Кейт Хьюитт

Сестры Эдельвейс

Kate Hewitt

THE EDELWEISS SISTERS

© Kate Hewitt, 2021

© Смирнова, А., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Изобель, которой первой пришёл в голову сюжет о сёстрах Эдельвейс. Это был потрясающий год.

Спасибо, что вместе со мной работаешь над всеми этими книгами!

Пролог

Зальцбург, Австрия, 1945

Весна несётся по городу, как песня, симфония красоты и обновления среди разрушений войны. В Мирабельгартене, за пределами великолепного дворца, клумбы – настоящее буйство маргариток и желтофиолей, анютиных глазок и незабудок.

Магнолии на Марктплатц-сквер усыпаны шелковистыми цветами, радостно журчит река Зальцах, стекающая с заснеженных Китцбюэльских Альп через луга, все в белых звёздах нарциссов. Сине-зелёные воды реки безмятежно струятся, не беспокоясь о разрушенных мостах, которые зияют над ней, напоминая о бомбах, уничтоживших эти мосты и купол собора, но, к счастью, оставивших невредимым многое другое.

Высоко над городом, у старинных зданий аббатства Ноннберг, выкрашенных краской цвета охры, крадётся женщина, прячась в тени от восходящего солнца, ползущего по горам Зальцкаммергута, покрытым голубым туманом, и тянущего длинные, прозрачные, маслянисто-золотые пальцы к пикам цвета индиго, которые окружили Зальцбург, как зубчатая корона великана. Младенец у неё на руках кричит, тоненько, скуляще, слишком слабо для голодного ребёнка.

Она натягивает одеяло на лицо крошечной девочки, качает её, просит не шуметь. У женщины ушла почти неделя, чтобы добраться сюда, она вся в грязи, голодна и измучена. Было бы гораздо легче отдать младенца компетентным бюрократам, которые теперь, услужливые и деловитые, наводнили города и посёлки отсюда до Гамбурга, или даже оставить там, где он родился всего несколько недель назад, среди боли и страданий, пришёл в мир, который безнадёжно сломан, и кажется, что его уже не починить.

Но она обещала, и вот она здесь, всё её тело покрыто синяками и сведено болью, руки баюкают маленького человечка, которому каким-то непостижимым, немыслимым образом удалось выжить.

Высоко наверху часы на куполе в стиле барокко, венчающем аббатство, бьют шесть. Скоро сюда соберутся монахини, их голоса возвысятся как один, когда они будут произносить древние слова, над которыми не властно ни время, ни война. Ребёнок вновь начинает плакать, и женщина понимает, что больше не может ждать. Она с неохотой взвалила на себя это бремя, но теперь ей тяжело с ним расставаться. Эта малышка – единственное, что связывает её с другим человеком, с чем-то кроме её бесконечных скитаний по всему миру, с одной из множества погибших на войне – бездомных, безымянных, одиноких.

Она прижимает младенца к груди, вспоминая пальцы матери ребёнка, вцепившиеся в её ладонь, – холодные, костлявые пальцы с содранными ногтями, которые впивались ей в кожу, горя последними силами, с каждой секундой утекающими в грязную солому.

– Пожалуйста… обещай мне… ради моего ребёнка…

Что ещё ей оставалось, кроме как сдержать клятву?

– На Гетрайдегассе есть магазин часов… над ним вывеска с веточкой эдельвейса… отнеси ребенка туда… а если магазина там нет, то в аббатство. Монахини там добрые. Они знают, что делать. Поклянись мне…

И вот она здесь, с этим крошечным, никому не нужным свёртком, зажатым в руках. Она побывала на Гетрайдегассе, и дверь в магазин оказалась заколочена. Так что пришлось прийти сюда, к аббатству. Она не сможет заботиться о ребёнке, она должна оставить девочку здесь. Последний удар часов уплывает в рассветную тишину, эхо разлетается по узкому двору, клочья тумана испаряются в свете солнца. Собравшись с духом, женщина идёт вперёд, одной рукой качая младенца, другой сжимая старый ящик, найденный возле бакалейной лавки в зловонном переулке у Кайгассе. Его сырые, прогнившие доски станут столь же скромной колыбелью, в какой лежало святое дитя, которому монахини теперь поют славу.

Она ставит ящик на пороге аббатства, осторожно кладёт туда ребёнка, подтыкает грязное одеяло, подаренное ей сотрудником Красного Креста в Мюнхене, вокруг сморщенного личика. Заворачивает в одеяло маленький вязаный цветок эдельвейса – его передала мать ребёнка в надежде, что он вызовет воспоминания, что монахини узнают и поймут.

Она наклоняется, чтобы поцеловать малышку в бледную щёчку, поднимает тяжёлый дверной молоток и опускает один раз, два, три, каждый удар – в такт биению её сердца.

Она слышит шаги, тихие и неторопливые шаги по древним ступеням, и отступает в тень, прячется за колонной, потому что должна это увидеть.

Дверь открывается с долгим, недовольным скрипом, выходит монахиня и с безмятежным любопытством оглядывается по сторонам, пока не замечает ящик у ног. Она молода, эта монахиня; её лицо под белой намиткой – гладкий, чистый овал, у неё стройное тело, тонкие руки. Она поднимает ребёнка, и на её лице появляется удивлённое выражение.

Женщина смотрит, как монахиня прижимает к телу ребёнка; несмотря на своё призвание, она знает, как его держать, инстинктивно гладит маленькую, хрупкую головку. Губы расплываются в нежной улыбке.

Вот и всё. Она исполнила своё обещание, больше ей нечего здесь делать. Тихо, с болью в сердце и во всём теле, женщина ускользает прочь, а солнце поднимается над городом, наполняя его светом.

Глава первая

Зальцбург, 1934

Музыка неслась из высокого узкого дома на Гетрайдегассе, радостные струйки звуков петляли по тёмному и переполненному магазину на первом этаже, где стояли стеклянные шкафы с мраморными каминными часами. Настоящей гордостью магазина были величественные напольные часы и часы с кукушкой, искусно вырезанные великим Иоганном Баптистом Беха, которые отбивали каждые четверть часа на протяжении почти ста лет.

Музыка плыла по узкой лестнице в гостиную, мимо потёртых вельветовых диванов, украшенных салфетками с вышивкой ручной работы, мимо тяжёлых деревянных столов и стульев, потемневшего от времени шкафа из красного дерева – всё это было перевезено сюда из деревянного фермерского дома в Тироле – в кухню с квадратным столом и почерневшей плитой.

Минуя пролёт в хозяйские спальни, она поднималась на второй этаж, с его крохотными мансардными комнатами, маленькие окна которых выходили на луковичные купола Зальцбургского собора, на Альпы и бахрому цвета индиго за ними.

Музыка наполняла все комнаты; три голоса – альт и два сопрано – слились воедино в нежной мелодии знаменитой народной песни «Лорелей»:

Не знаю, о чем я тоскую.

Покоя душе моей нет.

Забыть ни на миг не могу я

Преданье далёких лет…[1]

И внезапно воцарилась тишина.

– Биргит, мне кажется, ты сфальшивила, – сказала Лотта и жизнерадостно рассмеялась, откинув назад волосы, рассыпав по плечам золотисто-пшеничный водопад. – Или это была я? – Она вновь расхохоталась, светло улыбнувшись сёстрам. – Давайте ещё раз.

– Нет времени. – Биргит быстро отвернулась, пряча лицо от смеющихся глаз младшей сестры. – Отец ждёт, – и она понеслась прочь из дальнего зала магазина, где они репетировали, чтобы не тревожить отца, страдавшего жестокими головными болями с тех пор, как почти двадцать лет назад, в битве при Оршове, в него попал румынский снаряд.

– Биргит… – начала было Лотта, и в её голосе зазвучали встревоженные нотки. Она попыталась остановить сестру, но самая старшая, Иоганна, покачала головой:

– Пусть идёт. Ты же понимаешь. А я иду одеваться, – и она быстро вышла из комнаты вслед за Биргит и направилась в комнаты. Лотта, чуть слышно вздохнув, поплелась за сестрой, продолжая напевать, но на этот раз её никто не поддержал.

В кухне их мать, Хедвиг Эдер, возилась с пирожными, повязав фартук поверх лучшего своего платья, какое надевала только по воскресеньям. Хотя она прожила в городе двадцать три года, до этого она ни разу не посещала ни одного из мероприятий Зальцбургского фестиваля, если не считать бесплатного спектакля на соборной площади, ради которого даже крестьяне спускались с гор. А сам фестиваль проводился по большей части для состоятельных отдыхающих и туристов, приезжавших на один день из Вены, Берлина и даже из дальних городов – искушённых людей с быстрыми автомобилями, лукавыми голосами и скользкими манерами – или, по крайней мере, такими их считала Хедвиг. Модники – так называли их зальцбуржцы, и в этом слове слышался то ли трепет, то ли презрение, а может, и то и другое.

Её супруг, Манфред, стоял в дверном проёме кухни, тоже в лучшем своём наряде – поношенном костюме из шерстяного твида. При виде посыпанных сахаром пирожных с кремом, аккуратно разложенных на блюде, он улыбнулся.

– Ах, Прюгельторте, – радостно воскликнул он, – мои любимые. – И он наклонился, чтобы поцеловать жену в щёку; смутившись, Хедвиг отодвинулась в сторону.

– Мне кажется, я видела мышь, – сказала она, накрывая пирожные сеткой. – Придётся вновь вызывать человека.

Он с нежностью смотрел, как она суетится в кухне, переставляя с места на место то чайник, то тарелку, не глядя ему в глаза.

– Хедвиг, здесь нет мышей, – наконец ласково сказал он. Она пожала плечами.

– Мне кажется, я видела.

Вновь улыбнувшись, Манфред обнял её за талию.

– Ты слишком беспокоишься.

– С чего бы мне беспокоиться? Это ведь не я буду петь.

– Всё равно.

Хедвиг отодвинулась, потому что хоть и любила мужа, её порой раздражала его излишняя пылкость.

– Всё у них будет хорошо, – убеждал Манфред, пока она продолжала сновать туда-сюда по кухне. – Главное – не победа, а опыт. К тому же это не сцена Фестшпильхауса, а просто любительский конкурс в ресторане, только и всего. Давай просто наслаждаться сегодняшним днём.

Хедвиг не ответила, потому что понимала – наслаждаться у неё не получится, как бы она ни старалась. Но она всё же рассеянно улыбнулась мужу, понимая, что он-то уж точно получит удовольствие, подошла к маленькому потрескавшемуся зеркальцу у двери и стала приводить в порядок волосы. Хоть она и была дочерью простого фермера, она всегда старалась выглядеть опрятно.

– А вот и они! – объявил Манфред, сияя улыбкой, когда в кухню, смеясь, вплыла Лотта, следом Иоганна, деловитая, как всегда, а за ними Биргит, которая очень старалась не выдать волнение. На них были дирндли – народные костюмы с пышными юбками и клетчатыми фартуками, и Лотта со смехом утверждала, что похожа на доярку, но поскольку конкурс спонсировался Ассоциацией австрийских национальных костюмов, эти наряды, старательно и любовно сшитые Хедвиг, подходили как нельзя лучше.

