык артикулировать московские имена и тем самым позаботился о забвении? Иногда я пытался окольными путями подобраться к прошлому. Задавал, скажем, вопрос о каком-нибудь К.: а как там К., ты его часто видишь? Ответ нередко хоть что-то да прояснял, даже если и звучал в тоне оскорбленной добродетели: с какой стати мне его видеть? Размежевание с каким-нибудь К. или М. могло звучать по-разному, разные накалы горечи или презрения могли воссоздать некоторые смутные картины. Если бы я полгода походил по тусовкам, то неизбежно вспомнил бы всех, а может быть и больше, чем было, несмотря на потери. Что касается потерь, то нередко в ответ на вопрос о ком-нибудь ухало: умер! Хоть и не было на самом деле ничего ухающего в этом слове, оно все равно звучало с колоссальной падающей реверберацией.

Между тем в центре зала играл оркестрик и танцевали длинноногие девушки-мутанты. Ох, классная тусовка, вздохнул кто-то на ходу от переизбытка чувств. Из толпы молодых ко мне то и дело поворачивалось знакомое большеглазое лицо. Его мне хотя бы не надо было вспоминать: слишком молодо для моих воспоминаний.

Очередное объятие. Крепыш-писатель. Ну как, читал ты «Закладную»? Этот сразу вспоминается по одной лишь фразе. «Закладная» — это его новая повесть, или поэма, или проблемная статья, о которой, разумеется, гудит вся столица. Быстро и крепко взяв меня под руку и не задавая другу, которого не видел тринадцать лет, никаких вопросов, он рассказывает о своих достижениях, о колоссальном внимании Запада, о творческих планах, рассказывает как бы даже и не мне, а самому себе, все преувеличивает, даже собственные гонорары, похоже, вздувает по меньшей мере вдвое, холерик эдакий! Не забывает при этом пить пиво и отдирать от зубов прилипшую паюсную.

Потеряв уже надежду пробиться к буфету, я оглядывал зал, как бы отсюда свалить. Иногда я видел шляпу своего гостеприимного хозяина, она проплывала над головами, как Колумб в Сарагассовом море. Иногда Влад Гагачи вдруг открывался весь, в кругу молодых «тусовщиков», усталый и благостный, щедрейший патрон искусств под недремлющим оком своего телевидения. Через мгновение его закрывали собеседники: то толстобедренная тетка в мини-юбке, с орденом Орла на бретельке, щекастая в рыжих космах, миллионерша в стиле маркитантки, то какой-нибудь денди, ни дать ни взять Дэн Разер, Си-Би-Эс-ньюс, если не он сам, то казак в черкеске с орденами Ленина и Георгиевскими крестами, весь уже оплывший от столичного блуда.

Вдруг начались речи. Откуда-то явились важные лица, даже и с депутатскими значками. Поздравления Владу Гагачи и всему концерну «Глоб-Футурум». Супершоу «Шаг в сторону — расстрел на месте», безусловно, свидетельствует о том, что наиболее передовые наши коммерсанты отличаются широтой взглядов на процесс возрождения России. Нам у Запада не занимать-брать, сами потянем!

Много было языковых безобразий, в частности, постоянно употреблялся незнакомый мне оборот «столько много». Все, впрочем, переводилось на безупречный английский. Мужлан сменял мужлана, как вдруг к микрофону козой подскочила небольшая, но большеглазая девушка. Влад Гагачи неожиданно постарел, открыл было дряблый рот, но потом ощетинился усами и снова помолодел.

— Я, конечно, хочу поздравить президента господина Гагачи от имени коллектива нашего концерна! — визгливо выкрикнула большеглазая, большеротая плебейка в платье от Ива Сен-Лорана. — Мы, в частности, много вносим передового в технику обслуживания клиентов! В «Бизнес-клубе» Кривоколенного переулка устанавливаем пузырящиеся ванны, а это не так просто, товарищи! Чего вы смеетесь? Сервис — нелегкая отрасль возрождения, чтоб вы знали, и многие девушки работают не только за баксы, но и отдают себя полностью общему делу, чтоб создавалось хорошее настроение! А вот тут мне разрешите критику внести, как нас партия учила в застойные годы детства. Почему предпочтение отдается тем, которые по лопатному делу? Ассигнования плачевные, а ведь хочется создать что-нибудь основное! Даже господин Влад Гагачи при своем солидном опыте целиком погрузился в лопатное снабжение… — Она на мгновение застопорила поток речи, но только лишь для того, чтобы облизать свой мартышкин рот. Этого мгновения, впрочем, было достаточно, чтобы понять жутчайшую скандальность выступления. Промелькнули дикие взгляды многих гостей и распухшая от ошеломления личность патрона. Девица сразу же понеслась дальше: — Я уж не знаю, что это за лопаты такие волшебные, из золота, что ли, их делают на подземном комбинате? — хихикнула, как бы призывая к юмору; в ответ только паркет хрустнул. — Однако вам, Влад Гагачи, не к лицу целиком в лопатное дело погружаться, на это вам многие в концерне укажут, особенно товарищи постарше, которые всегда хорошо о вашей деятельности отзываются, когда вас еще не так звали…

Тут выключили микрофон и заслонили девушку дюжими спинами актива. Сильно заиграл оркестр. Среди публики задвигались ламбадно, однако синхрона не получалось. Критиканка внесла какой-то основной перекос в доселе гладко развивающееся мероприятие. Почтенные гости, я видел, поспешно покидали помещение. Президент необъяснимым образом исчез с поверхности, как будто и не стоял пять минут назад посреди восхищенной толпы.

Обо мне все забыли, я стал пробираться, осторожно нажал плечом какую-то тяжелую дверь и вдруг вместо выхода оказался в полутемном коридоре, заставленном как раз ящиками с надписями «лопаты». На одном из них сидел Влад Гагачи и горько плакал. Бедный малый, подумал я, прошел такие советские перегрузки и не расплющился, а сейчас вот уже не тянет. Рынок — это уже не для нашего поколения.

— Ты не узнал меня, старик, — плакал он. — Горько, старик, видишь, плачу и рыдаю… Вовсе не из-за этой сикухи, из-за тебя! Если уж ты меня не опознал, то для чего все это?!

Я положил ему руку на плечо по всем законам мелодрамы:

— Нет я узнал тебя Володька Гагачин как не узнать помню рассказ твой в «Новом мире» классная проза в русле традиций но со свингом все говорили во так Гагачин тогда и Поженян тебя причислил к «солнечным пупам» юнец я помню все юнец даже твою девчонку ох классное сопрано Томка Яновичуте вот видишь ничто не забыто никто не забыт юнец прекрасно помню ты входишь и с ходу пощечину влепляешь черносотенцу Ивану Грузному нашей молодости юнец у нас никто не отберет даже лопаты эти неадекватные.

По ходу моего монолога он бросил плакать и просветлел, даже как-то в романтическом ключе как бы куда-то устремился. При упоминании же «лопат этих неадекватных» вскочил в порыве гнева, отодрал доску от ящика, показал содержимое.

— Ну, что, из золота они, да, из золота?

В ящике, плотно упакованные, лежали простецкие советские лопаты, годные как для выкапывания, так и для закапывания.

— Теперь ты видишь? — кричал он мне. — Видишь, юнец? — Меня поразило, как он немедленно освоил только что изобретенное поколенческое обращение. — Просто в Германии сейчас крезанулись на этих наших руссише лопатен, ну ты же знаешь гримасы буржуазии, юнец! А Савельева, идиотка, законов рынка не понимает!

При имени «Савельева» что-то вдруг клюнуло и пролетело, как воробей. Влад Гагачи хотел было продолжать, да так и застыл с открытым ртом, потому что в коридор вдруг вошли структурные парни и стали с необъяснимой легкостью поднимать и уносить лопатные ящики. Президент, забыв обо мне, начал было распоряжаться, но на него никто не обращал внимания: все и так знали свое дело.

Тогда уж и я направился к выходу из вонючего палаццо. Ей-ей, есть дела поважнее. Мог бы, например, страниц полдюжины написать, вместо того чтобы болтаться среди сомнительных личностей. Уже на лестнице я был пойман мартышкиной лапкой.

— Ты что, не узнаешь?

Ей-ей, мне только этого не хватает, объяснений с Савельевой.

— Милейшая, да как я могу вас узнать? Вам небось было лет семь, когда я покинул эту страну!

Она с ехидством рассмеялась: как будто знала за мной неоплаченный должок.

— А Шуру Савельеву разве не помните, товарищ диссидент? Ну так я — точная копия своей мамаши!

Она зашептала мне в ухо, нагнетая между нами тот же самый горячий воздушок, что исходил двадцать один год назад от ее мамаши, Шуры Савельевой:

— Выведи меня отсюда, мистер! Сделай вид, что ты меня снял. Они меня так не выпустят, заебут!

Я взял ее под руку, как бы погашая часть долга. Она поволоклась за мной, притворно закатывая глаза и стуча кристиандиоровскими каблуками. Повсюду царила суматоха с отъездами, да и с приездами: тусовка продолжалась. Никто нас не остановил, и мы спокойно вышли на крыльцо, под гнусный, пачкающий каждой каплей дождь. Тут же подъехал, как будто специально дожидался на своей «Тойоте», Павел Корчагин. Меньше всего хотелось садиться именно к нему, однако не сядешь — значит, что-то потеряешь из «мужских качеств». Стыдясь своей смелости — или трусости? — я подсадил спутницу и сам влез. Весь этот вздор и в моем-то возрасте; позор малым формам художественной прозы!

Дав себе зарок молчать, я опять влез в чрезвычайно малоприятнейший разговор с водителем. На этот раз хотя бы политики не касались.

— Что же вы такую фемину-то сняли, Василий Павлович? — спросил он.

— А чем вам не нравится эта фемина? — вопросом, вместо молчания, на вопрос ответил я.

— Ну, не знаю, — с простодушным, как бы чисто пролетарским, вздохом произнес он. — Моему идеалу женщины эта особа не соответствует.

В этом месте я все-таки удержался от наводящего вопроса, но он продолжал развивать свою мысль:

— У женщины должны быть широкие полные бедра, чтобы плодоносить, как ей предписано, если смотреть сквозь призму вещей.

Я тут подумал, что Савельева с ее темпераментом немедленно начнет «выступать» по поводу заявления героя революции, но она только лишь сидела с довольно идиотическим лицом да сжимала мне локоть, как бы желая удостовериться, что защитник все еще здесь.

— Вам куда? — спросил я ее.

— А вам куда? — спросила она.

— Давайте все сначала, — сказал я.

— Вот и везите, — сказала она.

— Да куда?

— А куда хотите.

«Тойота» вдруг остановилась возле скопления ярко освещенных «комков» на углу Никольской и Лубянки. В ближайшем из них, похоже, проходила ночная пересменка. Веселый молодой парень, опоясанный плечевой кобурой с пистолетом да еще с дополнительной пушечкой на боку, принимал кассу.

— Вот ей сюда, госпоже Савельевой, — сказал Корчагин с гадской мордой.

В этом городе гадов он, быть может, главный гад. Два года назад у этого гадья вот здесь, казалось, вырвали жало, а теперь, похоже, новое отрастает. Подсадите Павку Корчагина на пустой пьедестал!

Девица, ни слова не говоря, оттолкнула мой локоть, выпрыгнула из фургона и побежала к палатке. Мы сразу отъехали.

— Сквозь призму природы, — сказал Корчагин, — эта плоскодонка не является идеалом женщины.

Оставшуюся часть дороги мы проехали молча. Корчагин сквозь зубы насвистывал что-то вроде «Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей». Выходя, я все-таки не удержался и сказал ему припасенную пакость:

— Через вашу призму, Корчагин, феминистки в Америке вас бы подвесили за одно место.

После этой любезности он сразу сунул руку себе под сиденье. Ну, что ты вынешь оттуда, монтировку или О.О.? Мое участие в этом рассказе завершилось без преувеличений. Он ничего не вынул из-под сиденья, кроме своей преступной руки. Эта рука захлопнула перед моим носом дверь, а потом резко врубила первую передачу. Несколько секунд я еще смотрел, как «Тойота» выезжает на мост через Яузу, где недавно на набережной появились метровые дегтярные буквы: «ЛЕНИН» и «СССР». Потом я повернулся и пошел к своему дому, этому символу вышеприведенной аббревиатуры.

Уйдя из рассказа, я перестал быть его персонажем, однако остался, согласитесь, его автором. Это обстоятельство дает мне возможность под занавес еще раз увидеть главного героя, Влада Гагачи, в его роскошном, хоть и с говенным запашком, кабинете. Полночи президент концерна «Глоб-Футурум» сидел за розовым роялем, тренькал одним пальцем что-то из времен нашей общей молодости, ну, предположим, «Бумажного солдатика», по которому «шестидесятники» опознавали друг друга, но вместо булатовского текста, мрачно, не в такт, пел свое: «Сволочь такая Аксенов, он так меня и не узнал! Какой я ему Володька, какой еще Гагачин, если я Павел Власов, сын матери моей, российской революции, и никаких рассказов я никогда не писал, и Грузного за его взгляды не обижал, сидел с ним десять лет за одним столом в КМО, а если и спал с Томкой Яновичуте, то кто с ней тогда не спал. Эх ты, автор гадский, ты даже не запомнил лица моего, а ведь я тебя допрашивал в штабе боевых комсомольских дружин, когда нам пришлось разогнать вашу вражескую провокацию на священной площади Красной в 1966-м. Ты совсем забыл, как я на тебя понимающе смотрел, а ведь такие вещи не забываются! Ты даже не знаешь, что нам тогда дали приказ вас поучить, а я тянул время, пока этот приказ не отменили. В этом смысле я, значит, сберег вашей компании не менее полдюжины ребер, а ты ничего не помнишь! Ты даже не представляешь себе моего дальнейшего тернистого пути, а еще называешься классик! Жопа, жопа ты такая, подменили тебя в Америке!» Ария эта была завершена атакой на клавиши двумя потными кулаками и одной совсем мокрой головой.

Что касается лопат, то они действительно были сделаны не из золота, но, мы должны заметить, и не из железа. Сделаны они были из редкого металла титана, и эта тема перекочевывает отсюда в другое сочинение.

Стена

На ночь глядя в январе прилетаешь из Москвы в аэропорт Бен-Гурион. Поздний закат. Светящиеся панно автомобильных агентств. Черные контуры пальм. Похоже на прилеты в Лос-Анджелес: близость моря и прохладный ветер из пустыни. Беру «фиатик» в вороватом агентстве «Трифти» и рулю в сгущающуюся темноту и поднимающиеся горы.

Около полуночи мы с Мишей Генделевым подходим к стенам Старого Иерусалима. Мусульманский мир здесь не без оснований предъявляет права на недвижимость: после двух с половиной тысячелетий разрушений данные стены построены в XVI веке Сулейманом Великолепным. Армянский квартал: каменные дворики, свет из-за решеток, лунные отпечатки. Арабский квартал: железные жалюзи лавок, мультипликация бесчисленных кошек, ручейки каких-то жидкостей, всегда ли невинных. Греческий квартал: несколько старых европейских гостиниц, в них жили и Гоголь, и Бунин. Еврейский квартал, в котором жизнь воскресла только после 1967 года: розовый камень и стекло, новоисторическая архитектура, в экстерьерах которой обнаруживаются вдруг то древняя арка, то карьер культурного слоя и в нем римская улица с колоннадой.

По лестницам и под арками выходим на неожиданную в этой тесноте большую, продуваемую ветром площадь, где там и сям трепещут скопления пламеньков и одиночные свечи. Освещенная прожектором, мощно вылепляется кладка Второго Храма, Стена Плача, к которой в слезах подошли неслезливые десантники 1967 года, той войны, что была триумфом и для нас в СССР, ибо там получил по зубам наш непобедимый коммунизм. Миша говорит: «Вот сейчас то, что в тебе есть еврейского, вернулось восвояси».

Прижимаю обе ладони к камню. Где ты, мое еврейство, все эти Гинзбурги и Рабиновичи, ашкенази польских, литовских и балтийских городов, едва ли не потерявшие свой «завет» среди гойских войн, революций и контрреволюций? Падали ли мы ниц перед неопалимой купиной? Шли ли за Моисеем, ведомым «столпом облачным» в пустынные дни, «столпом огненным» в пустынные ночи? Вкушали ли от манны небесной? Раздвигалось ли перед нами Красное море? Бились ли с амаликитянами? Содрогались ли перед Синай-горой от трубных звуков, дыма и колебания? Искушались ли золотым тельцом? Подступали ль к Иерихону?

Пресечение течения воды сродни пресечению времени.

Остановка мгновения жизни перед мгновеньем конца.

Фараона Первая Конная приподнимается в стремени,

И на пиках вздымается тело камикадзе-гонца.

Гром колес за спиной, перед нами морская пучина.

Мощный ветер с Востока, неверие наше рассей!

Тот, кто верит в Творца, не убоится почина!

И со старческой мощью стал в воду входить Моисей.

Расступается море, и толпы спускаются в прорву.

Голубой коридор непомерно глубок и высок.

И судьба, и поклажа, все поделено поровну.

Фараонской пощады не жди, и открыт для раненья висок.

Мы проходим по дну, перед нами фантомы и миги,

Что зарылись здесь в ил на исходе Судного дня.

Не пошлет ли за нами египетский вождь свои колымаги,

Не откроется ль нам на пути темная западня?

Волны ходят по краю синеющей охры,

Разворачивается в небе грома раскат,

И взирают на нас из-за стен красноморских

Сонмы чудищ морских, и акула, и скат.

Что уж говорить о себе самом с моей рязанщиной и богемщиной, со всеми еврейскими анекдотами, которые нашу братию окружали, с нашим тяготением к Западу, с космополитизмом литературных вкусов; ночевало ли где-нибудь там рядом мое «еврейство»? Желтая звезда гетто, символ юдоли, вызывала судорогу униженности, подъем сострадания, стыд бессилия, и только Израиль сменил ее цвет на непреклонность голубого с белым.

Блуждая с бывшим магнитогорским артистом Женей Терлецким вдоль берега Мертвого моря, я видел над красновато-бурой пустыней военные флагштоки и под ними веселых солдат Армии Обороны. Однажды, из-за бугра, прямо над нашими головами явились четыре перехватчика и мгновенно, разойдясь парами, зареактивились в поднебесье. Больше уж никогда не позволим вести народ миллионами на молчаливый убой.

Примерно такое же чувство возникало у меня и по отношению к моей «русскости» в августе 1991 года, и в августе 1993-го, когда я отмечал свой шестьдесят первый день рождения, двигаясь в «демократической колонне» от Арбата к Москве-реке.

Облака летят по темному небу. На площади и на стенах стоят караулы автоматчиков, высокие парни в лиловых беретах, дивизия «Гелави». Слышно, как некоторые из них обмениваются русскими хохмами: новые израильтяне из СНГ. Группами проходят хасиды с развевающимися косичками, «книжники и фарисеи», вышедшие из еврейских гетто, где их отцов и матерей подвергали распятию титаны Валгаллы. Черными шляпами, чулками и пейсами обособляясь от всех, они несут в себе мечту о Мессии, говорящем на идиш.

Снова мусульманский квартал, где испокон веков в базарные часы торгуют всем чем угодно на ассарии, драхмы, дидрахмы, статиры и динарии, а также на израильские шекели и по кредитным карточкам на любую валюту.

Экскурсия

Перед открытием к воротам Гефсиманского сада подъехали два фургона, груженных христианскими сувенирами, изготовленными на «территориях». Две большие группы ждали поблизости, в одной из них гид говорил по-русски. Араб в плаще с погончиками и в куфии — сущий Арафат — подошел ко мне и завязал разговор. Оказалось, что он хорошо знает Вашингтон, его брат держит там ресторан на Калверт, прямо за мостом Дюка Эллингтона. Хотите, я вам тут все покажу? Нет, нет, спасибо, я бы лучше один. Ворота открылись, и в сад вошла толпа, числом, должно быть, не менее, чем та, что пришла в ту ночь за Иисусом. Фред — так представился мой собеседник — оказался рядом со мной и стал объяснять по-английски: «Этим маслинам больше двух тысяч лет, но они до сих пор плодоносят». Был серый, но бодрый январский день, толпа оживленно заходила в храм, воздвигнутый над камнем, на котором скорбел Иисус. В храме Фред на несколько минут отдалился, очевидно, для того, чтобы дать мне сосредоточиться. Я попытался. Рядом приглушенно звучали немецкий и русский гиды. В глубине несколько голосов нежно запели что-то на неземном языке. Я оглянулся: там стояла тесно группа японских католических монашек.

После храма Фред показал мне дорогу в пещеру, где Господь был взят ночным караулом. С тем же успехом я и сам бы эту пещеру нашел на туристском маршруте. Там пожилой доминиканец читал Святую книгу. Свет обильный спадал со стен из тонких, длинных трубок. Старшой того ночного караула мечтал, быть может, о такой подсветке: не пришлось бы прибегать к не очень чистой мере опознания.

Подоспела новая туристская волна, мы поднялись наверх, чтобы тут же снова спуститься, на этот раз в храм Вознесения Богородицы. Там уже молились японки, и все входящие энергично покупали крестики и четки, чтобы освятить у алтаря. Я подумал, что этот туристский бизнес в Гефсимании отнюдь не святотатство, но лишь ребяческая возня у подножия гигантского столба света. Царь Небесный! Снова пришла какая-то мимолетная экзальтация, может быть, сродни той, что вызывали у себя теософы, только мгновенная. Мне показалось, что это редкое чувство возникло не вопреки туристским толпам, но не без их помощи. Быть может, если каждого спросить, каждый бы и ответил: да, пролетело что-то неназываемое.

Фред оказался интересным собеседником. По дороге к арабской слободе, где я оставил свой «Фиат», он говорил:

— Мы все здесь можем жить в мире. Особенно мы с евреями. У нас хоть и разные матери, но один отец. Наши храмы стоят дверь в дверь. В Пещере Патриархов мы часто молимся вместе. Им только надо признать, что и мы, и они — ханаане. Они уходили и приходили, а мы, другое ханаанское племя, никуда отсюда не уходили, пережили всех завоевателей.

— Это для меня ново, — сказал я.

Мясистый нос Фреда — на самом деле его имя, конечно, Халид Максуд или что-нибудь в этом роде — покачивался доверительно, однако хитроватые, тяжеловатые глаза вроде бы совсем не покачивались вслед за носом.

— Хотите, Василий, я покажу вам Вифлеем? Это совсем недалеко отсюда.

— А нас там камнями не забросают? — спросил я.

— Со мной вы в полной безопасности, — сказал он и вздохнул. — Эти камни! Что делать, религиозная традиция. — Он снова покивал носом. — Это идет от ритуала «хаджи» в Мекке. Забрасывание камнями нечистой силы.

Признаться, этот аспект «интифады» был мне неведом.

— Значит, сыновья Агари считают сыновей Сарры нечистой силой?

— Это не совсем так. Все слишком сложно.

Он посмотрел искоса каким-то странным оценивающим взглядом. Что это он так ко мне привязался?

— Ведь вы христианин, Василий? Христианам нужно знать, что Магомет был предсказан Иисусом, которого мы называем Иса, но вообще-то он существовал задолго до возникновения рода людского в виде светящейся точки.

— Как это прекрасно, — сказал я. — Религии вообще прекрасны, хотя в иных интерпретациях есть нечто чудовищное.

— Ислам прекрасен! — тут же вставил он.

— Воистину прекрасен! — подтвердил я. — Дивные записи, восхитительная литература! Великолепные образы, чеканный медный фон! Демоны и ангелы опускаются и взлетают. Вздымается чудовищный Даджжал. Завывают джинны и шайтаны. Поют пэри и гурии. Самое прекрасное, что после ночи утех гурии восстанавливают свою девственность.

Нос его более не покачивался. Затвердев, он торчал в сторону. Губастая улыбка образовала подобие цветка.

Сто четырнадцать сур вы найдете в Коране;

Жития поздних пророков, Кисас Аль-Анбийя.

Жизни путь протоптав, упокоишься, путник, в Джанне,

Иль в Джаханнам падешь, вопия и бия

Свою грудь и башку, что не понял Пророка,

Что не бросил на ветошь ожидаемой мзды,

Всуе стих бормотал, не предвидел до срока

Прожигающий светоч, путник удаленной звезды.

На вершине холма, под чинарой, над Иосафатской долиной наглым рекламным пятнышком появился мой «фиатик».

— А что вы думаете о Салмане Рушди, мой друг Халид Максуд?

Странный взгляд, в нем читается вроде бы дружеское вдумчивое выражение и в то же время сквозит какое-то подозрение, интенсивная прикидка: что, мол, весит этот человек, стоит ли его брать в заложники? В такой комбинации современный человек, конечно, склонен принимать негативную часть впечатления за истинное, позитивную — за лицемерие.

— Вы почти угадали мое имя, Василий. Меня зовут Шуайб Салих Айуб.

— Ну что ж, я очень рад был с вами познакомиться. Давайте пожмем друг другу руки, и в дальний путь, на долгие года!

Он попридержал меня за локоть. На Святой земле не нужно так спешить. Посмотрите, дымка разошлась, и стал виден Вифлеем. Торопитесь на встречу с другом? Хорошо, давайте хотя бы поднимемся на вершину Елеона, в часовню Вознесения Христа. В машине Фред покашливает. Что касается Салмана Рушди, то он не восхищается приговором Хомейни, но понимает чувства имама. Как вы их понимаете? Их можно только однозначно понять. Однако вы же не думаете, что он слуга Сатаны, хоть и написал «Сатанинские суры»? Послушайте, если вы написали что-то оскорбительное для миллионов, разве это не святотатство? Да, но для других миллионов это только артистические штучки. Значит, вы не понимаете наших чувств? Я, может быть, понимаю эти чувства, но не понимаю свирепых выводов. Я вижу, вы много думали на эту тему? Нет, не так уж и много.

По крутым улочкам мы едем к вершине. Вся гора покрыта арабскими поселками. Добротные дома, как до войны в Абхазии, машины, телевизионные антенны, запах жареного мяса и чеснока, бытовые голоса, смех. Стоящие на углах мужчины оборачиваются на наш автомобиль: израильские номера, видно, здесь не частые гости. Паркинг на вершине битком забит. Фред показывает мне вход в маленькую часовню под крестом. Дверь в дверь с ней располагается другая часовня, под полумесяцем. В невежестве своем не знаю, откуда взялось в исламе изображение молодой луны. Быть может, она сопутствовала Магомету во время «ночных путешествий» в Иерусалим? В Коране масса космоса. Хочу об этом спросить у Фреда, но его нет. Исчез. Затянут в «черную дыру» хозяином Салмана Рушди?

Вхожу в часовню. Пусто. Голые, бедно покрашенные стены. На полу камень с глубоким отпечатком человеческой ступни.

Апокрифы перед тобой или каноны?

Горячим камень был или ступня прожгла

Гранита ткань? В пространстве опаленном

Ты видишь тень блаженного жезла.

К нему, забыв про муки гравитаций

И про сапог, крушащий хрящ крестца,

Христос возносится. Рави, Рави! Всех станций

Трагедия отходит в Дом Отца.

Становлюсь на колени и кладу руки на камень. Несколько моментов сливаются с сильным волнением. Потом две тени падают от дверей часовни на пол. Я поднимаю голову и вижу двух мрачных арабских парней, не хватает только «калашей» на груди. Ну, вот, как в кино. Даже сильнее, чем в кино. Гораздо сильнее, чем в кино. Кино — это кино, а тут реальность. Реальность? Интересно, соберет ли университет денег на выкуп? Парни щелкают пальцами и говорят что-то про деньги. Сколько? Десять шекелей, то есть три тридцать по-нашему. Даю пятерку. Сдачи не надо. Возьмите билет, говорят они на прощание.

Машина стоит на месте. Фреда не видно. Ну вот, наконец-то смогу спуститься к Старому городу в одиночестве. Тут он поднимается меж машин. Оказывается, сидел на своем раскладном стульчике, который у него, очевидно, помещается в кармане плаща. Какое-то невысказанное страдание читается в чертах. «Как тяжело», — вздыхает он. Что случилось, Фред-батоно? Как что случилось? Цены растут, семья растет. Наши клерикалы запрещают пользоваться противозачаточными средствами. Сколь у вас жен, Фред? Официально две. А фактически? Он вздыхает с полным прискорбием: а фактически — три! Вся проблема, очевидно, в третьей. Мы садимся в «Фиат».

Граница между еврейской и арабской частями Иерусалима особенно бывает отчетливой во время Шабада. С одной стороны пустые чистые улицы, с другой — колготение автобусной станции, большие крикливые семьи приезжают и отъезжают. Если вы больше никуда не хотите, то я здесь, пожалуй, выйду. «Фиат» останавливается. Фред еще раз тяжело вздыхает. показывает пальцем, похожим на посох. Видите на израильской стороне следы пуль? Тут в июне 1967-го сидели их снайперы, а там, за стенами Старого города, сидели наши снайперы. Перестрелка продолжалась бесконечно, пока вон на той, соседней крыше не появилась соблазнительная девица в бикини. Наши ребята никогда прежде не видели в городе голых женщин. Они все выскочили на стены и были мгновенно убиты. Вот такая история. Как вы сказали: Юдифь? Кто же тогда Олоферн? Вот именно, кто же тогда был Олоферном в 1967 году? Ну что ж, я пойду, а сам сидит, даже не берется за ручку двери, повисает баклажанный нос, оливковые глаза прикрываются набухшими веками, ну что ж, я пойду, пожалуй, а сам не двигается.

Тут наконец до меня доходит неуклюжесть всей ситуации. Он просто профессиональный гид, вот в чем дело, иначе что бы ему было делать у Гефсиманского сада. Ждал клиентов, а они не пришли. То, что я принимал за светские отношения, было просто попыткой закадрить хотя бы вот этого данного одиночку в мятой шляпе. Разговор, однако, пошел не совсем в русле туризма, и сейчас он мучается: как сохранить достоинство и не уйти без денег?

Сколько я вам должен, Фред, и он тут же отвечает — сто пятьдесят шекелей. Но это слишком много, ведь я не собирался нанимать гида и я, батоно, не богат. Он кивает, я понимаю, все это очень embarrasing, мы говорили по-дружески, но… ну хорошо, дайте сто тридцать, но я вытаскиваю лишь сотенную банкноту, ну вот все и больше ничего, ну дайте хотя бы еще двадцать, ну нет уж, Фред, всего хорошего.

Он пересекает «зеленую линию», на той стороне оборачивается и разводит руками: что делать, цены растут, третья жена постоянно рожает, клерикалы запрещают противозачаточные средства, все остальные вопросы второстепенны.

В районе площади Дюпон

Пропал Женя Кацнельсон, по-американски говоря, Джин Нельсон. В редакции журнала, где он работал «фриланс», ну, внештатником, его хватились не сразу. Этот журнал, в общем-то, был как бы и не совсем журналом, а скорее обществом, ассоциацией, что ли, наблюдавшей за процессами демократии и тирании ну и так далее. Там был, конечно, большой русский отдел, и Женя туда ходил каждый день, хотя мог и не ходить. Все-таки он считал своим долгом появляться там ежедневно, или, может быть, ему какая-то подсознательная хитрость так диктовала: ходи, мол, каждый день, приучишь к своему присутствию, и тогда тебя возьмут в штат. Ситуация довольно типичная: русские «фрилансы» в подобного рода заведениях вообще качаются, употребляя заезженную философскую метафору, как «мыслящий тростник».

Метафора сия пришлась тут, надо сказать, кстати. Он всегда как бы слегка покачивался под каким-то своим внутренним ураганчиком, этот Женя Кацнельсон. Придешь иной раз в эту самую «Конституцию» (так назывался журнал), и тут вдруг среди преувеличенной деловитости от стены к тебе качнется такая сугубо московская фигура. Славный, хорошенький человек с оленьими глазами лет сорока. Глаза лет сорока, а фигура юношеская. Курточка до пояса, ну джинсы, теннисные туфлишки, такой универсальный молодежный стиль, принятый и у нас, в районе площади Дюпон.

Я помнил его еще по Москве, или мне казалось, что помнил. Не исключено, что мы не раз оказывались за одним столом в каких-нибудь шумных артистических компаниях. Он, во всяком случае, постоянно мне напоминал о разных московских людях, нередко знаменитостях. Не слышал, как там Олег, или как там Галка, или какой-нибудь Юстинас? Мы выходили покурить — в учреждении уже шло свирепое искоренение никотина — и, стоя на лестнице, упражнялись в московских сплетнях пятилетней давности. У Жени глаза тогда начинали даже как бы светиться некоторой дерзновенностью, и шаткости убавлялось; он явно вспоминал не худший период своей жизни.

Однажды он сунул мне свою «каррикулум витэ» (для непосвященных — это нечто вроде анкеты и автобиографии вместе), чтобы я ее где-то показал на предмет поисков работы. Бумага отражала не очень-то нетипичную судьбу русского художественного мальчика. Окончил архитектурный институт, выпустил книжку стихов, играл в джаз-рок-ансамбле «Склад оружия», был лектором по древним сооружениям в обществе «Знание», снялся в кино, поставил пьесу и… эмигрировал.

Тут у нас многие в эмиграции как-то чрезмерно демонизируют, то есть героизируют свой поступок. Эдакие взбунтовавшиеся ангелы социализма! «Мы голосовали ногами против советской власти!» Однако, голосуя ногами, надо все-таки хоть раз ей под задницу ногой заехать, не так ли? Ну уехали, господа, и уехали, не надо, право, уточнять, кто чем голосовал против старухи, и уж тем более высокомерничать по отношению к оставшимся.

Женя Кацнельсон был не из тех, что кичились своим «поступком». Он явно тосковал по прежней жизни, где помнилось ему все то, что было, пропетое окуджавами, галичами, высоцкими, верониками долиными, все то московское, волнующее, непонятное в журнале «Конституция». В Америке он «резидентствовал» с середины семидесятых, то есть больше десяти лет к тому моменту, как пропал. Как художественная личность здесь себя, мягко говоря, не очень-то проявил. В «Конституции» он занимался в основном разборкой советской прессы, производством дайджестов для начальства, кое-каким переводом. Деньжата все-таки притекали более или менее постоянным ручейком, что позволило ему в конце концов получить в банке заем для покупки квартиры. Помнится, он был колоссально взволнован и горд этим обстоятельством. Еще бы, свой дом! Знаешь, заведу себе собаку! Буду жить вдвоем со своим сеттером! Бедняга какая, подумал я тогда о нем каким-то странным макаром. Экая в самом деле бедняга, почему-то подумалось в каком-то российском литературном, штабс-капитанском ключе.

Кажется, я никогда не встречал Женю за пределами «Конституции» и тем более ни разу на «нашингтонских» русских, или американских, или смешанных сборищах. Кто-то как-то сказал, что этот Кацнельсон такой застенчивый. Другой кто-то по-ноздревски захохотал: «Не люблю я, братцы, этих застенчивых!» Нет, пардон, вру. Однажды моя жена пригласила его на шумный «парти». Он там стоял с напитком в руке, бледный такой, не в своей тарелке, если можно так сказать о вечеринке, где не было ни одной настоящей тарелки, одни бумажные; эдакий «лишний человек» в эмигрантском варианте. Кажется, мы тогда перекинулись с ним двумя-тремя фразами о расколе МХАТа, но, может быть, это было не тогда и не у нас, а, как обычно, на лестнице для курящих.

В общем, он однажды пропал. Мне об этом сообщил по телефону болгарский философ Валериан Валерианов. Оказывается, уже недели две Женя не появлялся в журнале. Не менее двух недель, если не три. Может быть, даже около месяца. Наконец решили позвонить мне как человеку, с которым Кацнельсон дружил. Если наши отношения считались там дружбой, любопытно, что же считалось товариществом в международном органе по наблюдению за тиранией?

Жена моя начала обзванивать знакомых. Никто не знал даже, где он живет, где размещается этот его пресловутый «кондоминиум». Кто-то вспомнил, что видел его как-то на Дюпоне с молодым ирландским сеттером на поводке, будто бы того звали то ли Михаилом, то ли Кузьмой, что-то в этом роде, но это было, похоже, задолго до того, как он пропал. Одна дама предположила, что некоторая компания в Нью-Йорке должна доподлинно знать, куда пропал Кацнельсон, ведь он, собственно говоря, как раз к этой компании и принадлежал. Для меня это было ново. Я никогда от него ничего не слышал ни о какой нью-йоркской компании. Никаких имен никто в Вашингтоне не знал, и все разводили руками: не обзванивать же весь эмигрантский корпус Манхэттена.

Потревоженная русским булькотением, «Конституция» сделала официальный запрос в полиции. Там никаких «рекордов» на Джина Нельсона не обнаружилось. Кто-то предположил, что он мог вернуться в Москву. Все-таки там сейчас климат значительно изменился, коммунисты стали себя вести поприличнее. В журнале вспомнили, что у него недавно были неприятности в связи с Москвой. Оказывается, людям из этой организации нельзя было ездить в Москву без разрешения начальства. И вот однажды одна сотрудница, такая Агриппина Пристова, которая была в Москве с разрешения начальства, увидела на улице Горького Кацнельсона, который там был без разрешения. Вернувшись, она сочла своим долгом доложить, то есть, если бы это было не в Америке, можно было бы сказать, что настучала. Кацнельсона пригласили в «персонел», то есть в отдел кадров. Вспомнив об этом, Валериан Валерианов сказал, что это было вопиющим нарушением Женькиных гражданских прав и он ничуть бы не удивился, узнав, что тот свалил в Москву после такого унижения. С другой стороны, кто-то, может быть все та же злокозненная Агриппина Пристова, подпустил, что Кацнельсон мог спокойно оказаться внедренным «нелегалом» советского шпионажа.

После этих разговоров всем стало ясно, что интерес к этому делу пошел на убыль и вскоре вся община забудет о пропавшем Кацнельсоне. Вот в этот момент моя жена неожиданно узнала адрес кацнельсоновского «кондоминиума» и, взяв для страховки подругу, отправилась на поиски. Вернулась она ни с чем и долго возмущалась американскими порядками: этот «кондо» в Адамс Морган похож на крепость, внутрь попасть невозможно, никто тебе никогда не откроет, если твоего адресата нет дома. Что касается коменданта, то он только пожимает плечами: у него нет никаких оснований вторгаться в «прайвеси» упомянутого резидента, поскольку все счета за текущий месяц оплачены. Вот если тот начнет уклоняться от выплат, тогда, после соответствующего сигнала из банка и решения ассоциации домовладельцев, можно будет поставить перед властями вопрос о принудительном открытии дверей того «юнита», владельцем которого является мистер Нельсон. А пока что, ледис, могу вам только посоветовать обратиться в полицию.

Тогда я сам туда поехал и через четверть часа прибыл к подножию внушительного по размерам строения, кварталах в пяти-шести от веселой площади Дюпон. Строение называлось «Элизабет», о чем сообщали крупные буквы над козырьком главного входа. Этот козырек, напоминающий растопыренный плавник летучей рыбы, был, что называется, «пришей-кобыле-хвост» на мрачноватом фасаде с узкими рефлектирующими окнами. Шедевр коммерческой архитектуры эпохи «яппи дженерэйшн» напоминал образцовую тюрьму среднего режима. Все необходимые удобства подразумевались, а во внутреннем дворе, то есть в защищенном пространстве, должно быть, были солярий и бассейн — все четко распланированное, удобное, с намеком на какой-то еще не названный американский социализм.

Я уже знал номер кацнельсоновского «юнита» — В-018А и попытался для очистки совести позвонить туда от входа. Включался автоответчик, Джин очень вежливо и совсем без акцента извинялся за свое отсутствие и приглашал оставить «мэссидж» (запись). Тут из дома вышел почтенный черный господин и вопросительно попридержал дверь: будете ли, мол, заходить? Видимо, моя внешность, а еще более модель оставленного у подъезда автомобиля не вызвали у него никаких сомнений по поводу допуска в жилую твердыню. Я спросил, не знает ли он Джина Нельсона из номера В-018А. Он не знал. «Да вы постучите ему прямо в дверь, — посоветовал он. — Может, телефон испорчен или еще какая-нибудь чепуха».

Ободренный столь бытовыми предположениями, я вошел внутрь. Было, кажется, около трех пополудни, и поскольку народ тут жил, очевидно, в основном служилый, постольку я не встретил ни души, пока блуждал по вестибюлю и каким-то коридорчикам первого этажа. В таких строениях, неровен час, можно попасть в клаустрофобическую ловушку. С одной стороны набалдашник двери поворачивается, а с другой наглухо недвижим, и вот ты оказываешься в тускло освещенном коридорчике вроде бы навеки. На твой голос никто не откликнется в веках. Может быть, и Женька Кацнельсон где-нибудь тут дрожит уже три недели? Заметавшись, я побежал вниз по бетонной лестнице, хватаясь на каждом этаже за набалдашники дверей. Все они были зафиксированы. «Hey, is there anyone around here?!» — кричал я нарочито бодрым голосом, а у самого все колотилось внутри: попался, попался! Вдруг появилась светящаяся надпись «Выход» и не обманула. Крутанув набалдашник и наддав коленом, я вытряхнулся во внутренний двор кондоминиума «Элизабет». Четырехугольное пространство неба как раз пересекал клин гусей, направлявшихся в милую сторону, к резервуару на Палисадах, что висят в просторном живом мире на левом берегу Потомакского каньона.

Одну сторону четырехугольника замыкала высотная квартирная часть, с трех других тянулись низкие «юниты», каждый со своим отдельным ходом. Женькин дом находился в одном из этих рядов, вот и он. Я начал стучать. Ощущение было такое, что стучишь в глыбу гранита. Никакого ответа. Мимо прошла латинка, поперек себя шире. Она толкала колясочку с белым ребенком. В ответ на мой вопрос развела руками: не понимаю, мол, ни бельмеса. Ребенок показал мне свою трещалку. Он явно не был причастен тайнам этого жилмассива. Один за другим прошли еще несколько соседей Кацнельсона. Всех этих троих я добросовестно спрашивал о пропавшем, так что там, где все такие дела учитываются, ясно видели, что человек всерьез пытается найти другого человека. Ни один из опрошенных не знал обитателя данного таунхауза и никогда не видел его в глаза. Все пожимали плечами, как бы говоря: с какой стати нам тут разных людей знать? Затем все обезлюдело, и весь «Элизабет» снова стал казаться чужеродным монолитом.

Ну хорошо, я сделал все, что мог. Во всяком случае, больше, чем все сослуживцы пропавшего человека. Даже угодил, пусть ненадолго, в клаустрофобическую ловушку! Не ломать же дверь, в самом деле! Пусть соответствующие органы ломают. Можно отправляться домой с чистой совестью, по дороге подумать об отчуждении человека в современном пространстве, вообще обо всем этом гнусном экзистенциализме. Оправданий у меня набралось немало, и я отправился домой. Автомобиль со свойственным этой марке спокойствием продолжал меня ждать, мигали передние и задние габаритки. Уже почти отчалив, я подумал, что эти таунхаузы могут иметь и вторые двери, выходящие не во двор, а на параллельную улицу.

Эта параллельная улица принадлежала к числу тех, что не рекомендуется посещать. В Америке так нередко происходит: одна улица еще считается «приличной», а следующую уже не рекомендуется посещать. Я поехал и увидел, что там на углу стоит компания в пестрых штанах и в бейсболках козырьками назад. Ну понятно, порошками счастья торгуют. Сетчатый забор ограждал полуразвалившиеся хибары. Перекосившись, висела ржавая вывеска «Fish». Так выглядела трущобная сторона этой улицы, тогда как «приличная» ее сторона представляла из себя, я был прав, линию таунхаузов кондоминиума «Элизабет» с отдельными выходами. Я медленно поехал вдоль этого ряда, сверяя номера: В-104А, В-105А, В-106А, В-107А… Дверь В-108А была приоткрыта! Я выскочил из машины и бросился было к двери, но тут благоразумно передернулись подколенные сухожилия. Кацнельсона нет уже несколько недель, а дверь в его квартиру приоткрыта! Нет, я не могу перешагнуть через этот порог! Во-первых, нельзя входить без полиции, во-вторых, нервишки надо пожалеть, мало ли что там можно увидеть.

Из соседней двери под номером В-109 А в это время вышел молодой человек.

— Простите, вы давно не видели Джина Нельсона? — спросил я.

Молодой человек наморщил лысеющий лоб, пружинисто покачался на спортивных ножках — он, видно, собрался бегать.

— А кто это, Джин Нельсон?

— Да это же ваш сосед, ваш «некстдор» все-таки, вот отсюда! — голос мой, видимо, как-то неестественно взлетел.

Молодой человек чуточку поморщился, стрельнул глазом на свои черные часы с желтыми кнопками, обескураженно промычал:

— Спасибо, что сказали. Я его имени не знал. А что случилось?

Я объяснил, что сосед пропал, а дверь вот приоткрыта, не замечал ли он сквозь юношескую рассеянность чего-нибудь странного, извините за беспокойство. Он взял себя левой рукой за лодыжку левой ноги, прижал ее пяткой к ягодице, правую руку положил на затылок и растянулся с удивившим нас обоих сильным хрустом.

— Прошу прощения за растяжку мышц, это у меня автоматически. Между прочим, давно уже замечаю, что эта дверь, слева от меня, приоткрыта.

— Как давно?

— Ну, не менее двух недель, сэр, если не все три.

С этими словами он резво взял со старта, мгновенно пробежал мимо «торговцев счастьем» и завернул за угол в сторону «приличных» улиц. Я остался перед дверью, которая зияла мраком, как лаз в пирамиду.

Не сразу я сообразил позвонить 911 и в «Конституцию», и, звоня, я как-то мямлил, видимо оттого, что не понимал своей роли во всей этой истории. Минут через пятнадцать все приехали почти одновременно, менты и коллеги по наблюдению за тиранией: В.Валерианов, Кларисса Соновна, Монтассар Бдар и, конечно, вездесущая Агриппина. Эта последняя больше всех суетилась, совалась к ментам, что-то все объясняла про Женькину «нестабильность».

Полиция выслушала всех внимательно, но без интереса. Потом стали бочком входить в квартиру, держа пистолеты обеими руками над головой. Не прошло и десяти минут, как они вернулись и теперь дверь уже открыли спокойно, настежь. Никаких следов преступления не обнаружено. Вообще ничего не обнаружено, кроме легкого слоя пыли. Вот вам контактный телефон, ледис энд джентльмен, давайте держать связь. В ближайшие дни мы почти наверняка сумеем ответить на ваши вопросы. В Соединенных Штатах восемьдесят семь процентов пропавших людей так или иначе обнаруживаются.

Я забыл сказать, что все это происходило осенью. Парки багровели и залимонивались. Все четче выявлялась конфигурация листьев, резьба свекольного колорита, густел коньяк в дубовых сумерках, начинали просвечивать не только бронхиальные пучки, но и альвеолы щедрой, чтобы не сказать величественно-поднебесной, среднеатлантической флоры. Прохожие со свойственным этому сорту публики легкомыслием уже успели забыть изнурительную парилку летних месяцев и теперь живо завязывали кто что: романчики ли, делишки ли по недвижимости, получая удовольствие от быстро вечереющих прохладных небес и от своих еще легких плащей вкупе с уже теплыми шарфами. Пришла, словом, здешняя благодать, которая может в иной год длиться много недель и которой не мешают даже политическо-сексуальные скандалы на Холме.

В один из таких вечеров я зашел в книжный магазин-кафе, чтобы выпить капуччино и полистать литературное обозрение. Тут меня окликнули на русский манер, то есть по имени и отчеству. За спиной у меня стоял большой мужик с растафарианскими буклями полуседых волос, с мясистым носом, что мог бы доминировать во всем его мрачновато-застойном облике, если бы не тонкого серебра серьга в левом ухе, а она в этот момент, оказавшись случайно на фоне окна с отгоревшим и зеленеющим небом, как бы дзинкала: не гони прочь!

— А я за вами шел, не решался окликнуть. Думал, не узнаете. Ну, узнаёшь?

Конечно, я узнал его. Человек-москвич со странной фамилией. Искусствовед и историк искусства.

Вот именно, Александр Дегусто. Алик. Встречались всего лишь лет двадцать назад. Я протянул ему руку. Не пожав ее, он присел к моему столу и дружески улыбнулся.

— Как я рад тебя видеть, не помню, на «ты» мы были или на «вы». Вы не поверите, я собирался вам позвонить и не решался. И вдруг вижу, ты идешь. Я слышал, ты ищешь Женьку Кацнельсона, а я как раз приехал его повидать из Нью-Йорка. Ну да, я видел его всего лишь час назад. Ничего утешительного. Умирает. Ну да, он в Сибли-госпитал, в реанимации. Ну да, вы же понимаете, вы же знаете историю нашей компании. Не знаешь? Ну, в общем, у него Эйдс в последней стадии. По-русски говоря, СПИД на высшей скорости…

Такая простая история. Мы взяли бутылку вина. Окно, как далекое море, Теперь лиловело. «Сполна За все отвечаешь, чем жил ты, Чем был на Земле опьянен», Так пел гитарист черно-желтый В кафе возле Круга Дюпон.

Мы все были из московской «голубой дивизии» и в середине семидесятых все решили эмигрировать, рассказывал Дегусто. Больше не могли терпеть унижений со стороны тех гадских «правоохранительных органов». Уголовная статья давала возможность мусорам сунуть любого из нас за решетку. А ты знаешь, что ждет «гомика» в лагерях? Групповые изнасилования грязными подонками, которым все равно, что трахать — козу, человека или телеграфный столб.

Все эти наши тайные сборища, чтения Кузмина, выставки сомовских или «подсомовских» гравюр, какая-нибудь контрабандная кассета, когда все позорно вздрагивают от каждого звука в дверях… Между тем мы прекрасно знали, что в Штатах идет все нарастающий праздник нашей культуры. Конечно, если бы не появилась возможность драпа, все бы и дальше терпели, но она вдруг появилась, и тогда семь человек, самых близких друзей и любовников, решились и подали заявления на израильские визы. У всех, конечно, обнаружились еврейские родственники, даже у русских аристократов, ну ты знаешь, о ком я говорю. Нет, не знаешь? Ну Юрка Луденищев-Кургузов, ну Витасик Трещокин-Саранцев, ну Борька Грецкий-Стержень… Разве ты не знал, что они были голубыми? А я-то думал, все о нас всё знают.

Мы съехались в Нью-Йорке в самый разгар «гей-карнавала», в семьдесят восьмом. Все знали, что нас ждет свобода, но все-таки не предполагали, что такая феерическая! Это было состояние какого-то бесконечного восторга. Я просыпался каждое утро с восторгом и с ним же и засыпал, если я вообще спал в то время. Фактически, я ебался с восторгом, вступал с ним в совокупление с утра до ночи и обратно. Какие бы личины он на себя ни надевал, это был только восторг, и мы с ним еблись. Понимаешь, старик? Ну и хорошо, что не понимаешь.

Нас встретили как героев и таскали из города в город, с берега на берег, Элэй и Сан-Франциско, Чикаго, Нюорлин, летом Кэйп-Код и Саутхэмптон, зимой Ки-Уэст, и вокруг были одни наши! Наши! Наши!

Так прошел год и еще год, что ли, а потом мы как-то, поначалу незаметно для самих себя, стали обособляться от ликующих гейских масс. Вдруг нам стало что-то претить в этом голубом море разливанном. Очень уж массовым оказалось движение. В Москве и в Питере гомосексуализм был как бы признаком утонченности, мы чувствовали себя элитой, а здесь вдруг оказались среди гогочущих приказчиков, орущих на весь бар, кто кому мощнее в кишку вставил. Фестивали эти с играющими ягодицами, со свисающими из промежностей кошачьими хвостами стали нам казаться вульгарными. Кто-то из компании, может быть как раз Женька, однажды сказал: а не кажется ли вам, ребята, что из этих «десяти процентов» (тогда говорили, что десять процентов населения явные или латентные геи) большинство вовсе не настоящие голубые, что это просто тут мода распространилась среди деревенщины?

Вот парадокс из парадоксов: мы вдруг стали вспоминать наши тайные сборища в Союзе с почти истерической ностальгией. Как читали когда-то, будто великое таинство совершали: «Твой нежный взор, лукавый и манящий, — / Как милый вздор комедии звенящей, / Иль Мариво капризное перо. / Твой нос Пьеро и губ разрез пьянящий / Мне кружит ум, как “Свадьба Фигаро”!»

Ведь мы себя считали как бы возрожденцами Серебряного века, тех славных российских голубых — Кузмина, Нувеля, Сомова, Дягилева… И какими бы бухими ни были после советской алкогольной гадости, присягали «нежности мира», «эротическому умилению», «последней пленительности»… Мечтали о бегстве, повторяя нашего кумира: «Ежеминутно умирая, увижу ль новый Арион?!» И вот увидели самый что ни есть новейший Арион, на его берегах приплясывающие толпы с политическими лозунгами.

Мы стали избегать разных массовых вакханалий, однако было уже поздно, нам уже было не выбраться из того, что здесь, в Америке, называется противным словом «промискьюити». Ну а потом тот сучий потрох, тот квебекуа, ну тот стюард с Эр Франс, прилетел в Сан-Франциско с новой заразой в корме и на передке. Пока его самолет стоял, то есть в течение двенадцати часов, он успел перетрахаться с четырнадцатью ребятами. Ты, наверное, читал об этом? Фантастика, неужели не читал и ничего не слышал?! А нам-то казалось, что весь мир потрясен крушением «альтернативного образа жизни»!

В общем, через пару-тройку лет после первого появления Эйдс в Америке наша московская компания тоже стала вымирать. Сначала мы пытались разбиться на пары — Женьке и Витасику это было легче, чем другим, между ними давно была настоящая любовь, — однако вирус, должно быть, давно уже гулял в нашем кругу. Сначала ушел Марк Туманцев, потом Борис, потом Юрий… Год назад Женька потерял Витасика, а теперь вот пришла и его очередь. Через несколько дней я останусь один…

Конец этой истории он рассказывал уже на улице, пока мы шли по Коннектикут-авеню в сторону светящейся стенки агентства «Американ экспресс» с его подчеркнутым красной линией голубым на все времена обещанием. Где-то там Алик Дегусто оставил свою машину. Завернувшийся в перуанское пончо, с трубкой в зубах, со свисающими колбасками нелепо закрученных волос, он действительно как бы представлял «альтернативный образ жизни», в отличие от Кацнельсона с его обычной внешностью. Обычной, если не присмотреться. Никто, впрочем, и не присматривался.

Конец этого спокойного и даже как бы слегка отрепетированного рассказа почему-то поразил меня меньше, чем первое откровение. Дегусто, кажется, это заметил и с недоумением посмотрел.

— Как же получилось, что Женя пропал, а дверь осталась открытой? — спросил я.

— Он сюда переехал из-за Витасика, — издалека начал объяснять Дегусто. — Тот получил работу в Федеральном почтовом ведомстве, а Женьке удалось зацепиться за «Конституцию». Ну а потом остался тут совсем один и стал умирать в одиночку. В тот день, когда ему стало совсем плохо, он не нашел ничего лучшего, как позвонить мне в Нью-Йорк. И я тогда вызвал вашингтонскую «неотложку». Вот и все.

— Вот и все, вот и все, — несколько раз повторил он на ходу, и опять мне показалось, что присутствует какая-то отрепетированность, чтобы не сказать театральщина, хотя какой уж тут театр, если действительно «дышит почва и судьба».

Тут Дегусто встрепенулся:

— Что касается двери, не знаю уж, почему она осталась приоткрытой. Может быть, парамедики забыли прихлопнуть.

Он продиктовал мне номер телефона, по которому можно позвонить Кацнельсону. Как и полагается в американских госпиталях, у умирающего был свой телефон возле кровати. Умирающим, скажет администрация, телефон нужнее, чем выздоравливающим: следует привести в порядок финансовые дела, сделать немало распоряжений.

Затем мы стали прощаться с Дегусто. Он поклонился, как бы подчеркивая, что мы с ним все-таки не перешли на «ты». Я протянул ему руку. Он с промелькнувшей улыбкой уклонился от рукопожатия. Я вспомнил вдруг, что и Женька задолго до своего исчезновения стал как-то странно уклоняться от этих ладонных ритуалов. Догадка, видимо, как-то по-дурацки отразилась на моем лице. Дегусто усмехнулся:

— Да-да, я тоже, хотя еще не в той стадии, что называется болезнью. В общем, «эйч-ай-ви-позитив», ну с вирусом, понимаете?

— Ну конечно, понимаю! — воскликнул тут я. — Однако, Алик, ведь это не имеет значения, ведь это же… — Тут я осекся, едва не выговорив бестактность. Рука моя все еще висела в пространстве между моим плащом и его пончо.

— Да-да, это не передается через рукопожатие, — сказал он и с любезным поворотом корпуса пошел было прочь, однако, сделав один шаг, задержался. — Я хочу вам сказать одну вещь… может быть, это покажется клише… но мне все-таки хочется это сказать вам…

Я увидел, что он очень волнуется, едва ли не до перехвата дыхания. Я клял себя за то, что как-то неправильно с ним общался, какими-то неверными интонациями не позволил ему завершить беседу в его собственном, пусть слегка театральном, тоне, а вынудил к этим многоточиям и перехвату дыхания.

— Я просто хотел сказать, что при всем трагизме… ну… мы заслуживаем всего что угодно, но только не жалости… Мы, может быть, счастья видели больше, чем другие… ну, ты, наверное, это уже сто раз слышал…

Я кивал, ничего не говоря, хотя никогда ничего подобного не слышал. Наконец мы разошлись, предварительно все же хлопнув друг друга по плечу.

Иной неловкий разговор аукается потом целую неделю, и не содержанием своим, а именно неловкостью. Расставшись с Дегусто, я все время как-то передергивался и почему-то совсем не думал о трагическом конце этой компании, которая сбежала из тюрьмы, обрела свободу, а потом этой же свободой и была убита. К этой неловкости прибавилась и другая, быть может, еще более паршивая. Дома я набрал номер в госпитале. Немедленно ответил Кацнельсон.

— Да, — сказал он по-русски. Голос его был слаб и сопровождался сильными хрипами.

Я не знал, что сказать и как сказать. Выбрал самое глупое, наигранную бодрость:

— Куда же ты пропал, Женька?!

После паузы он еле слышно произнес:

— Да, я пропал, пропал…

Хрипы, еще одна пауза и после этого чуть громче:

— Прости, меня тут к дыхательной машине подключили.

Жена взяла у меня трубку и спросила:

— Чего ты хочешь, Женя?

Выслушав его, она продолжила разговор:

— Мучных? Гречневых? Картофельных? Вот и хорошо, я тебе завтра их принесу.

Повесив трубку, она пояснила:

— Он блинчиков хочет.

Блок, умирая, мечтал о вине. Женя Кацнельсон — о блинчиках. Он еще успел их попробовать, даже съел парочку, а потом забылся среди реанимационных трубок.

Спустя неделю после церемонии в стандартном, а значит, очень чистом и приличном похоронном доме мне снова случилось быть в районе площади Дюпон, и там я увидел одинокого ирландского сеттера. Были сумерки, все, казалось бы, должно было молчать и грустить, а все, наоборот, трубило на все голоса. Музыка и сводки новостей долетали из машин, перекликались велосипедисты и роликобежцы, возле фонтана бравурно играл негритянский диксиленд. Грустил, кажется, только сеттер. Крупный, почти медной рыжины, он сидел под фонарем, провожал глазами прохожих и перелетающих от скамьи к скамье голубей.

Я подумал, что, пока искали Кацнельсона, никто не вспомнил о его сеттере по имени Михаил. Может быть, это как раз он оставил полуоткрытой дверь, когда бросился догонять увозимого навсегда хозяина?

— Михаил! — позвал я, сел на скамью и пригласил его рукой: — Поди сюда, Михаил!

Пес спокойно приблизился и сел передо мной, глядя мне в лицо. Ничего нет съестного с собой, кроме двух бананов. Я очистил бананы, и он их спокойно съел. Я хотел посмотреть его жетон на ошейнике, но он от этого решительно уклонился.

— Я знал твоего хозяина, Михаил, — сказал я.

Он смотрел на меня. К сожалению, я лишен дара человеческой речи, чтобы вам ответить, казалось, говорили его глаза. Иначе я бы дал вам знать, что вы принимаете меня за кого-то другого.

— Может быть, пойдешь со мной?

Я встал, воображая, как будет потрясен мой собственный пес, когда я приду с Михаилом.

Он не двинулся с места, хотя долго провожал меня взглядом. Что ж, такой красивый пес не пропадет в городе, где столько ирландцев и где активно действуют общества, покровительствующие животным. Если только не угодит под машину. Вот именно, если только не будет приходить сюда каждый вечер, в час пик, и ждать, когда после соло кларнета на площади Дюпон появится его пропавший хозяин.

Логово льва

В ранней молодости, еще в сталинские годы, я побывал в квартире Пушкина на Мойке. Ничего особенного не запомнил, кроме умывальника. Этот пушкинский умывальник почему-то остался в памяти, он и сейчас в ней стоит, неизгладим. Роскошный предмет, сильнейший! Наверное, такие европейской работы умывальники были не всякому по плечу, даже и среди аристократии. Большущий мраморный ящик с фарфоровой, в цветах и фазанах, раковиной. В верхнюю часть ящика наливали свежую воду, в нижней части собиралась отхожая. Над раковиной нависал великолепно выработанный медный кран со свободно висящим медным же тяжелым соском. Нужно было снизу ладонями подбивать этот сосок, и тогда лилась чудесная вода крепостнической России.

В пятидесятые годы такие сосковые умывальники вовсе не были в СССР музейной редкостью. Множество таких предметов разных степеней советского убожества имелось в пионерлагерях, летних казармах и в жилых бараках, куда не доходила труба водопровода. Конечно, такого шикарного соскового умывальника я нигде до Пушкиных не видывал. Я представлял, как поэт здесь плещется по утрам, и задавался вопросом, был ли он волосист.

Пушкин, признаться, в ту пору меня хоть и интересовал, но не очень. В школьной литературной программе он как выразитель народного духа был потеснен Ариной Родионовной. Почвенный марксизм-сталинизм не оставлял ни одного живого места в изучаемых предметах. Мраморный умывальник как-то странно выпирал из хрестоматийной картины. Каким-то шикарным Лондоном веяло от него. Помните: «Все, чем для прихоти обильной снабжает Лондон щепетильный (т. е. галантерейный) и по Балтическим волнам за лес и сало возит к нам»?

Не уверен, что я тогда дальше пошел с экскурсией по анфиладам. Скорее всего какие-нибудь приятели отвлекли на очередную вечеринку. Иначе все-таки что-нибудь еще запомнилось бы, кроме умывальника.

В прошлом году, то есть сорок семь лет спустя, я вторично посетил эту квартиру в пушкинском мемориальном центре на Мойке. Как много здесь было изменений, призванных приблизить нас к временам дворянской литературы! Скульптура поэта украшает теперь внутренний двор. Интересно, как он смотрел бы на нее из окна своего кабинета? Фасады отреставрированы. Вдоль маршрута стоят ряды застекленных столиков с рукописями и редкими изданиями. Потоки идут ровно, несмотря на неизменную остановку для осуществления российской музейной традиции надевания на обувь безобразных войлочных лаптей.

Наконец после подъемов и спусков входим в квартиру. Предметы мебели в стиле ампир. Шкафчики со статуэтками. Живописные портреты.

— Комната Натальи Николавны одновременно служила и гостиной, — повествует экскурсовод с заученным волнением.

Ширмочки. Карточный столик. Набор для вышивания.

— А где же спальня? — интересуется филолог из Небраски.

Девушка волнуется уже не заученным образом.

— Она рядом с детской. Обе комнаты сейчас в реставрации.

Я тоже почему-то начинаю волноваться.

— Скажите, барышня, нельзя ли бросить взгляд на подсобные помещения? Ну, скажем, на кухню или умывальную комнату? Помнится, тут был такой великолепный умывальник.

Экскурсовод передергивается, как будто пораженная чем-то, ну, скажем, плевком верблюда. В чем дело? Почему невинный вопрос об умывальнике вызвал такое искажение вполне симпатичных черт?

В это время из кабинета, куда мы должны были проследовать, стала выходить другая группа. Пока ждали, девушка пару раз бросила на меня какие-то странные взгляды. Быть может, для того, чтобы справиться с волнением, она предложила нам кое-что вне программы:

— Посмотрите в окно, господа. На другой стороне Мойки, на углу Невского, находится недавно заново открытое кафе «Вольфа и Беранже», куда поэт частенько забегал откушать шоколада. А рядом, в большом сером доме, жили Собчак и Боярский.

Я сначала подумал, что речь идет о каких-то николаевских вельможах, но потом сообразил, что это наши современники.

Наконец мы заходим в кабинет, и тут приходит моя очередь взволноваться. Эта комната в своем удивительном аристократизме стояла особняком рядом с довольно заурядным собранием всей квартиры. Глядя на стены с книжными полками до потолка, на кожаные с золотым тиснением корешки книг, на развалистую мебель, удобную для принятия любых поз, в том числе и поз вдохновения, на письменные наборы столов, лампы и подсвечники, я представил себе, как он здесь уединялся, скрывался от писка детей, от французской болтовни сестер Гончаровых, от клавикордов и запахов кухни. Вот здесь разрезал журналы и подписные издания, открывал бутылку вина, закуривал сигару, постепенно уходил в сомнамбулическое состояние творчества, наш поэт, не «выразитель народного духа», а настоящий просвещенный европеец, the man of letters, литератор.

Я представил себе, как он тут ходит в блаженном одиночестве по ковру, мускулистый и упругий, сущий абиссинский лев, воспитанный на европейской философии и французском шампанском. Мне вспомнилось собственное старое сочинение, в котором герою является литературный лев.

Во сне пред ним предстал венецианский лев,

Способный обскакать небесную квадригу.

Он к дому тихо шел, мелькая средь дерев,

Приблизился к крыльцу и положил там книгу.

Вот так приходит лев, ложится на крыльцо,

На доски навалясь железными локтями.

Он к чтенью вас, мой друг, расположит лицом,

К писанию меня расположит когтями.

Нет, не от праздности взялись знаменитые пушкинские когти, от чистопородного пушкинского байронизма!

В кабинете экскурсия завершалась.

Я попросил экскурсовода:

— Можно, я здесь ненадолго останусь?

Она вскричала в священном ужасе:

— Что вы! Что вы! — и вдруг непостижимым образом на 180 градусов смягчилась: — Вы, наверное, знаток, раз помните те кругельсонговские умывальники. Останьтесь ненадолго, но только не переступайте ограждения.

Вскоре весь дом затих: был конец рабочего дня. Я сидел на подоконнике, на котором и он небось сиживал. Я попытался вспомнить какой-нибудь пушкинский стих из не очень замученных по юбилейным радениям, и тут же пришло на ум нечто с когтями, сугубо львиное — Ex Ungue Leonem.

Недавно я стихами как-то свистнул

И выдал их без подписи моей;

Журнальный шут о них статейку тиснул,

Без подписи пустив ее, злодей.

Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту

Не удалось прикрыть своих проказ:

Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам признал его как раз.

Быть может, этот неровный торопливый стих лучше других дает увидеть минуту из жизни Пушкина. Ветреный день на Невском. Словно стая гусей, хлопают пелерины и крылатки. Они выходят с Дельвигом из лавки Смирдина. И оба хохочут по адресу г-на Измайлова. Или по Английской набережной они прогуливаются с Вяземским. Пушкин читает другу этот стих, и тот улыбается в адрес всей той публики из «Благонамеренного». А в это время сильный ветер гонит волну с залива, хлопает флагами и парусами на якорной стоянке, и Пушкин мудр и когтист, как венецианский книжник-лев, и ему нравится жить, как абиссинским львам нравится нестись по саванне.

Эта минута проходит, и вспоминается другой стих, не связанный с бегом минут.

Лишь розы увядают,

Амврозией дыша.

В Элизий улетает

Их легкая душа.

И там, где волны сонны

Забвение несут,

Их тени благовонны

Над Летою цветут.

Острее других он понимал неокончательность реального мира, зыбкость его предметов и в поисках иной сути уходил дальше других.

Стояла полная тишина, когда я осмелился и перешагнул бархатную веревку ограждения. Книжка, лежащая на столе, оказалась томиком Байрона. Глубокий след когтя отчеркнул там две строчки:

Fare thee well, and if for ever,

Still for ever fare thee well.

В доме было пустынно. Шаркали по паркету мои войлочные лапти. На выходе сидела с вязанием старенькая тетушка. Она бросила на меня взгляд и проворчала:

— Вечно кто-нибудь спрячется в кабинете. Вот так и умывальник Александра Сергеевича вынесли.

Непрерывная линия

Памяти Красаускаса

Вот времена десятилетней давности. Маленький самолет с кожаными сиденьями. Скажете, нет таких. Не знаю, мне именно таким он запомнился. Аэро, кресел на десять-двенадцать, похожее на лимузин двадцатых годов: красное дерево, плюш, бронза и кожаные кресла, изрядно потертые, слегка потрескавшиеся. Он летел тихо, поскрипывал, стюард играл на скрипке. Отличная машина, дивный мотор, свечам сорок лет — и никакого нагара. Говорят, что иные самолеты просто поражают специалистов своей долговечностью.

Ты приземляешься в Паланге и идешь через аэродромное поле к зданию аэростанции. Тогда оно было не таким, как сейчас, отнюдь не напоминало вокзал, скорее приморскую виллу, а полосатый чулок на крыше, вечно надутый балтийским ветром, как бы приглашал отдохнуть с приключенческой книгой в левой руке и со стаканом бренди в правой.

В буфетной комнате, обшитой панелями мореного дуба, в мирном сумраке, свойственном таким хорошо продуманным буфетным, ты сразу же видишь огромную фигуру Красаускаса. В белом фланелевом костюме, с лицом, обожженным всеми сезонами Балтики, он стоит, облокотившись на бар, и беседует с буфетчиком Альфонсасом, обезьянья физиономия которого, обрамленная пушистыми рыжими бакенбардами, освещена, как всегда, приятельски-рассеянной улыбкой.