Участию сестёр в конкурсе поспособствовал учитель музыки Лотты. Младшей дочери Манфреда и Хедвиг повезло трижды: из всех трёх сестёр Эдер она была негласно признана самой красивой, самой обаятельной и самой способной к музыке. Несколько лет назад Манфред и Хедвиг решили, что ей стоит брать уроки пения – о том, чтобы предоставить такую возможность Иоганне или Биргит, никто и не думал, потому что у них было не очень-то много денег. Но Лотта так любила музыку, что отказать их маленькому жаворонку казалось Манфреду почти жестокостью. Хедвиг, заправлявшая всеми расходами, была не слишком довольна, но, тем не менее, серебряные гроши и золотые шиллинги исправно, день за днём, неделя за неделей опускались в погнутую жестяную банку на полке над плитой.

Когда учитель, господин Грубер, предложил Лотте принять участие в любительском конкурсе, проходившем в день знаменитого фестиваля, девушка заявила, что не станет петь одна, только вместе с сёстрами. Они могли бы составить трио; на публике они ещё не выступали, но по вечерам часто пели втроём, хотя высокое сопрано Лотты возносилось над более скромными голосами её сестёр.

Господин Грубер согласился на трио и записал их на конкурс. Лотта поддерживала сестёр своим энтузиазмом и убеждала, что они разделят на троих этот потрясающий опыт, потому что никогда не любила быть в центре внимания, хотя и казалось, что она рождена для этого.

– Мы готовы? – спросил Манфред. Лотта повязывала золотые волосы шарфом, Биргит поправляла фартук. Все его дочери, белокурые и голубоглазые, были очень похожи и в то же время настолько разные, насколько могут быть три человека: Иоганна унаследовала волевые черты и энергичную манеру матери, Лотта отличалась игривостью и лёгкостью, а Биргит, тихая, застенчивая средняя сестра, всё ещё искала своё место в мире.

– Как мы выглядим, папа? – спросила Лотта, кружась в роскошной юбке.

– Как три самые красивые девушки во всём Зальцбурге. Подождите-ка. – Манфред достал из кармана три веточки эдельвейса, которые сорвал сегодня утром, на прогулке по Минсбергу. Он немало удивился, обнаружив эдельвейс, выросший на выступе известняка высоко над городом.

– Эдельвейс! – воскликнула Иоганна. – Где ты его нашёл?

– Где он обычно и растёт – в горах, – с улыбкой ответил Манфред и сунул по веточке с жёлтыми цветами и бархатистыми листьями в вырез платья каждой из дочерей. – Теперь вы не сёстры Эдер, а сёстры Эдельвейс! Настоящая сенсация!

– Что за чепуха, – пробормотала Хедвиг, но не смогла сдержать улыбку, и Лотта звонко рассмеялась, словно зазвенел хрустальный колокольчик.

– Сёстры Эдельвейс! – повторила она. – Изумительно!

– Мы сейчас опоздаем, – заметила Биргит, а Иоганна нетерпеливо цокнула языком.

– Что ж, пойдём. – Манфред хлопнул в ладоши, и вся семья покинула кухню, спустилась по лестнице и вышла на оживленную улицу. Непрерывный поток посетителей фестиваля направлялся к Фестшпильхаусу на Хофштальгассе, всего в полумиле отсюда, а Эдеры – в ресторан «Электролифт» на Монхсберг, где должен был проходить конкурс.

Лотта, как всегда, обаятельная, гарцевала впереди, очарованная карнавальной атмосферой. Одни посетители фестиваля нарядились в народные костюмы – ледерхозен и дирндли, другие оделись элегантно и модно. Настроение у всех было приподнятое, и сёстрам передалось это радостное волнение.

Когда Иоганна остановилась, чтобы покрепче завязать фартук, из узкого переулка на площадь перед ними выехал «Даймлер». Бледное лицо женщины смотрело из машины на толпу со скучающим безразличием.

– Все в порядке, Биргит? – спросил Манфред, улыбнувшись средней дочери, которая плелась чуть позади, теребя фартук.

– Да, папа. – Её лицо осветила лёгкая ответная улыбка, отчего оно стало почти красивым. Манфред потрепал её по руке. Он чувствовал особенную привязанность к ней, так похожей на него самого. В семнадцать лет закончив школу при монастыре, Биргит начала работать бок о бок с отцом, единственная из сестёр проявив интерес к сложной механике часов, катушкам, пружинам и шестерням, которые, соединившись вместе, могли отсчитывать время. Он надеялся, что она найдёт свой путь в жизни, и может быть, этот путь будет пролегать далеко от их маленького магазина.

Иоганна шла рядом с Хедвиг; если бы волосы жены Манфреда не начали седеть, мать и дочь можно было бы принять за сестёр, так очевидно они были скроены из одной и той же прочной ткани. Он верил, что суровость Иоганны что-нибудь смягчит, может быть, любовь, как вышло с Хедвиг.

А Лотта, его смешливая, милая младшая дочь? Она двигалась легко, как балерина, беззаботно подняв лицо к небу, раскинув руки, наслаждаясь простыми радостями жизни. Что можно пожелать Лотте? Манфред лишь улыбнулся, глядя на неё.

Было за что благодарить судьбу в такой день, когда воздух был свеж и прозрачен, как вода, а небо – тёмно-лазурного цвета, и смотреть на него было больно, но все смотрели, упивались цветом, и воздухом, и видом гор. Кто мог не ахнуть или, по крайней мере, не пробормотать «вундербар»[2], увидев эти горы, окружившие Зальцбург, эту корону, защищавшую город больше тысячи лет?

Это был день радости и хороших воспоминаний, потому что в Австрии в последние месяцы было слишком много неопределенности – в феврале вспыхнуло восстание социалистов, унесшее сотни жизней, в мае разорвалась бомба прямо здесь, в Зальцбурге, в Большом фестивальном театре. В июле канцлер Энгельберт Дольфус был убит австрийскими нацистами в ходе попытки государственного переворота, которая, к счастью, была подавлена в течение нескольких часов. Такая неопредёленность делала каждый день бесценным.

Семья свернула на Хофштальгассе, слившись с большой толпой, направлявшейся к Фестшпильхаусу, где должны были состояться главные выступления фестиваля – Бруно Вальтер дирижировал «Дон Жуаном» Моцарта, дебютировал Артуро Тосканини.

Еще несколько минут, и они наконец прибыли в «Электролифт», впечатляющее здание из дерева и камня, окна которого выходили на старый город и возвышавшуюся над ним древнюю крепость Зальцбурга. Лотта ахнула, когда кабина лифта повезла их наверх, а Хедвиг не смогла сдержаться и, нахмурившись, схватилась за стенку.

Сам ресторан был обшит деревянными панелями и завешан зеркалами, так что казался огромнее, чем был на самом деле. Столы убрали, чтобы разместить как можно больше стульев, и почти все они уже были заняты.

– Не думала, что придёт столько народа, – встревоженно пробормотала Хедвиг, и Манфред успокаивающе ей улыбнулся:

– И хорошо, что столько. Аудитория – это важно.

Она беспомощно смотрела, как какой-то важный господин ведёт её дочерей к импровизированной сцене; улыбнувшись, Манфред обнял жену и повёл к отведённым им местам в первом ряду.

– Куда они пошли?

– За кулисы, готовиться. Не переживай. Они счастливы! – Он чуть сжал её руку, на его лице было написано искреннее удовольствие, но Хедвиг всё-таки было не по себе, и она нервно озиралась по сторонам.

В ресторан входили всё новые и новые зрители, гудели разговоры, звенел смех, все болтали и изучали программки. Хедвиг взглянула на листок, который ей вручил Манфред, и при виде слов «Трио сестёр Эдер» у неё закружилась голова. Ей казалось, что зал медленно уплывает вбок, и она не знала, как с этим справиться. Манфред положил руку ей на локоть.

– Скоро начнётся концерт.

И он начался. Несколько выступлений они прослушали молча, лишь аплодируя в нужных местах, впечатлённые голосами даже самых явных дилетантов. Поскольку конкурс проводила Ассоциация национальных костюмов, все участники были соответствующе одеты, все исполняли народные песни, и Хедвиг чуть расслабилась. Она знала много песен, а традиционная одежда, уже давно не повседневная для жителей Вены, ощущалась как что-то близкое, родное. Она начала наслаждаться концертом.

И вот на сцене появились их дочери – три прелестные девушки в дирндлях и клетчатых фартуках, светловолосые, розовощёкие, и Хедвиг увидела их словно в первый раз: высокую и сильную двадцатилетнюю Иоганну, отличную работницу; Биргит, которая могла казаться такой дружелюбной, когда стояла прямо и смотрела людям в глаза, и Лотту, очаровательную Лотту, всего шестнадцати лет от роду, с лицом чистым, как роса, с глазами голубыми, как небо, Лотту, жаждавшую всем нравиться, всех радовать, словно пришедшую из другого мира. Как можно было не полюбить Лотту?

И зазвучали их голоса, такие нежные и прекрасные, сплетаясь воедино в мелодию юности, невинности, чистоты. Хедвиг не сомневалась, что все вокруг растроганы так же сильно, как и она. Её сердце забилось чаще от болезненной любви к дочерям, и она окинула Манфреда гордым, счастливым взглядом. Он улыбнулся ей в ответ так нежно, что у неё защипало глаза.

– Разве нам не повезло? – пробормотал он, взяв её ладонь в свою. – Разве нас не щедро одарил Господь?

Хедвиг смогла лишь кивнуть.

Сёстры Эдер не заняли первого места, не заняли вообще никакого, но никто из них не расстроился. Им было достаточно и того, что они вообще смогли спеть, а в конце вечера все только и могли говорить, что о семье фон Траппов, которые опоздали, но поразили всех потрясающей гармонией своего выступления, в котором приняли участие не трое, а целых девять детей, и мать тоже! Даже Хедвиг впечатлилась.

– Мария фон Трапп могла бы стать монахиней в аббатстве Ноннберг, – мечтательно прошептала Лотта, когда Эдеры возвращались домой в лиловых сумерках, и нежный, как шёлк, благоухающий ветерок ласкал их разгорячённую кожу. Посетители фестиваля отправились кто домой, кто в отель, чтобы переодеться в вечерние наряды и провести ночь в самом роскошном местном ресторане или клубе, так что улицы ненадолго опустели. – А потом стала гувернанткой у фон Траппов – тогда у них было только семь детей, и один из них сильно заболел, – и в итоге вышла замуж за их овдовевшего отца-барона. Ну разве не романтично?[3]

– Скорее неразумно, – с присущей ей прямотой ответила Хедвиг. – Ну что может монахиня знать о детях? И как же её обеты? – Хедвиг была такой же верующей, как и её супруг, и не было в её жизни воскресенья, в которое она пропустила мессу, вечера, в который она легла спать, не помолившись по чёткам.

– Она не была монахиней, всего лишь послушницей, – заметила Иоганна, с любовью и лёгкой укоризной взглянув на Лотту. – Честно говоря, ничего тут такого возмутительного. К тому же с тех пор у неё самой родилось двое детей, так что она уж точно разобралась в этом вопросе. В антракте я с ней пообщалась. Она по-своему очень интересна.

– Ну, куда уж нам до неё, – буркнула Хедвиг. – Надо поспешить, а то пирожные на такой жаре испортятся.

– А тебе понравилось, папа? – спросила Лотта, кружась перед ними. Её юбка пышно развевалась, в золотых волосах играли лучи уходящего солнца. – Было чудесно, правда? Вся эта изумительная музыка… настоящий рай!

– Вы были чудесны, – со смехом ответил Манфред, – и, думаю, это вы сами хорошо знаете, но я всё-таки повторю ещё не раз. Сестрички Эдельвейс! Сохраните эти веточки на память.

Его жизнерадостная улыбка на миг погасла, когда его взгляд упал на шумную компанию мальчишек, толкавших друг друга и громко хохотавших. На некоторых были нарукавные повязки со свастикой, чёрный и красный цвета резко выделялись даже в сумерках. Один выводил что-то краской на кирпичной стене. Манфред смог разобрать слова Blut und Ehre. Кровь и честь[4]. Другой мальчишка, обведя взглядом Эдеров, резко выбросил руку вверх, словно бросая вызов.

– Хайль Гитлер! – выкрикнул он, и в его голосе прозвучали одновременно насмешка и угроза; нацистскую партию объявили в Австрии вне закона ещё год назад, но это не особенно подействовало на её сторонников.

Манфред опустил взгляд, обнял жену и, ничего не ответив, продолжал путь. Иоганна задумчиво обвела глазами светловолосых, стриженых, ясноглазых мальчишек. Биргит скривила губы и отвернулась. Один паренёк дерзко уставился в глаза Лотты, она вспыхнула и поторопилась нагнать отца.

– Поживее, девочки, – проворчала Хедвиг, хотя все уже отошли прочь от компании. – Становится поздно.

Тени стали длиннее, а небо – темнее, семья, прибавив шаг, торопилась на Гетрайдегассе, где ждали пирожные, и Лотта затянула последний куплет «Лорелей». Биргит и Иоганна охотно присоединились, и три голоса наполнили подступающую ночь меланхоличной красотой.

А скалы кругом все отвесней,

А волны – круче и злей.

И, верно, погубит песней

Пловца и челнок Лорелей.

Глава вторая

Иоганна

Зальцбург, август 1936

В кухне было душно. Иоганна закатала рукава блузки, но та всё равно липла к лопаткам, а на груди выступил пот. Мать пекла хлеб, и Иоганна, конечно, тоже.

Она уже не помнила, кто и когда распределил между ними обязанности, но Биргит всегда помогала отцу в магазине, она – матери по дому, а Лотта… что делала Лотта? Она смеялась, и пела, и делала мир прекраснее, и никто не требовал от неё большего, потому что Лотта наполняла всё вокруг радостью и гармонией. В сентябре она должна была стать студенткой Моцартеума, изучать вокал, теорию и композицию. Их маленький жаворонок расправлял крылья.

– Иоганна, печка, – скомандовала Хедвиг, и девушка молча подошла к печи, сунула внутрь несколько поленьев и задвинула заслонку. Кухня её матери, думала она порой, была самой старомодной во всём Зальцбурге.

Хедвиг Эдер не признавала современных удобств; свою кухню она обставила по примеру той, где прошло её детство, и, войдя в это просторное помещение, можно было подумать, что вы оказались в тирольском фермерском доме. Здесь были деревянный стол и скамьи, большая печь, а пучки сушёных трав и связки лука свисали с потолка и болтались между старых медных кастрюль и сковородок. Правда, несколько лет назад она неохотно позволила мужу купить холодильник, поскольку было невозможно хранить пищу в леднике или ручье, как было принято у неё на родине, в горах.

Тем не менее Хедвиг настаивала, что всё нужно делать так, как было заведено в её детстве: печь хлеб, красить ткань, сушить растения, разливать варенье по банкам. Не хватало ещё делать всё это по-новому или, что ещё хуже, покупать в магазине! Достаточно и того, что ей, как всему Зальцбургу, приходилось брать молоко у молочника, каждое утро проезжавшему по улице под грохот бидонов. Будь у Хедвиг такая возможность, она держала бы корову.

И во всех домашних делах Иоганна была её помощницей.

Она взялась за эту роль с решительным прагматизмом, унаследованным от матери, и в молчаливой солидарности работала бок о бок с ней, находя удовольствие в маленьких достижениях: свежей золотистой буханке, накрахмаленной рубашке, отполированном столе. Она не особенно любила учиться, как ни старался отец привить ей свою любовь к музыке и книгам, и предпочитала практичное и осязаемое туманному и абстрактному.

Но спустя четыре года после того, как окончила школу при монастыре, где учились и её сёстры, незамужняя и не имеющая никакой надежды это изменить Иоганна стала чувствовать, что задыхается, и это было никак не связано с душной кухней.

– Вот так. – Мать вынула из духовки круглые буханки, и на её лице появилось выражение почти мрачного удовлетворения. – Готовы. – Она взглянула на часы, висевшие над дверью, и Иоганна потянулась за маленьким медным чайником, в котором они всегда варили кофе. Каждый день Иоганна относила поднос с чашками Биргит и отцу, а потом садилась за стол в кухне рядом с матерью, и они пили кофе в дружеской тишине.

Порой им составляла компанию Лотта, но чаще всего она брала свою чашку и уходила в гостиную сидеть за книгами, оставляя Хедвиг и Иоганну наедине. Место каждой из них было давно обозначено, Иоганна понимала это, но сегодня решила всё изменить.

Она подождала, пока сварится кофе, поставила на поднос чашки, блюдца и стаканы с водой и понесла всё это в дальнюю комнату, где отец и сестра склонились над кусочками металла и, щурясь, разглядывали их – всё это казалось Иоганне таким утомительным.

– Спасибо, майн шатц[5], – с тёплой улыбкой сказал Манфред, и Иоганна опустила голову, слишком волнуясь, чтобы ответить. Ей было не присуще волноваться, она всегда была прямолинейна, порой почти до грубости, и порой отец смеялся, что при Иоганне никто не рискнёт вспомнить немецкую пословицу «это не годится ни для варки, ни для жарки» – она тут же наденет кастрюлю ему на голову и пристукнет кулаком. Иоганна смущённо улыбалась, принимая это за комплимент своей силе.

И эта сила сейчас была ей очень нужна.

Мать уже сидела наверху за столом и прихлёбывала кофе, наслаждаясь полуденным солнцем. Её спина, обычно прямая, теперь согнулась от усталости, лодыжки распухли от жары, так что она скинула туфли, и толстые вязаные чулки собрались вокруг ног слоновьими складками. Иоганна вдруг застыла в дверном проёме, поражённая мыслью, какой же старой выглядит мать – её волосы, как всегда, стянутые в тугой узел, стали скорее серыми, чем золотыми, на лбу прорезались глубокие морщины, по румяным щекам бежала паутина вспухших вен, крепкое тело обмякло.

Она никогда не была красивой, но муж, будучи на пять лет младше и на четыре дюйма ниже, был предан ей всю жизнь. Манфред встретил её, прогуливаясь неподалёку от Иннсбрука. Много раз он рассказывал Иоганне историю, как увидел Хедвиг, пасущую коз на лугу, и влюбился с первого взгляда. Иоганне казалось романтичным и вместе с тем нелепым, что её мать, такая простая, такая бесстрастная, могла молниеносно влюбить в себя такого очаровательного и милого человека, как их отец, но не сомневалась в правдивости его слов, доказательство которых видела каждый день.

– Хорошо потрудились, – сказала Хедвиг, когда Иоганна опустилась рядом с ней. Так она говорила каждый день, будто для неё был написан сценарий пьесы, и она неизменно повторяла его строчка за строчкой.

– Да, хорошо потрудились, – послушным эхом откликнулась Иоганна. Она взяла чашку и тут же поставила обратно, не отпив ни глотка. – Мама…

Хедвиг сузила глаза, услышав многозначительный тон дочери.

– Что?

Иоганна набрала в грудь побольше воздуха, приподняла подбородок, посмотрела матери прямо в глаза. За этот прямой взгляд её всегда хвалил отец.

– Я хочу поступить в школу.

– Что? – выдохнула Хедвиг. – Ты уже отучилась в школе.

– Это я знаю очень хорошо, – ответила Иоганна. – В декабре мне будет двадцать три. Я имею в виду, мама, что хочу поступить в школу секретарей. Научиться печатать, стенографировать и всё такое… – По правде говоря, она и сама не могла точно сказать, чему её будут учить, она просто увидела листовку в Национальной библиотеке, рекламирующую секретарские курсы для молодых женщин, но эта листовка лишь расплывчато обещала «достойную заработную плату и приличную работу в офисе». Этого хватило, чтобы покорить Иоганну.

Мать медленно покачала головой, скорее недоумевая, чем отказывая, и это дало Иоганне возможность хоть немного надеяться.

– Зачем тебе это надо? – спросила Хедвиг, явно сбитая с толку.

– Потому что я хочу работать. Хочу зарабатывать деньги, ты же понимаешь. Приносить пользу…

– Нам не нужны деньги, – быстро ответила Хедвиг. – Уж точно не настолько. Не надо делать этого ради нас, Иоганна! – Теперь в её голосе звучали облегчение и упрёк, будто её дочь всего лишь хотела внести несколько шиллингов в банку над плитой.

Иоганна сделала глоток кофе, борясь с растущим, но вполне ожидаемым раздражением. Она знала, что мать, закостеневшая в своих привычках, воспротивится этой идее. В мире Хедвиг женщины не работали в офисах наравне с мужчинами. Они пекли хлеб, штопали рубашки, гордились начищенным чайником и блестящими полами. Они сидели дома, пока не выйдут замуж, а потом перебирались в дом мужа и занимались в точности тем же самым. Так всегда было и всегда будет, вечно, без конца, аминь.

Иоганна аккуратно поставила чашку на блюдце. Этот фарфоровый сервиз её родителям вручили в качестве свадебного подарка, и Хедвиг гордилась каждым его предметом.

– Я хочу… что-то делать, – сказала она.

– Что-то делать? Разве тебе нечем заняться? Мало шитья, штопки, стирки, готовки? Тут всегда найдётся что делать, Иоганна. Если бы я знала, что ты такая неутомимая, загрузила бы тебя работой как следует. – Мать покачала головой и допила остатки кофе, давая понять, что разговор окончен.

– Я имею в виду… что-то другое, мам. – Иоганна старалась, чтобы её тон звучал сдержанно.