— Я часто вспоминаю сороковые годы, Стасис, — медленно говорит Альфонсас, а руки его, не торопясь, но быстро, поворачивают краники кофейной машины, протирают стаканы с тяжелым дном, серебряным черпаком достают кусочки льда, разливают влагу из разнообразных бутылок, кладут на тарелку добротные сандвичи, чиркают зажигалкой. — Вначале массовые убийства и насилия, однако даже и среди всей той гари были ясные дни, правда? Конец декады — наша юность, а? Помнишь эти фокстроты — «Розамунда», «Мэри дурой была»? Тот стиль навсегда в нас остался, тебе не кажется?

Красаускас курит большую сигару, поводит плечищами, длинный и мощный мускул спины, словно тюлень, потягивается под белой фланелью.

— А помнишь, Альфа, университетские соревнования? — спрашивает он буфетчика. — Кажется, сорок девятый. Мы были с тобой соперниками в декатлоне. Ты отличился тогда в барьерном беге, рыжий.

— Ха-ха, — улыбается Альфонсас. — Я помню, как ты метал копье. На третьей попытке… ха-ха…

— В самом деле, оно улетело куда-то, — притворно смущается Красаускас. — Стадиончик был маленький, и я не рассчитал.

— Где оно сейчас, твое копье, Стасис? — вздыхает Альфонсас.

— Вон оно, — улыбается Красаускас и показывает сигарой в круглое окно под потолком буфетной.

За окном в голубизне, прошивая мелкие клочковатые тучки, кружевную рвань, торжественно серебрясь, проплывает его мирное копье. Воин мира.

Наконец ты замечен.

— Смотри, кто к нам приехал! Привет! Привет! — буфетчик вытирает руки и протягивает правую для рукопожатия.

Красаускас поворачивается к тебе. Гулкий смех еще более удлиняет его лошадиное лицо. Он обхватывает тебя за плечи, сжимает.

— Меня послали тебя встречать, а я заболтался с Альфой. Пропустил самолет, вот свинство!

Возле аэростанции под соснами вас ждет открытый желтый автомобиль с двумя красными креслами, должно быть, одного поколения с упомянутым уже самолетом. Пружины и рессоры скрипят под вами. Мотор исправно тарахтит. Мимо плывет Литва.

— Здесь все друзья сейчас собрались, — рассказывает по дороге Красаускас. — Ванька, Валька, Вовка, Мишка, Гришка, Вольф, Рольф, Ядек, Мадек, Альгис, Костас, Юстас, Витас, Ромас, Титас… — в ушах довольно долго еще посвистывают окончания литовских имен, пока он не прерывает список, всех не перечислишь. — Собрались повеселиться. Молодость переходит в старость.

— До старости, может быть, еще не так близко, — возражаешь ты.

— В любом направлении одна дорога. Молодость перетекает в старость, но кажется, что есть и обратный путь. Этот праздник можно играть всегда. Все связано друг с другом, самая высокая птица соединяется с самой глубокой рыбой. Мне кажется иногда, что весь мир можно очертить одной линией, не отрывая резца, — так он говорит.

Вечером все общество собралось на пляже. Был солнечный шторм. В сверкающих валах то появлялись, то исчезали огромные плечи Красаускаса.

Яркий, хотя и красноватый уже свет склоняющегося к горизонту солнца, все очень отчетливо. Меж семи разновысоких дюн возятся собравшиеся на пляже друзья, кто в плавках, кто в свитерах, кто и в пиджачных парах. Все собрались здесь праздновать переход молодости в старость, хотя со стороны и не догадаешься о характере торжества: кто-то играет на флейте, кто-то кадрит близлежащих дам, кто-то ходит колесом, а кто-то застыл в сирхасане, все между делом едят и употребляют напитки. Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус. Перекатываются с дюны на дюну бочонки жемайтийского пива. Пыхтит самовар, закопанный в песок под самый животик. Мохнатенький старичок в конфедератке Костюшко бродит с лотком между дюнами, предлагает товар: прошу, паньство, хрусткие вафли, горячие цеппелины, а це есть добжа ковбаска, прошу, дзенькуе. Неподалеку в арендованной палатке спортобщества «Буревестник» хлопочет над плитой разбитная старуха. Это те самые, что поймали золотую рыбку, но не были слишком жадны.

Наконец все уселись, облепили самую высокую дюну — наблюдать выход из моря Красаускаса. Он скатывался с высокой волны, вытянув руки вперед и опустив лицо в воду. Следующая волна накрывала его, и он исчезал надолго, а потом на очередном гребне появлялась его голова, и вся тяжеленная бабочка вымахивала для того, чтобы снова, вытянув руки вперед, заскользить по изумрудному скату. Наконец на мелководье он встал и пошел к нам, возвышаясь с каждым шагом. Балтийский Ахилл.

— Загробного мира нет, ребята, — сказал он уже на берегу. — Только что в нейтральных водах со мной произошел курьез. Я немного не рассчитал направление волны — вы знаете, на Балтике, когда она бесится, нет размеренного наката, это вам не Пасифик — короче, волна меня оглушила, и я пронырнул через то, чего нет. Клянусь, я не слышал ни пения ангелов, ни завывания чертей. Все, что придумано про это, детский лепет. Там как-то иначе. Я не успел сообразить и вынырнул.

— А что у тебя в правой руке, Стасис? — спросил кто-то.

Красаускас недоуменно опустил глаза и посмотрел на тонкую, длиною в фут, гибкую палочку у себя в кулаке. Он повертел ее, затем просиял:

— Это, должно быть, для рисования гравюр по мокрому плоскому песку перед собранием друзей в закатный час на балтийском пляже.

Браво! Начинается длинная линия, бесконечная линия графики, одно переходит в другое: женское бедро — в мужское, длань прикасается к дереву и прорастает пучком цветов, но тут же один цветом оборачивается кругленькой душкой-совой, а змей-искуситель, будто профессор социологии, присутствует всюду, гибко струится, делясь избытком морали, но тут же и перекатываясь в добродушных животных Литвы — республики, славной своими копчениями. Далее — соприкосновение плоти продолжается, перехлест рук, дивные всплески глаз, как брызги, слетающие с весел Тракая, фейерверки воссоединения с ровно дышащей всеми горизонтами и величаво вздымающейся метрополией, взлетающие, но не отрывающиеся от поверхности фейерверки опадают, превращаясь в человеческих эмбрионов, крутящих сальто акробатов, и женщина, раскинувшаяся, как Европа, дыша холмами и туманами и заливаясь влагою внутренних морей, занята ростом всеобщего могущества, и мужчина, отдавший ей некогда, давненько уже, свое ребро и претендующий теперь на все ее ребра, тем не менее как рыцарь, как скала зиждится над Мировым океаном, прикрывая от нескромных неодушевленных глаз ее срам, а далее следует и срам, очерченный как бы готикой, как бы зубцами кардиограммы и переходящий плавными подъемами торжества к апофеоз, в котором уже трое вместо двоих, взявшись за руки, шествуют среди цветущего сельскохозяйственного сектора; завершающие бурю повороты таинственного резца, мелкая зыбь — глаза и шерсть, и конечности, и железы животных, почки, отростки, цветы и плоды растений, тонкий, но плодородный слой, почва родины, поколение, достигшее цели — «био».

Вот так перед друзьями на мокром красноватом песке лег щедрый шедевр. Ко всем щедротам прибавлялась еще одна, быть может главнейшая — художник-то знал, что вскоре все будет испохаблено, смыто и слизано нарастающим штормом. Пока что перед всеми был сияющий момент, и сам Красаускас, только что юливший по песку, словно тяжеловес дзюдо в поисках противника, теперь сиял спокойной щедростью. И все друзья, сидящие на дюне, сияли, наивно опять уверовав в силу своих собственных творческих гормонов, сияли старик со старухой, видя в шедевре дальнейшие возможности для процветания, сиял весь пляж Паланги, свидетель юношеских шалостей.

Так начался праздник тогдашнего возраста, и сколько он продолжался до своего конца, сказать трудно, потому что под прозрачными ночными небесами раннего лета сиял шедевр и превращал каждый момент и каждый час в нечто неопределенное. Известно лишь, что праздник был оборван дождем среди ясного неба. Без всяких предупреждений, без громов и без молний сразу пошел и установился надолго, если не навсегда, сильный и гнусный, настойчивый дождь прозябания. Праздник кончился, друзья скукожились на пляже, словно шайка неудачливых мародеров. Дождь не оставлял никаких надежд — он как бы говорил: только так, только так, и никогда, нигде, никому не может быть иначе. Немедленно выяснилось, что все размывается. Как ни философствуй, Стасис, и сколько ни сливайся с вечно юной природой, приходит время бесконечного дождя и все размывается в леденящей скуке. Все бутылки вдруг опустели, костер погас, разбухли вафли, старик со старухой обернулись замшелыми пнями, закатный шедевр на песке потускнел и превратился в приличное произведение искусства.

От семи до одиннадцати снабжение иллюзиями взрослого населения прекращается. Столики все зарезервированы для иностранных делегаций. Измученные и обозленные друзья тащились с пляжа на пляж, из поселка в поселок. Шины проколоты, а деньги растворились, как мыльная пленка. Переучет, перебор, перехлест, перегиб, недодар, недолет, недожар, препакость, премерзость, плесень, плюгавость, плешь. Взять хоть собственный карман, в нем порой бывает слякоть, размокшие сигареты, всякие крошки, катышки. Вот эта пора и пришла. Да куда же звонить-то, Стас, если и звонить-то некуда, а единственная «двушка», которую нашли, погнута и в щель не лезет? Послушай, говорил Красаускас, обращаясь ко всем друзьям в единственном числе, послушай, в конце концов мы куда-нибудь дозвонимся, мы что-нибудь найдем. Послушай, почему бы нам не дозвониться нашему учителю? Что бы ни говорили о нем, но он отличный парень, просто отличный, я в самом деле глубоко убежден, что он отличнейший парень.

Друзья удалились от моря, все глубже в дождь, все ближе к утру. Никто уже не звонил никуда, никто не разделял надежд Красаускаса. Он сам, однако, спокойно шел впереди и не оборачивался: прямой, обтянутый мокрым шерстяным пальто, твердая шляпа чуть набекрень. Иногда из-за его плеча, словно дымок, поднимались итальянские звуки: он пел что-то из «Трубадура». Компания брела вразнобой: на скользких булыжниках подламывались каблуки, на мокрых плитах разъезжались ноги, выбоины в асфальте сулили неизлечимые насморки, вывихи и переломы; Красаускас шел прямо.

Так в результате все эти Вовки, Вальки, Ваньки, Мишки, Гришки, Вольфы и Рольфы, Мацеки и Яцеки, Ромасы, Юстасы, Альгисы, Костасы, Титасы, все друзья оказались на обширной, выгнутой бугром площади, в середине которой мощно бил в дождливое небо торжественный в своей нелепости фонтан. По краям площади, за ее скатами там и сям темнели контуры домов с куполами барокко, с готическими зубцами, с конструктивистскими гранями. Вся эта линия, отделявшая темное небо от более темной почвы, могла бы вызвать подозрение в колдовстве, если бы не светящиеся внутри объемы, если бы не кишела внутри реальная жизнь. Все это были рестораны, кафе, варьете, творческие клубы, разные там «Лиры» и «Музы».

Ну, вот здесь-то мы наконец спасемся от проклятого дождя? Гляньте, ребята, Стаська улыбается: это его линия, он режет ее теперь даже по мокрому волоку между десятилетиями. В прежние времена у него были ключи от любого дома, он мог вдохнуть жизнь в любой заплесневелый склад, не открывавшийся веками. Помню, однажды мы заехали на мотоциклах во двор склада затоваренной акварели и даже там устроили жизнь… Помнишь?.. Все помнят… Ну а уж здесь-то найдется для нес место у огня, здесь-то, надеюсь, не побрезгают мокрыми, ведь мы же быстро просохнем… Да вот смотрите — и учитель наш стоит в дверях «Пегаса», он держит здесь стол, он нас ждет, он просто отличный парень. Стаська, ты прав!

Тот, кто принят был за учителя, оказался швейцаром. Ему было лет под сто, но он все еще жаждал всего, хотя и не по возрастающей, а по угасающей: власти он жаждал, или хотя бы славы, или хотя бы приличного обеспечения. Он все еще ждал своего гостя, на мокрую же свору учеников взирал презрительно, не узнавая. Местов нету. Он был плоским, и несколько раз кто-то снимал его за уголок, как пленку со стекла входной двери, и он пропадал, но тут же снова возникал в глубине «Пегаса», в объеме, чтобы подойти с лозунгом своей жизни на устах — Местов Нету.

Вот так, Стас, ты видишь, двери для нас закрыты, учителя мы не найдем, нас встретит швейцар. Ты режешь свою линию, и тебе кажется, что в ее непрерывности фигурирует надежда, но едва ты наносишь ее на цинк этих небес, как тут же возникает третье измеренье, а значит, изъян, порок, обрыв линии. Не согласен?

В разных квадратах площади под непрерывным дождем стояли жалкие фигурки друзей. Никто уже не был в силах двинуться. Красаускас снял шляпу и пошел по краю площади вдоль горизонта, стирая шляпой с мутного свода кабацкие миражи.

Если бы можно было самому проникать в объем, резать в глубину, глухо говорил он. Если бы я бы мог бы, я бы всем бы вам бы дал бы приют бы, покой бы и волю б.

Вдруг он остановился перед покосившимся и пустым двухэтажным особняком с разъехавшимися рамами, с облупленными кариатидами, с продавленной крышей и вывеской УПРРУЧХОМИЗГРЕАЗ. Зашвырнув туда внутрь пальто и шляпу своего склона и оставшись в сверкающем белом костюме своего зенита, Красаускас мощным жестом обвел особняк и выровнял ему бока. Не отрывая руки, он излечил от волчанки кариатиды, вставил стекла и настлал крышу. Тогда внутри зажглись люстры. Тихо открылась парадная дверь. Красаускас поднял руку, как разыгрывающий в баскетболе, и быстро пошел по лестнице вверх и вглубь.

Дождь как будто кончился. Открылись большие небеса. Невесть откуда взявшаяся, кипела вокруг под теплым ветром листва Восточной Прибалтики.

1978

Высоко в горах, где растут рододендроны,

где играют патефоны и улыбки на устах

Ушаков и Ожегов встретились в аэропорту Минеральные Воды совершенно случайно. Ушаков прилетел из Ленинграда, куда его нелегкая занесла в первые дни отпуска и откуда он едва-едва выбрался с сильно облегченным кошельком. Ожегов же жестоко просчитался в Пятигорске, он ждал одну жестокую гражданку, предмет своих желаний жовиальных, и, не дождавшись, он ожесточился по направлению к Сочи.

В это время шли первые дни апреля, и молодые люди обнялись.

Оба они работали в редакции солидного словаря, который составлялся уже седьмой год, давая пропитание и моральное удовлетворение целому батальону сотрудников. Они сотрудничали в соседних кабинетах и часто вместе играли в пинг-понг во время обеденных перерывов, порой необъяснимо долгих. Кроме того, они встречались в том или ином клубе того или иного творческого союза, похлопывали друг друга по крепкому плечу, слегка амикошонствовали, но никогда не сближались, никогда не беседовали интимно, тем более никогда не обнимались.

Таков русский человек. Стоит ему вырваться из привычного круга, как он тут же начинает по этому кругу тосковать и на любого «своего» человека набрасывается со словоизлияниями, с душой открытой, отзывчивой, трепетной. Особенно это обостряется на чужбине. Помню, в одном славянско-немецком городке в глуши Центральной Европы я встретил человека из Москвы, весьма мало мне знакомого, да и не очень приятного, попросту отвратительного, гадкого. Ну, мы и обнялись, и выпили, и разговорились, а в Москве потом только кланялись друг другу издали.

Что касается Ушакова и Ожегова, то их не разделяла взаимная антипатия, скорее, наоборот, они тяготели друг к другу, а отчуждены были по той простой причине, что один работал в секторе литеры «У», а другой в секторе литеры «О». Стоит ли лишний раз вспоминать о противоречиях между двумя этими литерами?

Итак, они обнялись, подумав, расцеловались. Вслед за этим похохотали. Потом поговорили бессвязно…

Затем Ушаков осмотрелся.

— Как здесь тепло, — заметил он, — и цветы… и синяя гора…

— Это Машук, — гордо пояснил Ожегов.

Здесь, по законам реалистического повествования, я должен нарисовать портреты молодых людей, причем такие, чтобы читатель их увидел «как живыми» и смог бы различать, где тот, где другой. Это я и собирался сделать, пока вдруг не столкнулся с неожиданной трудностью.

Дело в том, что Ушаков и Ожегов были совершенно неразличимы. Они были молодым человеком лет двадцати-тридцати в замшевом пиджаке, чуть выше среднего роста, а точнее, сто восемьдесят один, волосы у них были каштановые, пробор левый, нос прямой, характер у них был ровный, но с некоторой склонностью к унынию, мировоззрение у них отсутствовало, но присутствовала серьезная начитанность, короче, они были молодым человеком без особых примет, совсем не двойники, отнюдь нет, на взгляд их можно было легко отличить друг от друга, и их, конечно, отличали все без какого-либо труда, но описать это различие не смог бы даже Иван Сергеевич Тургенев.

— Это тот, который молньями мерцающий? — спросил Ушаков про Машук.

— Он самый, — важничал Ожегов.

— И Михаил Юрьевич, значит… где-то там…

— Да, погиб.

Молодые люди помолчали.

— Рванем туда?

— Немедленно.

Через некоторое время они оказались на месте дуэли, и серый сквозной кустарник, путаница кустарника, и склон невысокой горы, и весенний воздух, который был — о, да, о, да! — по-прежнему «чист и свеж, как поцелуй ребенка», заставили их прекратить легкомысленную трескотню. Они замолчали и отвернулись друг от друга, и Ушаков вдруг отмерил шесть шагов, желая воочию убедиться, что значит это страшное расстояние. Отмерив шесть шагов, он обернулся и увидел, что Ожегов находится от него на расстоянии вдвое большем: Ожегов тоже втайне отмерял и сейчас, стоя вполоборота, испуганно смотрел на Ушакова, тоже полуповернутого к нему. Их разделяли двенадцать (не шесть) шагов. Их, двух московских пустословов. Они смущенно хихикнули, отвлеклись взглядом в небеса, как будто они не отмеряли этих шагов, а разошлись так, случайно, ибо, сами посудите, оказались они друг перед другом в довольно странной позиции.

Где играют патефоны, где улыбки на устах.

Короче говоря, эти двенадцать шагов остались между ними, как секрет, который никогда не выплывет на поверхность.

Они вновь заговорили о дуэли, о том, сидел ли кто-нибудь в кустах и какое настроение было у Лермонтова в то утро, и так далее.

Да-да, вот это интересно — для русского интеллигента тема дуэли Лермонтова — бесконечная и бесконечно волнующая. Как-то раз при мне два писателя чуть не подрались, споря о том, на какой лошади приехал поэт к этому месту. Один, опираясь на свидетельства очевидцев, утверждал, что на вороной, другой с жаром доказывал, что на рыжей.

— Я это вижу! — кричал он. — Вижу собственными глазами. Он спрыгнул с седла и стал отряхивать рыжие волосы лошади, приставшие к его белым лосинам.

Хорошо, крепко спорили писатели, и писатели были оба хорошие.

В дальнейшем Ушаков и Ожегов оказались в Кисловодске.

Они спустились к источнику, встали в подвижную очередь, выпили по стакану отвратительно-теплого нарзана, с ужасом подумали о химических процессах внутри организма и поняли, что час пробил.

В винном погребке № 11 (филиале гастронома № 16) уже началось братание. Красивый черноусый мужчина встретил молодых людей пением:

Нам каждый гость дарован Богом,

Какой бы ни был он среды,

И даже в рубище убогом…

Алаверды, алаверды!

Когда они выскочили из погребка, астрономический синий ветер раскачивал голые ветви, струился нарзан, попукивали автомобили. И Ушаков, приблизив заплаканное лицо к заплаканному лицу Ожегова, срывающимся шепотом спросил:

— Кто мы, фишки или великие?

— Нализаться-то нализались, но где ночевать?

В уютных окнах санаториев синели ночники, шумела ветреная ночь, и что-то капало с небес. Быть может, одинокие дождинки летели с белых, вдаль бегущих туч. Тучи бежали на ночлег — в горы.

— Завтра и мы рванем в горы, — бодрясь, сказал Ожегов.

— Высоко, там в горах… — пробормотал Ушаков.

— Но где ночевать?

В гостиницы их не пускали. Ушаков остановился у витрины мебельного магазина.

— Может быть, купим кровать?

— Богатая идея.

В освещенном роскошестве мебельного магазина сидел с очками на носу ночной сторож.

— В самом деле, давай купим кровать. У тебя дома есть кровать?

— У меня кресло-кровать.

— А у меня буфет-кровать. Пятнадцать минут работы, и буфет превращается в кровать. Над головой тещин сервиз…

— Я всю жизнь мечтаю о подлинной кровати, о подлинной, а не мнимой.

— И я. Давай купим кровать как памятник. Кровать навсегда. Чтобы что-нибудь после нас осталось…

Сторож без всякого недоумения продал им металлическую кровать, из которой можно было по крайней мере сделать полтрактора, пятьсот утюгов, три тысячи ложек, а стоила она всего 20 рублей 8 копеек.

— Уцененная вещь, — пояснил сторож. — Не понимают нынешние… баре стали… Финскую им подавай, венгерскую… стиль… а хорошая вещь уж восьмой год стоит.

Протащили кровать метров десять по тротуару, выбились из сил, повалились на пружинную сетку.

Над головами у них с корабельным скрипом раскачивались каштаны.

— Послушай, друг, имеешь ли детей ты?

— Имею пацана и жду второго, в кооператив я ежедневно волочусь…

— А я люблю жестокую гражданку…

— Предмет твоих желаний жовиальных?

— Я отношусь к поэзии и прозе со всем презреньем, чистым и спокойным.

— Послушай, друг, с работы возвращаясь, в метро среди гражданок своенравных, читая распроклятые журналы, где каждый пишет, где меня не знают, не знают моих планов, начинаний, влачась к себе, в свои кооперативы…

— Как мы похожи, Ушаков!

— Ожегов!

Заснули оба, а над ними, кренясь, платаны с корабельным скрипом неслись куда-то…

Да-да, вот так бывает в молодые годы: в обиженном подпитии где только не заночуешь. Помнится, несколько лет назад один мой знакомый ночевал в чугунной вазе на Арбатской площади. Хорошо ему было…

Начальник контрольно-спасательного пункта Семенчук, инструктор альпинизма Магомед, истопник Перовский Коля и бармен-массовик Миша виду, конечно, не подали. Как стояли они возле котельной, так и продолжали стоять, глазом не моргнули при виде двух чудаков, вышедших из здания турбазы «Горное эхо».

Донгайская поляна в это апрельское утро сияла всеми своими стеклами и стеклышками, струями своей дикой речушки, желтела прошлогодней травкой, ослепляла кольцом своих знаменитых ледников.

Чудаки в блуджинсах, в синтетических курточках, в шарфиках и войлочных шляпах стояли, качаясь, обалдев от счастья. Семенчук-то это дело знал прекрасно из книг и по опыту: легкое кислородное голодание, ультрафиолетовое излучение создают так называемую «горную эйфорию». «Так, так, — думал он, — клиенты приехали, рановато что-то, орлы-интеллигенты…»

— Видал, Магомед? — спросил он инструктора.

— Да, вижу, — сказал Магомед. — Рановато, вроде бы не сезон.

— А может, уже сезон? — усомнился Миша, который от многолетней службы в баре почти уже не замечал смены времен года.

— В сезон-то они у меня горохом сыплются, — плотоядно усмехнулся Семенчук. — С одной Чернухи не успеваем подбирать… руки… ноги…

— Дела, — подытожил истопник Перовский Коля.

Чудаки с глупыми счастливыми лицами направились куда-то. Путь их лежал мимо котельной.

— Здравствуйте, товарищи, — вежливо поклонились они.

— Здравствуйте, — хмуро ответил Семенчук.

Остальные кивнули.

Ушакову и Ожегову захотелось тут же обнять этих «суровых немногословных горян», и они еле сдержались.

— Вот хотим прогулку совершить, — сказал Ожегов, сияя.

— Первую разведку, — сказал Ушаков, подсвечивая сбоку.

— Рекогносцировку! — воскликнул Ожегов и широко обвел рукой сверкающие ледники.

— А поточнее нельзя? — спросил Семенчук. — Хотя бы ручкой показать, но поточнее, если можно.

— Пока что просто вверх по реке, — сказал Ушаков. — Все же первый раз в горах.

— Впервые в горах! Впервые в райских кущах! — воскликнул Ожегов и заклокотал по-тирольски.

Семенчук посмотрел на него медицинским взглядом.

Откланявшись, чудаки стали удаляться.

— Хорошо, что на Чернуху сразу не полезли, — сказал Магомед.

— Чернуха что, — сказал Семенчук. — Иной раз приедут шизики и сразу за Али-Хан, к Барлахскому перевалу прутся в полботиночках… самоубийцы…

— Эй, ребята! — крикнул Магомед вслед чудакам. — Если кабан погонится, влезайте на деревья. Поняли?

— Парни не без юмора, — сказал Ушаков Ожегову. — Кабаном пугают.

— Кабан — мирное травоядное животное, — благодушествовал Ожегов.

— Ты уверен?

— Я что-то слышал про них. Костя Колчин из сектора «К» все знает про кабанов, а я зато все знаю про оленей, опоссумов и овец.

— А я про уток, утконосов и упырей.

Тропинка, покрытая желтыми листьями, увела их в лес, под сень огромных сосен и пихт. Замшелые валуны нависали над тропинкой, а с другой стороны шумела река — то где-то совсем рядом клокотала, то уходила глубоко вниз.

Ушаков и Ожегов, частые посетители лесопарка «Сокольники» (шашлычная), а также зоны отдыха Фрунзенского района в Баковке (волейбольчик), не в первый раз сталкивались с дикорастущей флорой, но здесь, в этом кавказском весеннем лесу, они ошалели. Они шли легкой, крадущейся походкой, воображая себя гайяватами, внимая древним зовам, поднимающимся из пучин филогенеза. Оранжевые фазаны перелетали тропинку перед их глазами, голубые косули выступали из чащи, следя за ними влажными, милыми глазами, зелонокосые девы безмолвно и лукаво появлялись между замшелыми валунами, грузно хрустя валежником, прошествовал вниз к реке знаменитый кавказский гиппопотам — ящер, царь царей.

Потом все замерло, и лес стал редеть. Тропинка пошла вниз, меж осин засветилась река, замелькали быстрые тени каких-то животных. Ушаков и Ожегов обнаружили, что тропинка вся перерыта чьими-то копытцами, и вдруг — ах! — из орешника высунулась морда папы-кабана. Все как полагается — торчащие клыки, налитые кровью глазки. Еще секунда, и появился мощный плечевой пояс. Еще секунда, и папа-кабан, не рассусоливая, ринулся на Ожегова.

Ожегов тут же взлетел на осину и закачался на ней, обвиснув сразу всеми членами. Кабан же понятливо налетел на осину, боднул ее пару раз и принялся рыть, подрывать устои клыками и копытами с ужасающим сопением.

Несмотря на всю трагичность момента, в голове Ожегова сформировалась оригинальная мысль.

«Какое счастье все-таки, — подумал он, — что я произошел от обезьяны, а они, — с неожиданным уважением к кабану, — а они все-таки нет».

Ушаков разбежался и — ногой кабану в брюхо, как будто бил штрафной удар. Кабан и ухом не повел, продолжая копать. Его интересовал только Ожегов, хотя, еще раз подчеркиваю, никакой существенной разницы между молодыми людьми не было.

— Какой странный зверь, — крикнул Ушаков Ожегову. — На меня ноль внимания. Даже обидно.

— Беги на турбазу, — прошептал изнемогающий Ожегов. — Зови на помощь. Пусть вооружаются и спасают.

— Ты уверен? — усомнился Ушаков. — Все-таки как-то странно: ты на дереве, а внизу кабан. Начнут иронизировать…

— Я много думал об этом, Ульян, — простонал Ожегов. — В конце концов, ничего странного — я на дереве, а внизу кабан, ничего парадоксального…

— Я тоже так думаю, Олег, — сказал Ушаков, — все-таки мы высшие приматы и если логически… Короче говоря, бегу! Продержишься?

— Тут ему работы минут на двадцать, — прикинул Ожегов. — А я уже елочку соседнюю присмотрел.

Ушаков рванул вниз по тропинке.

Он бежал с колотящейся в висках кровью, с колотящейся в голове невесть откуда взявшейся песенкой: дружба всего дороже — это праздник молодежи…

Навстречу медленно брел по тропинке инструктор альпинизма Магомед.

— Спасать!.. Он!.. Кабан!.. На дереве!.. Человек!.. Висит!.. Бежим! — орал, подбегая, Ушаков.

— Спокойно! — рявкнул Магомед, чуть ускоряя шаги.

Когда Ушаков и Магомед вышли на поляну, кабан вдохновенно заканчивал свое дело — клочья корней и комья земли так и летели в разные стороны. На сильно накренившейся осине сидел Ожегов.

— Жорка, пошел прочь, свинья эдакий, шайтан! — крикнул Магомед.

Кабан вздрогнул, отскочил от осины, яростно покопал землю в сторону Магомеда, но был он явно сконфужен.

— Опять эти дурацкие шутки! — орал Магомед. — Проходу не даешь приезжим! Думаешь, если в заповеднике живешь, то все тебе можно? В конце концов, съезжу в Карачаевск, получу разрешение на отстрел, прощайся тогда со своими хрюшками!

Кабан сопел, пятясь задом, как бы говоря: не шуми, понимаю, понимаю, — и наконец, вильнув хвостиком, спрятался в орешнике.

— Ужасный зверь, грубый, — сказал Магомед и повернулся к Ожегову: — Слезай, дорогой товарищ, не смущайся.

В этот вечер на турбазе «Горное эхо» произошло братание. Ожегов и Ушаков слились в вечной дружбе и любви с инструктором Магомедом, начальником спасателей Семенчуком, барменом-массовиком Мишей и истопником Перовским Колей.

— Приезжайте в Москву, ребята, — весь словарь подымем на ноги… кабинет в «Арагви»… кафе «Лира»…

Между тем происходил вечер отдыха.

Турбаза дрожала от летки-енки, качалась, скрипела. Туристов не было, танцевали поварихи, официантки, судомойки, инструкторы, библиотекари, все свои. Пришли, конечно, девушки и из соседних ущелий. Их приняли. Пришли, конечно, побезобразничать и геологи из ближнего становища. Их Магомед спустил с лестницы.

— Неужели человек может погибнуть от кабана? — вдруг ахнул Ожегов и побелел. Яркая в своих чудовищных подробностях картина собственной гибели «от кабана» предстала перед ним.

— Человек — эфемерида, — задушевно пояснил Семенчук. — В сезон у меня с одной Чернухи столько сыплется вашего брата, где руки, где ноги — не поймешь. А иной раз сидишь тихо, пьешь чай, вдруг крики, шум — профессор математики в речку свалился, спасайте. Ну, едешь на мотоцикле к Горночкару, к запруде, ловишь профессора.

А в буфете взволнованный Ушаков жаловался затуманенному Мише на непорядки в кооперативах и в редколлегиях толковых словарей.

Вот уже битых два часа Ушаков и Ожегов карабкались по склону Чернухи. Они давно потеряли тропу и шли напрямик через лес. Шли, естественно, на четвереньках от сосны к сосне, хватаясь за равнодушные бока вековых гигантов, временами припадая всем телом к земле, чтобы унять отчаянное биение сердец, измученных черным кофием в московских творческих клубах.

Склон был чрезвычайно крут и к тому же покрыт скользким настом из слежавшейся прошлогодней листвы и хвои. Молодые люди уже не разговаривали друг с другом, уже не делились впечатлениями, уже не обращали внимания на равнодушно-прекрасно-зловещую природу, уже не вспоминали в ироническом плане классическую поэзию, уже не бодрились, не боялись друг перед другом упасть лицом в грязь, а только лишь ползли вверх, хлюпая потом в подмышках, протирая затуманенные глаза, задыхаясь и охая. Что вело их вверх, какие гордые стремления, какая цель? Нет, ничего определенного не было, а было нечто туманное, словами не выразимое, расплывчатое, лишь некий душевный восторг, следствие горной эйфории.

Ведь очень много есть людей, не имеющих в своей жизни словами оформленной цели, но постоянно чего-то восторженно добивающихся, постоянно идущих куда-то вперед и вверх, постоянно находящихся в состоянии, может быть, даже очень странного душевного подъема. Вот, к случаю, частный пример из личного опыта. Давно пора было бы мне бросить этот рассказ на дно корзины или засунуть в наволочку, ибо какая же может быть цель в повествовании о нелепом отдыхе двух совершенно нелепых (хотя лично мне симпатичных) людей, но я все пишу и пишу, все карабкаюсь куда-то, потому что впереди маячит неясное, что-то мерещится, вроде бы какая-то горная вершина, вроде бы кустики рододендронов.

Впереди кое-где засветились пятна голубого снега. Ушаков и Ожегов приближались к границе леса, за которой начиналась снеговая шапка Чернухи. Они выползли на обширную желтую проплешину между сосен, упали ничком и зарылись носами в сухой, нагретый солнцем мох.

В это время над ними послышался нарастающий треск и по проплешине в метре от них скользнуло вниз со скоростью торпеды бревно в два обхвата.

Гулко ухая, стукаясь о живые сосны, разламывая подлесок, оно ушло вниз.

— Странное явление природы, — пробормотал Ушаков.

— Красиво, правда? — сказал Ожегов. — Красиво оно неслось.

Помолчали-помолчали, блаженно потягиваясь перед последним рывком к снеговой вершине.

Снова послышался треск. Второе бревно, подобно гигантской акуле, неслось прямо на них.

— Ой, Ульян! — шепнул Ожегов.

— Ой! — подтвердил Ушаков.

Они раскатились в разные стороны. Бревно, жарко дыша, прошло между ними. Мох задымился.

— Очень странное явление природы, — сказал Ушаков.

— Странное грозное явление, — ни к селу ни к городу расхохотался Ожегов.

Они встали на четвереньки и поползли по проплешине вверх.

В это время сверху выскочили три черных человека с топорами и ломами, лесорубы карачаевцы.

— Дурак, башка худая, — закричали они. — На тот свет захотел, дурак большой?

— В чем дело, товарищи? — поинтересовались Ушаков и Ожегов, подползая. Поздоровались за руку, познакомились, угостили «мужественных горян» сигаретами с фильтром «Ява».

— У вас в Москве все такие или через одного? — спросил карачаевец помоложе.

Друзья смущенно хихикнули, поинтересовались дорогой на Али-Хан.

— А Семенчук в курсе? — спросил карачаевец помоложе. Те, что постарше, от изумления позабыли все русские слова.

— В курсе, в курсе, — покивали друзья.