– И что же?

– Ну мам… я серьёзно… – Она печально посмотрела на мать. – Ты же понимаешь, что я не замужем.

– Пфф. Рано или поздно встретишь своего человека.

Интересно, как, подумала Иоганна. Не могла же она пасти коз, как её мать, на Гетрайдегассе, а в церкви Святого Блазиуса, где Эдеры каждое воскресенье посещали мессу, больше не было подходящих мужчин. Все трое потенциальных женихов разъехались: один перебрался в Вену, другой стал священником, а третий – школьным учителем. Не считая церкви, она никуда больше не ходила. У неё не было возможности с кем-нибудь познакомиться.

Несколько лет назад она состояла в клубе молодых альпинистов «Натурфройнде», который спонсировал походы на Моншсберг и Унтерсберг, через Зальцкаммергут. Однажды даже была лыжная прогулка. Иоганна вспомнила, как провела ночь в грубой горной хижине, крошечные окна которой были завалены снежными сугробами; она жарила на костре сосиски и не ложилась спать допоздна, болтая и смеясь с другими девушками. Там был мальчик – нет, мужчина, на несколько лет старше неё, – который улыбнулся ей, когда она пристёгивала лыжи. После того как она накаталась с холма, он подъехал к ней и предложил понести их. Смутившись, она отказалась, и он больше не предлагал. И всё же при этом воспоминании сердце Иоганны начинало биться чуть быстрее.

Но «Натурфройнде», как и другие австрийские клубы и общества, была распущена два года назад в связи с созданием Штандештаата, однопартийной системы федерального государства Австрии. Отец, рассуждавший трезво, утверждал, что это было необходимо, чтобы Австрия могла оставаться сильной и противостоять нацистской агрессии, но Иоганна скучала по своим прогулкам в горах и надежде на что-то большее.

– Мне нужно не только это, – убеждала она мать. несмотря на непроницаемое выражение лица Хедвиг. – Мне нужна…жизнь, мама! Я не собираюсь всю её провести в твоей кухне.

Мать отпрянула, ее обветренное лицо сморщилось от боли, прежде чем она встала и быстро собрала посуду, хотя Иоганна еще не допила свой кофе.

– Не думала, что для тебя это такая пытка. – Её голос был хриплым от обиды. Чашки и блюдца зазвенели, когда она поставила их в мойку не так бережно, как обычно обращалась со своим драгоценным фарфором.

– Это не пытка. – Иоганна из последних сил старалась побороть в себе отчаяние и гнев. – Но однажды я захочу свой дом, свою кухню. – Свою жизнь, подумала она. – И если у меня будут какие-то навыки… – Она решила сменить тактику. – В любом случае, ты же понимаешь, женщины должны будут работать, если начнётся война.

– Война! – Хедвиг резко обернулась, её глаза метали молнии. – Иоганна, не будет никакой войны!

В отличие от матери Иоганна читала газеты: и «Зальцбургер Фольксблатт», и венскую «Винер Нойесте Нахрихтен». Она знала о том, что очень многие из австрийцев хотели бы, чтобы их страна стала частью Германии, великой Германии; она знала, что в марте Германия беспрепятственно вошла в Рейнскую область, чтобы претворить в жизнь это желание. Гитлер беззастенчиво перевооружался, хотя многие предпочитали делать вид, будто этого не замечают. Банды мальчишек в коричневых рубашках, бродившие по Зальцбургу, стали больше и злее, взгляды этих мальчишек – куда более вызывающими, чем всего пару лет назад.

Порой Иоганна смотрела на этих молодых людей со скрытым любопытством. В их дерзкой чванливости, в их белокурой уверенности было что-то интригующее и даже волнующее. Она знала, как сильно отец презирает Гитлера и его приспешников, называя их рабами, но не видела ничего рабского в том, как эти молодые люди рассекали по улице, словно она им принадлежала.

– С чего вдруг ты заговорила о войне? – пробурчала Хедвиг и застучала кастрюлями, начиная готовить ужин. – Прошлая была не так давно.

– Почти двадцать лет назад.

– И глянь, что из этого вышло! – Хедвиг вскинула руку и очертила круг в воздухе, словно стараясь охватить дом, город, весь мир. – Всё развалилось. Всё!

Отец Иоганны часто оплакивал потерю мира, в котором он рос, мира, где Австро-Венгерская империя простиралась от Швейцарии до России и включала в себя пятьдесят миллионов человек, имевших полную свободу передвижения, мысли и веры. Нынешнее федеральное государство Австрия было, по мнению Манфреда Эдера, не более чем корзиной объедков, кучкой осколков, которые никто не хотел склеивать вместе, чтобы восстановить страну, а потом управлять железной рукой, чтобы сохранить ее в целости.

– Где наша идентичность как нации, наша культура как народа? – спрашивал он иногда, собрав своих друзей в их гостиной, неформальном салоне членов Христианско-социальной партии и ветеранов войны, которые говорили о политике и религии и мечтали всё вокруг изменить.

С точки зрения Иоганны они были просто компанией ворчливых стариков, за бренди и сигарами оплакивающих времена, которых давно нет. Всё, что знала она, было это – маленькая страна, а не империя, провинциальный город, который каждое лето во время фестиваля пытался ненадолго стать городом-космополитом. И кухня. Вечная кухня.

Она вздохнула, зная, что ей нужно утихомирить и убедить мать, если она хочет хотя бы немного надежды на достижение своей скромной цели.

– Даже если войны не будет… мир меняется, мама, во многом. Я хочу освоить полезные навыки. – Когда Хедвиг не ответила, Иоганна добавила, не в силах сдержать напряжения: – Если Лотта может учиться музыке, почему я не могу учиться печатать?

Хедвиг пренебрежительно фыркнула, стоя спиной к Иоганне, жёсткая и непреклонная. Внизу прозвенел звонок, кто-то вошел в магазин, и она услышала весёлый голос отца, приветствовавшего потенциального покупателя.

О, эта жизнь, подумала Иоганна, никогда не меняется. Изо дня в день всегда одно и то же – готовка, уборка, штопка, шитье. Здесь Иоганна проведёт её всю, здесь же и умрёт, и никогда ничего не случится.

– Ты не назвала мне причину, почему нет, – заявила она, и Хедвиг обернулась, с силой ударив руками по столу. Громкий звук эхом разнесся по комнате.

– Какую тебе ещё причину? Ты нужна здесь, и у нас нет денег на твою учёбу. Да гешайдере гибт нох! – есть ещё и другие, значили эти слова, уступи, перестань упрямиться.

Иоганна отвела глаза, борясь с желанием огрызнуться. Ничего хорошего из этого выйти не могло, но и сдаваться она не собиралась. Во всяком случае, теперь.

– Я их верну, – пробормотала она наконец, ненавидя себя за то, что её голос всё-таки дрогнул. Ослабел. – Когда найду работу.

– Работу, работу! – Хедвиг вскинула руки в воздух. – У тебя полно работы. Вот, – она бросила на стол тяжёлый мешок с грязной картошкой, а на Иоганну – многозначительный взгляд, – чисть.

Иоганна молча поднялась, взяла нож и принялась за картошку, а Хедвиг повернулась обратно к своим кастрюлям. В тишине был слышен только скрежет ножа, счищавшего длинные, грязные витки кожуры – чирк-чирк. Обе женщины словно ощетинились.

Снизу раздались смех, хлопанье и лязг двери, закрывшейся за ещё одним довольным покупателем. Воздух в кухне был густым и тяжёлым от недоброго предчувствия. Чирк-чирк.

Спустя бесконечные пять минут тишины постучали в дверь, на этот раз со стороны дома, в ту дверь, которая вела прямо наверх. Иоганна отложила нож.

– Я открою. – Она выбежала из кухни, довольная, что хотя бы ненадолго покинет гнетущую атмосферу. Смягчится ли мать хоть когда-нибудь? Нужно было придумать другой способ. Какой-нибудь, какой угодно; нужно заставить её изменить решение.

– А, это ты. – Она не смогла скрыть неприятных ноток, зазвучавших в её голосе, стоило ей увидеть Яноша Панова, точильщика ножей, раз в несколько недель обходившего все дома и магазины на Гетрайдегассе со своей тележкой, ярко размалёванной и украшенной разноцветными флагами. Грязная кепка была надвинута на его сальные волосы, улыбка обнажала поломанные зубы в пятнах табака.

– Здравствуйте, фройляйн Эдер. – Его тон был заискивающим, и если обычно Иоганна чувствовала к нему жалость, то теперь – одно только раздражение.

– Нам сегодня не нужно точить ножи, – сказала она, хотя и понимала, что мать рассердится. Им всегда нужно было точить ножи, но в таком настроении она была не способна даже пять минут развлекать простодушного точильщика. Его жалкое выражение лица и льстивые манеры напомнили Иоганне, что если мать не сжалится, он останется единственным мужчиной, с которым она обречена флиртовать.

– Уверены, фройляйн? – спросил он. – Ведь уже две недели прошло.

– Уверена, – отрезала Иоганна и захлопнула дверь перед его носом. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. На миг на глаза навернулись слёзы, но она сморгнула их. Она не расплачется. Не выдаст свою слабость даже самой себе.

Хедвиг стояла на лестнице, уперев руку в бок, её невозмутимая фигура вырисовывалась в гаснущих солнечных лучах.

– Кто стучал?

– Да просто болван-точильщик, – пренебрежительно ответила Иоганна. В ней клокотали гнев, тоска и, что хуже всего, давящее отчаяние. Повернувшись, она сморгнула последние слёзы. – Этот еврейский идиот.

– Иоганна! – Услышав голос отца, полный тревоги и боли, она замерла. – Как ты можешь такое говорить?

Манфред стоял в дверном проёме магазина, сгорбленный и печальный, его карие глаза были грустными.

– Но ведь так и есть, – с вызовом ответила Иоганна, пусть даже её щёки вспыхнули. Она знала, что так говорить и впрямь не следовало, и даже сама уже пожалела о сказанном, но обида и раздражение выталкивали из неё злые слова. – Он плюётся табаком, и от него воняет. Терпеть его не могу.

– Он такой же человек, – тихо сказал Манфред. – И наш Господь и Спаситель был евреем. Они – избранный Богом народ, Иоганна. Никогда не забывай об этом.

– Это просто точильщик ножей! – воскликнула Иоганна. – Даже мама зовёт его грязным. Почему тебя это так расстраивает?

Манфред молчал, уголки его рта опустились вниз, во взгляде читалась такая скорбь, что Иоганна съёжилась, сжала руки в кулаки, чтобы не начать теребить фартук. Почему она вообще сказала отцу такие слова? Она не хотела их говорить, конечно же не хотела, она всегда жалела Яноша. Она просто ляпнула, не подумав, но что тут такого ужасного? Многие люди гораздо хуже отзывались о евреях.