Семенчук как раз «в курсе» не был. После приключения с кабанами он строжайшим образом запретил обоим гуманитариям удаляться от турбазы больше чем на два километра без сопровождения инструктора. Время было весеннее, самое опасное — по всем ущельям «стреляли лавины». Однако что же поделаешь с утренними восторгами, порывами, с видениями заоблачных лугов, с гуманитарными надеждами на неожиданные фантастические встречи.

Молодой человек типа Ушакова и Ожегова до конца своей молодости, то есть лет до пятидесяти восьми — шестидесяти трех, не расстается с фантастическими надеждами. К примеру, садясь в поезд Москва — Симферополь, он склонен думать, что на станции Орел-Второй в его купе войдет элегантная блондинка, «голубые глаза и дорожная серая юбка», и даже если теща его посылает в молочную за диетическими яйцами, он надеется возле метро столкнуться с трагической брюнеткой типа Марии Стюарт, защитить ее от хулиганов, получить удар ножом (неопасный) и тут же улететь с ней в Таллин.

Итак, Ушаков и Ожегов стояли на снежной вершине, на одном из лбов Чернухи, и узкая, показанная карачаевцами тропинка перед их взорами петляла вниз, потом забирала вверх, открывая путь в сказочную страну.

Под ними было плоскогорье, поросшее лесом, прорезанное ртутно-кипучей речушкой, замкнутое двумя горными цепями и поднимающееся к юго-западу, переходящее в царственную, сверкающую ледниками громаду хребта Али-Хан.

Али-Хан закрывал полнеба, невысоко над ним висело солнце. До Али-Хана было рукой подать, и, конечно же, рукой подать было до Барлахского перевала, которым их столь смехотворно пугал перестраховщик Семенчук, и Али-Хан был хоть и огромен, но царственно-благодушен, зовущ, вполне удобен для путешествия, во всяком случае гораздо удобнее, чем пройденная уже Чернуха.

Молодые люди покурили, поели свиной тушенки, с исключительной точностью определились по карте и бодро зашагали вниз. До заката солнца они решили прийти к Барлахскому перевалу и из «Приюта бодрости» радировать Семенчуку — пусть взовьется.

Упоительный спуск в упоительную долину среди пылающих льдов вызвал усиленную игру воображения. К этому времени мечта молодых людей как-то уже откристаллизовалась, приобрела реальные очертания. Каждый из них видел в одной из бесчисленных горных складок, среди полного безлюдья альпийскую хижину в снежной шапке, из-за которой, естественно, появится, изящно виражируя, очаровательная слаломистка с голубыми глазами. Впрочем, тут же, вспомнив о товарище, каждый из них усиливал воображение, и вслед за первой слаломисткой появлялась и вторая, почти такая же прекрасная. Эти две романтичные сумасбродки, то ли москвички, то ли парижанки, поклонницы модерн-джаза, остроумные чертовки, напичканные стихами современных поэтов, живут в своей хижине совершенно одни, никого, кроме них, в этой хижине черного дерева с зелеными ставнями нет, за исключеньем восьмидесятилетнего, вернее, девяностодевятилетнего сторожа папаши Карло, играющего день-деньской на волынке, да большого доброго сенбернара.

Вдохновляемые этой теперь уже ясной мечтой, молодые люди быстро пересекли плоскогорье и подошли к отрогам Али-Хана, вступили в густую синюю тень, лишь местами рассеченную солнечными полосами. Бодро начали восхождение.

Вскоре пришлось перейти на четвереньки, и настроение немного испортилось. Вскоре они обнаружили, что потеряли тропинку. Вскоре послышался нарастающий гул, похожий на гул реактивного самолета. Они оглянулись и увидели под собой неуютную пропасть с множеством острых камней и скал. Гул молниеносно нарастал и превратился уже в раздирающий душу рев. Впервые за этот день им стало не по себе, и они спрятались за валун. Вовремя! — мимо валуна, подпрыгивая мячиками, пролетели вниз огромные камни, а вслед за ними над склоном появилось нечто чудовищно белое, некий безжалостный Моби Дик с гигантской головой. Секунду он нависал над склоном, а потом ухнул вниз, яростно пожирая кусты, деревья, камни. Он промчался мимо застывших молодых людей, похотливо виляя жутким толстым хвостом, весь в снежной пыли. Путь его был прихотлив и извилист и закончился глубоко внизу у реки, где он свернулся, подмяв прибрежные плавни. Это был выстрел лавины, продолжавшийся всего несколько секунд.

— Ну, брат Ожегов, — сказал Ушаков, глядя вниз, в синюю тень.

— Да-а, брат Ушаков, — сказал Ожегов, глядя вверх, в лучезарные спокойные небеса.

Подхваченные мощным душевным порывом, они обнялись.

— Не слишком ли много для одного дня, — сказал кто-то из них.

— Явный перебор, — сказал другой.

— Так что же — вверх или вниз?

— Пока что вбок и как можно дальше. Надо найти тропу.

Они поползли по камням, хватаясь за кустики, изнемогая и чертыхаясь, силы вдруг оставили их.

Вдруг снова все изменилось, на этот раз благоприятно для наших смельчаков. Они увидели вполне удобную тропинку и пошли по ней вдоль какой-то очередной впадины. Противоположный, весь покрытый снегом, склон впадины был освещен солнцем. Промерзшие и усталые, они уже и думать забыли об альпийской хижине с блондинками, с папашей Карло и сенбернаром, когда на противоположном склоне появился лыжник.

Ушаков и Ожегов ахнули, увидев, как маленькая фигурка в ярко-зеленом свитере поехала вниз по слаломной трассе. Вслед за ней появилась вторая в ярко-красном, за ней третья — в голубом. Один за другим лыжники исчезли на дне впадины.

Ушаков и Ожегов прошли еще полкилометра по тропе, хрипя, преодолели очередной подъем и увидели висящий над пропастью домик с острой крышей. Это была база горнолыжников — «хижина Али-Хан».

Хижина, покрытая серым шифером, имела вид суровый и весьма потрепанный. На завалинке, свесив ноги в пропасть, сидели два парня с коричневыми лицами. С крайним удивлением они уставились на появившихся со стороны лавиноопасного склона двух типчиков в блуджинсиках, в войлочных шляпах, в городских ботинках — ненавистный тип красноносого, синещекого, сопливого стиляги-туриста. Неужто уже и сюда, в поднебесье, в приют свободной спортивной элиты, пробирается это мерзкое племя со своими транзисторами и шашлычными шампурами?

— Здравствуйте, — сказали Ушаков и Ожегов, нерешительно приближаясь.

— Ду ю спик инглиш? — спросил один из парней.

— Иес, ай ду, — радостно воскликнул Ушаков. — Ай’м вери глэд мит ю хиа! А ю инглиш?

— Куда путь держите, мужички? — спросил один из парней.

— К Барлахскому перевалу, хотим переночевать в «Приюте бодрости», — сказал Ожегов.

— Ага, понятно, — парни переглянулись.

— Скажите, пожалуйста, ребята, как нам туда пройти? — спросил Ушаков. — Мы тут немного закружились, хи-хи, чуть под лавину не попали, такое дело…

— Направо за угол, — показали парни.

— Значит, недалеко?

— Да нет, тут все близко. Здесь же не Рижское взморье.

Этот разговор слышала Наташа Добровольская, она как раз на кухне варила компот для всей команды. С поварешкой в руках, со спутанными льняными своими волосами, с возмущением в своих голубых глазах на коричневом высокогорном лице она выскочила из хижины и увидела двух красноносых незнакомцев.

Вот так она предстала перед ними, как финиш их дерзновенного восхождения, как приз, как горная вершина.

Отроги ледника порозовели, ползли по склонам голубые тени, светило на чертоге Али-Хана багдадским куполом расположилось… А в хижине убогой, но надежной на нарах возлежали слаломисты, Наташа их компотом ублажала и кашей пшенной со свиной тушенкой, а Олег Ожегов взирал от печки на ее движения, на нежный абрис, на очей пыланье, да что там говорить — Ульян Ушаков взирал на то же в полном изумленье, шептал, шептал — остановись, мгновенье, мечтая выспросить московский телефончик, да что там говорить, Олег Ожегов мечтал о том же.

По горным кручам, по нависшим скалам сходились йети, тихие созданья, сюда, сюда, к спортбазе «Буревестник», садились тихо и маскировались под пни замшелые, под вечные каменья.

Наташина гитара рокотала, Наташина рука трепала струны, Наташа пела про рододендроны, про патефон, укрывшийся в пещере, про то, как с кленов облетают листья.

Наташина улыбка трепетала, и тихо улыбались слаломисты, и улыбались жарко угли в печке, и улыбались Ушаков — Ожегов.

Внизу остались творческие клубы, гудящие кофейные машины, надменные редакторы журналов, правления паевых кооперативов.

Наташа, Добровольская Наташа, как имя дивно, как звучна фамилия, Наташа, ваша каша — объеденье, а ваш компот — поистине нектар.

Вздыхали пожилые слаломисты, а молодые рявкали тревожно, во сне глубоком, видно, вспоминая о тех внизу, в усталых городах.

К утру в хижину Али-Хан ввалилась, жутко ругаясь, спасательная группа с Донгайской поляны — Семенчук, Магомед и Перовский Коля.

— Вот так, старик, было на Кавказе, — закончили свой рассказ Ушаков — Ожегов.

— И что же Наташа? — спросил я.

— Телефончик записали, — улыбнулись они. — Она москвичка, работает в Гипропромбумгазе.

— Звонили?

— Да нет, чего уж там. Ты пойми, старик, что такое Наташа? Понимаешь ли, это ведь тебе не кадр какой-нибудь, а вообще понятие мгновенное, то есть вечное, это как горная вершина, понимаешь?

— А как там с рододендронами? — спросил я.

— Утром с Наташей нарвали букетик, — мечтательно улыбнулись они, — она нам показала место. Чуть ногу себе не сломали.

В их глазах в перевернутом виде сияли глетчеры Главного Кавказского хребта.

— А знаете ли, я рассказ напишу с ваших слов, — сказал я.

Они встревожились:

— Лучше не надо, старик, не пиши. Прочтут про эти места — и повалят туда красноносые, синещекие, сопливые стиляги-туристы со своими транзисторами и шашлычными шампурами, понастроят там торговых точек, дороги сделают, гостиницы, а то еще расплодятся там разные кооперативы… Лучше не пиши, ты же сам знаешь силу печатного слова.

Все же я не послушал Ушакова — Ожегова и написал с их слов этот рассказ, и он был вскоре напечатан. Я был уверен, что описания жутких опасностей, которым подвергались на Кавказе мои друзья, отпугнут от этих мест сонмища стиляг-туристов. Ведь стиляге-туристу чужды очарования всякого рода. Я был спокоен за Кавказ.

На следующий год мы поехали с Ушаковым — Ожеговым в те места. Прилетели в Минеральные Воды, а до Донгайской поляны добрались без всяких пересадок на недавно пущенном в эксплуатацию скоростном турбовинтовом троллейбусе с подводными крыльями.

Преодолеть коварную Чернуху оказалось не так уж сложно — мы преодолели ее на стеклянном лифте с кондиционированным воздухом. На вершине Чернухи было пустовато — лишь несколько пар потрясали шейком пластмассовую танцплощадку возле алюминиевой чебуречной.

Зато открывающийся с Чернухи вид радовал глаз. Все плоскогорье и склоны хребтов дымили бесчисленными кострами, вокруг которых что-то зажаривали шикарные туристы в лихо заломленных шляпах. Ароматный дым этих искусственных костров с плексигласовыми углями напоминал по запаху одеколон «В полет».

Фуникулеры, лифты и эскалаторы бороздили склоны горных хребтов и самого Али-Хана.

Там и сям на небольших эстрадах выступали цирковые группы кавказских йети в живописных костюмах.

На месте хижины Али-Хан высился десятиэтажный стеклянный бассейн для плаванья со спальными кабинами и поролоновым пляжем.

С ледников бесконечными вереницами съезжали ярко одетые лыжники на безопасных лыжах с особыми тормозными кибернетическими устройствами. Было немного тесновато.

— Видишь, — сказал мне печально Ушаков — Ожегов. — Видишь, какова сила печатного слова.

Наташу Добровольскую в этом цветущем краю мы не нашли. Она уехала с друзьями на Памир.

Зеница ока

Бабушка Евдокия, она же Авдотья, она же Баба Дуня, как ее звали в коммунальной квартире, родилась в глубинной Рязанщине в 1860 году, в крестьянской семье, то есть до годовалого возраста в записях числилась как крепостная помещиков Лесковых. В вольнокрестьянском сословии возросла, вышла замуж за неспокойного Збайковичева Василия, что слыл «пьющим, драчливым и до чужбинки охочим» и прижила с ним двенадцать чад, из коих зрелых лет достигли четверо.

К 1942 году из этих четверых только одна Аксинья оказалась опорой бабыдуниной старости в чуждом ее крестьянской душе мире, в переполненных эвакуацией Булгарах, большом трамвайном городе на Волге. Дочь Мария с семейством неизвестно как страдали в Донбассе, под игом неприятеля. Младший сын Адриаша в профессорских чинах учительствовал в самой сердцевине Азии и там хотя бы не унижался голодом. Старший же Павлуша, грянув в прах с большевицкой верхотуры, уж пять лет как полностью не присутствовал, прими его под свой покров Пресвятая Богородица.

В тот ужасный, темный, голодный и дьявольски морозный год, когда все уличные фонари были погашены, а окна плотно занавешены в ожидании авианалетов, старушка упала в свежеотрытую траншею и сломала себе шейку бедра. Дальнейшее — двухсторонняя пневмония и сердечная недостаточность. Два дня она умирала на главной кровати, где в обычное время спала труженица Аксинья со своими собственными двумя малыми внучатами. Все разношерстное семейство, включая и Павлушиных детей, шестнадцатилетнюю дочь и девятилетнего сына, сидело вокруг. Смерть Бабы Дуни открыла для них пучину горя и какую-то дотоле неведомую округу любви.

Прошел еще год войны. Вдруг показалось, что выжили. Вечно сосущее чувство голода стало отступать по мере проникновения в мизерные пайки кое-каких лендлизовских продуктов, в частности яичного порошка и сала лярд. Павлушиному сыну шел уже одиннадцатый год. Он увлекался Джеком Лондоном, а также выпусками боевика «Тайна профессора Бураго». О судьбе своих родителей, отца Павла и матери Евгении, он ничего не знал. Взрослые говорили ему, что те уехали в долгосрочную командировку на Дальний Север, то есть примкнули к общеизвестным «героям-полярникам». Он догадывался, что от него что-то утаивают, и потому старался не задавать взрослым вопросов о своих родителях. Детство шло в активных игрищах со сверстниками. Дома соединялись проходными дворами, и пацаны носились по таинственным углам грязного мира, а также по чердакам и крышам, то группируясь во враждующие клики, то распадаясь на одиночек, когда приходила пора погружаться в книги или обмениваться треугольными марками государства Тува. Такая в общем шла обычная пацанская жизнь, и только иногда возникало что-то необъяснимое, то щемящее, жалкое, как у заброшенного щенка, то бессмысленно-дерзновенное, как у несущегося в неизвестном направлении бродячего пса. Такое случалось, например, при встречах с соседом по квартире, майором Околовичем. Будучи в полной форме, то есть в кителе и в фуражке с голубым верхом, этот одинокий квартирант проходил через пещерный коридор, ни с кем не здороваясь и вроде даже никого не замечая. Однако при выносе помойного ведра он выглядел не столь формально: галифе приспущены на подтяжках, бритый черепок умеренно пятнист, в свободной руке зажженная папироса, вторая, про запас, заложена за ухо. Заметив во дворе Павлушиного сына, он нередко провожал его немигающим взглядом.

Однажды, в один из своих читальных периодов, Павлушин сын остался один в семейной комнате. Он сидел на сундуке, прислонившись к еще теплой печке, наслаждался неожиданным одиночеством и читал книгу «Водители фрегатов», одолженную у одноклассника Нарцисса Антонова. Вдруг сильная мысль овладела мальчиком. Этот сундук, на котором сейчас сижу, должно быть, мало отличается от корабельного сундука капитана Кука или капитана Дюмон-Дюрвиля. Тетка не зря запрещает туда залезать, не исключено, что там кроется тайна. Там может быть тайна, связанная с родителями-полярниками. Пожалуй, лучше не открывать этого вместилища: тетка может быть огорчена, если откроется такое, чего ему не полагается знать. Соблазн, однако, был велик. Мальчик знал, где тетка прячет ключ от сундука — под клеенкой в бывшей выгородке Бабы Дуни, где сейчас устроена крохотная кухня. Через несколько секунд он уже снимал замок.

Запах нафталина был так силен, что он даже отпрянул и не в первый момент увидел то, что лежало прямо под крышкой: большую чернобурую лису с серебром и с мордочкой, выделанной столь тщательно, что она казалась дополнительным украшением, а не частью тела истребленного зверя. Павлушин сын несколько минут не мог оторвать взгляда от лисы, а тем более взять ее в руки. Среди всеобщего убожества увидеть столь красивую и дорогую вещь было бы все равно, что найти вместо своих перекошенных и вечно «просящих каши» башмаков великолепные ботфорты виконта де Бражелона. И все-таки это была не совсем незнакомая ему чернобурка. Вдруг выскочило дикое слово конфискация, выплыла из памяти дверь, запечатанная сургучом. Он поднял лису на вытянутых руках. Захотелось зарыться в нее носом. Сквозь нафталин он уловил дуновение другого запаха, если только миг сладостного счастья может пахнуть. Руки затряслись, лиса упала в сундук. Чтобы усмирить дрожь, он стал перебирать другое содержимое: старое пальто, плюшевую скатерть, статуэтку альпийского пастушка с козочкой; потом вытащил на свет божий потемневший от времени деревянный ларец с резной крышкой.

Этот ларец он видел однажды на коленях у Бабы Дуни. Она сидела в своем закутке и тихонько в нем копошилась. При виде мальчика закрыла крышку и поставила ларец на пол. Он тогда подумал, что старуха прячет в сокровенном хранилище свои крестики и иконки. Открыв ларец сейчас, он увидел лежавшие поверх всего толстые вязаные носки и варежки. Из одной варежки он вытащил страницу школьной тетрадки, на которой синим карандашом было накарябано «дла васынке». И носки, и варежки были ему явно велики; значит, она связала их ему «на вырост», чтобы не замерзал в будущем.

Следующее открытие осветило и первое, то есть чернобурку. Перед ним лежала большая матовая фотография в паспарту из серого картона. До войны такие выставлялись в витрине главной городской фотомастерской, которую старые люди до сих пор называли «электровелографией Самсонова». На ней изображена была цветущая пара благополучных людей: чуть повыше Он, в зимнем кепи из каракуля и в пальто с таким же воротником, и Она, чуть пониже, в шляпке и с чернобуркой на плечах, той самой чернобуркой, что сейчас лежала рядом. И тут мальчик с пронзительной ясностью понял, что видит своих родителей, светлоглазого отца и темноглазую маму. Вот так же он видел их, когда они возвращались из Москвы и, не сняв верхней одежды, проходили в детскую. Он просыпался от звонка в дверях, от шума их шагов и веселых голосов. Потом вся детская заполнялась запахами духов, табака, отцовского автомобиля. Мама брала его на руки, и он неизменно зарывал свой нос в ее лису, стараясь все-таки не попасть в зубастую лисиную мордочку, между тем как отец сваливал в его кроватку пакеты и коробки с шелковыми лентами — московские подарки. Прибегали старшие дети, дочь отца и сын матери, начинались прыжки и дикие танцы, все переносилось в большую комнату, где не было кроватей и где часто крутили патефон. Там были обе домработницы, няня Фима и тетя Агаша, шофер товарищ Мельников, соседка Фарида, а также весьма почтенная старушка в бархатном жакете, родительница председателя горсовета, которую тогда звали не Бабой Дуней, а Евдокией Власьевной. Мальчик сжимал в руках фотографию и, потрясенный, поднимал локти, словно пытался заслониться от вспышек памяти, от возникавших с удивительной ясностью имен и лиц из той его крохотной, тогда еще не засургученной, не конфискованной, а потом вроде бы стертой до основания жизни.

Вслед за фотографией явилась небольшая старинная дощечка с изображением юной девы в короне, державшей на руках младенца тоже в короне; он догадался, что это была бабкина икона, которой она шептала по ночам в переполненной спящими телами комнате: «Царица Небесная, Пресвятая Богородица, прости нас и помилуй, спаси и защити!» Затем он вытащил пачку бумаг, вложенную в свернутую и уже основательно пожелтевшую газету. Это был праздничный выпуск «Красного Поволжья» за июль 1937 года; день Военно-морского флота СССР. Первую полосу украшал большой снимок флагмана, линкора «Марат» с его 16-дюймовыми орудиями; обычно он наслаждался изображениями кораблей, теперь сей водяной чертог его перепугал. Он перевернул газету и на четвертой полосе, среди второстепенных сообщений, в небольшой заметке вдруг увидел собственную фамилию. Лишь несколько секунд спустя он сообразил, что речь идет не о нем, а о его отце. «В Доме культуры им. Менжинского завершился судебный процесс по делу группы предателей родины, окопавшейся в горсовете… Главарь преступной банды… Збайковичев… приговорен к смертной казни… Приговор окончательный, обжалованию не подлежит…» Ну, вот и все, они предатели, их больше нет, теперь осталось лишь влезть в сундук и закрыться крышкой. Тут он увидел, что у него на ладони лежит маленький деревянный кубик. Он хотел было отшвырнуть этот кубик — что еще может сообщить какой-то кубик после того, что он узнал, что разрушило детские сказки о «героях-полярниках»? — однако любопытство возобладало над отчаянием. В голове почему-то закрутилось слово «карат». Он не очень-то отчетливо представлял себе, что такое «карат», хотя и знал, что это относится к драгоценностям. Может быть, бабка в этом кубике какой-нибудь карат спасла от конфискации, от засургучивания?

Открыв крышечку кубика, он увидел внутри не «карат», а глаз. Довольно крупное, в прекрасной сохранности, белое яичко глаза с ярким голубым зрачком смотрело на него со слегка пожелтевшей ватной подушечки. Перехватило дыхание. В животе, как в капкане, задергалось существо желудка со всеми кишками. Подкосились ноги, и он упал сначала на колени, а потом ничком. Подбородок с диким стуком ударился об пол. Голова померкла. Во мраке, словно медуза в глубинах моря, дрожал и светился голубой глаз. Он приближался, увеличивался вплоть до того, что стали видны тончайшие красные ниточки. Закрыл весь обзор, а потом начал быстро удаляться, падать в темную пустоту, превращаться в еле видимую голубую звездочку. Погас.

С тех пор прошло еще тринадцать лет. В 1956 году, за два месяца до Венгерского народного восстания, мне исполнилось двадцать четыре года. Я редко вспоминал детство, а когда вспоминал, мне не верилось, что тот «казанский сирота» и я, стильный питерский парень, — это одно и то же существо. Скорее уж чувство некоего родства связывало меня с тем «Павлушиным сыном», родства и неизбывного наследничества, но отнюдь не полная идентичность. Так странно это происходит по ходу жизни, когда реальные страхи переходят в зону снов.

Нужно ли говорить о том, что я был по уши в своих молодых делах, столь далеких от лет военной юдоли, да и вообще от родного города. Питер, в лице своей учащейся молодежи, живо откликнувшийся на послесталинское пробуждение, бурлил дискуссиями, стычками с «обскурантами» на выставках современной живописи, выходящими из подполья стильными танцами, чтениями в литобъединениях, и я со своими стихами, исполнявшимися под гитару в ритме блюза, был в центре этого бурления. Погода преобладала оттепельная, влажная, кучевые облака шли в устье Невы скорее из Англии, чем из Коми. На Невском проспекте то и дело происходили удивительные, как бы случайные встречи, хотя в нашей компании Невский нередко называли Авеню Встреч. Там как раз я и познакомился с венгерской девушкой Гизеллой, то есть по-нашему Жизелью. Она только что окончила Будапештский университет и приехала в Союз как корреспондентка спортивной газеты. Мы разговаривала с ней на варварской смеси языков, а понимали друг друга в основном при помощи взглядов и прикосновений. После ее отъезда домой я стал замышлять побег в Европу. Можно было — разумеется, с риском угодить в тюрьму — пробраться на польский торговый корабль, достичь Гданьска, а потом с помощью польских ребят, недавно окончивших наш факультет, отправиться в Будапешт. Если бы план удался, я бы скорее всего угадал к самому началу восстания, то есть все равно угодил бы в тюрьму, ту или другую, или был бы подстрелен то ли шальной, то ли нацеленной пулей. Пока что я никаких боев не предполагал, а только лишь грезил великолепной антисталинской революцией духа, в которую мы с Жизелью вольемся как некие киногерои поколения.

Однажды, ближе уже к осени, пришла телеграмма от тети Ксении: «Срочно приезжай. Ожидаются важные события». Признаться, мне вовсе не светило остаток лета провести на периферии в ожидании важных событий. Уже не раз тетка меня вызывала подобными телеграммами, я не приезжал, маялся муками совести, события же не происходили, и муки совести рассеивались. Речь шла всякий раз о возможности приезда отца. Тетка не верила, что его нет в живых. За все эти бесконечные годы от него не было ни единой весточки, однако временами доходили какие-то странные слухи, что его видели в лагерях, то ли вблизи Сыктывкара, то ли на Таймыре, то ли в Казахстане. Полгода назад тетка решилась сделать запрос в краевой прокуратуре, ответа, однако, до сих пор не было.

Мама моя уцелела в лагерях благодаря своей медицинской профессии. Она никогда не исчезала, постоянно присылала мне с Колымы короткие письма, а когда я поступил в Горный институт, оттуда стали приходить ежемесячные денежные переводы. Однажды, еще при жизни Сталина, я умудрился на летнюю практику оказаться на Севере Якутии, всего лишь в трехстах километрах от поселка, где в ссылке жила мама. Тогда мы и встретились после пятнадцатилетней разлуки. У нее была другая семья. Вдвоем с мужем, тоже бывшим заключенным, горным инженером, они воспитывали его маленькую дочь, отправленную после смерти ее заключенной матери в лагерный детприемник. О моем отце мама ничего не знала, хотя и до нее иногда доходили слухи, что он жив. Кто-то в лагерях опровергал сообщение о «высшей мере», кто-то говорил, что «вышка» была заменена пятнадцатью годами, а третий тут же добавлял, что «без права переписки». Увы, мой мальчик, говорила мама, поглаживая меня по волосам, словно маленького, ты же знаешь, что «без права переписки» — это эвфемизм для убийства. Я не знал: так же как и слово «эвфемизм» — это было для меня открытием.

В этот раз я решил увидеться с теткой, и вот я у нее. За те несколько лет, что я ее не видел, она вроде бы не постарела, только челочка засеребрилась. Увидев меня, расцвела васильковой, «збайковичевской» улыбкой. Конечно, подтащила к дверному косяку, чтобы показать зарубки роста. Ну и вымахал ты, Васок! Я давно заметил, что ей все время хочется прикоснуться ко мне, потрепать, скажем, вихор, но по каким-то, видимо, важным для нее причинам она сдерживалась. Сейчас я наклонился и боднул ее в плечо. Боже, она чуть не расплакалась, эта моя вторая мама! Впрочем, тут же поджала свои узенькие губки и перешла к делу, то есть к причине столь экстренного телеграфного вызова. Времена меняются, Васок, многие возвращаются из мест заключения. Некоторых, говорят, даже ре-алиби-тирируют. А мы ничего не знаем о Павлуше. На мое письмо они не отвечают. Я думаю, что теперь, как ты уже окончивши институт, ты должен сам туда зайтить. Вот именно прямо туда, где он и канул, на «Бурый овраг». Она сжала губы. Во всем облике ее проявилось упорство. Именно с этим выражением бесконечного упорства в сорок втором году она каждое утро отправлялась на базар Скворцы и стояла там часами в любую погоду с вещами эвакуированных ленинградцев. С каждой продажи она получала десять процентов денег и покупала для нас то кирпич хлеба, то сумочку картошки, то вязку лука. А мы, дети, сидели на подоконнике и ждали, когда она появится. Уже по тому, как она передвигала свои опухшие ноги, мы понимали, будем ли ужинать.

«Бурым оврагом» в нашем городе называли штаб-квартиру местного НКВД, поскольку размещалась она на краю городского оврага. Длинное, в целый квартал, трехэтажное здание с кокетливыми канителями по фасаду, по слухам, имело еще шесть этажей подвалов с камерами для подследственных. На дне этого оврага был городской каток, где в военные зимы бесчинствовала шпана с железными палками, а после войны под сладкий голосок Зои Рождественской кружили румяные барышни. Вспомнив эту топографию, я представил, откуда можно было бы повести отряд молодежи на штурм гадского гнезда.

— Ну, конечно, тетка. Обязательно схожу в это… учреждение. Прямо завтра туда и отправлюсь, запишусь на прием к какому-нибудь… тузу. Заодно и посмотрю… как там все расположено.

Тут она снова воссияла збайковичевской голубизною.

— Вот и умник! Вот какой ты умник, Васок! Я бы и сама туда пошла, но кто ж будет со мной разговаривать, — говорила тетка. — Отфутболят куда-нибудь в нижние инстанции, в лучшем случае. А вот от тебя-то им не получится отмахнуться. Тем более что ты стал такой известной персоной.

— Это еще что, тетка? О чем ты говоришь? Какой еще такой известной персоной? Кто меня знает, кроме нескольких сотен бродяг в Ленинграде? Ну, может быть, пары тысяч.

— Тебя весь комсомол знает, — с важностью возразила она и вынула из фартука свернутую газету.

Это была «Юность Поволжья», на третьей ее странице действительно фигурировала моя фотография «шесть на восемь», с гитарой на сцене институтского клуба. Текст гласил: «С большим успехом проходят в Ленинграде спектакли комсомольского коллектива Горного института “Капустник Горного”. На снимке студент-выпускник В.Збайковичев исполняет песни собственного сочинения».

— Мне соседи эту газету принесли, — сказала тетка, — а ведь небось и в «Буром овраге» есть читатели.

Я взглянул еще раз на довольно мутное фото подозрительной личности с ивмонтановской «стрижкой каторжника» и представил себе, с каким восторгом сотрудники овражного учреждения встретят новоиспеченную знаменитость.

Вечером все семейство собралось вокруг стола с целой грудой пышущих жаром пирожков. В процессе их поглощения полагалось громко восхвалять предмет поглощения и их автора. Жить стало все-таки лучше даже в волжских провинциях. Еще недавно муку «выкидывали» только к праздникам и за ней выстраивались вековые российские очереди с номерами чернильным карандашом между большим и указательным пальцами. С жильем, однако, прогресса не было. Все они, тетка и дочь ее, которую я тоже звал тетей, тетей Тилей, и дети дочери, что, будучи моими племянниками, по возрасту больше подходили мне в кузены, и их отец дядя Гена, и его сестра тетя Ната, которая из-за развода лишилась местожительства, все они жили в той же одной комнате, в которой прошло и мое детство.

Были, впрочем, и некоторые новшества: например, маленький холодильник «Север», телевизор с линзой, и — о, чудо! — настоящий телефон, появившийся тут благодаря тому, что дядя Гена выдвинулся в замзавы своего строительного треста.

Ближе к полуночи, когда литровый графин настойки был уже пуст, стали раскладываться на ночлег. Мне принесли подругу юности, раскладушку Шахерезаду. На ней я провел не менее тысячи ночей до того, как отправился в город на Неве. Будучи в раскладе, она на половину своей длины уходила под обеденный стол. Тетка без конца мне говорила, чтобы я укладывался головой наружу, но я предпочитал обратную позицию: все-таки своего рода личная спальня. Привычка спать под столом так укоренилась, что я, попадая в какую-нибудь незнакомую квартиру, машинально оценивал обеденный стол на предмет ночевки.

В ту ночь под столом мне пришла безумная для комсомольца идея. А почему бы не позвонить сейчас в Будапешт, не проверить нашу «оттепель» на вшивость? Я стащил дядигенин номенклатурный аппарат с тумбочки на пол и, подделываясь под какой-то иностранный акцент, заказал столицу братского государства. После этого накрыл аппарат подушкой и стал ждать. Не прошло и десяти минут, как послышалась нежная трель. В контраст с ней прозвучал грубый голос нашей булгарской телефонистки: «Будапешт заказывали? Говорите!» Боги, боги мадьярские, мордвинские и чувашские! На проводе была моя несравненная, чуть-чуть хрипловатая Жизель! Ах, Васко, говорила она, у нас тут все бурлит. По всему городу митинги, стачки, демонстрации. Как мне тебя тут не хватает, Васко мой! Жизель моя, отвечал я. Жё тю эм! Их либе дих. Ай лав ю! Люблю! Обе «ю» долго еще гудели над пространствами Европы после того, как разговор прервался. С ними я и уснул.

Рассвет уже сквозил через тюлевые шторы, но все еще спали, когда я мощным дельфиньим движением выбросился из провисшей Шахерезады. Стукнулся макушкой о нижние доски стола. Что пробудило меня от сладких снов в такую рань? Кто-то стучал в дверь, или кто-то настучал в «Бурый овраг»? Стук повторился уже наяву. Тетка, кряхтя, сползла с кровати, прошлепала по паркету.

— Кто там в такую рань?

Мужской голос прозвучал из коридора:

— Збайковичевы, Котелковские тут проживают?

Отлетела задвижка, скрипнула дверь, жуткий вопль тетки потряс дряхлое жилье. Как был, в трусах и в майке баскетбольной команды «Горняк», я побежал к дверям и увидел, что тетка трясется в объятиях какого-то человека, что ноги ее не держат и она вот-вот сыграет на пол.

— Сестра, сестра, ну-ка, возьми себя в руки, — бормотал человече. Он еще не переступил порога, и в полутьме коридора блестели его очки. Вдруг он и сам завопил: — Родная моя! — и сам весь затрясся.

Утробный вой тетки перешел, слава богу, в словесные рыдания:

— Павлушка, Павлушка, ужельча это ты?!

Еще в детстве я заметил, что в моменты волнений она переходила от городского говора к родной деревенщине.

— Васок! — закричала она, не видя, что я стою прямо за ее спиной. — Отца твой приехал!

Приезжий переступил порог. На голове у него была бесформенная меховушка. Одет он был в стеганый азиатский халат, подпоясанный солдатским ремнем. Обут в галоши. Вместе с ним вступил в комнату кубометр ошеломляющего запаха. Полуседая щетина покрывала нижнюю часть его мокрого от слез лица. За стеклом очков невыносимой голубизной сиял его правый глаз, а левый был сморщен, как будто от ослепляющего света. Тетка теперь свисала с его левого плеча, она все еще была в полуневменяемой дрожи. Теперь настала и моя очередь трястись. Вдруг я осознал невероятность этого дня, этого возвращения из ада. Я не мог произнести слова «Отец» и не мог утихомирить своих конечностей.

— А это кто ж такой передо мной стоит, толико высоченный? — вопросил приезжий.

— Дык сын твой родный, Васок перед тобою! — все пуще и пуще рыдала тетка.