– Меня это расстраивает, потому что в мире слишком много зла, – тихо ответил отец, – и я знаю, как легко забыть об этом. – Иоганна покачала головой, то ли не понимая его слов, то ли не желая понять. – К тому же, – продолжал он, – Янош Панов родился в бедной семье, рано осиротел, его изгнали из России люди, ненавидевшие его только за то, кем он родился. У него не было возможности получить образование, обеспечить себя. Он много трудился и нашёл, как заработать себе на жизнь. И уже хотя бы за это мы должны его уважать. – Манфред помолчал. – Если он тебя как-то обидел…

– Нет-нет! – нетерпеливо крикнула Иоганна. – Но это неважно. Это всё неважно.

Отец шагнул к ней, его лицо стало очень серьёзным.

– Это очень важно, Иоганна, майн шатц. Это значит очень многое. И самый мой большой страх в эти тяжёлые времена – что это станет неважным, перестанет иметь значение, хотя такого никогда не должно произойти. Ты понимаешь?

Иоганна смотрела на отца, на его худые, поникшие плечи, простодушные, но серьёзные добрые глаза, грустную улыбку. Он казался хрупким, но в нём была внутренняя сила, на которую – она знала – она всегда опиралась.

– Иоганна?

Она кивнула, не в силах смотреть ему в глаза.

– Я понимаю.

Какое-то время он продолжал смотреть на неё, и этот испытующий взгляд напомнил Иоганне об отце Иосифе, которому она исповедовалась, о том, как блестели его глаза, почти неразличимые за решётчатой ширмой.

– Очень хорошо, – ответил он мягко, принимая её слова, но не вполне им веря. Не в силах больше оставаться с ним рядом, Иоганна повернулась и унеслась наверх. Мать угрюмо кивнула ей в знак солидарности, когда она вошла в кухню и вновь взялась за нож.

Глава третья

Биргит

Сентябрь 1936

– Проблема Австрии, – прохрипел Ганс Пильхер сквозь лающий кашель, – в том, что это страна без собственной культуры, нация, кое-как склеенная из различных частей, из остатков империи. – За этими словами последовал новый приступ кашля, а другие мужчины, сидевшие рядом с ним в гостиной Эдеров, понимающе кивнули.

Биргит всё это уже слышала, и неоднократно. Раз или два в месяц отец собирал у себя единомышленников – таких же ветеранов войны, как он сам, посетителей церкви, членов Христианской социальной партии, которые с большой неохотой приняли новое правительство Австрии, фашистский Отечественный фронт, как единственный способ борьбы с безоговорочной агрессией национал-социалистов. Они говорили о книгах, искусстве и музыке, религии и философии, а затем дискуссия неизбежно переходила к политике или, точнее, заявлениям о борьбе Австрии как страны, постоянной угрозе гитлеровского вермахта, который двигался вперёд гусиным шагом, и жалобам на многочисленных пронацистских сторонников в Зальцбурге и, по сути, во всей Австрии.

– Трудность, – заявил Генрих Шмидт, – заключается в том, что сегодня слишком много людей путают нашу культуру с немецкой. Мы не немцы. Мы австрийцы!

– Да, да!

– Именно так, герр Шмидт, именно так!

Несколько человек заколотили кулаками по столу и подлокотникам, а герр Шмидт откинулся на спинку кресла, довольный своим заявлением.

Биргит беспокойно ёрзала на жёстком стуле в углу, который ей пришлось занять, чтобы уступить мужчинам, страдавшим от старых военных ран, удобные места на диванах и креслах. Лотта уселась на скамеечке у ног отца и с восторженным выражением лица внимала грудному кашлю и трубным заявлениям. Биргит не понимала, как сестре может быть интересно то, что обсуждала компания седых стариков, пахнущих табаком и сосновой мазью. Тем более что они обсуждали одно и то же месяц за месяцем, год за годом, и вдвое настойчивее – с приходом к власти Отечественного фронта.

Иоганна, по крайней мере, убежала на кухню, чтобы помочь матери принести кофе и пирожные, а обслужив всех, вслед за Хедвиг удалилась в святая святых их личного пространства. Теперь они пили кофе в молчаливой солидарности, а Биргит продолжала терпеть, незамеченная, невидимая.

Она привыкла быть невидимой. Средней сестре Эдер не досталось ни сильной воли и чувства юмора Иоганны, ни красоты и обаяния Лотты. Никто не говорил ей об этом, но факт был очевиден, стоило лишь посмотреть в зеркало. Как и у сестёр, у неё были светлые волосы и голубые глаза, но на этом сходство заканчивалось.

У Иоганны были чёткие, волевые черты и мужественный подбородок. У Лотты – фарфоровая кожа и нежный рот, похожий на бутон розы. Лицо Биргит напоминало картофелину. Иногда, в самом мрачном настроении, она думала, что Бог, должно быть, собрал всё, что осталось от решительности Иоганны и очарования Лотты, и слепил её, Биргит.

Её волосы были цвета грязного снега, цвет лица – ненамного приятнее, глаза, хоть и голубые – крошечные, «как изюминки в пудинге». Так со злорадной злобой сказала о ней одна из учениц воскресной школы. Когда она не улыбалась, она казалась такой мрачной, что прохожие на улице просили её не хмуриться: «От твоего взгляда молоко скиснет!» Биргит и не хотела хмуриться, но когда она улыбалась, ей казалось, она выглядит жалкой и отчаявшейся, а порой просто умалишённой. Выхода не было.

Её таланты были такими же скромными, как внешность. Биргит ничем не примечательна, заявила одна из монахинь в школе, печально покачав головой. Она прилично разбиралась в необходимых областях – чтении, письме, арифметике, истории, – но ничто никогда не возбуждало ее воображение, и у неё никогда не было причин выделяться. Её не выбирали для участия в спортивных состязаниях, она не играла сольных и главных ролей в рождественских концертах или пасхальных спектаклях. Она могла петь, пожалуй, не хуже Иоганны, но по сравнению с чистым, как трель жаворонка, голосом Лотты её пение было, как и многое другое, просто приличным, но уж точно не примечательным.

Зажатая между двумя сестрами, каждая из которых выделялась по-своему, Биргит рано поняла, что ей придется много работать, чтобы оставить хоть какой-то след. В восемь лет, наблюдая, как отец чинит позолоченные каминные часы, она решила, что посвятит себя тому, чем он занимался, – часовому делу.

Профессия давалась ей нелегко, возиться с таким количеством крошечных, разрозненных деталей было сложно, она часто путалась, и только из-за её неподдельного интереса отец позволил ей стать его ученицей, когда ей исполнилось шестнадцать. Потребовалось много знаний и сосредоточенности, чтобы разобраться, как шестерни и колеса работают в идеальном балансе и изысканной гармонии; как энергия пружины, высвобождаясь, вращает колёса, как они толкают маятник, он продолжает качаться благодаря гравитации, а стрелки часов отсчитывают время.

Теперь часы изготавливались по большей части на фабриках, к большому неудовольствию отца, и он специализировался на ремонте часов, особенно старых, разбирал их, чтобы заменить колесо или пластину или починить заклёпку. На восемнадцатый день рождения отец с большой гордостью подарил Биргит набор собственных инструментов – штангенциркуль, напильники, плоскогубцы, ножовку, кернер и клепальный молоток, всё в кожаном футляре. Правда, Биргит втайне надеялась, что он мог бы добавить «и дочь» к вывеске «Часовщик Эдер» на маленьком магазине, но он этого не сделал, а у неё не хватило уверенности предложить.

Впрочем, ладно – ей было достаточно и того, что она могла работать вместе с ним. Ей нравилось трудиться бок о бок, молча, если не считать редких замечаний о том, чем они занимаются. Посмотри на этот механизм, порой говорил отец. Или: видишь, как прыгает рука? Это называется «дрожание часов». И она кивала и что-то бормотала в ответ.

И все же, несмотря на их долгие дружеские отношения, Биргит с горечью, которую старалась в себе подавить, видела – это Лотта сидела на табурете у его колен, это кудри Лотты он гладил своей узловатой рукой, повернувшись к Гансу Пильхеру и интересуясь, как идут дела в его обувном магазине на Линцергассе. Биргит отвернулась, а герр Пильхер забубнил что-то об агониях инфляции, обанкротившей множество предприятий, в том числе его собственное.

– Но людям всегда нужна будет обувь, герр Пильхер, – жизнерадостно заметил отец. – И всегда нужно будет знать, сколько времени.

Краем глаза Биргит уловила, куда смотрит отец и кому адресована его улыбка – не ей, его неизменной помощнице, как это было когда-то, а новому посетителю их маленького салона – Францу Веберу.

При одном лишь взгляде на Франца Вебера Биргит вновь почувствовала, как её обжигает яростное чувство несправедливости. Он появился в магазине всего неделю назад. Отец был по уши в работе, чинил настенные часы в стиле бидермейер, так что, когда звякнул колокольчик, Биргит поднялась, разгладила юбку и вежливо улыбнулась, как она думала, посетителю.

– Грюсс готт, майн герр[6]. Чем могу быть полезна?

Высокий и худой мужчина чуть нагнулся, входя, стянул шляпу и продемонстрировал Биргит пышные тёмные кудри. Он с живым интересом обвёл взглядом магазинчик с множеством часов и, когда Биргит заговорила, улыбнулся ей самой очаровательной улыбкой.

– Надеюсь, вы мне поможете, фройляйн. Я ищу герра Эдера.

– Герр Эдер сейчас очень занят, но если вам нужно починить часы или вы хотите приобрести новые, я уверена, что смогу вам помочь. – Биргит привыкла к тому, что все посетители хотели видеть её отца и часто были недовольны, что приходится общаться с дочерью, но многие со временем к ней привыкли.

– Боюсь, что мне не нужно ни чинить часы, ни приобретать новые, – ответил он, всё так же улыбаясь, и Биргит почувствовала, что он над ней насмехается, пусть и немного. – Я пришёл сюда работать. Герр Эдер берёт меня в ассистенты.

– Что? – Это слово или, вернее сказать, потрясённый стон вырвался у Биргит, прежде чем она сумела придумать что-то получше. Она глупо таращилась на него, поражённая его словами, полными дружелюбной уверенности. Отец берёт его в ассистенты, тогда как она, она была его ассистенткой четыре с лишним года? И ни слова ей об этом не сказал?

– Вижу, я вас удивил. – Улыбка мужчины стала шире, на худой щеке появилась ямочка. Он был таким обаятельным, его глаза – такого глубокого шоколадного цвета, кудрявые волосы – такими непослушными и буйными, что Биргит невзлюбила его с первого взгляда.

– Весьма, – отрезала она. – Отец не говорил, что собирается брать ассистента. – Ей хотелось закричать, что это она – его ассистентка, но она сдержалась.

– Тогда вам придётся у него спросить. Или он слишком занят и его нельзя беспокоить?

Биргит вновь почувствовала, что над ней издеваются. Ей вновь стало неприятно.

– Я с ним поговорю, – коротко ответила она и, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла прочь, хотя и понимала, что такое поведение граничит с грубостью.