— Ужельча правда?! — разрыдался и он.

Тут мы трое, главные участники события, заметили, что все члены семьи уже стоят вокруг нас в своих ночных одеяниях: и тетя Тиля, и дядя Гена, и юная Полька, и подростковый Колик, и тетя Ната, и кот Махно, хвост трубой. В большей или меньшей степени тряслись все присутствующие.

Приезжий отец, очевидно, не всех еще ясно фокусировал. Он тянул свои руки ко мне.

— Каков разбойник, — бормотал он. — Вот разбойник каковский!

Наконец мы обнялись. Он весь пропах потом, уриной, рыбьим жиром, угольной пылью и множеством других нечистых, нечитаемых запахов.

— Что ж вы, дядя Павлуша, телеграмму не прислали? — вдруг светским тоном спросила тетя Тиля. — Мы бы вас встретили на вокзале.

— Телеграмму?! — вздрогнул отец. Он посмотрел на потолок, как будто телеграмма свисала с люстры. Впоследствии выяснилось, что это слово полностью выпало из его лексикона уже много лет назад. Оказалось, что он много дней уже добирается из глубин Красноярского края, сначала пешком, потом на лошадях, на попутных машинах, на множестве поездов, товарных и «пятьсот-веселых», и вот наконец добрался до Булгар, выпростался из плацкартного и просто пошел со своим мешком по смутно знакомым улицам города, где был когда-то красным головою и где чуть голову свою не утратил.

Мешок этот достоин отдельного описания. Он был ростом в две трети отца и скроен частично из брезентов, частично из шкур. Сверху завязывался обрывком кабеля. Среди его более-менее обычного содержимого — рукавиц, одеяла, фуфайки, пары растоптанных до полного уродства унт, потемневшей оловянной посуды с остатками пищи — были предметы довольно неожиданные, в частности топор, пила, вязанка дров, ведерко угля, бутыль с керосином.

— А это добро-то тебе зачем? — с болезненной жалостью вопрошала тетка. — Пошто тебе растопка-то?

— А как же без этого?! — воскликнул он, потом осветился какой-то темной нечитаемой ухмылкой, потом стал суетливо завязывать мешок, заталкивать его ногами куда-то в угол, потом уронил голову в ладони и несколько минут сидел не шевелясь.

Позднее, придя в себя, он поведал о своих главных этапах. После приговора он провел чуть ли не месяц в смертной камере «Бурого оврага», где по ночам ему казалось, что казнь уже совершилась и он пребывает вне земных пределов. Потом его отконвоировали наверх, зачитали указ о замене высшей меры на пятнадцать лет лагерей и пять лет ссылки без права переписки и немедленно отправили в шахты на Воркуту. Там, в едва ли не кромешной тьме, он быстро скапутился в доходягу и чуть ли не все позабыл, что когда-нибудь с ним было в жизни, за исключением нескольких лет деревенского детства. Вдруг однажды во время какой-то переписи его опознал однополчанин, с которым вместе штурмовали Перекоп. Товарищ этот и в лагере не пропал, придуривался по финансовой части. Он спас отцу жизнь, устроив к себе счетоводом. С тех пор в течение двенадцати лет каждое утро отец приходил в свой закуток, щелкал счетами и крутил арифмометр. Когда основной срок кончился, его погнали из Воркуты в Красноярский край и выбросили в тайгу. Вот там он чуть не загнулся. Чудо снова спасло его, когда, издыхая от голода, он вышел к костру, вокруг которого кучковались такие же, как он, «робинзоны». Кабы не все эти чудеса, не сидел бы я сейчас среди вас, родные мои, живой и чистый! И тут он поведал нам еще одну удивительную историю.

После оглашения приговора конвой повел его по коридору клуба им. Менжинского на посадку в «воронок». И вдруг эту процессию обогнала крохотная старушечка, не кто иная, как родная его матушка Евдокия Власьевна Збайковичева. Забежав вперед, она повернулась и осенила его крестным знамением.

— Не боись, Павлушка, ничего не боись! — вскричала она прежде неведомым мощным голосом. — Без Божьей воли ни один волосок не упадет с головы человеческой!

С тех пор в минуты крайнего отчаяния возникала перед ним, марксистом-ленинцем, фигура матушки с перстом над головою.

В лагере, зная прекрасно смысл приговора «без права переписки», он поставил себе правилом навсегда забыть о почте. Вдруг позабудут о нем, куда-нибудь в другое место дело переложат. В лагерной системе все-таки царила халтура, чекисты чувствовали себя здесь скорее крепостниками, чем палачами революции. Давайте, друзья, выпьем за нашу родную халтуру, она все-таки спасла много человеческих жизней!

Он поднял стакан с водкой. Правый глаз его сиял, левый отсвечивал стеклышком. Голова моя шла кругом, то ли от водки, то ли от невероятности этого застолья.

— Браво, старик! — вскричал я. — Нет-нет, ты вовсе не старик, так мы друг друга называем в Питере. Обещаю тебе, отец, выйти с твоим лозунгом на Октябрьскую демонстрацию!

Ночью я проснулся, не очень отчетливо понимая, где нахожусь, да и вообще, очнулся ли или грежу.

При свете ночника на тумбочке, прямо напротив моего изголовья, в воде или какой-то другой прозрачной жидкости, на дне тонкостенного стакана переливалось то самое яичко глаза с голубым зрачком из моего детского кошмара. Уже много лет этот сон не возвращался, и вот теперь, сердце забухало по всему телу, как это случалось в детстве.

— Васок, ты тоже не спишь? — услышал я голос отца. — Пойдем прогуляемся? — Он сел на диване, взял с тумбочки стакан, двумя пальцами извлек глаз и весьма ловким движением вправил его в левую глазницу.

Ночная улица была пуста, только за парком медленно вез свои огни в сторону пристани четвертый номер трамвая да возле газетного стенда маячила какая-то долговязая фигура в майке, сползающей с худого плеча. Мы пошли по улице Энгельса к ее пересечению с Ворошиловской.

— Освещенье как было говенное, так и осталось, — весело заметил отец.

— Расскажи мне про глаз, — попросил я.

Он тут же рассказал:

— Дело нехитрое. Я потерял левый, когда наша Пензенская форсировала Сиваш. Двенадцать лет спустя твоя мама купила мне два великолепных протеза у старорежимного офтальмолога Бергштольца. «Чтобы ты чувствовал себя полноценным красавцем социализма» — так сказала она. После первого же удара в лицо там, на «Буром овраге», протез вылетел и покатился по паркету. Лежа на полу, я видел, как хромовый сапог раздавил глаз. Все присутствовавшие товарищи истерически хохотали. Что касается запасного, то это бабушка твоя спасла его при конфискации нашего имущества. Сестра берегла его все эти годы, смешно сказать, но именно как зеницу ока… Послушай, кто это все время тащится вслед за нами?

— Это тот самый хромовый сапог, — сказал я и повернулся к приближающемуся Околовичу.

— Прошу прощенья, — проскрипел тот. — Вышли спички. Нет ли огоньку?

Я зажег свой большой огонь в зажигалке «Зиппо» и поднес ее к его лицу.

— Узнаешь, отец? — Дрожащее, но негасимое пламя осветило бессмысленное лицо с набором морщин, вполне годным для сапога. Оно чмокало от предвкушения затяжки, но всякий раз, когда папироса приближалась к огню, я поднимал его вверх или отводил в сторону. — Узнаешь?

Отец молчал. Я захлопнул «Зиппо». Тогда он чиркнул спичкой и протянул. Мы пошли прочь от гада.

— Если кто-то просит спичку, а у тебя они есть, нельзя отказать, — сказал отец.

Теперь молчал я.

— Знаешь, если бы глаз не вернулся, я, быть может, узнал бы этого, но теперь, когда и сын, и глаз, и все остальные со мною, я так счастлив, что до тех мне просто никакого дела нет, понимаешь?

— Ах, отец! — с досадой воскликнул я. — Много ли счастья прибавляет незрячий глаз?!

Он вдруг обнял меня за плечи. Впервые я это испытал, если не считать детских ласк: объятие отца.

— Знаешь, Васок, иногда мне кажется, что этот незрячий глаз давал мне какое-то удивительное зрение, — проговорил он с некоторой дрожью в голосе. — В те давние времена, когда мы все были вместе, мне казалось, что он помогает мне видеть будущее, а сейчас этот неотличимый дубликат будто бы освещает давно забытое, задавленное мною самим прошлое. — Он замолчал, закашлялся, заплакал, а потом продолжил сквозь слезы: — Иногда освещает даже неведомое прошлое. Вот, например, я вижу десятилетнего мальчика, стоящего над раскрытым сундуком и смотрящего мне прямо в глаз.

Через три месяца на Октябрьской демонстрации в Питере вместо шутки о «нашей родной халтуре» мы с кучкой друзей подняли другой лозунг: «Руки прочь от Венгрии!» Тут же, на Дворцовой площади, мы были арестованы. Суд, короткий и ухмыльчивый, распределил сроки, от трех до семи лет. Я получил семь и оттрубил их в Потьме от звонка до звонка.

Прошло еще сорок с чем-то лет. Окончательно рухнул социализм. Моложавый старик, рассказавший эту историю, до сих пор играет на рояле в московском клубе «Лорд Байрон» и поет песенки на английском языке. Нельзя не отметить, что он пользуется льготами как жертва политических репрессий, и в частности бесплатным проездом на общественном транспорте.

Шестьсот метров по прямой

Первого января 2001 года, на ночь глядя, я приехал в город Биарриц, что стоит на высоком каменном бреге Атлантического океана, в юго-западном углу Франции, в пятнадцати километрах от испанской границы. Не знаю уж, что меня занесло именно сюда, именно в эту ночь. Я уже был здесь однажды года за полтора до этого странного путешествия, в разгаре летнего сезона. В те дни город и пляжи были заполнены толпами загорелых, среди которых преобладали юнцы с глазами, в которых не отражалось ничего, кроме океана, так называемые серферы, то есть «идущие по волнам». По вечерам на площадях играли джазисты и люди всех возрастов и рас свинговали рядом со столиками кафе. Не знаю, какой процент этих толп связывал этот город с воспоминаниями Владимира Набокова, что провел именно здесь свое «золотое детство». Думаю все-таки, что менее одного процента: я был среди них. Предполагаю, что именно та жаркая, блаженная стихия удачного сезона подтолкнула меня к тому, чтобы увидеть этот шикарный город зимой: писательское ремесло тянуло выстроить контраст.

Оставив чемодан в номере гостиницы, я отправился на прогулку. На темных улицах не было ни души. Светились витрины модных бутиков, агентств недвижимости и кондитерских лавок. Стоял какой-то постоянный ровный грохот, как будто где-то поблизости шел бесконечный товарный состав. Не сразу я сообразил, что это не железная дорога шумит, а бесконечный в своем волнении океан. В конце улиц с уютно светящимися окнами вздымались белые валы серфа.

Над одним из агентств по продаже недвижимости значилось, что оно является старейшим в этих краях, то есть числит свои дни еще с конца XIX века. Не менее двух дюжин фоток показывали, чем они сейчас богаты: несколько квартир с видом на море, а также «виллы», то есть отдельные дома с садовыми участками. Одна из этих картинок почему-то привлекла мое внимание. На ней был изображен белый домик на довольно крутом склоне: одно окно, стеклянная дверь, терраса в стиле сочинских здравниц тридцатых годов; перед домом красовалось дерево магнолии. Потоптавшись перед этим окном, я двинулся дальше и вышел на набережную. Под обильной луной в белой пене и в вихрях брызг воевали знаменитые скалы Биаррица. В голову пришла неожиданная мысль: почему бы мне не поискать какую-нибудь обитель в этом Зурбагане? Двадцать четыре года я уже тружусь профессором в американском университете, не достаточно ли? Почему бы не уединиться здесь со своим сочинительством? Почему бы не сократить ежегодные полеты в Москву на ширину Атлантического океана?

Утром я отправился на поиски. Оказалось, что риэлторских агентств здесь больше, чем бутиков и кондитерских, вместе взятых. Служащие с удивлением смотрели на новогоднего покупателя, который к тому же почти не говорил по-французски. При изобилии предложений я почему-то не мог найти ничего подходящего: то слишком дорого, то слишком дешево. Только во второй половине дня я вспомнил о картинке, перед которой топтался прошлой ночью, то есть той самой первой картинке среди сотен непервых. Отправился в то самое старое агентство, и там меня встретил самый молодой агент по имени Стефан; он бегло говорил по-английски.

Тут же мы с ним помчались на южную окраину города. Минут через пять-семь его «пассат» взмыл на вершину холма, и передо мной открылась обширная равнина с черепичными крышами, верхушками пальм, обширными пляжами с постоянным накатом волн и с замыкающими эту долину отрогами Пиренеев, похожими на столь милый моему сердцу Восточный Крым. Несколько секунд пребывания на вершине холма заполнились какой-то бравурной нотой вхождения в новый мир, после чего мы углубились в кварталы «вилл», чтобы через пару минут остановиться перед ожившей картинкой маленького строения в стиле сочинских здравниц тридцатых годов. Сильный бриз колебал ветви магнолии и потрескивал верхушками пальм. Что-то еще поразило меня в первый момент, но я не сразу понял, что это было.

Пока поднимались к дому, Стефан рассказывал о своем товаре. Отсюда до океана шестьсот метров по прямой, то есть если вы будете летать со своей крыши на дельтаплане. В доме сто двадцать метров жилой площади. За домом сад размером в тринадцать соток. Цена всей усадьбы полтора миллиона. К счастью, тогда они еще считали во франках. А доллар в тот год стоил почти восемь франков, то есть на нынешние деньги — евро и двадцать центов. Слушая Стефана, я почесывал затылок, производил в уме какие-то неуклюжие калькуляции возможного кредита, взвешивал, так сказать, все «за» и «против». Наконец мы подошли к крыльцу, я поднял голову, и сразу понял, что меня поразило в тот первый момент. Передо мной стоял большой, в два человеческих роста, куст, покрытый с ног до головы большими красными цветами с ярко-желтыми тычинками. Собственно говоря, он просто полыхал, что твоя «неопалимая купина». «Это красная камелия, — пояснил Стефан. — Начинает цвести перед Новым годом и цветет весь январь». «Ну, все ясно, — сказал я. — Теперь давайте уточнять детали».

Говорят, что именно так надо делать выбор: искать разные варианты, а потом возвращаться к первому впечатлению; особенно если к нему добавляется куст такого дерзновенного зимнего цветения. Таким случайным образом я и набрел на новую среду обитания.

В принципе в этой среде круглый год что-то цветет: в палитру этого склона добавляется то одна, то другая краска — сиреневые пятнышки, оранжевые огоньки, лиловые ореолы, то мальва начинает, то петуньи, то ибикус, то гортензии. Ну а когда уже все отцветет и поистреплется под частыми бискайскими штормами, начинает полыхать красная камелия.

Иные друзья надо мной подтрунивают: вот, дескать, ты всегда считался мастером урбанизма, а теперь стал сущим ботаником. И впрямь, забираясь иной раз с целью сочинительства в это гнездо, откуда открывается вид сразу на две страны, Францию и Испанию, не считая уж распространяющейся на все это пространство Басконии, я становлюсь обитателем ботанического склона наряду со слоняющимися там соседскими кошками, пробегающими мимо собаками, воркующими голубями и шустрыми сороками. Пока не приехал туда великолепный Павел Лобков со своей группой НТВ, я, собственно говоря, не знал, как называются девяносто процентов моих зеленых сограждан. Лобков сильно меня продвинул в ботанических познаниях и даже высадил там юную пальму. В каждый новый приезд я хожу среди своих растений и, кажется, вступаю в какие-то особые, не вполне понятные, но ободряющие отношения и с дубом, и с кедром, и с олеандром. Впрочем, они ведь вряд ли знают, как я их называю, иначе я бы знал, как они называют меня, не так ли?

Летом 2003 года на огромной территории Европы несколько недель стояла патологическая жара. Воздух был неподвижен до такой степени, что окружающая природа казалась не живой картиной, а фотографическим снимком.

После долгого отсутствия весной 2004 года я вернулся в Биарриц и увидел, что наша гордость, дерево магнолии, находится в плачевном состоянии. Листья пожелтели и скукожились, иные ветви полностью облысели. Зашел садовник, печально покачал головой: дело, мол, плохо.

Нет уж, подумал я, надо все-таки побороться за эту особь. Подтащил шланг и несколько часов с короткими перерывами поливал дерево мощными струями воды от макушки до ствола. На ночь оставил струящийся шланг у подножия. Утром увидел, как дерево может почти немедленно ответить на такую массированную заботу. Среди явно оживших ветвей горделиво покачивались не менее семи распустившихся белых чаш. Древо как бы говорило: спасибо вам, сеньор приезжий, за вашу аш-два-о с аминокислотами. Это вам, спасибо, мадам магнолия, за ваши чаши.

Часть третья

НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, ДЕЛЁННАЯ НА ДВА

Жаль, если кого-то не было с нами

(беседы с Игорем Шевелевым)

Помню Василия Павловича Аксенова поднимающимся по лестнице в кинотеатре «Октябрь» — кажется, был 1980 год, какой-то джазовый фестиваль. Уже было известно, что он уезжает. А я не решился подойти, поздороваться, познакомиться.

Прошла целая эпоха, когда в 1998 году, в один из своих приездов в Москву, Василий Аксенов пришел в «Общую газету» на традиционную встречу журналистов. Так произошла наша первая встреча, началось личное знакомство с писателем, из книг которого во многом я был «создан» в молодости. За последующие семь лет наших встреч и интервью много чего произошло. Писались и издавались в России новые романы, на экраны вышел многосерийный телефильм по «Московской саге», прибавивший Аксенову миллионы читателей. Василий Павлович поменял место жительства, переехав из разочаровавшей его Америки, где завершил преподавательский контракт, в Биарриц во Франции. По его словам, там работается не хуже, чем в советских домах творчества 1960–1970 годов. А для общения с друзьями и впечатлений о непрерывном российском карнавале быстротекущей жизни остаются все те же визиты в Москву.

Ниже публикуются мои беседы и интервью с В.П.Аксеновым, впервые увидевшие свет в «Общей газете», «Времени МН», «Российской газете».

Игорь Шевелев

Звездный билет на остров Крым (1998)

Звериная серьезность борьбы поколений

— У меня в жизни было несколько поворотных моментов. Главный из них — не эмиграция в Америку, а приезд, когда мне было шестнадцать лет, в Магадан, к маме. После одиннадцатилетней разлуки это было, по существу, знакомство с ней. Юность совпала с переходом в абсолютно другую жизнь. Магадан по тем временам был самым свободным городом Советского Союза, поскольку многие не боялись говорить то, что хотели. Им нечего было терять — ну отправят опять в зону, да и хрен с ним.

Я вдруг оказался в интеллектуальной среде. Мама была на поселении, и народ из бывших зэков тянулся к ней. Профессора, которые работали вахтерами или мыли полы, приходили каждую неделю, вели интереснейшие разговоры. Для меня это имело колоссальное значение. Мама начала меня знакомить с частью запрещенной литературы, читая на память. В частности, Пастернака, которого не только не печатали — это был сорок восьмой — сорок девятый год, — но и из библиотек изъяли. Тогда, кстати, и Достоевского убирали с полок. Мама мне читала Гумилева, Ахматову, Игоря Северянина, которого она почему-то очень любила. Именно там я получил интеллектуальный заряд.

Самый драматический момент — когда ее забрали второй раз и я остался в шестнадцать лет совершенно один. Было довольно круто. Я носил ей в тюрьму передачи, стоял в очереди. И видел толпы заключенных, идущих из порта в сторону карантинной зоны, — все с номерами на спинах, некоторые в кандалах. А мы жили недалеко, и каждый день я проходил мимо этих людей и невольно спрашивал маму: «Что это, кто это такие, как это может быть?» Но она не торопилась раскрывать мне глаза на происходящее. Однако прямых объяснений и не нужно было, я уже все понял. Я познакомился тогда с Советским Союзом.

Потом я учился в Ленинграде, в Первом медицинском. Это опять мне подсказала мать и ее муж, доктор Вальтер. Они сказали: «В литературный тебя не возьмут, в университет тоже не примут, иди-ка в медицинский — в лагере врачи лучше выживают». Нельзя сказать, чтобы я был убежденным доктором по призванию. А тут в пятьдесят девятом году в журнале «Юность» напечатали два моих рассказа, довольно слабые, они прошли незамеченными. В следующем году подоспели «Коллеги», я не ожидал, что будет такой шум. Потом — «Звездный билет». Тут полный скандал. Уже тогда нельзя было без скандала сделать себе имя. Не то чтобы у меня от успеха закружилась башка, по я решил, что мне надо отдавать все время литературе, и медицину забросил.

Властителем дум я себя не чувствовал и даже не понимал, почему столько народу ломилось на мои выступления. Однажды в зале сидело полторы тысячи студентов, а этажом выше шумел танцевальный вечер, и я сказал: «Шли бы вы лучше танцевать…» Нет, они сидели и выясняли, как там, в «Звездном билете», была Галя верна герою или нет. Когда снимали в Таллине фильм «Мой младший брат», там Олег Даль, Андрей Миронов и Саша Збруев играли главные роли, и после съемок они сидели в каком-то кафе в той одежде, в которой снимались, — джинсики, какие-то курточки. И человек за соседним столиком говорит: «Вы знаете, ребята, тут вышел роман в “Юности”, вы очень похожи на его героев». Они говорят: «Так это мы и есть».

Сейчас, конечно, все изменилось. Если и осталась некоторая «культовость», то она не выходит за пределы межчеловеческого общения. Я был года три назад возле Керчи, там такой пустынный залив, я шел по кромке моря. Мне навстречу — молодой человек с собакой. Я присмотрелся и ахнул: мне навстречу бежал мой коккер-спаниель. «Боже, — говорю, — это копия моей собаки!» «Ушика?» — спрашивает тот. Человек знал даже про мою собаку… Таких примеров довольно много. В прошлом году был в Астрахани — жуткое место возле рынка, полуазиатская толпа, и вдруг из троллейбуса выскочил человек и несется ко мне сквозь толпу. «Я не верю своим глазам — это вы?» Оказался читатель. Профессор местного пединститута.

Я не жалуюсь на невнимание читателя. И молодых людей встречаю, которые читают и увлекаются моими вещами. Другое дело, что в нашей литературной жизни сложилась враждебная среда. Враждебная ко всем вокруг, и в первую очередь к тем, кто либо своим образом жизни раздражает, либо местом проживания. Я думаю, что становлюсь некоторой жертвой этой автоматической вражды. Я не член тусовки и не могу впрямую защитить свои книги. Я пишу третью большую книгу — «Новый сладостный стиль», это лучшая моя вещь, она здесь выходит и получает всего две-три рецензии. На книгу рассказов вообще ни одной рецензии. То же с «Московской сагой». Признаться, если я до недавнего времени думал, что главное мое литературное пристанище — здесь, то сейчас стал в этом сомневаться. Когда выходит моя новая вещь в Штатах, то все литературные еженедельники тут же откликаются. То же во Франции, где продажа моих книг выше, чем в России!

Хотя, сравнивая с прежним, грех жаловаться. Все, что я пишу, издается и переиздается. Помню, за три года до моего отъезда ко мне пришли два товарища и сказали, что у них есть рукопись моего романа «Ожог» и чтобы я не вздумал его печатать за границей. Я говорю: «А где вы его взяли-то, этот роман?» Они говорят: «Это наша работа». И добавили фразу, изумившую меня благородством: «Только не подозревайте своих товарищей».

Давление было ужасное и со стороны Союза писателей, и со стороны Комитета. Просто ходили за мной, устанавливали подслушивающие устройства. Мы приезжали на дачу, а дворничиха сообщала: «Тут заходили три молодых человека, взяли лестницу, залезли на ваш чердак и что-то там делали». И потом они меня еще и предупреждали: «Знаете, вам надо быть очень, очень осторожным. Особенно за рулем». Так что в конце концов меня «уехали» с одновременным предложением отправить совсем в другую сторону.

В Америке я погрузился в университетскую жизнь. Вся моя «политическая деятельность» заключалась в том, что раз в неделю я приходил на «Голос Америки» и записывал текст. Иногда подписывал «письма». Помню, когда в «Московских новостях» напечатали «Письмо десяти»[7], в «Правде» появилась статья товарища Корионова, где он писал: «Аксенов и К"», подразумевая, что я и организовал все эту «недостойную кампанию». Хотите верьте, хотите нет, но я к этому документу имел довольно косвенное отношение, ни разу не прочитав его полностью. Просто позвонил Буковский и спросил, не подпишу ли я. Я говорю, ну, конечно, как не подписать.

Основная же подрывная деятельность заключалась, видимо, в моем обращении к радиослушателям: «Добрый вечер, господа!» Мне рассказывали, что люди, обычно собираясь здесь на какой-нибудь выпивон, включали радио и когда слышали: «Добрый вечер, господа!» — выключали его и говорили: «Ну, теперь поехали…»

Что до литературы, то мне не нравится, когда возникают литературные лжепророки, которые загодя формулируют теории, а потом начинают подверстывать к ним все. Даже романы пишут, чтобы оправдать теории! Для меня в литературе самое важное — спонтанность. Не подгонять книгу под идеологическую или литературоведческую схему, а делать так, чтобы роман сам рос, сам командовал писателем. Я еще за три страницы до конца не знал, чем кончится «Новый сладостный стиль», пока вдруг в голову не пришла идея «археологического трупа». Труп, покрытый медом из расколовшейся амфоры и так окаменевший, и в нем герой узнает себя.

У меня есть роман: «Скажи изюм». Когда он вышел, здесь многие обиделись, что я изобразил в нем «Метрополь» и всех поименно оскорбил. На самом деле там нет ни Ерофеева, ни Попова, ни Липкина. Там есть продукты беллетристического соединения многих характеров. И тот же герой «Нового сладостного стиля» лично ко мне имеет небольшое отношение. Может быть, гораздо большее к Высоцкому, и одновременно к Тарковскому, и одновременно к Юрию Петровичу Любимову. И так во всех книгах. Я бы хотел считать себя беллетристом. Не больше, но и не меньше.

Мне кажется, что нигде в мире сегодня нет культовых писателей в прежнем смысле. Сэлинджер может делать себя культовым писателем довольно простым приемом — не писать ничего. Люди ходят, показывают друг другу: «Вот имение Сэлинджера», пытаются проникнуть внутрь, на них летят жуткие псы, которых спускает сам писатель. Вот так образуется культ. Или Воннегут заявляет, что больше не будет писать. Как будто боксер, который говорит, что уходит с ринга. А так в Америке все те же, кого мы знаем: Стайрон, Апдайк, Филипп Рот… Недавно натолкнулся в статье молодого критика на слова: «Апдайк и Рот — эти ломовые лошади американской литературы…» И там идет своя борьба поколений. Но не с такой звериной серьезностью, как у нас.

Купить Крым у Украины

Я беседовал со многими эмигрантами, диссидентами, и никто из них не помышлял, что произойдет такая невероятная криминализация постсоветского общества. Не знаю, было ли это полной неожиданностью для тех, кто сдавал позицию. Может, они готовились к этому? Во всяком случае, я встречал в начале восьмидесятых явно хорошо подготовленных ребят, которые открывали в Западном Берлине лавки, банки, обменные бюро и тому подобное.

И все же многие надежды оправдались. В стране есть свобода передвижения. Свобода слова существует на деле. Во время приездов раз в полгода видишь: что-то изменяется, как здесь сейчас говорят, «на корневом уровне». Возникает фантастическое изобилие товаров, растут торговые центры, и денег у населения все-таки становится больше, несмотря на невыплаты зарплат.

В прошлом году мы ехали из Самары, и проводница, милая женщина, зашла к нам в купе пожаловаться на жизнь: «Все только матом посылают. Почему? Неужели я заслужила, чтобы каждый хам меня посылал матом?» И дальше без всякой логики: «Двадцать шесть лет работаю на железной дороге, получаю такую чепуху, — плачет, — шестьсот каких-то тысяч получаю, — слезы текут, — у меня и машина-то всего “шестерка”…» Все шустрят, зарабатывают как могут.

В обществе происходит опьянение деньгами. Семьдесят пять лет были сертификаты, на которые что-то надо было достать, стоять в очереди, давать на лапу. И вдруг появились деньги, на которые можно купить что угодно, поехать за границу. Из-за финансовой реформы произошло чудо — превращение деревянных рублей в настоящие. Народ опьянел и малость «поехал». Огромные массы людей сейчас стараются обогатиться и очень этим увлечены. Открыть хороший магазин — это ведь не меньшее творчество, чем написать роман. И все это сосуществует вместе с совсем несчастными, которые не могут приспособиться. О них, как везде, должно заботиться государство или благотворительные фонды.

Но то, что мне не нравится все больше — с каждым приездом, с каждым годом, это изменение общественного климата. Все ощутимее антизападный крен, националистический гон, в котором даже интеллигенция начинает принимать участие. Ужасная ностальгия разлита повсюду, и особенно на телевидении. Включаю на днях и вижу фильм, где Владимир Ильич Ленин — такая душка, такой умный и великий, и все красногвардейцы такие замечательные. Да смотрите хоть «Кубанские казаки», но научитесь осмысленно относиться к этому. Никита Михалков говорит на съезде, что советская кинематография за годы своего существования никогда не теряла своего достоинства — как это можно? Сколько они лизали большевистские сапоги! Сколько дряни изготовили! И при этом говорить о великом достоинстве…

И то, что коммунистическая фракция является самой сильной фракцией в Думе после всего, что было сказано о деятельности этой партии, о ее учении, об империи лжи, созданной после империи крови, — это один из самых печальных моментов. Народ почему-то ни фига не понял, что произошло. И возникла не ностальгия, а чистейшая шизофрения — расколотое сознание. Я был в поселке Свирьстрой, где стоит огромный Ленин, и спросил местного человека: «На что он вам?» Тот: «А на всякий случай».

Я плыл в прошлом году на теплоходе из Москвы в Петербург через Волга-Балтийскую систему, и когда заказывал по телефону билеты, мне послышалось, что корабль называется «Леонид Собинов». Ну, думаю, на «певце» поплыву. Прихожу, а это — «Леонид Соболев». Плыву, а навстречу теплоход «Юрий Андропов». И — «Орджоникидзе», и «Киров», и «Карл Маркс», и все прочие. А на флагштоках реют трехцветные флаги буржуазной либеральной республики… Это не шизофрения?

Нельзя, думаю, винить народ в создании этой атмосферы. Не народ, но часть народа — можно. Мы думаем, что коммунизм далеко, а он близко, если каждый пятый из народа голосует за коммунистов или за аграриев. В советское время мы говорили: «Каждый пятый — стукач». Теперь каждый пятый — плакальщик по прошлому. И когда власти выдвигают идею национального согласия, то это вздор полнейший. Ну как можно быть в согласии с теми, кто тащит портреты Сталина?

Я говорю не о репрессиях по отношению к ним. Но указывать на этих людей, напоминать некоторые моменты из их биографии — необходимо. Во что превратили слушания по делу о преступлениях партии? В пародию. Я помню, как Фалин смешал с дерьмом Шахрая, который ни слова не мог ему сказать, когда каждый пункт обвинения тот осмеивал при всех. Почему никто не сказал, что именно вы, Фалин, лично отвечаете за то-то и то-то, поскольку сами были адептом этой империи лжи? И вот постепенно общество сдвигается в эту грязную, липкую, вонючую лужу.

Глядя в отдаленное будущее, мне кажется, мы находимся не при конце дезинтеграции России, а, к сожалению, только в начале процесса. Уже сейчас на сцене несколько Россий, и, видимо, это будет продолжаться. В данном случае я «империалист» и хотел бы сохранить имперское целое, но события могут катастрофически покатиться или в результате финансовой катастрофы, или какой-нибудь этнической войны. И в опасной ситуации возможны два варианта. Или Россию защищает Запад как свою весомую и интегрированную часть. Или в один прекрасный момент ее поглощает Китай — сейчас такой мирный, такой торговый и все-таки красный. Он может поглотить эту землю без всяких усилий, и Россия тогда станет его жалким вассалом.

А то, что именно благодаря Западу жизнь в России основательно улучшилась за последние три-четыре года, для меня очевидно. Тут и роль доллара как стабилизирующей валюты, и то, что Запад балансирует ситуацию в критических случаях, приглашая Россию к партнерству. И при этом мы собираемся объединяться с Китаем, имея в виду, что — против Запада? Объединяйтесь, пожалуйста, если хотите быть сателлитами.

Кровавые конфликты на самом деле назревают. Например, по поводу Крыма. Может, вы будете смеяться, но я думаю, что Россия должна купить Крым у Украины. Не сегодня, не завтра, но, скажем, по прошествии лет десяти предложить хорошую сумму. Я ездил в Керчь по приглашению «Боспорского форума культуры», который проводит группа молодых авангардистов, словно вышедших из романа «Остров Крым». Им кажется, что Крым должен превратиться в Землю обетованную мировой интеллектуальной элиты, которая будет там собираться.

Было забавно, хотя сегодня это совершенно ужасный город, который ни на йоту не сдвинулся с советской кочки, все эти доски почета, памятники, гарь от совершенно не нужного индустриального комплекса. Я оставил на ночь открытым окно и проснулся искусанный мухами, которые летели с рядом расположенной бойни. В центре гостиничного номера люкс торчал из паркета острием вверх огромный гвоздь, чтобы было удобней рвать брюки. Словом, город без излишеств.

При этом — маленькие коммерческие магазинчики со всевозможной дрянью. Я туда зачем-то зашел, сидят три женщины, говорят: «А вы откуда такой? Какой-то ховор у вас дикий». Я говорю: «Из Москвы». — «У-у, из Москвы!» — «Я не один приехал. Нас двенадцать человек. Все мужчины». Они оживились: «Вот хорошо, а то у нас и мужчин уже нет, одни рэкетиры».

Дети хотят быть как все

В шестьдесят пять лет во всем разочаровываешься. В том числе и в Америке. Последняя антиклинтоновская кампания — просто настоящее свинство. Все думают, что это любовная интрижка. Совсем нет, это заговор. Республиканцы подсунули наемных профессиональных стукачек и состряпали дело. Прокурор, которому бы работать в КГБ пятьдесят третьего года, одержим какой-то жуткой ненавистью к президенту. Была объявлена охота на Клинтона. Они ставили на вещь, которая всегда как бы существовала в американском народе, — на его пуританство. И вдруг оказалось, что этого нет. И чем больше Клинтона травили, чем больше предоставляли доказательств, тем выше поднимался его рейтинг.

Не представляете, как это волновало всю страну. Я тоже завелся. У меня есть приятель, Саша Половец, редактор русской газеты «Панорама» в Лос-Анджелесе. Он был у Клинтона на приеме с редакторами «малой прессы». И подошел к нему и сказал: «Господин президент, я хочу заверить, что все наши читатели на вашей стороне». И, представьте, малый заслезился, заплакал, обнял Сашу — есть фотография — за то, что его поддержали.