Отец склонился над внутренностями настенных часов, хмуро глядя из-под пенсне на сломанный механизм. Он не услышал, что зазвонил колокольчик, не заметил, что Биргит пошла открывать, так он был сосредоточен.

– Папа, к тебе посетитель, – сказала Биргит громче, чем обычно, чтобы привлечь его внимание. – Он говорит, что станет твоим ассистентом.

– Ах да, точно! Герр Вебер! – Оторвавшись от часов, Манфред просиял такой лучезарной улыбкой, что Биргит ожгло ещё сильнее. – Да, я сегодня его ждал. Только забыл.

– Ты не говорил мне о нём, – заметила она, и в её голосе прозвучала обида, которую она не могла не скрыть.

– Разве? Ну… бывает. Прости, милая. Всё это случилось, видишь ли, очень быстро.

– Быстро? К чему такая спешка?

Манфред рассеянно улыбнулся дочери.

– Ну, ты же знаешь, как это бывает. Слышишь имя, и всё тут же решено. Ну, давай его встречать! Уверен, у мамы найдётся что-то вкусненькое.

Биргит вслед за отцом пошла в гостиную, где он приветствовал герра Вебера с безудержным энтузиазмом, которого она не разделяла. И судя по насмешливому взгляду герра Вебера, он это понял.

Они поднялись в дом, и Хедвиг, хоть и была застигнута врасплох, как и Биргит, сумела предъявить гостю посыпанный сахарной пудрой гугельхупф[7], который готовила к обеду. Она сварила кофе и велела Иоганне принести его в гостиную, и та не удержалась, чтобы не бросить на гостя любопытный взгляд, на который он с таким же любопытством ответил.

Её старшая сестра – и Биргит это понимала – не отличалась кукольной, конфетной красотой, которая нравится многим мужчинам, но всё же её можно было назвать красивой. Длинные светлые волосы, заплетённые в косы, лежали у неё за ушами, голубые глаза прямо и строго смотрели из-под густых бровей. Она была почти такого же роста, что их гость, и крепкой фигурой напоминала амазонку, тогда как рыхлое тело Биргит было больше похоже на клёцку. Но как бы то ни было, для Биргит не имело никакого значения, понравилась гостю её сестра или нет. Он не нравился ей, и этого было достаточно. Отец представил их друг другу:

– Это Иоганна, наша старшая, большая мамина помощница. Биргит вы, конечно, уже видели. Она трудится со мной в магазине. А Лотта, самая младшая, на занятиях. Она недавно поступила в Моцартеум, милый наш жаворонок! Дочки, это Франц Вебер, он станет моим ассистентом.

Биргит смотрела, как отец и Франц обмениваются дружелюбными улыбками и любезностями, и недоверие понемногу сменялось гневом. Франц был из Вены и приехал в Зальцбург только вчера. Она не могла поверить, что её отец заставил его проделать весь этот путь из Вены – и чего ради? Работы было не так много, чтобы ему вдруг понадобился ещё один ассистент. Мать и Иоганна, судя по всему, были сбиты с толку не меньше неё, хотя последняя явно обрадовалась, особенно когда стало ясно, что Франц будет жить у них, как обычно и бывает с ассистентами.

– Можешь занять маленькую комнату на чердаке, – предложил Манфред. – Летом в ней жарко, зимой холодно, но мы постараемся сделать её как можно уютнее, и так у тебя и у нас будет личное пространство.

Хедвиг тут же отправилась убирать эту комнату. Манфред повернулся к Францу с вопросительной улыбкой, и тот склонил голову в знак признательности.

– Я так вам благодарен за помощь, герр Эдер.

– Мне только в радость, и, прошу, зови меня Манфред.

Биргит молча кипела гневом, пока они болтали и болтали, а потом Франц повернулся к Иоганне и попросил её рассказать о себе. К изумлению Биргит, сестра принялась разглагольствовать о том, как обожает ходить в походы, и о клубе альпинистов, в котором состояла несколько лет назад. Насколько помнила Биргит, она лишь несколько раз ходила в поход, а потом жаловалась на холод.

– Мне, поскольку я жил в Вене, выпало очень мало возможностей побродить по горам, – улыбнувшись, заметил Франц Вебер. – Но я с нетерпением жду, когда увижу здешние.

– Мы отведём тебя на Унтерсберг, – заявил Манфред, – под которой, как говорит легенда, спит Карл Великий. С неё открывается лучший вид на город.

– Не могу дождаться, – ответил Франц, при этом глядя на Иоганну. Биргит, как обычно, была невидима.

В общем-то, этого следовало ожидать, но когда на следующее утро Франц занял место на скамейке рядом с отцом, которое всегда занимала она, с тех самых пор, как ей исполнилось шестнадцать, она с трудом сдержалась, чтобы не накричать на него или, ещё того хуже, расплакаться.

Как это могло произойти? Почему отец не сказал ни слова? Ответ, так пугавший Биргит, был таким же, как на многие другие вопросы: потому что её никто не замечал.

Она забилась в уголок, где свет был тусклым, и молча слушала, как отец рассказывает Францу о часах. Спустя несколько минут деликатных наставлений Манфреда ей стало ясно, что Франц Вебер совершенно не разбирается в этом вопросе. Отец говорил с ним так, как говорил с Биргит, когда она была восьмилетним ребёнком, и, указывая на колёса и коробку передач, платину и маятник, называл их, а у Франца при этом был вид человека, который впервые об этом слышал. А вот её место занял с уверенностью и стал ассистентом её отца.

Она молчала остаток дня и весь следующий день, пока отец и Франц работали бок о бок. Лишь утром третьего дня, когда Франц по просьбе Манфреда пошёл встречать доставщика проволоки, она поняла, что больше не в силах держать это в себе.

– Я не понимаю, папа, – заявила она, стараясь говорить резонно, а не обиженно или сердито, – зачем ты нанял человека, который, кажется, понятия не имеет, что у часов внутри.

Отец чуть заметно улыбнулся, убирая инструменты, прежде чем идти наверх обедать.

– Франц окончил университет Вены и получил диплом математика, – ответил он мягко. – Он более чем квалифицирован для работы в моём маленьком магазине.

– Но у него совсем нет опыта! – возмутилась Биргит. – Он смотрел на шестерни венского регулятора, которые ты ему показывал, как будто это что-то из другого мира.

– А это и есть другой мир. Мне выпала честь показать ему механизмы этой миниатюрной вселенной и то, что она является всего лишь призрачным отражением сложной работы Божьего творения. – Он усмехнулся. – Мне еще предстоит убедить его в последнем, но я с нетерпением жду дебатов.

Биргит слышала, как отец и Франц обсуждали философию так называемого логического позитивизма, которую Франц изучил в Вене и теперь довольно решительно заявлял, что единственные значимые философские проблемы – это те, которые могут быть решены с помощью логического анализа. Биргит даже не пыталась понять то, о чём они весело разглагольствовали, зато Лотта слушала как всегда завороженная, и даже Иоганна в кои-то веки отважилась выйти из кухни, чтобы посидеть с ними, хотя, как и Биргит, не произнесла ни слова.

– И всё-таки я не понимаю, – вновь сказала Биргит, когда отец ставил на место чемодан с инструментами. – Работы не так много, чтобы тебе требовался ассистент. Ещё один ассистент, – многозначительно сказала она, и на лице отца отразилось, о ужас, сочувствующее понимание.

– Ох, Биргит, майн шатц, так вот в чём дело! – Он положил руку ей на плечо. – Дело не в тебе, Биргит, совсем нет. Ты ни секунды не должна думать, что я был недоволен твоей работой, твоей безропотной помощью. – Он улыбнулся и сжал её плечо. – Тут происходит кое-что посерьёзнее, и мы должны довериться Господней воле. А теперь пойдём. Мама приготовила обед, и сдаётся мне, я чувствую запах тафельшпица[8].

Так что Биргит вслед за отцом поплелась наверх, не сказав больше ни слова…

Слушая рассуждения герра Шмидта – истинная Германия не в духе времени – Биргит почувствовала, что больше не вынесет. Всю неделю она наблюдала, как Франц Вебер обучается искусству ремонта часов, обнаруживая ловкость, какой у неё никогда не было. Возясь с крошечными механизмами и хрупкими инструментами, он виновато улыбался отцу, и Манфред убеждал его, что он отлично справляется, а Биргит по-прежнему не замечали.

Она выскользнула из душного салона, окна которого были закрыты, чтобы пожилые гости не простудились, и сбежала вниз по ступеням к боковой двери, ведущей во двор. Иоганна, вернувшись с кухни, окликнула её, когда она тянулась за пальто:

– Куда ты, ради всего святого, собралась?

– Просто прогуляться.

– Прогуляться?

Никто из них никогда не гулял по вечерам, тем более теперь, когда шумных банд в коричневых рубашках стало больше, о чём предупреждал отец.

– Я на минутку, – ответила Биргит, быстро застёгивая пуговицы. – Тут так душно, и я не могу больше слушать кашель герра Пильхера.

– Биргит…

– Скоро вернусь, – пообещала она и выскользнула за дверь, прежде чем Иоганна успела сказать что-то ещё.

Вечерний воздух был полон осенней прохладой, вершины гор, окруживших город, уже покрылись снегом. Низко опустив голову и обхватив себя руками, Биргит шла по Гетрайдегассе. Она не знала, куда идёт; правда заключалась в том, что идти ей было некуда. Магазины уже закрылись, идти в кофейню одна она никогда бы не решилась. К тому же у неё и денег не было.

Биргит брела по мощёной улице, пока она не сузилась и не перешла в Юденгассе, еврейский переулок, где в Средние века находилась синагога, пока всех евреев не выгнали из города. Биргит знала эту жестокую историю – как еврейскую общину обвинили в Чёрной Смерти, как их сожгли живьём в этой синагоге, а потом здесь обосновались другие евреи, но их выгнали, и они не возвращались триста пятьдесят лет.

Даже теперь в Зальцбурге были синагога и маленькая еврейская община, хотя Биргит не знала ни одного еврея, кроме точильщика ножей и Макса Рейнгардта, основателя Зальцбургского фестиваля, и то с последним не была знакома лично. Но она знала, что многие ненавидят эту нацию, хотя не понимала, почему. Это было одно из явлений мира, которые просто были, и всё, и можно было только пожать плечами и продолжать жить, потому что больше ничего не оставалось. Что ей до евреев? Она могла думать только о Франце Вебере и о том, как было бы хорошо, если бы он никогда не приезжал в Зальцбург.

Биргит замедлила шаг, увидев толпу, собравшуюся там, где Юденгассе пересекалась с Альтер-Марктплатц, самой старой рыночной площадью города, с фонтаном в центре. Даже несмотря на расстояние, Биргит почувствовала враждебный настрой этой толпы. От людей исходил звериный жар, маниакальный пыл. Они поднимались по мраморным ступенькам фонтана Святого Флориана, и что-то – вернее, кто-то – привлекло их злобное внимание. Биргит инстинктивно отступила в тень дверного проёма и оттуда смотрела, как банда в коричневых рубашках обступила какого-то несчастного.