Конечно, на самом деле скандал этот — порождение «политической корректности». Я расскажу характерный случай. Я принадлежу к группе «профессоров Кларенса Робинсона» — это тот, кто дал деньги на развитие университетских программ. И вот мы обсуждаем кандидатуру профессора на освободившееся место. Один говорит: «Братцы, что же мы делаем: опять — белый, опять — мужчина, опять — больше пятидесяти. Нас же не поймут». И тот, кто кандидата выдвигал, говорит: «Как жалко. Он так расстроится. Ведь он же, знаете, заика». Оживление: «Ах, он — заика? Это меняет дело!»

В общем-то, я варюсь в университетской среде. Вот, кстати, был в этом году показательный момент.

Университет расположен в самом центре так называемого «Вирджинского коридора высокой технологии». Стоят огромные стеклянные здания фирм. Уже на втором курсе там начинают интервьюировать наших студентов и предлагать хорошую зарплату. Пришел в университет новый президент и решил сокращать программу «свободных искусств», превратить университет в профессиональную школу «трудовых резервов». Зарубили русскую, французскую, немецкую литературу, зарубили почему-то теоретическую физику. И был настоящий бунт преподавателей, масса собраний, выкриков — дескать, подрывается концепция университета. Кого мы готовим: членов «большинства» или членов «меньшинства»? Я настаивал, что студенты должны себя чувствовать «меньшинством». В конце концов русскую программу вернули.

У меня два курса. Первый — это продвинутые филологи англоязычной литературы. Другой — младшие студенты из разных факультетов: компьютерщики, биологи, экономисты. Масса студентов из арабских стран, из Турции, Пакистана, Ирана. Они никогда в жизни не слышали таких фамилий, как Мейерхольд или Бенедикт Лившиц. И я им их беспощадно вдалбливаю. Был у меня студент Билл Уилкинсон, капитан ВВС, который вдруг написал работу о Мейерхольде. Я ему говорю: «Билл, ты, наверное, единственный летчик по обе стороны Атлантики, кто знает это имя».

К сожалению, кириллица считается недоступной для американцев. Поэтому у нас в отделении очень трудно отыскать костяк, который бы учил русский и читал в оригинале. А так русской литературой все очень увлекаются. Толстого и Достоевского можете купить в дешевом издании в любой сельской лавке. Сейчас вдруг Пушкин становится известным.

У меня маленькая собака, которую жена Майя назвала Пушкин. Когда она ввозила его в Америку, это был щенок с голым розовым пузом, с крысиным хвостом. Он сидел в своей клеточке, и таможенный офицер посмотрел и спросил: «А это еще кто у вас такой?» Жена сказала: «Это Пушкин». — «Поэт?» И стал целовать его в нос через клетку.

Мой роман «Новый сладостный стиль» — это, в общем, концентрация моего американского опыта. Эмиграция — тяжелый, чудовищный опыт, и я не советую его пробовать. В «Грустном бэби» я писал, что эмиграция сродни собственным похоронам. Только после похорон вегетативная система успокаивается, а тут — нет. Когда я там оказался, изоляция от России была стопроцентной. Несколько лет я никого не видел. И дозвониться было трудно, потому что автоматическую линию закрыли. Была настоящая изоляция. Потом люди стали проникать по одному. Потом накатила целая волна, и в твоем доме в любое время года обязательно спал советский гражданин. Я как-то пришел поздно, мне жена говорит: «Подъехала масса народу». Я говорю: «Надеюсь, в моем кабинете нет никого?» Поднимаюсь, а там на диване лежит Пригов.

Русская культура сейчас переживает детский период опьянения деньгами, «Макдоналдсом», «Титаником». Особенно это интересно молодым людям. Массовая американская культура по самой своей сути — детская. Тот же «Титаник» делали для детей даже не старшего, а среднего школьного возраста. А у детей, как известно, колоссальное чувство стадности, желание быть «как все».

У меня есть приятель, бывший мой издатель, раньше работавший корреспондентом в Москве, — Питер Оснос. Он родился в еврейской семье, которая какими-то кружными путями приехала в Штаты из Румынии и обосновалась в Нью-Йорке. И Питер рассказывал, как он был совсем маленьким, пошел в школу и чувствовал, что не понимает, что происходит. Почему его родители — не такие, как все вокруг? Это его интересовало и страшно мучило, потому что дети хотят быть такими, как все. И наконец, говорит, он понял, в чем дело: они не пьют кока-колу!

Я видел по многим детям эмигрантов, которые погружаются в мир американских мультяшек и всей массовой культуры, чтобы не отличаться от тех, кто вокруг. Потом они вырастают и говорят: «Идите, гады, к черту, я — русский!» Примерно то же самое происходит сегодня в России. Когда молодые люди увлечены деньгами и всем им сопутствующим, не мешает им сказать, что деньги — это, конечно, хорошо, но жизнь на деньгах не замыкается. В жизни есть еще другие вещи и обстоятельства. Необходим и какой-то целительный романтизм.

Я говорю своим студентам: «Может, вы и приходите ко мне только за отметками, но я бы хотел, чтобы после моего курса вы почувствовали себя членами “меньшинства”, каким всегда была интеллигенция».

Легкая попытка небесного чувства (2001)

«Меня готовили к посадке еще при Сталине»

— Василий Павлович, если бы у человека была возможность изменить что-то в прожитой жизни, что бы вы исправили в первую очередь?

— Вы знаете, я жалею свои юные годы. Я бы иначе их прожил. Слишком много было бессмысленной пьянки, бессмысленных связей с людьми. Я не имею в виду любовные связи. Возникали какие-то нелепые дружбы, совершенно ненужные. Вообще юность под Сталиным вспоминается как полоса полнейшей бессмыслицы. Не знаю, как я из нее выкарабкался.

— И каким бы хотели быть?

— Если бы мне сейчас опять было восемнадцать и был нынешний опыт, я бы стал филологом, был бы гораздо более эрудированным. Обязательно изучил бы несколько языков. В то время иностранные языки вообще казались нелепостью. Потом бы я занимался индивидуальными видами спорта. Не в баскетбол бы играл с командой каких-то шалопаев, а занимался горными лыжами или парусом. Такими вот вещами.

А получилось, как мне кажется, какое-то потерянное время. Хотя на самом деле оно, может, и не было потеряно. Потому что в этой забубенной хаотической жизни возникало такое, я бы сказал, спонтанное сопротивление: «Да катитесь вы все к чертовой матери! Ничего я не боюсь!» И это давало какое-то определенное мужество. Но на самом деле я бы предпочел более цивилизованное время.

— Это было как ощущение пустоты перед прыжком? Потом пришло ваше время, вы оказались на гребне волны?

— Да, начиная с пятьдесят пятого года было очень резкое изменение. Я к этому времени оказался уже в Питере. А начинал студенческие годы в Казани, где меня, к счастью, выгнали из института.

— Тоже медицинского?

— Медицинского. За анкету. Я соврал в анкете, не указал, что родители — заключенные. Там, правда, и не было такого вопроса. Но когда они это узнали, то стали готовить меня на посадку. С пятьдесят первого года я был уже в разработке. Я читал в архиве Татарстана кагэбэшное дело матери и нашел там справку о себе. Они запросили «дело Евгении Гинзбург» из Магаданского отделения в Казанское «в связи с началом разработки дела ее сына, студента первого курса Василия Аксенова».

— Как же вам удалось тогда избежать тюрьмы?

— Сталин сдох, и на этом все прекратилось. Но, как запоздалый рикошет, меня изгнали из института. Уже после смерти Сталина. Я довольно быстро восстановился. Поехал в Москву в министерство. Помню, как там какой-то пожилой чиновник посмотрел на меня всепонимающим взглядом и сказал: «Странно, что ваши товарищи предпринимают немного запоздалые действия». Меня восстановили, я вернулся в Казань и пошел на прием к ректору института. Был такой доцент Вясилев. Он говорит: «Вы что тут делаете? Вы же отчислены». Я говорю: «Дело в том, что я сейчас только из министерства. Там считают, что вы какие-то запоздалые действия предпринимаете». Он вдруг как заорет: «Мальчишка! Убирайся вон отсюда! Пошел вон!»

Я ушел. Прекрасно помню, как очень сильно хлопнул дверью. И вдруг меня восстановили. Видимо, он позвонил в Москву и ему сказали: «Давайте, давайте, восстанавливайте». И я сразу подал заявление о переводе в Ленинградский первый мед. Там моя тетка жила, мамина сестра, и я был под ее присмотром.

— И это как раз совпало с новой жизнью?

— Это совпало с «оттепелью». Ленинград, литературные молодежные клубы, какие-то настроения в воздухе, ощущение Европы. Помню, осенью пятьдесят пятого года я шел по набережной Невы. Была такая высокая вода, начиналось небольшое наводнение. И вдруг я вижу, что на Неве стоит немыслимо огромный авианосец под британским флагом. У нас таких кораблей даже не было. И рядом четыре эсминца. Британская эскадра пришла с визитом доброй воли. После сталинизма это казалось чем-то невероятным. Вижу, гребут английские моряки к набережной. Выходят гулять, девки на берегу визжат. И весь город вдруг покрылся английскими моряками. Сукно, загорелые британские морды, лощеные офицеры у гостиницы «Астория». И вот в этот момент я понял, что времена изменились кардинально. Тогда все. видно, это поняли.

— Первое ощущение будущего романа «Остров Крым»?

— Тут же стали открываться выставки из запасников Эрмитажа — Матисс, Пикассо… Я начал ходить в литстудию, хотя, в общем-то, надо было медициной заниматься. У нас была там такая группа известных сейчас людей — Рейн, Найман, Бобышев. Заправлял Илья Авербах, студент нашего института, будущий кинорежиссер. Бродского не помню, он, видимо, мал еще был. С ним я познакомился году в шестидесятом. И вдруг сразу все выплыло на поверхность: крамольные разговоры, обмен изданиями Серебряного века. Помню Александра Городницкого студентом Горного института в мундире с погонами, такие у них были. Собирались, и он уже что-то пел под гитару. Вот такая питерская «оттепель»: танцы, рок-н-ролл, Невский проспект, где комсомольцы ловят стиляг…

— Тогда другой жизни не надо было?

— Да, было ощущение, что каждый день приносит что-то новое. В Питере вдруг оказалась масса всезнаек. Трудно представить, откуда они брали информацию. Помню, был такой Костя, фанатик джаза. Встречаешь его, он говорит: «Ты знаешь, в Гринич Вилледж открылся новый клуб “Половинная нота”, там такой молодой парень играет, Диззи Гилеспи…» Откуда это можно было узнать?

— Начавшись, все тут же и было придушено?

— Пятьдесят шестой год завершался трагически, удушением Венгрии. А у нас было много студентов-венгров. Мы с ними дружили. И когда было подавление Будапешта, они страшно горевали. И, кстати, один с нашего курса оказался участником восстания. Мы с моим другом Мишей Карпенко увидели в кинотеатре хронику — «Подавление контрреволюционного мятежа». Там такой был текст: «Контрреволюция не дремлет. В город съезжаются грузовики с вооруженными бандитами».

И вдруг мы видим, что на грузовике стоит наш друг Жига Тот с автоматом. Такая толстая рожа, очень близко проехала. Мы пять раз ходили, чтобы удостовериться, что это он. Это он и был. Потом мы узнали, что он был арестован, довольно долго просидел в тюрьме. Но поскольку он уже был врачом, у него был диплом, то все кончилось достаточно легко.

— Потом Москва, журнал «Юность»?

— Да, я женился, моя первая жена, Кира, была москвичка. Но до этого я довольно долго жил в Ленинградском порту. Меня после института распределили в пароходство. Я должен был быть врачом на корабле дальнего плавания. А пока работал карантинным врачом. В конце концов визу заграничную мне так и не дали, несмотря на то что родители были уже реабилитированы.

— «Апельсины из Марокко» превратились в мечту?

— Да, тогда я распределился на Онежское озеро в больницу облздравотдела. Я там был единственный врач на довольно большом куске территории. Такой странный, сонный поселок. В глуши, в уединении я начал писать свою первую повесть «Коллеги». Года три назад я плыл на теплоходе из Москвы в Петербург. И вдруг в расписании вижу: поселок Вознесение. Тот самый поселок, где я тогда жил. Мы должны его были проходить в четыре часа утра. Я не спал. Белые ночи. Прошло сорок с чем-то лет. Остановки не было. Мы тихо-тихо скользили мимо этого поселка. И вдруг я увидел эту больницу, которая как была тогда, так и стояла. И вообще все дома как были, так и стоят. Абсолютно никаких изменений. Как мираж. Никого нет, тишина, кое-где рыбаки сидят. И я подумал, я ведь мог вообще тут всю жизнь просидеть. Меня такая оторопь взяла…

— Если бы не ошеломляющий успех «Коллег», так бы и остались?

— Нет, не остался бы. Но вообще очень много моих друзей остались там, где они были, на всю жизнь. Многие друзья как жили в Казани, так и живут там. Очень часто — на тех же улицах. Я даже не знаю, что лучше — такая жизнь бродяжная, как у меня, или такое постоянство?

«Остров Крым» — это сегодняшняя Москва

— Наверное, самый дежурный вопрос: как вам нынешняя Москва?

— Москва невероятно изменилась. Если говорить про «остров Крым», то Москва и есть остров Крым. Никогда Москва не была такой шикарной, как сейчас, такой европейской. Ни до революции, никогда. Был купеческий мир, но таких ресторанов, как сейчас, не было. Особенно этим летом совершенно невероятное возбуждение в городе. Ночью выходишь из театра — улицы полны, масса людей сидит в кафе. Откуда это все берется? Повсюду какие-то немыслимые автомобили. Мы тут вышли вечером из ресторана — Евгений Попов, Борис Мессерер и я со своим приятелем, писателем из Израиля, который не был здесь двадцать восемь лет, как уехал. Я вижу, что он просто обалдел.

— Бедняга, жить «в провинции, у моря»…

— Да-да-да. Какие-то шутихи взлетают, клоуны проходят, девушки ночью на лошадях — цок-цок-цок — всадницы. Ночные клубы сверкают. Едем мы в гостиницу, где он живет, и вдруг я вижу огромные светящиеся буквы: «Остров Крым. Казино». Не то что такого никогда не было, но, честно говоря, даже не мечталось. Когда стиляги ходили по «Броду», по улице Горького, они думали, что когда-нибудь что-то, может, и будет. Но чтобы Москва так преобразилась, никто даже представить не мог.

— Материализация диких мечт?

— Мне кажется, что все население в те времена было отчасти затронуто этими дикими мечтаниями. И сейчас их как-то воплощают по своему разумению. Уже прошел период немыслимого опьянения деньгами. При Советах же не было денег. Были какие-то сертификаты для распределения мизерного количества товаров. А тут вдруг реальные деньги, на которые можно все купить, за границу ездить, оставить детям. И народ поплыл. Была интоксикация совершенно безумными мечтами. Потом лопнувшие пирамиды, дефолт. Как ни странно, это дало отрезвляющий эффект. Сейчас стало поспокойнее. И все равно в Москве что-то невероятное происходит. Мы говорим иногда, что народ очень плохо живет. А кто же тогда сидит во всех этих бесчисленных кафе, пивных и ресторанах? Кто сидит за рулем бесчисленных автомобилей, которые стоят в пробках? Это ведь тоже часть народа — безумная, активная, нахрапистая, которая жмет и жмет куда-то вперед.

— Удивляетесь как иностранный гость?

— Мне-то удивляться не надо. Я бываю здесь по крайней мере два раза в год, и подолгу. И я бы особо отметил две вещи. Во-первых, произошла настоящая ресторанная революция. Еще года три назад, несмотря на все попытки, это было довольно жалко. И вдруг все превратилось в высокий класс. И на разном уровне, кстати говоря. Есть недорогие рестораны очень хорошего качества и обслуживания. И второе, что бы я отметил, это революция туалетов. В начале девяностых годов войти в туалет в Москве, не говоря уже о провинции, было невозможно. Всюду тебя преследовала вонь. Сейчас ее нет совсем. Везде великолепные туалеты, чистота, изящные умывальники, сушилки для рук и так далее. Это очень важно. Еще Есенин ведь в двадцатые годы писал, насмотревшись на Западе: «Увы, я хочу в уборную, а в России уборных нет». А сейчас — комфорт, цивилизация.

— Вперед глядите без боязни?

— Вы знаете, сейчас не помешает осторожность во всем. На такой цивилизации вполне может возникнуть ублюдочная культура. Другая опасность еще серьезнее. Сейчас в России явно идет процесс стабилизации. А она всегда чревата установлением полицейского или фашистского режима. Муссолини и Гитлер шли под лозунгом стабилизации. Большевики занимались реконструкцией хозяйства… Всем нам надо смотреть в оба, быть чрезвычайно осторожными и интеллектуально бдительными с этой стабилизацией.

— Не тянет в новую Москву на постоянное место жительства?

— Нет, я, видимо, за эти двадцать лет стал космополитом. Если бы мне сейчас предложили выбирать, либо здесь жить, либо там, я бы послал Россию к чертовой матери и уехал навсегда. Такие выборы мы не принимаем. А если, как сегодня, есть возможность жить и там, и здесь, то почему бы не пожить во Франции, в Израиле или в Америке? Или если устроился здесь на работу, то живи хоть целый год.

Затоваренная бочкотара литературы

— Новая книга «Кесарево свечение», которую вы презентовали в нынешний свой приезд, весьма нетрадиционна по форме. Это роман, который включает в себя и прозу, и пьесы, и стихи, объединенные единым сюжетом. Это что, новая литература XXI века?

— Для меня это новаторская и в то же время программная вещь. Она отсекает закончившийся век и определенный период моей творческой жизни, за которым я перехожу в иную степень самовыражения. Возникал этот роман довольно спонтанно. Сначала были написаны три пьесы с одним героем. Потом я увидел, что могу их использовать в своем большом романе как своего рода паузы. Как глубокий выдох и вдох. Герои появляются уже в качестве сценических персонажей.

— То есть, как я понял, пьесы были написаны раньше прозы?

— Да. Сначала я думал, что это будет роман о молодом герое. Грубо говоря, о «новом русском» девяностых годов, хотя он и бывший филолог, бывший правозащитник, ставший в наши дни авантюристом. Но потом текст стал буксовать, и я понял, что мне нужен какой-то противовес этому герою. Так возник старый сочинитель, который очень сильно потянул одеяло на себя и сам превратился в главного героя. А молодой просто оказался его литературным детищем.

— Для вас этот роман — принципиально новая страница в вашем творчестве. А нет ощущений изменения самой литературы в наступившем веке?

— Появляются признаки очень серьезных изменений. Не исключено, что сам жанр романа может исчезнуть или стать другим. Во всем мире интерес к роману очень сильно падает. Возможно, возникнут какие-то иные виды самовыражения. А о романе будут вспоминать, как мы вспоминаем сейчас о Гомере или русских былинах.

— Не читают романы, а что читают — короткие рассказы, детективы?

— Нет, всё читают, но сочинительство само по себе переживает кризис. При этом в тех же Штатах открываются все новые и новые книжные магазины. Очень часто они работают до полуночи, в них какие-то кафе, оркестры выступают. То есть книжные магазины становятся интеллектуальным центром целых районов. Но покупают чаще всего книги образовательные — по истории, антропологии, психоанализу, мемуары. А вот литература самовыражения занимает все меньше и меньше места. Я просто вижу, как полки в книжных магазинах сокращаются — что в Париже, что в Вашингтоне. Раньше целая стена была занята классикой и современной литературой. А сейчас приходишь — осталось три шкафчика. А по всем отраслям знаний — невероятное количество книг, альбомов. И, как ни странно, не уменьшается спрос на поэтические книги. Рядом с нами в Вашингтоне огромный магазин, так там даже открыли еще новые полки по поэзии.

— Поразительно, уж поэзия, казалось бы, должна умереть первой!

— А поэзия — вечный жанр. Если роману всего триста пятьдесят лет, то поэзии по меньшей мере в десять раз больше. Как человек начал бормотать во время камлания в пещере, так поэзия и возникла. И будет, пока существует человеческий род. А вот сочинительство, романная форма — это порождение капиталистического рынка. Бродячие сюжеты, движение героев. Роман — это чистый капитализм, как говорил Бахтин о Достоевском. А это все очень колоссально сейчас меняется. Это не значит, что исчезнет потребность байронического самовыражения. В романе обязательно должен быть байронит, с которым отождествляет себя читатель. Может, это останется, но примет совершенно другие, более индивидуальные формы. Может, это будет своего рода гипертекст: какой-то будущий властитель дум будет задавать тему и основные мотивы, а каждый, кто захочет, будет сам играть внутри этой темы.

— Ну, пока что игра — прерогатива самого писателя. Ощущаете кураж во время писания романа?

— Вы знаете, да. Вообще писание большого романа вызывает совершенно особое состояние. Я уже несколько раз испытывал что-то подобное. Дома меня в такие периоды называют «Вася Лунатиков». Я действительно в это время немножко витаю. В этом состоянии, когда глубоко входишь в роман, я не совсем понимаю, откуда что возникает и почему именно так связывается. Причем явно связывается по законам не поверхностной, а внутренней, мало объяснимой логики создания метафор. В этом состоянии у меня даже появляется желание рифмовать и ритмизировать какие-то куски прозы. Что я и делаю. Например, одна из глав «Кесарева свечения» — это, по сути, цикл стихов.

— То есть вы себе в этот момент не критик и не судья?

— Я себе не судья и даже не понимаю, почему мне вдруг хочется писать стихи, которые в обычной жизни я никогда не сочиняю. Я по утрам часто бегаю. И вот если я в это время пишу роман, я на бегу начинаю бормотать что-то ритмическое, ищу сложные ассоциативные рифмы. И очень часто возвращаюсь со своего маршрута с готовой строфой, а то и с двумя. Записываю их. Года к суровой рифме клонят.

Березовский жаждет расстаться со своими деньгами

— Я думаю, нельзя обойти вопроса о вашем прошлогоднем союзе с Березовским. О вашей оценке нынешней российской жизни, включая войну в Чечне. Не боитесь, что вне страны нельзя уловить какие-то интуитивные тонкости, которые понятны только изнутри?

— Ну, кстати, по вопросу о Чечне мы совершенно расходимся с Борисом Абрамовичем. При всем моем довольно критическом отношении к новой кремлевской администрации я считаю, что предпринятое ими в Чечне было единственно необходимым решением.

— Это с точки зрения логики, а не обычного воплощения. Коммунизм тоже логически безупречен.

— Злоупотребления, разумеется, подлежат критике. Но сам факт ликвидации бандитской армии невиданной жестокости и садизма неоспорим. Это была армия настоящих демонов. И то, что ее рассеяли и ликвидировали чудовищные замыслы, я полностью поддерживаю.

— Ликвидировали или посеяли драконьи зубы будущего насилия?

— Да всходы давно уже были, такие клыки страшные торчали! Всходы эти еще со времен генерала Ермолова, а может, и раньше — со времен Гога и Магога. Кстати, именно в этих местах и бродили гоги и магоги.

— Делая вылазки на бедный мир праотцов?

— Да. Так или иначе, если речь шла о сохранении этнической целостности данного региона, то это был единственный выход. Иначе бы давно уже здесь все полыхало. Я думаю, у всех этих Басаевых были мегаломанические планы по превращению всей России в хаос. Они возомнили себя суперменами, мстителями. Так что в этом отношении мы с Березовским не сходимся.

— А в чем сходитесь?

— Я вообще очень высоко ставлю Бориса Абрамовича. Я считаю, что в обществе возник совершенно неверный образ этого человека. Это не просто делец, который нахапал денег и сидит на них, как большинство тех, кто обогатился в условиях вдруг возникшего в России золотого Клондайка и полного беззакония. Все его структуры очень здорово функционировали. Он смог достичь большой финансовой концентрации. Но самое в нем главное, что он жаждет… расстаться со всеми своими деньгами. Этим он в чем-то близок моему персонажу из романа «Новый сладостный стиль» Стенли Корбаху. Я не скажу, что Борис Абрамович такой же «ку-ку», как Стенли Корбах, но в нем есть эта байроническая тяга к самовыражению. Он стремится играть роль в духовном и культурном развитии страны, включая и политическое развитие. Он колоссальный патриот России. Казалось бы, чего ему еще надо: плюнул на все, да и сиди себе на юге.

— Могу только сказать, что проект премии «Триумф», объединившей творческую элиту страны, был действительно уникальным.

— Да это же была самая первая такая премия. Никто тогда и не помышлял о благотворительности. И вдруг «Логоваз» и Борис Березовский учредили первую премию для деятелей искусства. Я помню, что в 1992 году для многих речь шла о жизни и смерти. И те, кто получил эту премию, ожили и смогли еще что-то создать. Более того, это стало стимулом для появления других премий. Сейчас же их масса во всех областях.

— Более того, имеется в виду создание особой структуры внутри интеллигенции.

— Да, это выдающееся начинание. И то, что он задумал и в чем я принимал участие в прошлом году, это тоже, по-моему, было многообещающим проектом. Создание широкого либерального движения вне партийных границ, объединение людей с либеральным взглядом на мир и мышлением, развитие либерального подхода к текущим делам и событиям — все это, мне кажется, очень плодотворно. Но, к сожалению, это было встречено в штыки.

— Вы считаете, что это начинание захлебнулось?

— Не думаю, что до конца захлебнулось. Но пока, видимо, надо подождать и посмотреть, что будет дальше. Поскольку это не политическая структура и не партия, то и возродиться оно может неожиданно и с меньшим трудом. Такого же не было и нет.

Я думаю, что негативному восприятию этих идей способствовала вдруг нахлынувшая на страну серия катастроф. Вспомните август прошлого года. Взрыв под Пушкинской площадью, гибель «Курска», пожар Останкинской башни. По-моему, все были в состоянии безумного хаотического раздражения. Включая, разумеется, Кремль и президента. Все им казалось направленным против них лично. И даже такая вещь, как создание фонда помощи семьям погибших моряков, была воспринята Кремлем как вызов их начинаниям. А это не было вызовом. Это было абсолютно открытое желание действовать в том же ключе, что и они. Созданная нами образовательная касса для детей жертв катастрофы «Курска» существует. Всем детям положена в рост определенная сумма в банке, и к совершеннолетию у них будет достаточно денег для поступления в колледжи и институты. Я не понимаю, что в этом плохого? А все это воспринималось как «ядовитые уколы олигарха» в адрес кремлевских столпов. Я думаю, это воспринималось намеренно неправильно, потому что под видом Березовского в их умах был ими же самими придуманный некий демон.

— Сейчас какие-то совместные планы с Борисом Абрамовичем у вас есть?

— Признаться, сейчас все это отошло в сторону. У Березовского другие дела, я в них не вхожу. Хотя не исключаю, что какие-то мои проекты и идеи — а они у меня есть — могут быть им поддержаны. Я, конечно, не откажусь.

Джазовые сны и игры

— Что еще есть в вашей американской жизни, кроме литературы и профессорства: джаз, кино, путешествия, театр, застолья?

— Все, что вы назвали. В тех или иных дозах. Когда появляются гости из России, я веду их в свой любимый джаз-клуб в Вашингтоне. С губернатором Самарской области Титовым мы подружились как раз там. А в Самаре буквально на днях слушали на фестивале с ним вместе биг-бенд Игоря Бутмана. С Титовым рядом сидели и подтанцовывали. Бутман говорит: «Мы начнем наш концерт с песни “Самара тайм”». На самом деле это было — «Summer time»… Классные артисты.

— Какие сны видите? Отличаются ли московские и самарские от вашингтонских?

— В снах уже абсолютный астрал, перепутались страны, люди. Я рассказывал друзьям за ужином, что я как-то утром просыпаюсь совершенно пораженный: я видел во сне Рема Вяхирева! С какой стати? Совершенно непонятно. Кстати, у меня в романе герой просыпается и все время думает: кто же это сейчас только что вышел из комнаты?

— Для вас, для ваших книг всегда была очень важна игра, карнавал. Это продолжается в тех или иных формах?

— В общем, я на всю эту жизнь смотрю как на карнавал. Карнавал — это же не обязательно что-то веселое. Мы только что видели в Москве «белый» карнавал, «черный», «цветной». Один свой курс студентам я начинаю с Бахтина, с идей карнавала, с теории смеха, гротеска. Американцы все эти вещи практически не знают. Как ни странно, там даже продвинутые интеллектуалы не знают, кто такой Рабле. А мы как-то привыкли, что жизнь — это и есть более или менее карнавал, да?

На днях я смотрел здесь спектакль Полунина, и, когда в зал после апокалипсиса понеслись гигантские разноцветные шары, я подумал, что и он тоже понимает, что это такое. И зал был охвачен каким-то неистовством, трудно объяснимым восторгом. Смех, юмор — это какие-то загадочные явления жизни. Чего мы, собственно говоря, веселимся, когда нам всем уготован один конец, да? А человек, наоборот, веселится и воспринимает это все с какой-то небесной легкостью. Я думаю, что это все — небесное чувство. Это как бы ободрение нас Господом: «Да ладно, ребята, чего вы там… Умер-шмумер, лишь бы был здоров…»

Корабль «Не тронь меня!» (2002)

На полпути в Биарриц из Вашингтона

Стоп, Америка!

— Василий Павлович, говорят, что вы уезжаете из Америки?

— Да, постепенно. У меня в университете остались два весенних семестра. А так, купили небольшой домик в Биаррице во Франции, на море. Это на Бискайском заливе. Там, кстати, Набоков провел свое золотое детство. Там Стравинский долго жил, Чехов. Вообще много было русских. В этом январе я был там две недели. В маленьком русском ресторане мне говорят: «Заходите к нам на старый Новый год, будут одни русские». Я зашел выпить шампанского. Ресторанчик набит битком, гул голосов — и ни одного русского слова. Это третье поколение русских, они языка не помнят, но знают, что 13 января надо встречаться. Поскольку по-французски я не говорю, то тем более ничто не будет отвлекать от писательства. Разве что траву буду подстригать.

— Вы недавно написали, что кончилось время романа. Для романиста не слишком оптимистичное заявление.

— Это была лекция, которую я прочитал по-английски в Университете Майами штата Огайо. Романы останутся, но как рыночный продукт, покупаемый в супермаркете вместе со стейком. Умирает роман самовыражения и самоиронии, который достиг своих вершин в XIX и в первой половине XX века. Внедряться в анализ личности героя и его автора у нынешних читателей нет ни времени, ни желания. Возникла железная классификация: любовный роман, детективный, готический, женский, авантюрный и так далее.

— Что же будете делать?

— Искать своих читателей. Не бояться сужения их круга. Ни в коем случае не писать, подлаживаясь под рыночные вкусы. Писать так, как ты хочешь. Мне кажется, что и компьютерная технология может помочь в создании какого-то гипертекста, вокруг которого может возникнуть клуб активных читателей-соавторов, которые, имея основной текст, будут импровизировать наподобие джазовых музыкантов.

— То есть это изменение формы романа, а не его умирание?

— Это оптимистический сценарий. А есть простая точка зрения: никому вы не нужны. Сидите и сами себя…

— Перелистываете?

— Я хотел сказать: дрочите. Всюду отчетливые черты отталкивания от жанра самовыражения. Я читал интервью Антуана Галлимара, серьезного французского издателя, которому славу создал новый роман — Роб-Грийе, Бютор, Натали Саррот, Клод Симон и другие. Так вот он сказал прямо: «Сейчас бы мы их не стали печатать».

— В Америке та же тенденция?

— Если автор начинает умничать, если видят гротеск — возникает активное неприятие. Когда у меня в Америке вышел «Новый сладостный стиль», было много рецензий. Как восторженных, так и враждебных. Очень влиятельный журнал «Нью рипаблик» напечатал большую статью: «Остановите карнавал. И Аксенова в особенности!» И остановили. Мой последний и лучший роман «Кесарево свечение» мне там завернули. Сказали, что он такой же, как «Новый сладостный стиль», а тот продавался плохо, всего семь тысяч.

— Ну и хорошо, вы же русский писатель, а не американский!

— Да, в России этот жанр еще популярен. Я только что прочитал два романа — Евгения Попова и Александра Кабакова. Типичные романы самовыражения. У них есть свои читатели. Моего «Кесарева свечения» продано тридцать тысяч экземпляров, и продажа идет. Значит, есть читатели. Значит, надо собирать свои манатки из Америки, как в восьмидесятом году из СССР. Я ведь, по сути дела, уехал не из-за «Метрополя», а спасая два романа — «Ожог» и «Остров Крым».

— То есть сегодня это не только перемена места жительства?

— Знаете, я работал в американском университете двадцать один год. Мне кажется, я рассчитался за гостеприимство. Я чувствовал себя в своей тарелке, мне нравилось работать со студентами. И там как-то знали, что я не только профессор, но и романист. И вдруг это общество указывает мне мое место: ты — профессор в отставке. А я не профессор в отставке. То есть я профессор в отставке, но, кроме этого, я еще что-то другое.

— До профессорства были Василием Аксеновым и после профессорства им останетесь.

— Да, Аксеновым. Так что на покой уходить не собираюсь. А от университета себя освобождаю. И возраст уже подошел.

— То, что прежняя жизнь закончилась, повлияет на творчество?

— Я надеюсь, что в Биаррице найду все, что мне нужно: сад, дом, море, отсутствие болтовни, компьютер. А захочу поболтать — на самолет и в Москву.

Гротеск в жизни и в литературе

— Америка за эти двадцать лет душу не натерла?

— У меня настоящее отвращение выработалось к книжному бизнесу. Они себя ведут и работают просто как гады. Вообще все, что касается бизнеса в Америке, это действительно агрессия и вопиющая сторона жизни. Где прекрасные качества американского народа подменяются. Но есть другие американские черты, которые мне симпатичны. Все эти нормальные ребята, которые ходят на футбол, сидят в барах, любят музыку кантри — то, что называется «голубыми воротничками». Мне, между прочим, очень нравятся американские «копы», полицейские. У них есть свой стиль, все четко выработано, даже походка. Или такие команды спасателей, которые бегут как спецназ: спасать, спасать… Там много черных ребят. Такие люди мне нравятся. Или солдаты, летчики, моряки — те, что «Аль Каиду» раздолбали. На них Америка стоит. И в то же время масса уродств в этой стране. В том числе — в книжном мире.

— Как, наверное, в любом бизнесе?

— Да, мне одна девочка рассказывала, как после университета и защиты докторской диссертации по компьютерам поступила в большую фирму. Ее посадили в один из стеклянных кубиков, в которых сидят несколько сотен человек. Все нормально друг к другу относятся, шутят, босс шутит со всеми, все его любят, он всех любит. Вдруг начинаются увольнения. Появляются два человека, встают у вас за спиной, говорят: «Собирайтесь и уходите. У вас тридцать минут». — «А почему вы тут стоите?» — «Чтобы вы ничего не испортили».

— Великолепно…

— Один мой друг поднимался по лестнице в издательском деле. Стал вице-президентом очень большой компании. И вдруг приходит на работу, а на столе бумага: «Дорогой Том. Для нас было большой радостью работать с тобой. Больше мы не нуждаемся в твоих услугах». И все. Никаких объяснений или возможности что-то оспорить.

— То есть катится какая-то махина, в которой нет логики?

— Мне кажется, они даже в коммерческих делах сами проваливаются, ничего не соображая. Примеров миллион. Скажем, со мной. Говорят: «Ваши книги плохо продаются». А вы, суки, сделали что-нибудь, чтобы они продавались? Вы не напечатали ни одного коммерческого объявления на мои книги. Надеялись, что будет много рецензий. Их было много. Но американская публика не читает рецензий. Она читает коммерческие объявления. Если оно большое и крупными буквами, значит, это серьезная вещь, в которую вложены деньги. Если хотите продать больше, то рискните, купите пару объявлений. Но они делают другое. Они вычисляют человека, который якобы сделает им большие баксы. Последний случай: черный интеллектуал, красавец, все родственники работали в разных администрациях. И дают ему за ненапечатанную книгу аванс — четыре с половиной миллиона! Это значит, что надо продать полмиллиона экземпляров. В девяноста процентах случаев они проваливаются. Объявляют раскрутку книги, а о ней потом ничего не слышно. В другом случае какая-то девка — сейчас очень много романов, написанных красивыми женщинами, — которой за одно название — «Промельк чулка» — дают два с половиной миллиона. За ненаписанную книгу! И все, эта книга потом нигде не появляется!

— В России сказали бы об отмывании денег. А там и не знаю, что думать.

— Главная идея — заработать деньги. А этот эмигрантский Аксенов умничает, выдумывает непонятные нашему читателю вещи. Отчасти это верно. Когда я приехал в эту страну, мой литературный агент сказал мне: «Василий, ты не понимаешь, здесь нет авангардной традиции». У меня действительно было недопонимание. Казалось, Америка — страна колоссального авангарда. Но писатели, начинавшие авангард, неуютно там себя чувствовали, уезжали в Европу. То же сейчас. Возьмите «Нью Йоркер», который печатает пару рассказов каждую неделю. Я там печатался, это считается за честь. Сейчас там главный редактор Дэвид Рэмник — бывший московский корреспондент «Вашингтон пост». Он просто не понимает, о чем идет речь, когда даешь ему гротескный рассказ. Если анекдот или что-то новое в социальном плане — он придет в восторг. А что-то странное, метафизическое — не поймет.

Назад, к русскому женскому веку

— На этом фоне вы задумали новый роман о Франции XVIII века?

— Да, сначала я собирал материал, чтобы как можно ближе подойти к истории. Я собираюсь там говорить о многих серьезных вещах. А потом понял, что сугубый реализм у меня не получится. Роман опять-таки будет гротескным, иногда бурлескным. В центре его цикл полемик о принципах Просвещения. Но действуют там чудаки, русские агенты сыскной службы, дипломаты с понтом, которых натренировали на Францию. Знаете, Игорь, я вам все сейчас расскажу, а читатель скажет: «Зачем мне покупать эту книгу, я и так все знаю!»

— Сейчас вы были в Петербурге по поводу материалов для романа?

— Да, мне нужно было в Морском музее посмотреть 54-пушечный корабль «Не тронь меня!», на котором происходит часть действия романа. Между прочим, в русском парусном флоте было три корабля под таким названием. Я думал тихо приехать, но за мной поехала телевизионная группа с канала «Культура», они заранее договорились, и нас встречали совершенно потрясающе. Один показывал модели, весь дрожа от энтузиазма. Другая говорила о мундирах того времени. Третий повел нас в закрытый сектор, где висели абордажные крюки, мушкетоны и всяческое оружие. Они мне очень помогли, надавали книжек. Так что я представляю теперь, как палуба выглядела, где спали матросы, какие каюты были у офицеров.

— Не собираетесь браться за мемуары, Василий Павлович?

— Нет, у меня все уходит в беллетристику. На самом деле мы уже столько трепались о том, что было, что это уже неинтересно. Я люблю писать, когда не знаешь, чем дело кончится.

— И дороги назад к реализму «Коллег» уже нет?

— «Коллеги» — это такой примитив, о котором я даже говорить не могу. Своей вершины я достиг в «Кесаревом свечении». Именно в нем мое видение романа. Это новая форма и «новый сладостный стиль», незавершенность и гармония в одно и то же время.

— То есть роман идет вперед вместе со временем?

— Время на самом деле идет назад. Каждый миг тут же становится прошлым. Мы идем не в будущее, а в прошлое. Например, когда слушаешь минималистскую музыку, в ней больше всего барокко.

— Еще есть культурные открытия?

— Я недавно нашел очень дешевое издание Французской академии: переписка русских вельмож по поводу Вольтера. Все открывается совершенно по-новому. Как все эти Шуваловы стремились отвратить Екатерину от вольтеровских штучек. Они очень боялись, что государыня отменит крепостное право. Сумароков говорил ей: «Где же вы тогда найдете слуг?» И отсюда возникли утопические романы того времени, направленные на одного читателя. На государыню. Там описывались счастливые общества неких славов из страны Светонии, окруженной западными Скотиниями и Игноранцами. Все рабы и хозяева счастливы, руководимые мудрейшей женщиной. Так они старались ее отвлечь от энциклопедистов. А той очень импонировало, что ее считали одной из их числа, — Дидро привезли в Петербург, Вольтер ею восхищался. Екатерина и на самом деле была достойна восхищения.

— Это еще одна тема вашего романа?

— Да, я хочу там коснуться женской власти. Это то, что нам сейчас нужно: возрождение женской власти в России. Именно XVIII век, три четверти которого правили женщины, внедрил у нас основы либерального общества. При крепостном праве была предъявлена антитеза диким мужланам этого государства, которые иначе просто вырезали бы друг друга, погрузив Россию в кошмар. Анна Иоанновна дала волю дворянам. Прекрасная Елизавета вообще никого не казнила. Екатерина отменила пытки, запретила бить слуг. И масса других вещей возникла в государстве. А у нас до сих пор в правительстве заседает одна Валентина Ивановна Матвиенко. Надо хотя бы Пугачеву вводить в правительство. Есть в ней что-то екатерининское.

Нормальная жизнь, деленная на два (2002)

Проездом из Москвы в Вашингтон через Биарриц

— Вы все лето будете в Москве?

— Нет, я из Москвы еду во Францию и там до конца лета буду заниматься сочинительством. Там тихо, а здесь я уже совершенно потерял способность трудиться.

— Там будете жить в Париже?

— Нет, на море, в Биаррице. До революции это было довольно «русское» место. Считалось очень модным.

— А сейчас русские туда не возвращаются?

— Говорят, что возвращаются, но я пока что не видел. Прямо в центре города там есть русский храм. Большой собор, в котором идет служба. Я оставил в Биаррице сейчас жену. Мы снимаем там домик. Кто-то говорит, что там, живет великий князь, какой-то из наследников. Впрочем, я там с удовольствием сижу один, читаю или гуляю с собакой.

— Будете входить в новый роман?

— Да, в новую вещь. Мне нужно много читать по ней. Это XVIII век, Россия и Франция, Вольтер и Екатерина Великая. Пока еще трудно сказать, о чем он будет. Это галантный век. Меня, на самом деле, фактура интересует — все красивое, великолепное. И, кроме того, это еще проблема российского матриархата. Это ведь женский век русской истории. Странно возникший матриархат, который очень сильно утихомирил наше мужичье. Внес такой либерализм, который, хотя и исходил от самодержавия, но без обычного зверства, когда напился, харю разбил…

— …на ассамблее.

— Да. Или на дыбе пытать и кромсать. Екатерина ведь, как только взошла на престол, отменила Тайную канцелярию. И при дворе, между прочим, запретила заниматься рукоприкладством. Как только узнавала, что кто-то бьет своих слуг, он сразу в немилость попадал.

— Что-то между русской историей и «Опасными связями» Шодерло де Лакло?

— Там будут приключения. Я, конечно, очень много буду фантазировать, но тем не менее основа — это XVIII век, и я хочу ее сделать достоверной, набрать исторических деталей, так что это не халтура.

— Вы пришли в литературу и в кино почти одновременно, когда по вашей первой повести «Коллеги» был снят фильм. Постановка фильма по вашей «Московской саге» — это возвращение к прошлому?

— Нет, было несколько фильмов по моим сценариям. Был фильм по «Звездному билету», снятый Зархи. Назывался «Мой младший брат». Потом в Питере был еще фильм по моему оригинальному сценарию. Они его назвали «Когда разводят мосты», у меня было другое название. Потом был еще фильм, связанный с военным детством, — «Мраморный дом». Я в нем даже сам снял метров триста, когда режиссер сломал ногу и мне пришлось его заменить. А последний мой фильм — «Пока безумствует мечта» — о первых русских летчиках начала века. Он был снят незадолго до моего отъезда из СССР.

— В конце семидесятых? Поэтому, наверное, и по экранам особенно не пошел?

— Его просто положили на полку. Он десять лет лежал, а потом его разрешили. Вообще-то, я бы не сказал, что мне в кино особо везет. В Голливуде долго готовились к съемкам «Острова Крым», но тоже что-то не сложилось.

— Кончится лето, и вы продолжите профессорствовать в Вашингтоне?

— Я последний год работаю. Решил уходить из университета. Честно говоря, надоело. Все-таки я уже двадцать лет отдал этому делу. Сам процесс урока мне не обременителен. Разговаривать со студентами, что-то им показывать, рассказывать — это all right, кроме этого, есть еще масса другого: участие в жизни университета, чтение курсовых работ, мучительная процедура выставления отметок…

— А что это за институция — американское профессорство русского писателя? Евтушенко преподает, Толстая, Лев Лосев, Коротич. Это как Пнин у Набокова?

— «Пнин» — замечательная книга. Некоторый гротеск, конечно, но, в общем, похоже. Маленькие университетские городки, кампусы — это не самая плохая часть американской жизни. Может, даже лучшая. А писатель на кампусе университета — самое нормальное явление. Большинство писателей именно там подрабатывают. И потом, приятно находиться среди молодежи, когда возникают каждый семестр все новые и новые группы.

— Это не так, как в Литинституте — «курс мастера Аксенова» в течение всех пяти лет?

— Нет, это не так, как у нас, когда группа идет через все курсы. Группы возникают спонтанно и меняются каждый семестр. Перед началом семестра студент сам выбирает, что он будет посещать. И возникает группа людей, которые в большинстве случаев совершенно друг друга не знают. В университете двадцать пять тысяч человек, не знакомых друг с другом. Они собираются в моем классе, и когда я спрашиваю: «А почему Эмили не пришла? Кто-нибудь знает Эмили лично?» — оказывается, что никто не знает. Все поглядывают вокруг с удивлением: кто это — Эмили? И я понял, что моя задача — это еще и перезнакомить, чтобы они контактировали друг с другом.

— Заменить западную отстраненность русской душевностью?

— Хотя бы отчасти. Я сначала не понимал, почему они такие застенчивые. Меня, что ли, стесняются? Почему не решаются высказываться, задавать вопросы? А они, оказывается, друг друга побаиваются. И я начинаю потихоньку разрушать эту стенку между ними. Когда удается, это дает удовлетворение.

— Так что, университет — это двадцать пять тысяч замкнутых монад?

— Ну да, каждый сам по себе. Кроме того, там национальные землячества. Там ведь масса людей со всего мира. Арабы держатся вместе, персы отдельно, корейцы. «А русских-то у тебя много?» — спрашиваем друг друга. «Русские» — это на самом деле американцы, туземцы.

— А настоящие-то русские бывают?

— Сейчас все чаще и чаще появляются.

— Дети ваших читателей?

— Да, иногда приводят родителей. Когда говорят им: «Наш профессор — писатель Аксенов», — те начинают ахать: «Боже, боже!» И девочка подходит: «Можно, я маму приведу, она так мечтает на вас посмотреть?» — «Конечно, пожалуйста». Приходит мама. Или папа.

— Вот это и есть пресловутый глобализм, когда люди движутся по всему свету, меняя страны и работу?

— Да, по всему миру. У нас там есть интернетовский сайт, где русские ребята обмениваются всякой информацией по поводу возможной работы. Я часто попадаю на него и смотрю, как они общаются. «Привет». — «Привет». — «Есть работа на Сейшелах. Перевозка мебели за счет фирмы. Условия такие-то». Сообщают друг другу о приезде каких-нибудь рок-групп из метрополии. «Аквариум» или «Машина времени» появляются там довольно часто.

— Интернетом активно пользуетесь?

— Нет, стараюсь по минимуму пользоваться этими делами. В основном использую как электронную почту. Или если нужно найти какую-то информацию.

— Но печатаете на компьютере?

— Нет, сначала пишу от руки. Потом ввожу текст в компьютер. Вот это введение в компьютер — это второй вариант. А первый — спонтанно, от руки.

— Новым романом «Кесарево свечение» вы открыли для себя новый век в литературе?

— Да, для меня это принципиально новаторская вещь. Она отсекает прежний период моей творческой жизни. Я перехожу в иную плоскость самовыражения. Возможно, недаром я сейчас собираюсь от современности уходить в историю.

— Но «Кесаревым свечением» вы как раз уходите в будущее, он заканчивается…

— …в 2065 году. Герою сто лет. В романе он возникает как юноша, а в конце ему — век.

— Какие книжки повезете отсюда?

— Свои. Те, которые вышли. Предварительный тираж. Несколько десятков экземпляров. Десять тысяч тиража появятся в августе. Я много с собой не тащу. Из-за этого моя библиотека разделилась на две части — что-то здесь, что-то там. Так же, как гардероб: часть рубашек в Москве, часть в Вашингтоне. Иногда начинаешь искать какую-то книгу, а потом вспоминаешь, что она в Москве. Нормально.

«В мемуарах работает ложная память…» (2004)

— Вы ведь долго отказывались от автобиографической книги?

— Я и сейчас отказываюсь от прямого мемуара. Почему-то у меня не лежит душа к жанру профессионального воспоминания. В принципе я многое использую в своей беллетристике. Но все, что берется из жизни, как-то перелопачивается. Прямой мемуар будет пренебрежением к уже выработанному стилю работы. Скажем, книга «Десятилетие клеветы» — она отчасти мемуарная, отчасти нет. Или «Американская кириллица», вышедшая в издательстве НЛО, где рассказывается о том, как Америка создавала материал для моих романов. Она открывается новым текстом, который называется «Адмирал империи». Это мемуарный рассказ об отставном американском адмирале, с которым мы дружили. Начинается с военно-морских похорон в самом сердце Америки. А потом рассказ о его жизни. Во время войны он работал в Москве военно-морским атташе и занимался ленд-лизом. Страшно интересные материалы, в том числе и из его книги «Comissarand caviar», что я перевел на русский язык как «Икрометные комиссары». Он был очень забавный человек, жизнелюб и фантазер.

— А всю свою жизнь запустить в таком беллетризованном карнавале?

— Боюсь наврать с три короба. Люди же всему верят, а в мемуарах включается ложная память. В принципе она и есть творческая память. Когда-то Мандельштам написал, как ему приснилось, что маленьким мальчиком он вошел в большой зал филармонии и включил там весь свет. Все вспыхнуло. И он как-то забыл, что это сон, и всерьез верил, что так и было. А этого не было.

— Вы боитесь к кому-то оказаться несправедливым?

— Да нет, я боюсь наворотить с три короба, а все поверят, что абсолютно так и было на самом деле. Блестящий пример такого мемуара — «Алмазный мой венец» Катаева. Он изменил имена, придумал прозвища, и в художественном смысле получилось точнее и ярче, чем были бы сами по себе воспоминания.

— Вот и о самом Катаеве написали бы.

— В том же «Десятилетии клеветы» есть статья о нем к юбилею. И там есть точные моменты, связанные с Катаевым, из того, что я видел.

— Если я спрошу о важных для вас людях, о которых вы не писали, кто оказался бы в этом списке?

— Я никогда не буду писать о Бродском, хотя мне есть что сказать о нем. Но я не хочу трогать образ этого человека. Во всяком случае пока.

— Это еще и весь питерский круг, породивший, кстати, множество мемуаров?

— Вот именно. Взять Анатолия Наймана, с которым мы древние друзья. Он писал сначала в чисто мемуарном жанре об Ахматовой. А сейчас начал писать повести, в которых жизнь близких людей воплощается в прозу.

— Итак, не Бродский. Кто еще?

— Предположим, что Евтушенко. Зачем мне все это трогать? Или какие-то романтические воспоминания, когда они уже много раз использованы мной в художественном жанре.

— Даже повесть «Пора, мой друг, пора» была о Таллине сорокалетней давности.

— А потом туда путешествовал Борис IV из «Московской саги». Он ездил в Таллин на мотогонки и оставил точные воспоминания. Например, о ссоре с эстонским парнем, якобы из-за сестры этого пария, за которой ухаживал. Они уже пошли драться, и парень вдруг отвернул пиджак и показал подкладку, к которой был пришит черно-бело-синий флаг независимой Эстонии. Это было со мной. Мы сидели в ресторане «Пирита», и какая-то компания начала нас задирать. И с одним парнем эстонским мы вышли поговорить по душам в угол этой ресторации. Саксофонист играл, какое-то возбуждение было, такой фон. И он мне сказал: «Ты не видаль никогдааа, вот я тебе, масквииич, сейчас покааажууу». И он мне показал: «Ты это когда-нибудь видел?» Я говорю: «Нет, никогда не видел. Это что?» — «Это нашь флааг». Я говорю: «Так я приветствую твой флаг». И он сказал: «Тогда давай пожмем руки друг другу».

— Как вы оцениваете нынешнюю моду на ретро в телесериалах и кино?

— Я тут усматриваю два аспекта. Во-первых, то, что память об отцах и дедах интересует мыслящую молодежь. Главное — освободить эту память от пропаганды. А во-вторых, многое идет от дефицита сюжетов. Скажем, двенадцать лет нацизма отработаны на Западе бесконечным количеством приключенческих сюжетов кино, театра, романов. А у нас либо нетронутые целинные залежи сюжетов, либо полностью искаженные. Таким почти не тронутым полем можно считать ГУЛАГ. А многочисленные фильмы и сериалы о Гражданской войне — это словно рассказ человека с дефектами речи. Говорит — и вдруг начинает так заикаться, что не поймешь, о чем это он.

— Что вы имеете в виду?

— Ставшее привычным идеологическое неупоминание каких-то имен. Либо искажение. И это открывает возможность нового рассказа о том же самом, римейков о Гражданской войне. Рассказать, как было на самом деле. Например, об анархистах, таких же радикальных сволочах, как большевики, и их ближайших союзниках. Но потом большевики уничтожили их в первую очередь, еще до эсеров. Это было серьезное движение, а в наших фильмах они мелькают как экзотический фон.

— Вроде Левы Задова?

— Да, Лева Задов, пьяные матросы, «Анархия — мать порядка». Всегда думал, что это в фильмах за такие неуправляемые матросы. А это, с одной стороны, анархизм. А с другой стороны — наркотики, оказавшие колоссальное влияние на военный флот. В мемуарах академика Лихачева я как-то наткнулся на его утверждение, что это была операция германского военного командования по внедрению наркотиков в Балтийский флот, осуществленная с помощью большевиков. Немцы не могли взять Петроград, потому что вход в него закрывали четыре непробиваемых линкора Балтийского флота. Без военной авиации взять их было невозможно. Для того чтобы вывести их из строя, пошел в ход морфий, кокаин, героин и так далее. То же самое потом было на Черноморском флоте. Сначала все обожали Колчака как главкома. И вдруг на безобразнейших митингах матросы начали снимать штаны, показывать ему задницы, терзать офицеров с какой-то немыслимой жестокостью. Надо поднимать, исследовать, рассказывать, что это было за гуляй-поле. Невероятное число тем для сериалов, фильмов, книг.

— А картинка, которая идет сейчас в сериалах и которая воспринимается молодежью как истина, не кажется вам отчасти пародийной?

— Так кто-то должен прийти и сделать иначе. Чем бесконечно жевать Чехова — когда одновременно идет восемнадцать «Чаек», тридцать четыре «Вишневых сада» и так далее, пусть молодые серьезно подходят к этим вещам. Ничего не сказано о Гражданской войне и Белом движении. Почти не сказано, что на самом деле было на войне. К сожалению, в сериал по «Московской саге» не вошла польская часть романа, где рассказано, что такое была Армия Крайова, как там наши действовали, как мучились многие офицеры.

— После «Московской саги» нет больше предложений сериалов?

— Была и остается идея экранизации романа «Остров Крым». Я сделал даже сценарий. Но пока все зыбко. Много зависит от финансирования, потому что это очень сложно ставить.

— Какие у вас планы в связи с избранием председателем жюри Букеровской премии по литературе за 2005 год?

— Я еще не знаю. Говорят, что примерно десять-пятнадцать романов придется прочесть. Пока что читаю современных авторов и делаю удивительные находки. Когда-то Дима Быков подарил мне свою книгу «Орфография». Она такая толстая, что я долго не решался читать. А недавно прочел и поразился, насколько это серьезная, значительная, удивительная книга. Быков показал невероятный романный талант и умение. Тоже, кстати, книга об устранении «исторического заикания». Тема, о которой с такой точки зрения никогда не писали, — о реформе орфографии на фоне человеческих судеб в первые месяцы после революции семнадцатого года. Главного героя зовут Ять. Там есть просто гениальные сцены. Есть некоторые длинноты, но есть и ошеломляющие моменты.

— И тоже близко к аксеновскому — Крым, карнавал мысли, действия.

— Крым изумительный. Любовные сцены с Таней превосходные. А министры Временного правительства, сидящие в каземате Петропавловки… Освобождение Оскольцева — это просто вершина современной прозы, я думаю. Это очень недооцененный критикой роман.

«Меня называют Васей Лунатиковым»

(беседа с Диной Радбель)

Освобождение от зависимости

Бег, джоггинг сыграл в моей жизни колоссальную роль. Когда на подходе было тридцать семь лет, мое состояние, честно говоря, похрамывало и в физическом плане, и в душевном. Тогда мы и с друзьями говорили, что тридцать семь — действительно паршивый возраст, гораздо хуже, чем сорок. Сорок — уже классный возраст, настоящий, мужской. Пока же как-то очень зыбко я себя чувствовал. И связано это было со многими обстоятельствами, но прежде всего с алкоголем. Тогда я и задумался: что мне вообще делать и, в первую очередь, как освободиться от зависимости? И если не пить, то как вообще-то жить? У меня были моменты, когда я даже не представлял себе, как можно жить без алкоголя и делать какие-то вещи, к которым уже привык, ну, скажем, ухаживать за женщинами. С градусами — легче! Воздушнее! Это был не творческий кризис. Творчество как раз в этих обстоятельствах не страдало. Я тогда начал писать «Ожог»: и открывалась метафизика, и открывалось подсознание, и развивалось презрение к тогдашнему государству. Я бы даже сказал, что меня не сам допинг стимулировал, а состояние после него, состояние очень тяжелое и неприятное, но в то же время побуждающее как-то высказаться. Вот что меня подвигало к творчеству, и за это я цеплялся и цеплялся. А под самим допингом вообще ничего не получалось, только иногда какой-то момент восторга промелькнет — и улетучится. Это и спасло.

Я был в Литве на Куршской косе и случайно наткнулся на книжку двух австралийских бегунов, как ни странно, напечатанную в Советском Союзе большим тиражом. Кажется, книга называлась «Бег для жизни». Прочитал. И решил попробовать бег. Возле нашего дома был подъем на большущую дюну, на вершине которой стоял маяк, он все время вращался в закатном небе. Вокруг — пустынно, просторно. К тому же — светлые летние ночи. И я решил побежать сначала к этому маяку. Потом почувствовал, что мне это коротко. Я стал бегать дальше — за маяк. Сначала по полчаса, потом по часу и так втянулся, что бег для меня стал своеобразным наркотиком, но в то же время он меня укреплял — во всем, не только телесно, но и творчески. В то лето я преодолел чуть ли не марафонскую дистанцию: бегал в день по два часа и больше. Бегал, бегал и никак не мог остановиться. Да, да, да…

И бегу себе, и бегу

И бегу себе, и бегу. И до сих пор, где бы я ни находился, бегу. Куда бы ни приехал. И приятно, и полезно. Приезжаешь в какой-то незнакомый город и в первый же день утром — на улицу и бежать, и сразу больше узнаешь о месте, где ты находишься, что тут, что там, а что с другой стороны и еще дальше. И бежишь, и бежишь. Иногда забежишь в курьезную ситуацию. Как в Амстердаме, например. Там был момент какого-то невероятного кризиса с койкоместами в гостинице, как у нас когда-то в Крыму. Мы с женой попали в жуткую очередь у главного туристического центра. Ждали долго, несколько часов, наконец нам выдали талоны, и мы поехали по указанному адресу. Поздно вечером добрались до гостиницы и сразу завалились спать. Утром я встал, кроссовки надел, шорты надел, вышел на улицу — бежать… Что такое? Все смотрят на меня и смеются. Женщины какие-то странные — смеются, длинные местные голландцы смеются, смуглые индонезийцы смеются… Еще и пальцами в мою сторону тычут… Да что не так? Смотрю: майка на мне, шорты на мне — вроде все в порядке. Оглядываюсь и вдруг понимаю, что я бегу по утренней улице Красных Фонарей! И в некоторых витринах все еще сидят труженицы! И все хохочут, и они тоже, потому что никто не занимается джоггингом в таком месте!

Я бегаю, потому что хочу бегать. Я без этого жить не могу. Что бы ни происходило на свете — я бегу. Это часть моей жизни, часть отвоеванного для себя времени. И в этом проявляется мой эгоизм. Как ни странно, во время бега приходят какие-то «зернистые мысли» по поводу вещи, над которой работаю. Можно сказать — еще и за мыслями бегаю. В какой-то период увлечения бегом возникает желание всем делать добро, ты начинаешь всех агитировать за бег, чтобы все — как ты, чтобы всем было так же хорошо. Был в нашей компании Вова Бабичев, жил он в Лос-Анджелесе. Абсолютный фанатик бега. Он не мог остановиться, он участвовал в настоящих марафонах. Он автор известного выражения: «Лучше пить, курить и бегать, чем не пить, не курить и не бегать».

В Биаррице после отлива, когда обнажается пляж, он становится шириной метров триста, и такой плотный песок… Босиком по нему бежать — большего наслаждения я вообще не знаю. Да, да, да…

Я никогда не заставлял себя писать

Чем больше я погружаюсь в какой-то свой роман, тем дальше от меня уходит жизнь, что вокруг. День делится на части: «пишу» и «не пишу». Бывает, работаю до обеда, когда совсем вхожу в писание, встаю очень рано. Потому что уже с утра начинаю беспокоиться о героях, как они там, и тороплюсь «к ним». А потом уже как получится, пишу в разное время суток не менее трех-четырех часов и по ночам, если душа требует. Изолируюсь, но не до крайности: все-таки кто-то дозванивается, это не полная инкоммуникада. Иногда я сам встаю, музыку включаю. Люблю современных минималистов, из барокко — Перселла, современный кантри-мьюзик и джаз. Это не значит, что я всегда слышу музыку, она просто создает какой-то фон.

Я никогда не заставлял себя писать. Потому что жутко люблю это занятие. Я — графоман по психологической структуре. На меня сам процесс письма действует гипнотически. Когда увлекаешься, то уж совсем не думаешь: устал, не устал… Мои домашние привыкли, что я могу настолько далеко «улетать» (тут бы к месту сказать «убегать»), что ничего вокруг не вижу. «Ну вот, ходит, как лунатик», — говорят они. И называют меня Васей Лунатиковым.

Этот Лунатиков денег больших никогда не зарабатывал. В Америке я все время преподавал в университете. Нужно было жить и кормиться. Когда я уходил из университета, пришло время подумать, где устроить новую базу. Случайно попал в Биарриц и очень рад, что именно там зацепился. Домишко небольшой, но с садом, на склоне горы. Виден океан, все время шумит… Да, да, да…

Я не подвержен самокритике

Наверное, как бегун — я человек длинной дистанции. Женат во второй раз, но уже большой срок. Наши отношения начинались с очень сильного незабываемого романа, мы вместе тридцать лет. И, разумеется, хорошо знаем друг друга. За время так называемого творческого пути моя семейная жизнь никак не изменилась. Мои домашние не особенно считаются с моей известностью. Уважения нет! Как в «Затоваренной бочкотаре» мой персонаж старик Моченкин, дед Иван, все жаловался, что уважения нет. Он писал все время доносы и все время жаловался, что не уважают его родственники. Пишет, пишет человек, старается, а не уважают.

Как только последняя страница дописана, начинается долгий период опущенности вниз. Я переживаю определенную депрессию: не то чтобы свет не мил, но как-то все теряет некоторый интерес, и думаешь, что никогда уже больше не будешь писать, что хватит… Когда высказался, и высказался до конца (каждый раз думаешь, что до конца), и полностью выполнил свою задачу, так что же делать теперь? Следующая-то задача еще не возникла, и возникнет ли? И этот период пустоты очень тяжелый. Потом чего-то ходишь, ходишь, бегаешь, бегаешь, и что-то опять появляется, из глубины выплывает, что-то задуманное много лет назад, что-то забытое.

Я не подвержен самокритике. И, когда работаю, говорю себе: «Старик, ты хорошо пишешь». Или: «Я-то знаю, как ты пишешь…»

Возраст мне не мешает, я его не чувствую, я чувствую только звучание цифры, и это давит. Причем не столько меня, сколько окружающих. Как-то стали ко мне иначе относиться… За эти годы в моем спортивном репертуаре прибыло: йога и баскетбол, в который играю в одиночестве. Из старых привычек: любовь к шумным компаниям, к сборищам в кафе, чтобы музыка лабала и все вокруг базлали. Да, да, да…

Сострадающий эгоист

Немало, немало раз меня называли эгоистом, эгоцентристом. И дома, и вне дома. Ну как писатель может быть не эгоистом? Он же работает в одиночку! Даже в Советском Союзе — это главный источник конфликта между коммунистами и писателем. Коммунисты хотят всех согнать в фаланги, чтобы вместе трудились и вместе отдыхали, а писатель — эгоист, индивидуалист, одиночка. И он, даже преданный партии писатель, он — один всегда. У него развивается эгоистическое чувство мегаломании, он даже, как соцреалист какой-нибудь — Фадеев, например, мнит себя каким-то гением письма и не знаю чего там еще. Восхищается написанной строчкой: «Позвольте мне пожать вам крепко руку, земным поклоном поклониться вам…» «Ну кто же может так еще написать о Сталине?» — с восторгом думает о себе. Это главный источник конфликта.

В принципе каждый человек — эгоист. Всякая тварь — летящая, или ползущая, или бегущая, или плавающая — эгоист. Она, любая козявка, ничего даже, может быть, и не соображая, старается сделать, чтобы ей было лучше. И только человек и близкое к человеку животное (собаки, например) способны жить для других. Но не перечеркнув собственную жизнь! Это называется по-другому: испытывать чувства сострадания и привязанности. Перечеркнуть себя полностью невозможно. Настоящее сострадание — это редкое чувство, редкая акция, и целиком сострадать может только святой: Августин, наверное, или Франциск. Бывает, не понимая истинных причин, мы вдруг испытываем жалость, сострадание. Вот мне дико жаль бродячих собак. И не знаю, что делать, когда бедный пес стоит и «извиняется» за свое существование. Стоит бедный, мокрый, грязный… Ну как помочь? Был бы у меня под Москвой дом, увел бы ну хоть десяток таких собак, вымыл бы всех и накормил. Кстати, к Екатерине все время ластились животные… Она их жалела. Они чувствовали. Испытывать сострадание — это дар Божий. И эгоист способен сострадать. Все остальное привязано к биологии. И все человеческие подвиги, когда ради другого человека — больной матери или мужа — бросается собственная карьера, и это из сострадания. И в этом, как ни парадоксально, тоже есть проявления эгоизма. Жертвующий гордится собой, что он — смог, что он — лучше, что он — отдал. Для многих людей самопожертвование — источник удовлетворения. И все-таки в таком случае — это не совсем чистое сострадание. Да, да, да…

Жить, как бы танцуя свинг

Труднее всего уживаюсь с занудами. Глупость прощаю, она бывает такой милой! Занудство милым не бывает. Занудство — это отрицание карнавала, жизни как карнавала, не обязательно все время беситься в карнавальном смысле, но хотя бы ощущать жизнь как какой-то выпавший тебе разноцветный карнавал — со всеми его подъемами и падениями, воспарениями и упадками… Есть же люди, которые ничего подобного не испытывают, живут монотонно, что-то такое не то и с собой, и с окружающими делают…

Мне очень дороги спонтанные моменты жизни, заводные, джазовые. Жить, как бы танцуя свинг. Даже если твердить себе каждый день: «Ни дня без строчки» — в этом тоже будет доля занудства. Хоть это сказал Стендаль. И у того же Стендаля есть прекрасное изречение: «Несчастлив тот, кто не жил перед революцией». Мы с вами счастливые люди! Мы жили перед падением коммунизма, мы испытали невероятные переживания!

К сожалению, не все, чего жаждал, я успел сделать. Не пошел туда, куда мог… Вот, скажем, не стал яхтсменом. Так хотелось ходить на яхте… Кроме английского, конечно, хотелось бы держать еще пять языков в запасе. Очень жаль. В чем повезло, так это в работе — выбрал именно то, что дает мне колоссальное удовлетворение. Я только хочу, чтобы каждая моя новая книга была еще лучше предыдущей. В писательском мире есть люди, которые не понимают: что вообще делают непишущие? Им это кажется очень странным. Да, да, да…

Беседовала Дина Радбель

Журнал «Эгоист», 2005, № 2

Облискурация Аксенова

(беседа с Ириной Барметовой)

Не ищите это слово в словарях — его там нет, как и слова «плентоплевательство». Их придумал Василий Аксенов для своего романа «Вольтерьянцы и вольтерьянки», полагаю, сидя в саду своего дома. Роман писался три года, почти столько же Аксенов живет во Франции, па берегу Атлантического океана. Ранее обитал на другом берегу того же океана. Первая публикация «Вольтерьянцев и вольтерьянок», которую предваряла эта беседа, произошла в журнале «Октябрь» в 2004 году, тогда же роман был удостоен Букеровской премии.

Живость повествования, обилие комических ситуаций, гротесковых образов, нагромождение невероятных событий, фантастических приключений, претендующих тем не менее на достоверное отображение реалий тех дней — все это есть в романе Аксенова. Как говорил Пушкин: «Улыбка, взоры, нежный тон / Красноречивей, чем Вольтеры, / Нам проповедают закон / И Аристипов, и Глицеры». А еще автор виртуозно растворил в своем тексте цитаты, размышления, письма, суждения философа и Северной Семирамиды так, что поиски, кто что сказал и кто что придумал, станут для тех, кто впервые возьмется за чтение, делом увлекательным.