– Надо тебя отмыть, грязный ты еврей! – крикнул один из мальчишек, и у Биргит перехватило дыхание, когда компания подняла человека над головами и забросила в фонтан. Она смогла разглядеть, кто это был – Янош Панов, точильщик ножей.

Парализованная ужасом, Биргит смотрела, как бедняга прячется в фонтане, а толпа осыпает его оскорблениями, пинками и ударами. Даже с того места, где стояла Биргит, ей было видно, что его руки, которыми он пытается закрыть окровавленное лицо, покрыты синяками.

Будь здесь её отец, он пришёл бы в ярость. Он прорвался бы сквозь толпу, каким бы ни был слабым, и вытащил Яноша из фонтана. Он отчитал бы их, сказал, что их нужно арестовать или даже как следует выпороть. По крайней мере, так думала Биргит.

Но что могла сделать она?

Ничего.

Она не особенно хорошо знала точильщика ножей, но понимала, что этот простодушный, жизнерадостный человек со своей маленькой тележкой никому не делал зла. Так обращаться с ним было неправильно и, что ещё хуже, жестоко. Как могут глупые мальчишки этого не понимать? Что они могут иметь против Яноша, который знай себе толкал свою тележку, точил чужие ножи, и подобострастно кланялся всем, кто попадался на пути?

Когда толпа наконец оставила Яноша в покое, у Биргит вырвался сдавленный стон. Мальчишки направились к Голдгассе, без сомнения, ища новую жертву, а Биргит рванула вперёд. Но прежде чем она успела подняться по ступеням, её кто-то опередил. Молодая женщина, волосы которой были спрятаны под шляпой, подошла к Яношу, намочив в фонтане край тёмного пальто, и, обвив его рукой, стала помогать ему подняться. Увидев Биргит, она поманила её к себе и скомандовала:

– Ну-ка иди сюда.

Биргит рванула к ней. Она слышала смех бандитов, эхом разносившийся по улице. А если они вернутся? Она знала, что сейчас не стоит об этом думать.

– Что нам делать? – спросила она, глядя на Яноша. Он лежал, казалось, без сознания, кровь растекалась вокруг его головы, окрашивая воду в розовый цвет.

– Для начала вытащить его из фонтана. – В чётком голосе женщины неожиданно зазвучали нотки сарказма. В темноте Биргит не могла разглядеть её лицо. Женщина наклонилась и ухватила Яноша под мышки, Биргит взялась за ноги. Вдвоём они кое-как вытащили точильщика ножей из фонтана и положили на ступеньки.

Начиная приходить в себя, он благодарно им улыбнулся. Кровь стекала из раны на голове, один глаз распух, губа была разбита.

– Спасибо, фройляйн, – пробормотал он, выплюнул выбитый зуб и по-русски добавил: – Прощение.

– Вам не нужно просить у нас прощения, – отрезала женщина, и Биргит удивилась, откуда она знает русский. Она сама знала его лишь благодаря Яношу, который иногда при ней произносил пару-тройку русских слов.

Слабо улыбнувшись, Янош стёр кровь с подбородка. Казалось, он совсем не был удивлён тем, что произошло, и это было хуже всего.

– Как они могут так поступать? – воскликнула Биргит. Женщина смерила её быстрым, обжигающим взглядом.

– Ты против?

– Конечно же, я против! Янош ни в чём не виноват! Нельзя причинять людям боль только за то, кто они есть. Это жестоко. – Она лишь повторяла слова отца и всё же вкладывала в них всю свою душу. Её саму поразила страсть, прозвучавшая в её голосе; она словно пробудилась ото сна, в который была погружена всё это время, поглощённая собственными неприятностями и больше ничем.

– Вы так добры, фройляйн Эдер, – пробормотал Янош. – Вы добры, как ваш отец.

– Твой отец – герр Эдер? – сухо спросила женщина. – Часовщик?

Биргит удивлённо посмотрела на неё.

– Да… вы его знаете?

Женщина покачала головой.

– Но это неважно. – она указала на Яноша: – Нужно отвести его домой.

Опираясь на плечи женщин, Янош кое-как добрался до съёмной комнатки на Юденгассе, где он жил, – Биргит в жизни не доводилось видеть такого убогого и жалкого места.

– Извини, – сказала женщина, когда помогла Яношу лечь на кровать, отёрла кровь с его лица так нежно, как это сделала бы мать, и поставила на столик кувшин с водой и стакан. – Кажется, ты испортила юбку.

Биргит обвела взглядом свою простую юбку из коричневого твида, вымокшую до нитки и заляпанную кровью. Как она, ради всего святого, объяснит это маме?

– Ничего страшного.

Женщина пристально посмотрела на Биргит. У неё были полные губы и выдающийся нос, блестящие карие глаза, ясный взгляд. Биргит подумала, что ей лет тридцать, может, с небольшим.

– Ты смелая.

Биргит покачала головой.

– Нет. Будь я смелой, я бы что-то сделала прежде, чем они бросили его в фонтан.

– Это было бы уже не смело, а глупо, – ответила женщина. – Есть разница. – Она вновь обвела Биргит оценивающим взглядом, от которого ей стало не по себе. Никто и никогда так на неё не смотрел – с неё словно снимали мерку. Взгляды вообще редко задерживались на ней, переключались на что-то более интересное. Но не в этом случае.

– Может быть, ты снова захочешь помочь, – осторожно и в то же время с вызовом предположила незнакомка.

– Снова? Но как? – Биргит недоумённо посмотрела на неё. – Янош ведь в безопасности.

– Да, но он не единственный. Есть много других. И много зла, которому нужно… противостоять. – Она чуть подчеркнула последнее слово. – Как ты думаешь, тебе это интересно? Или ты помогла другому лишь раз, чтобы успокоить свою совесть?

От Биргит не укрылся насмешливый тон женщины, и что-то в ней вспыхнуло. Конечно, гораздо благоразумнее было бы отказаться от непонятного предложения незнакомки, излучавшей энергию и опасность. Её глаза сияли, выражение лица было суровым, и в душе Биргит вдруг расцвела безрассудная смелость. Раз ей нашли замену в магазине отца, в деле отца, может быть, она сумеет пригодиться здесь.

– Может быть, я и не против помочь, – заявила она, приподняв подбородок и достойно встретив прямой взгляд женщины. – Что вы предлагаете?

На лице женщины мелькнула улыбка.

– Вот, – она вынула из кармана листок бумаги с несколькими плохо пропечатанными строчками и протянула Биргит. – Возьми. Никому не показывай. И если тебе интересно, приходи в следующую среду, в семь вечера, в кофейню Оскара на Элизабет-Форштадт. Никому не говори, – глаза женщины вспыхнули, – иначе пожалеешь.

Биргит содрогнулась, услышав внезапную угрозу, и ей захотелось вернуть женщине листок, что бы там ни было написано, но она этого не сделала и лишь повторила:

– В среду.

Женщина кивнула, повернулась и ушла, каблуки громко зацокали по мостовой. И лишь тогда Биргит взглянула на листок.

Германия станет ещё сильнее! – прочитала она вслух. Не дайте Гитлеру лгать вам, товарищи! Долой фашизм!

Она резко выдохнула и подняла глаза, но женщина уже исчезла в сумерках.

Глава четвёртая

Лотта

Октябрь 1936

Лотта сидела на скамейке на Резиденцплац и смотрела, как стая скворцов поднимается в воздух и, прежде чем скрыться в серебряном небе, тёмным облаком парит над великолепным фонтаном Резиденции, над Тритоном, из рога которого, похожего на причудливую морскую раковину, струится вода, Это было время года, когда постоянно моросил шнурлреген, «струнный дождь», а горы окутывал густой туман, и весь мир становился серым.

Плотнее закутываясь в пальто, Лотта тяжело вздохнула. Её щёки были мокрыми от туманных слёз. Всего через пятнадцать минут она должна была быть в Моцартеуме на занятиях по композиции, и ей опредёленно следовало поторопиться, чтобы успеть вовремя.

Трудность заключалась в том, что она не хотела туда идти. Вообще.

Она посещала занятия в уважаемой музыкальной академии больше месяца и с каждым днём всё сильнее опасалась, что с трудом заработанные родительские шиллинги и, что ещё хуже, их невысказанные надежды тратятся впустую.

Да, когда-то она участвовала в глупом конкурсе с фон Траппами, которые теперь стали звёздами и вовсю гастролировали по Европе, но у неё самой, как она поняла, был весьма средний голос. По словам образованных профессоров и других студентов Моцартеума, она была совершенно заурядной ученицей.

Не то чтобы Лотту это сильно расстраивало. Она не так уж и хотела выделяться из толпы. У неё не было ни мании величия, ни иллюзий славы, только надежда на счастье, на обретение покоя и довольства.

Иногда она мельком чувствовала счастье, ощущала чуть ли не кончиками пальцев – когда видела туман, поднимающийся от гор по утрам, или слышала приглушённое дыхание перед пением мессы, и всё ее существо наполнялось восторгом и сочувствием, – но оно снова и снова ускользало, возвращая её в мир со всеми его разочарованиями и опасностями, в мир, в котором было так много радостей и в то же время так много боли.

Она не думала, что обретёт счастье и покой, которых так жаждала, в Моцартеуме.

Отправить её в престижную музыкальную школу решил отец, который слышал выступление сестёр на конкурсе и заявил, что Лотта достаточно талантлива, чтобы продолжать учиться музыке. У него так разгорелись глаза, что Лотта почувствовала – надо соглашаться. Она терпеть не могла кого-то разочаровывать, тем более папу, и к тому же совершенно не представляла, чем будет заниматься – у неё не было способностей к часовому делу, как у Биргит, а кухня была, конечно, царством матери и Иоганны. Работа за пределами дома в семье даже не обсуждалась. Почему бы не стать студенткой Моцартеума, если она, конечно, поступит? Почему бы не поучиться чему-то новому? Почему бы не порадовать отца, раз уж она не могла придумать, как порадовать саму себя?

И почти сразу же она обнаружила, что ей ненавистна атмосфера высокомерия, снобизма и склок, сплетен, злословия и вечного соперничества; примерно в это же время она поняла, что недостаточно талантлива, чтобы её воспринимали всерьёз учителя и другие студенты.

Это была пустая трата денег и усилий, и она как могла старалась не давать волю несвойственным ей чувствам досады и тоски, старалась делать вид, что не замечает насмешек других учеников и раздражения профессоров. Так что она сидела на скамейке посреди Резидентплатц, тащиться на занятия ей не хотелось, но других вариантов не было.

Вздохнув, она поднялась и направилась через широкую площадь к пешеходному мосту через Зальцах, который вёл к университетским помещениям на Шварцштрассе. Пересекая площадь, Лотта заметила толпу, которая слушала человека, стоявшего на ступенях фонтана; он кричал о чем-то с выражением ликующей ярости на лице, и вместе с гневными словами изо рта вылетала слюна.