Ирина Барметова

Василий Аксенов. Несколько лет назад я читал книгу о переписке Вольтера и Екатерины Второй, там много было цитат из писем, которые звучали своеобразным диалогом очень близких людей, чуть ли не влюбленных, даже с некоторыми моментами ревности. И я подумал: сочинить бы в английском жанре true stories which never happened — правдивые истории, которых не было, — такую как бы анекдотическую историю с ощущением правдоподобия, наполнив ее множеством достоверных деталей, не очень серьезную, как часто у меня бывает в начале, а потом углубить… Особенно меня пленяла идея встречи Вольтера и Екатерины. В реальности они не встречались, во всяком случае мы не знаем об этом, а здесь императрица назначила бы философу свидание где-то в Европе и на свидание выехала на стопушечном корабле… И так, между делом, начал заполнять альбом, толстый такой, различными сведениями об эпохе, деталями, именами, убранствами мундира Семеновского или Преображенского полков, выражениями, какими-то эпиграммами. Заполнил один, потом второй альбом: то так напишу, то поперек страницы, то косо, — в общем, набралась куча всего. Прочитал дневники Екатерины, которые, к сожалению, так быстро обрываются, серьезный фундаментальный труд супругов Дюранов — «Век Вольтера», без него я бы вообще не написал романа. Какие-то стишки вольтеровские переводил… Все это накапливалось, накапливалось — вдруг появлялся кусок прозы, например, выход линейного корабля в море… Потом перескакивал к другому. Пока не почувствовал: можно начинать последовательное повествование. Сначала возник зрительный образ — двое юношей в треуголках, натянутых на брови, мчатся по обледеневшей дороге — тата-тата-тата, — они уже слились с конями, разбивают лужи замерзшие, закат над Северной Европой, на закате — тонкий месяц, все это такие видения Европы, и они скачут, скачут… Потом появились, как ни странно, клички лошадей — Тпру и Ну, потом иностранные — Антр-Ну, Пуркуа-Па, значит — они с фальшивыми французскими документами. И так вот два мальчишки стали секретными агентами…

Ирина Барметова. Это похоже на игру в роман.

— Вот именно — просто повествование, сочинительство. Никаких заранее приготовленных идей, планов, интересовало лишь, что получится с этим материалом в результате моей конструктивной такой деятельности. И это был главный кайф работы. Я не знал, что будет на следующей или через десять страниц.

— В результате этой деятельности получился старинный роман, по авторскому определению. Одним из героев которого, причем полноправным, является язык повествования. Он с самого начала властно заявляет о себе, удивляет и притягивает. В нем — сочетание в стиле рококо архаики с языком допушкинской поры, щедро сдобренным калькированными французскими оборотами и словами… Коктейль, из которого, может быть, и вырос современный русский язык?

— Да, самым страшным для меня было — найти язык. Иногда я был на грани того, чтобы бросить все это. Потом все-таки удалось поймать интонацию, в которой можно было использовать архаику и в то же время наш день туда встроить.

— Язык, как и полагается герою, в течение всего романа меняется.

— Потому что по сюжету прошло сорок с лишним лет, и язык начала XIX века уже другой. А потом, в романе много о Вольтере, и надо было учесть его манеру речи. В сравнении с современным французским он говорил очень витиевато, с невероятными любезностями и преувеличениями. Примерно так, как сейчас французы завершают свои письма: «Примите мои уверения в совершеннейшем почтении»…

— Да, все эти гламурные штучки.

— Эти гламурные штучки у него естественны, когда он обращается к Екатерине: «льщу себя мыслью», «ласкаюсь увидеть вас», «повергаюсь к ножкам невиданной красоты», «ваши ручки известны всей Европе» и так далее и тому подобное.

— Приведенные в романе вольтеровские письма тонально для современного читателя приторно-льстивы. Но Вольтер не был льстецом?

— Вольтер льстецом был. Невероятным льстецом. И в романе я не преувеличиваю, а лишь привожу оригинальные тексты, над которыми трудились переводчики императорского двора.

— Может быть, это такая дипломатическая хитрость Вольтера?

— То ли это хитрость, то ли естество… По-моему, все же это было его естество.

— Как же лесть могла сочетаться с иронией, вольнодумством, сарказмом Вольтера?

— В этом-то и сложность его личности. А еще, надо вам сказать, Вольтер, если выражаться современным языком, был немыслимым пиарщиком. Он обладал грандиозными связями в аристократическом мире и уж никак не упускал возможности умело пользоваться ими.

— Вы хотите сказать, что философ знал толк в бизнесе?

— Еще как! В определенный момент своей жизни он понял, что должен стать богачом. Премьера «Семирамиды» принесла четыре тысячи ливров — серьезные деньги по тем временам, и он сразу отдал деньги в рост. Через «нужных» людей доставал подряды для армии, поставлял в армию сукно, провиант, что-то еще и колоссально разбогател. И все это сочеталось в нем с искренним огромным вниманием к униженным и оскорбленным, с борьбой против лицемерия… Ecrasez l'infame.

— «Раздавить гадину» — так у нас переводили это вольтеровское выражение, мне понятнее все же «Раздавить лицемерие».

— «Раздавить лицемерие» — намного шире, потому что направлено было не только против церковников, религиозного фанатизма, но и против сословий…

— Однако Вольтер родился в зажиточной буржуазной семье.

— Вольтер был сыном нотариуса — в те времена очень средний класс, вначале Вольтера не жаловали в высшем свете. Помните случай, когда в ложе театра на пренебрежительный вопрос одного аристократа, как там вас называть: Аруэ, что ли, или Вольтер? — Вольтер ответил: мое имя начнется со мной, а ваше засохнет с вами.

Во Франции тогда было принято, чтобы поэта приглашала к себе на проживание какая-нибудь покровительница-аристократка. Когда Вольтер находился при «дворе» маркизы дю Шатле, внешне казалось, что она его содержит. Но на самом деле ее муж, маркиз дю Шатле, отдал им развалившийся замок в Сирэ (Шампань), который Вольтер отремонтировал, обставил и жил в нем на свои деньги. Маркиза была мотовка, он покупал ей платья, платил ее бесконечные карточные долги и прочее и прочее, обожал ее.

Гиперссылка:

«Кое-кто из старых недотрог нападает на нее, но она одна делает больше добра, чем они вместе взятые. Она не допустит ни малейшей несправедливости даже ради большой выгоды; она дает своему любовнику лишь великодушные советы; она заботится только об его добром имени, ибо ничто так не подвигает на благие дела, как любовница, которая является свидетельницей и судьей твоих поступков и уважение коей ты хочешь заслужить»

(Вольтер. Мир, каков он есть).

Счастливейшие годы пребывания в замке сильно пошатнули его состояние.

— Вольтер у нас порядком подзабыт, на нем незаслуженно лежит печать чего-то скучно-занудного, хотя философствовал он как бы мимоходом, шутейно, чем и восхищался Пушкин.

— У меня такое ощущение, что он и сам говорит: «Я не настоящий философ». Он им и не был. Монтескье, Дидро — философы. Д’Аламбер — человек колоссального интеллекта. А Вольтер немножко поверхностный такой… Но он был демиургом. Мне захотелось, что называется, освежить представление о нем. Сказать, какой он был неотразимый человек огромной созидательной силы. Ему никто не мог отказать, все аристократы бросались ему служить, народ распрягал его экипаж и тащил на себе карету — так все безумно его любили. Откуда бы это все взялось, если бы он был скучным? И поэтому у меня он вспоминает свои любовные дела, и своих друзей, и мадемуазель Лепинас, и Эмили дю Шатле. Кстати, Эмили была далека от идеала красоты того времени и считалась в ту пору уродиной. Так вот, я написал эпизод, как дю Шатле входила в блистательном макияже, в бриллиантах и в шуршащих юбках, которые так резко отбрасывали ее ноги. Вольтеру казалось, что она шла по какому-то помосту, то есть дефиле. Это — современная красавица высокого роста с длинными ногами.

— Не только эта красавица подиума кажется нашей современницей — семидесятилетний Вольтер у вас предстает не стариком XVIII века, а личностью с феерической харизмой. В принципе если какому-то политику или писателю сейчас создавать имидж, то следовало бы многое позаимствовать у Вольтера.

— Да, это модель в какой-то степени. Нам не хватает такого, как Вольтер. Не вождя, который поведет за собой армии, а вот духовного лидера, который сдержит и революции своим обаянием, и будет чувствовать социальную справедливость, и будет просвещенным, элегантным человеком с большим чувством юмора. Эпатажным, да, забавным, то есть смешным, как Вольтер, который ходил на своих каблучках. Но, увы, нет даже намека на такого человека в нашем обществе. Александр Исаевич хотел, конечно, стать властителем дум, но вообще время властителей дум прошло, литература сейчас не может состоять из властителей дум, это совсем другое…

— Но Вольтер не был литератором в чистом виде…

— Не был, скажем, романистом. Он написал один роман, вся остальная проза — это «parables», то есть притчи. Либеральные притчи с намеками, с массой подтекстов, контекстов именно политического, вольнодумного характера, страстные трактаты о толерантности, написанные всегда легким, общепринятым языком.

— Действие романа происходит в 1764 году, когда Екатерина только-только взошла на престол и решалась дальнейшая судьба России. Вольтер видел в Екатерине молодого монарха, в котором можно развить республиканский дух, привить либеральные идеи для создания гармонического общества. Сейчас в который раз (!) решается судьба страны и судьба либеральных идей.

— Поразительно, но та ситуация совпадает с сегодняшним днем, с нынешними разговорами о создании либеральной империи. Во Франции «философы» разрушали религию и в то же время боялись революции. Надо сказать, они никогда не думали, что победят: в шестидесятые годы они просто обалдели, когда вдруг увидели, как широко распространился нигилизм. Кстати, хочу заметить, как меняются понятия. На Западе вольнодумец — это всегда атеист, при советской власти вольнодумец — это верующий. Так же нигилизм. Нигилистом в Европе был человек, отрицающий материю, но стоящий на стороне идеального понимания жизни А у нас в шестидесятые годы XIX века нигилист — это Базаров, который стоит только на стороне материи, — полностью противоположное понимание. Конечно, Вольтер и Дидро надеялись на либеральную империю. Они видели в Екатерине идеал правительницы. И потом, она была прежде всего женщиной, двухсотпроцентной женщиной, и это как-то влияло на все. Если вы заметили, в романе к ней ластятся животные: коты, собаки, птицы… И так было в действительности, меня просто это поразило: лошади ее обожали, не говоря уже о мужчинах, — мужчины ее очень любили. Это был не просто разврат. Всякий раз она по-настоящему влюблялась, императрица могла босиком пробежать по всем анфиладам дворца к любимому… Такой вот тип правительницы. В общем-то, России безумно повезло: семьдесят пять лет из ста в XVIII веке правили женщины. После чудовищного мужского хамства и кровопролитий, беспрерывных войн появились такие, пусть несовершенные, и Анна Иоанновна, и Елизавета Петровна и, наконец, Екатерина — это уже следующий этап.

— Если Елизавета Петровна пригласила в Россию Растрелли, то о Вольтере не желала и слышать…

— Елизавета была менее образованной, более импульсивной. Она не обладала аналитическим умом. Хотя тоже была женственна, скажем, велела отменить смертную казнь, пытки еще оставались. Екатерина всегда была против пыток. Когда честолюбивый офицеришка Мирович, пытавшийся вызволить Иоанна — узника Шлиссельбургской крепости, оказался в руках правосудия, должно было неминуемо пройти дознание. Встал вопрос: применять ли пытки? Вот это и вызвало страшную внутреннюю борьбу Екатерины. Панин ждал, что Екатерина скажет: никаких пыток! А она говорит: это целиком оставляю на решение Сената. Аристократы были шокированы, считали это позором. Противоречие это терзало ее в течение всей жизни: запросы либеральной души и требования империи.

— Зло в романе предстает всяческой чертовщиной — то птицей пролетает, то кошечкой-мышечкой пробегает, то существами бестелесными шуршит… И это вначале даже забавляет и не кажется столь угрожающим и разрушительным для героев. Перекликается ли ваше представление с Вольтером, который в «Кандиде» не оставляет никаких иллюзий — зло неодолимо?

— Зло неодолимо, но, помните, последние слова Кандида: il faut cultiver notre jardin. Все-таки сквозь все ужасы он приходит к маленькому садику, который надо возделывать. А чертовщина и Пугачев рассматривались во всей Европе, и не без причины, как результат духовной революции, подготовленной энциклопедистами. На самом деле, конечно, Пугачев и не знал о них, но я его нарочно внедрил в криминальную среду, действующую в романе: то ли он, то ли не он — Казак Эмиль, то ли страшная рожа с клыками — Барбаросса, понимаете, «план Барбаросса», — все это ассоциации.

— Как была придумана вся история встречи Вольтера с Екатериной?

— Вообще сначала я думал написать просто: как Екатерина приезжает, такая вот дама прекрасная входит — и все. А потом что-то мне стало от этого неудобно. Вспомнилось, что тогда очень увлекались маскарадами, была странная такая вещь — андрогинность петербургского двора. Елизавета приказывала кавалерам приходить в дамском одеянии, а дамам в мужском. Сама очень любила носить мундиры. Екатерина то же самое — безумно любила переодеваться. И как-то призналась, что она в таком виде объяснялась в любви одной даме.

Гиперссылка:

«После коронации в 1763 году были маскарады как при дворе, так и у Локатели. В одном из сих надела я офицерский мундир и сверху онаго розовую домину и, пришед в залу, стала в круг, где танцуют. Княжна Настасия Сергеевна Долгорукова, оттанцовав, остановилась предо мною и начала хвалить ей знакомой молодую девицу. Я, позад ея стоя, вздумала вздыхать и половину голосом, наклонясь к ней, молвила: «Та, которая хвалит, не в пример лутче той, которую хвалить изволила». Она, оборатясь ко мне, молвила: «Шутишь, маска; кто ты таков? Я не имею честь тебя знать. Да ты сам знаешь ли меня?» На сие я ответствовала: «Я говорю по своим чувствам и ими влеком»… Она спросила: «Маска, танцуешь ли?» Я сказала, что танцую. Она подняла меня танцевать, и во время танцу я пожала ей руку, говоря: «Как я щастлив, что вы удостоили мне дать руку; я от удовольствия вне себя». Я, оттанцевав, наклонилась так низко, что поцаловала у нея руку. Она покраснела и пошла от меня. Я опять обошла залу и встретилась с нею. Она, увидев меня, сказала: «Воля твоя, не знаю, кто ты таков». На что я молвила: «Я ваш покорный слуга; употребите меня к чему хотите; вы сами увидите, как вы усердно услужены будете»…

(Записки императрицы Екатерины Второй)

Это — не просто переодетая Екатерина, это — некий мускулинический фантом, ее мужское «я». В романе также переодеваются, чем создается атмосфера двусмысленности: вроде бы все любовники всех, все смущаются — как это произошло — и с кем они были, не совсем понимают. И Вольтер ловит себя на мысли, что влюблен в Фон-Фигина. Влюблен и очень боится этого. Ему в Сан-Суси Фридрих, совершеннейший гомик, подсовывал своих адъютантов и очень разочаровался, когда тот не соответствовал… А тут нате — безумная страсть к мужчине… Вот такая началась игра. Это, конечно, маскарад, сомовский маскарад.

— А можно это представить и как заигрывание с читателем.

— Нет, нет и нет! Мне тоже приходило на ум, что могут подумать о некой спекуляции. Но надо все время иметь в виду — это женственный век. С одной стороны, он приносит либерализм и терпимость, а с другой — вот такие странные ситуации, курьезные даже. Соединение полов, когда мужчины носили драгоценности, завивались, пудрились, даже солдаты отращивали длинные косы, заплетали, салом намазывали — и вот так сражались… Почему, откуда это все взялось? Причем далеко не все были определенной ориентации, абсолютно нет, но вот такой стиль, мода. Это — выражение женственного века. Потом это стало не так явно. Трудно сказать вообще, что такое гомосексуализм. До сих пор это не понято человечеством и как он распространялся. Ведь нельзя сказать, что с развитием цивилизации все больше, больше. Напротив, в древнем, античном мире его было гораздо больше.

— Конечно, в Греции, в Риме…

— А потом настало царство суровой религии, а его стало меньше, да?

— Внешне — может быть.

— Ницше говорил, мы — «гомо сапиенс» — переходная раса, не окончательное развитие человека. Что следующий — «человек будущего» — появится. Он имел в виду не сверхчеловека, а следующего человека. Не исключено, что тогда не так четко будет выражено различие полов. Вот в моем романе Вольтер, когда преобразился в дерево, спрашивает: «Где ты погиб, Миша, в каких боях?» И тот отвечает: «В бою между духом и плотью». Плоть, как всегда, победила. Та самая мысль, которую вложил когда-то Вольтер в душу Миши, о смехотворности нашей любви: почему Господь не дал нам какого-то другого выражения любви? Почему за любовью обязательно стоит такой ридикюльный акт?.. Вот эта вот плоть, тяга плоти, не будь у Михаила этой Маланьи, он бы пожил лет десять, правда? А тут вернулся из Польши с деревянной ногой муж Маланьи…

— Когда вы сейчас так рассказываете, получается слишком просто, а в романе это звучит роком.

— Это рок и есть. Потому что все в сочетании: такая метафизика драматургическая, физическая драматургия.

— Авантюрный сюжет, элементы плутовского романа и гривуазной новеллы продиктованы не только XVIII веком, но и самим Вольтером, для которого «все жанры хороши, кроме скучного». Без диалога Вольтера и Фон-Фигина в романе осталась бы прелесть приключений и безудержной фантазии, но был бы утерян главный смысл написанного. Вы не побоялись так много места уделить философии?

— Нет, философия проходит через весь центр романа, где идут дискуссии, в день встречи Вольтера и Фон-Фигина. Здесь и черт появляется, объявляет себя атеистом и требует у Вольтера не увиливать и объявить, что Бога нет. А тот не может этого. В общем, здесь основное столкновение взглядов, идей, возникающий ужас лиссабонской катастрофы 1755 года, циничных разговоров в салоне мадемуазель Лепинас. Я очень долго с этой главой возился, уже все было закончено, и только тогда я стал ее выстраивать.

— Живописные описания русских имений — с чего начинается родина — это лишь вымысел?

— Реальность. Я описал наше родовое, с папиной русской стороны, село — Покровское, Рязанской области. Огромное село такое, раскиданное на холмах. Как при царе Горохе, так и сейчас стоит, по-моему, без особых изменений. На холмах было много усадеб помещичьих: там не один был помещик, много. Когда я первый раз приехал туда с отцом в начале шестидесятых, мне рассказывали, что на одном холме, вот тут вот, барин пустил лебедей в пруды, там беседки построил… все стояло как одно целое. Электричества не было, воду из колодца поднимали журавлем… пьянка безумная какая-то… родственница Таня утром нам с отцом выносила яичницу из двадцати яиц и бутыль мутного такого самогона. На наши возражения отвечала: «Вы же на отдыхе…» В избе — корова, куры… Вот я и стал представлять, как жили эти самые Миша и Коля, эти помещики, в Покровском. В романе и название села осталось. Их много, тысячи Покровских есть в России, но именно эта глубинка описывается мною, и речка Мастерица, и все-все. И вот оттуда взялись эти юнцы.

— Эти юнцы — молодые аристократы — абсолютно новое поколение, с которого, в общем-то, и начались идеи русского европеизма. Отличительное поколение во времена Вольтера называлось во Франции «шестидесятники», а через двести лет — вновь «шестидесятники», уже в России. Такая параллель — случайное совпадение или продуманный ход?

— Все спонтанно возникало и закручивалось…

— И что, «шестидесятников» всех веков и народов всегда неминуемо ждет разочарование?

— Мне кажется, что век Просвещения еще не кончился на самом деле. Пока — мы на развалинах утопии, зародившейся в вольтеровское время. Мы еще не избавились от нее, мы только проходим через различные ее фазы. Возьмем, скажем, время возникновения Советского Союза. Французские философы, поэты, сюрреалисты двадцатых годов XX столетия были чистейшими вольтерьянцами, и они аплодировали со своей колокольни Советскому Союзу. Все — Андре Бретон, Луи Арагон и прочие — были страшными поклонниками этой реально вдруг возникшей утопии. Франция не смогла, а вот там, в России, все-таки возникло царство разума, чистого разума. Поэтому для них, для этого направления ума, гибель этой легенды, а потом и всей утопии была крушением основных ценностей.

— Они быстро оправились и теперь говорят, что большевики в процессе реализации их ценности извратили.

— И большевики извратили. Но тем не менее интеллигенция тоже уходит в метафизику — и во Франции, и везде. Единственная успешная революция XX столетия — это революция в искусстве. Она вдруг показала иные измерения видимого мира, о которых не догадывался никто: близость видимого и невидимого миров. Пересечение этих миров. И новокантианский взгляд на предметы вообще. Живопись, предположим, атональная музыка, новая литература — образная система совершенно иная. Вот это уже сдвинуло с точки некоторой схематичности, которая была у Вольтера. В его толковании хотя бы священных книг, священных писаний. Вольтер всегда высмеивал непорочное зачатие. А одна из моих героинь говорит, на мой взгляд, большую мудрость: любое зачатие — непорочное. В самом зачатии есть сакральный момент… Среди порока, среди свального как бы греха, в организме любой шлюхи — не шлюхи, черт ее знает какой оторвы, происходит вдруг что-то священное…

— После советской власти была еще одна попытка…

— А вообще есть ли какой-либо смысл во всех этих попытках или это просто бессмысленная, кровавая, чудовищная история — и все? С моей точки зрения, есть только один определенный смысл существования человеческой расы — это ее попытка самоусовершенствоваться. Я, кстати, в романе пытаюсь дальше развить то, что сказал в «Новом сладостном стиле» — об эволюции и творении. Идея творения и идея эволюции не противоречат друг другу. Эволюция — просто часть творения. Творение произошло, Адам ушел в прах, стал подниматься из праха, поднимался неисчислимые миллионы лет, а не шесть тысяч лет, превращаясь в каких-то там рептилий жутких, летя в виде птеродактиля и так далее, и так далее — это все путь Адама. Это превращение Адама в человеческую особь. Миллионы лет проходили монотонно так, без представления о времени. А сейчас счет пошел уже на сотни.

— Но разве Вольтер не делал попытку совершенствования человеческой расы?

— Вольтер был необходимым ферментом человеческой цивилизации. Именно Вольтер. Хотя его можно представить как безобразного атеиста, предтечу фашизма, коммунизма и так далее и тому подобное. А можно представить как очистителя религии от лицемерия, необходимой личностью, которая продолжит так или иначе поиск. И, в общем, негативный-то опыт тоже весьма важен именно для движения человеческого духа, и даже движения человеческой идеологии, в каком-то намеченном, непостижимом еще для нас направлении. И в этом есть содержание пути Адама — пути самоусовершенствования.

В наши дни некоторые изменения тоже можно заметить. С одной стороны, чудовищный терроризм, когда темные силы ада действуют, направляя людей от жизни к смерти, глухой, черной смерти. А с другой — гуманитарные акции. Кого когда-нибудь волновало в XVIII веке, что Африка умирает с голоду? Сейчас это безумно волнует всех.

— А там все равно умирают.

— Умирают, но тем не менее туда направляются гигантские какие-то эскадры, эскадрильи с едой, с одеждой, с медикаментами. Мир сейчас планетарно озабочен проблемой избавления от СПИДа… Спасение, благотворительность. В этом есть некоторые моменты пути Адама: дальнейший отход от животного начала к духовным ценностям.

— Как прежде бранным было слово «вольтерьянец», так ныне раздражает понятие «интеллигент», которое заменяется понятием «интеллектуал»…

— Интеллигенции мало вообще осталось… Потом какая она была, интеллигенция? Даже в конце XIX века. С одной стороны, остатки позитивистов, из них вышли большевики. Большевики — это и есть выражение вот этой интеллигенции. Большевики на самом деле — вообще люди XIX века, не XX. И Ленин почувствовал, что промахнулся, что уже в вагон XX века со своей революцией не вскочить. В XX век со всеми его физиками, математиками, теориями относительности, футуристическими выставками, абстракционизмом, философией экзистенциализма. Он не понимал всего этого, он был в ужасе, что они пропустили свое время, свою революцию. Его спасла Первая мировая война, потому что она затормозила XX век. И тогда он уже не в том, а в другом, в пломбированном, вагоне приехал. Но это была власть XIX века, власть позитивистов, власть Чернышевского, Писарева… Интеллигенция сейчас должна быть другой по сравнению, скажем, с XIX веком. Вот мои герои Коля и Миша — предтечи байронизма в России — были отцами декабристов. Декабристское восстание — не что иное, как восстание байронитов, а уже за байронической фазой образовалось за пару десятилетий то, что мы называем русской интеллигенцией. Это властители дум, такие народовольцы, хождение в народ, большие такие прагматисты, в общем-то, атеистический такой мир, позитивисты, короче говоря. Это, я думаю, противоречит байроническому складу. Поэтому, мне кажется, если в России новая интеллигенция начнет возникать, она будет все-таки не позитивистской.

— Неужели байронической?

— Опять байронической. Даже у таких людей, как олигархи, проглядывают черты байронизма. Посмотрите, одному из них дают возможность бегства, он отправляется в тюрьму. Другой приезжает на территорию фактически Советского Союза под именем Платон Еленин. Разве это не байронизм?

— Допустим, это первый признак героя-романтика, но разве данному байрониту не присущ практицизм?

— Практицизм присущ, но для достижения своих байронических утопий. Он же не одержим производством денег. Он делает их, но у него совсем другие идеи, куда их употребить. Он человек утопического склада ума. Если говорить об интеллигентах, то я не думаю, что это будет какая-то определенная модель. Ведь предположим, мы прошли через такое наивное движение неофитов в семидесятые и восьмидесятые годы, когда многие интеллигенты уходили в религию, полагая, что если вернется религия, мир будет совершенней. А сейчас мы испытываем серьезные разочарования в ортодоксальной религии. Она, к сожалению, становится слишком официальной.

— Ну хорошо, возникнут байронические интеллигенты, и что они смогут сделать? Привить аристократизм духа?

— Пожалуй. Они смогут создать новую атмосферу. Новую атмосферу жизни. Наш народ еще, прямо скажем, темный вообще-то. Ему до сих пор кажется, что за границей какие-то чужие совсем люди, для них гораздо ближе какой-нибудь хам, областной глава администрации, чем бизнесмены, финансисты, гуманитарии, благотворительные общества. С опаской смотрят на другие конфессии, экуменизм очень далек от них. Опять вера подменяется ритуалом веры, но не потащишь же всех за уши к философии. Хотя ощущение священности и таинственности необходимо развивать… То есть не развивать — культивировать, как сад.

— Как говорят, по некоторым оценкам, десять миллионов разделяют в России либеральные идеи. Эти миллионы людей после выборов оказались за бортом…

— При таком поражении, как вот мы испытали на думских выборах, сами виноваты, между прочим, уж думаешь, что администрация нынешняя и эта партия «Единая Россия» — все-таки еще сдерживающий момент перед нахрапом людей нацистского толка, нацизма. Другого сдерживающего момента уже нет. В общем-то, я не политик, но мне кажется, нужно создать какую-то единую сильную партию. Назваться «Союзом правых сил» — значит, обречь себя на поражение неминуемое, ну «Яблоко» — это еще непонятно, вкусно — можно куснуть, да? А «Союз правых сил» в сознании миллионов и миллионов людей — это значит союз буржуев с огромными животами и зевами. Этот стереотип жив до сих пор. Они вовсе не правые. Нас, например, в Советском Союзе называли левыми. Левые, фрондеры. Они должны быть фрондерами. Левыми не надо себя называть, но они либералы и демократы. А у нас либерально-демократическая партия — это партия Жириновского. Украли название еще при Советском Союзе — такой сатанински хитрый, дальновидный проект КГБ. И он сейчас вовсю функционирует. Функционирует, отвлекая людей от настоящего либерализма, от настоящей демократии. Надо придумать партию, в которой не было бы среди лидеров амбициозных людей, отрицающих всякое содружество ради победы идей или не победы, хотя бы существования… И кто лидер? Может быть, какая-то новая креатура. Во всяком случае, в одном я согласен с Чубайсом — это не разгром, а поражение в одном сражении. Думаю, что, как ни странно, и правящая партия может быть в некоторой степени гарантом существования оппозиции. Потому что если придут разноглазьевы, будет очень неприятно. Вообще ситуация неприятная… Все эти разговоры о величии, всегда подкрепляемые каким-то милитаризмом. А величия можно ведь и без армии достичь. Почему так или иначе, но все время мы и НАТО — враги?.. И все же тоталитарный мир всегда слабее либерального. Хоть это звучит парадоксально. Потому что он, как в анекдоте, «сильный, но легкий». Его можно выбросить в окно. И он рассыплется. А либерализм обладает какой-то вязкостью. Его вот вроде забили, вот как сейчас у нас забили, и пребывает он в ничтожестве, а потом начнется опять.

— У вас есть рассуждение о возникновении времени: время наступает после изгнания из рая. Мы идем, и мы никак не можем ни вернуться в рай, ни создать его, мы просто идем по пути изгнания из рая.

— Но когда мы придем или когда мы вернемся — время остановится.

— А что за Пушкин-курьер блуждает у вас по Европе?

— Какой-то родственник поэта. Он потерялся в Вене, его искали Воронцовы, Шувалов. Негодовали: куда пропал Пушкин? Ему совсем нечего было делать в Вене. У меня есть потрясающая книга «Письма к Вольтеру», изданная просто на европейском уровне Академией наук СССР в семидесятом году. Я купил ее в русском магазине в Вашингтоне. Вот Пушкин оттуда взялся.

— Ваш друг мне поведал, что ваш любимый поэт Пушкин.

— Да, я люблю Пушкина.

— И, кажется, даже кот у вас в доме…

— Это пес тибетской породы. Когда жена увидела его впервые, он был без шерсти, совсем голенький, только бакенбарды висели. Она ахнула — да это же Пушкин! И так сразу и приклеилось.

— Я ошиблась, но все же кот был и звали его — Онегин, а его хозяин — одинокий Стас Ваксино.

Гиперссылка:

«Вновь мы остались вдвоем с Онегиным в огромном доме. Кот не то чтобы постарел, но изрядно посолиднел. Притворный бандитизм в округе его меньше увлекает. Он любит теперь сидеть на столе в кухне и смотреть на папу, когда тот вкушает свой патентованный диетический ужин. Ты не один, как бы говорит он мне своими круглыми глазищами и подрагивающими усищами, мы с тобой вместе; мужчины, друзья. Я скоро догоню тебя по возрасту, если принимать во внимание ваш дурацкий расчет кошачьих лет — один к семи. Иногда лапой он берет какой-нибудь кусочек из тарелки».

(Василий Аксенов. Кесарево свечение. Глава под названием «Роман подходит к концу: народ разъезжается».)

Фотоальбом

В оформлении книги использованы фотографии

из личного архива автора, а также работы А.Аксенова,

В.Есипова, М.Лемхина, С.Москалева, В.Плотникова

Примечания

1

Статьи этого раздела печатались, кроме особо оговоренных случаев, в газете «Московские новости».

2

Зд.: гигиена в первую очередь (англ.).

3

Нет крови за нефть (англ.).

4

…стояла в непринужденной позе, руки в боки, выставив вперед бедро. «Эй вы! — сказал полковник. — В мои обязанности не входит искать жилплощадь. Мое дело — ловить шпионов и покорять девиц, вот мое истинное занятие». Нинель бросила на него злобный взгляд, как девочки, перед тем, как окончательно сдались.

5

Полковник Томсон был общительным человеком, когда дело касалось расквартирования вновь прибывших. Какое бы помещение он ни предлагал, оно непременно оказывалось битком набитым разными козлами, курами, хныкающей ребятней, бесформенными тетками и дородными мужиками. Определенно, его воображение резко расходилось с нашим. Само слово «Сааремаа», со всеми его гласными, уже вливалось в наши кружки обилием содержащегося в нем воздуха. Воображение рисовало картины остроконечных черепичных крыш с флюгерами, крутящимися под напором европейского ветра, налегающего с небес, и пласты облаков, похожих на Трафальгарскую битву. Что же касается полковника, у него, безусловно, имелся собственный взгляд на свой остров, посему он постоянно приказывал водителю останавливать джип в каких-то безобразных советских поселках, на узких улочках, под мрачной сенью деревьев, где от домов неотвратимо несло куриным пометом и рыбьими внутренностями; все это недвусмысленно напоминало нам печально известную «воронью слободку» Ильфа и Петрова.

В каждом местечке, где мы останавливались, нас угощали мерзопакостными напитками и омерзительными закусками. Население, не говорящее по-русски, сильно смахивало на сборище жалких плутов, истинных сынов пролетарского государства. Это был тот самый общественный пласт, где полковник Томсон и ловил шпионов, и покорял девиц. В конце концов до нас дошло, что сегодня суббота и что цель полковника была очень далека от поисков жилья для двух русских писателей; гораздо больше он тяготел к мысли поскорее надраться как свинья. В конечном итоге он своего добился и, что-то бормоча, бесформенным кулем — со всеми своими тетрадками, авторучками и незаряженным пистолетом — свалился с сиденья джипа на пол.

6

Здесь и далее, автор чередует периоды, написанные по-русски, с их английским переводом.

7

См. статью «Зачем вам это нужно?».

Content

Василий Аксёнов
ЗЕНИЦА ОКА.
ВМЕСТО МЕМУАРОВ

От автора

Часть первая НОСТАЛЬГИЯ ИЛИ ШИЗОФРЕНИЯ

Первомайский январь

Старые песни о главном

Если бы выставить в музее раскаявшегося большевика

Опасно, очень опасно

Глотникам России

Шальные «Пули»

«Гоблдигук»

Сербский свисток

Двенадцать вялых

Памяти Терца

Китайская нота МИДа

Как «политическая корректность» сама себя высекла

Господи, прими Булата

Ностальгия или шизофрения?

«Новогодние зароки»

Рубеж веков

Похмелье

Карусель в круговороте, или Зимние вечера

Очередь Хиллари, или Апология матриархата

Молитва во время бомбежки

Несколько слов на немодную тему

Свои и чужие

На острове со «Свободой»

Старые песни о глупом

«Зачем вам это нужно?»

Проба на либерализм (читая Леонтовича)

Хватит вилять хвостом

На Запад без маски

Золото второй свежести

Уроки варварства

Отягощенный футбол

ЦПКО им. Гинзбурга

Норд-ост с юга

Все очень сложно

Трали-вали и гений

По слуху и нюху

Автопортрет

Джазовая пьеса

Плачу и рыдаю

Светлый путь

Вестерны и истерны

Сдвиг речи

Часть вторая ЗЕНИЦА ОКА

Негатив положительного героя

Три шинели и Нос

Досье моей матери

АААА

Глоб-Футурум

Стена

Экскурсия

В районе площади Дюпон

Логово льва

Непрерывная линия

Высоко в горах, где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах

Зеница ока

Шестьсот метров по прямой

Часть третья НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, ДЕЛЁННАЯ НА ДВА

Жаль, если кого-то не было с нами (беседы с Игорем Шевелевым)

Звездный билет на остров Крым (1998)

Легкая попытка небесного чувства (2001)

Корабль «Не тронь меня!» (2002)

Нормальная жизнь, деленная на два (2002)

«В мемуарах работает ложная память…» (2004)

«Меня называют Васей Лунатиковым» (беседа с Диной Радбель)

Облискурация Аксенова (беседа с Ириной Барметовой)

Фотоальбом

Примечания