– Кто виноват, что банки обанкротились? Евреи! Кто отбирает ваши деньги и ест ваш хлеб? Евреи! Кто контролирует акции, банки, даже магазины одежды? – Он выдержал паузу, его рот изогнулся в кривой ухмылке. Толпа, воодушевлённая его пылкой речью, проскандировала:

– Евреи!

– Совершенно верно, добрые люди Зальцбурга! Евреи разрушили наш привычный уклад. Они пачкают нашу чистую германскую кровь! Мы, дети и наследники Германии, с долгой и благородной историей, восходящей к самому Карлу Великому, вынуждены выпрашивать объедки, которые евреи соизволят нам дать. Это должно прекратиться! И это прекратится, когда Гитлер объединит нас с Германией!

Услышав одобрительные возгласы толпы, Лотта похолодела. Все чаще и чаще она видела в городе такие демонстрации или читала в газетах непристойные статьи о ненависти к евреям и желании австрийцев объединиться с Германией, несмотря на решение правительства оставаться независимым и объявить членство в Национал-социалистической партии вне закона.

На прошлой неделе Лотта видела Яноша, точильщика ножей, с подбитым глазом и всего в синяках. Когда мать спросила, что случилось, он пожал плечами и улыбнулся, показав, что он лишился нескольких зубов.

– Мальчишки решили преподать мне урок. Что я могу сказать, фрау Эдер? Этот мир – несчастливое место.

Губы матери вытянулись в тонкую линию, но она ничего не сказала. Отец же был очень расстроен и настоял на том, чтобы вдвое больше заплатить Яношу за заточку ножей.

– Вдвое! – воскликнула Хедвиг, когда он ушёл. – Есть милосердие, а есть глупость.

– Что ж, позволь мне побыть глупым. – Манфред печально улыбнулся, и Хедвиг, хмыкнув, умчалась наверх.

Лотта знала, что отец терпеть не может нацистов и всё, за что они ратуют; она слышала немало критики, когда собирались его гости. Но она не знала, что думает мать; если у неё вообще были политические убеждения, она держала их при себе, и Лотта могла лишь предполагать, что Хедвиг солидарна с мужем.

А что думала она сама? У Лотты тоже не было особенного мнения, разве что раздражали злобные крики. Она любила тихую жизнь, спокойный ручей был ей ближе, чем бурная река, и всё, что она делала – слушала стариков на отцовских собраниях, ела приготовленный матерью тяжёлый грёстль, хотя с трудом могла прожевать картошку на свином сале, посещала уроки музыки, которые ей не нравились, – она делала, чтобы радовать других.

Самой же Лотте счастье всегда казалось недосягаемым мерцанием на горизонте, которое слишком часто исчезало из поля зрения, как бы она ни пыталась разглядеть его в музыке или в тишине, в угождении другим или потакании себе. Она всегда, подумала Лотта, обречена неустанно гоняться за этим неуловимым чувством, за далёким мерцанием.

Оратор спрыгнул со ступенек, и толпа начала расходиться, Лотта отошла в сторону, изо всех сил стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Тот, кто так завёл толпу, оказался грубым краснорожим типом; на щетинистой шее был небрежно завязан заляпанный галстук. Он посмотрел на Лотту и усмехнулся так, что она опустила глаза.

Она всё чаще и чаще замечала, как на неё смотрят мужчины – с понимающим блеском в глазах, с ухмылкой, обводя глазами всё её тело, и это казалось ей очень фамильярным и грубым.

– Это потому что ты красивая, – объяснила Иоганна. – Ты же понимаешь, какая ты хорошенькая, Лотта? И мужчины тоже понимают. Увы, они не могут сдержаться, хотя им следовало бы.

Что она могла ответить? Да, ей часто говорили, что её пышные золотые волосы, большие голубые глаза и рот, похожий на розовый бутон, – идеал красоты, но что хорошего могла принести ей эта красота, кроме нежеланного внимания? Она предпочла бы быть некрасивой, хотя никогда не говорила об этом вслух, потому что красота – дар, как волшебный голос или острый ум. Она не хотела быть неблагодарной и всё же терпеть не могла, когда на неё таращились.

Лотта перешла на другую сторону площади и направилась через Моцартстег, кованый пешеходный мост через Зальцах, когда поняла, что тот человек со ступеней фонтана догнал её и намеренно преследует по узкому мосту.

– Ну, фройляйн, а вы что думаете о моей речи? – спросил он с сильным баварским акцентом, и в его голосе звучали непристойные нотки. Лотта сделала вид, что не обращает на него внимания, и ускорила шаг, но ускорился и мужчина, догнал её и схватил за руку, испугав её так сильно, что сердце подпрыгнуло к горлу.

Он заставил её повернуться, удерживая за руку, притягивая ближе к себе, а его взгляд блуждал вверх и вниз, как и боялась Лотта.

– Я видел, что ты слушаешь! – прорычал он.

– Только потому что вы говорили так громко, – ответила Лотта и попыталась убрать его руки, но он крепко держал и прижимался лицом к её телу.

– Думаешь, ты слишком хороша для меня, а? – Он с силой сжал её руку и потряс. – А?

Голос Лотты застрял у неё в горле, когда она смотрела на мужчину со страхом и отвращением одновременно; она чувствовала исходивший от него запах пота и пива, и её желудок скрутило.

– Отпустите меня, – потребовала она, но голос звучал слабо, а голова кружилась.

– Слишком хороша для таких, как я, ага, – заявил мужчина, еще раз встряхнув ее руку. – Ты должна быть хорошей дочерью фюрера. Знаешь, что он говорит о женщинах? Всё, что в них хорошего, так это их матка. – Он рассмеялся, его слюна полетела ей в лицо, и Лотта снова попыталась выдернуть руку.

– Пожалуйста…

Ей было противно умолять, но она была слишком испугана, чтобы продолжать борьбу. Мужчина внимательно смотрел на нее, и Лотта рассеянно подумала, что же он собирается с ней сделать прямо здесь, на мосту, но, по счастью, он увидел кого-то на другой стороне и выпустил её.

– Фройляйн, этот человек сделал вам что-то плохое? – к ней подошёл пожилой мужчина в хомбурге и тяжелом пальто, и Лотта прижала руку к груди, как будто она была сломана. Кожей девушка все еще чувствовала боль от впившихся ей в руку пальцев.

– Он… он пытался, – пробормотала она, но неприятный тип уже шёл к другому берегу реки.

– Вы в порядке? – спросил пожилой джентльмен, лицо которого Лотта едва могла разглядеть сквозь пелену слез.

– Да… да, спасибо. – Она поспешила прочь от моста, прочь от незнакомца, прочь от Моцартеума. Она не могла идти вслед за этим отвратительным мужланом, потому что он мог снова броситься на нее. Она продолжала двигаться вперёд торопливым, испуганным шагом, пока не достигла противоположной стороны Резиденцплац и не убедилась, что за ней не следят.

Какое-то время Лотта молча стояла там, её сердце колотилось, голова кружилась. Даже сейчас она видела ухмылку мужчины, похотливое выражение его глаз, и её трясло. Она не могла в таком состоянии идти на занятия. Но если бы она пошла домой, ей пришлось бы объясняться с родителями, а этого она тоже не хотела.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она подняла глаза и увидела знакомый красный купол аббатства Ноннберг, самого старого монастыря в Австрии и Германии, маяка веры и надежды, который вознёсся высоко над городом.

Медленно, не совсем понимая, куда идёт, она медленно прошла по Кайгассе, свернула на Ноннбергштиге, поднялась на крутую лестницу между двумя высокими зданиями, ведущую к самому аббатству. Тяжело дыша, поднялась по ста пятидесяти ступеням и подошла к входу в аббатство, предназначенному для посетителей, старым кованым воротам, которые вели во двор и часовню, куда доступ был открыт всем желающим.

Лотта проскользнула через ворота во двор, к древним зданиям, окутанным тишиной и холодным влажным воздухом. Она как будто попала в другой мир.

Несколько минут Лотта стояла там совершенно одна и просто наслаждалась тишиной, которую обрела там, куда не могли добраться шум и суета города, где лишь совершенная тишина эхом отзывалась в ней, как воспоминание или сон.

Здесь не было и не могло быть грубых крикливых мужчин, хватающих её за руку, надменных профессоров и студентов-снобов. Здесь никто не стал бы смотреть на нее с ухмылкой, облизывая губы. Здесь не было ни гнева, ни агрессии, ни ярости, ни страха. Только эта тишина, вечная, как сумерки и как рассвет.

Лотта выдохнула с хриплым, низким стоном, когда блаженная тишина наполнила всё её тело. Дверь в часовню была открыта, и она вошла, вдохнула знакомые запахи свечного воска и благовоний, позволила им успокоить себя и лишь тогда с изумлением увидела монахинь, возносивших молитвы. Голоса поднимались и опускались сладкозвучными волнами, и от этого умиротворяющего звука на глаза Лотты навернулись слезы. Это было даже лучше, чем красота тишины. Несколько минут она стояла в дверях, слушая древние молитвы, утешавшие её взволнованную душу. Ей всегда нравилось ходить к мессе в церковь Святого Блазиуса, простую церковь у подножия Моншберга, которую ее семья посещала ещё до её рождения, но здесь она чувствовала что-то несоизмеримо более возвышенное, посвящённое только Богу. Душа наполнилась неясной тоской, и начальные строки стихотворения Рильке из «Часослова» пронзили ее дрожью:

Я в мире совсем одинок, но всё-таки не до того,

Чтоб каждый момент ощущался святым.

Этот момент ощущался святым.

Внезапный шум голосов, раздавшихся со двора, испугал Лотту, и она быстро покинула церковь, желая остаться, но ощущая смутное чувство вины за то, что вообще пришла, как будто вторглась в чужой мир, священный и запретный. Выйдя во двор, она увидела женщину с ребёнком и с изумлением узнала Марию фон Трапп.

Лотта глупо уставилась на неё, на бывшую послушницу, которая обрела опредёленный почитаемый статус – вышла замуж за барона, стала матерью девяти детей и руководительницей семейного хора фон Траппов. Лотта уже несколько раз слышала их по радио.

Взгляд Марии фон Трапп был дружелюбным, но смущающе прямым.

– Добрый день, – сказала она. – Мы знакомы?

– Нет… нет, – запинаясь, ответила Лотта, – то есть… мы никогда не встречались, но участвовали в одном и том же конкурсе, в «Электролифте», несколько лет назад. Вы нас, конечно, не помните. Мы втроём пели «Лорелей»…

Взгляд Марии на миг затуманился, но тут же прояснился, и всё её лицо просияло.

– Ах да, сёстры Эдельвейс! – Она жизнерадостно рассмеялась, и Лотта с удивлением посмотрела на неё.

– Но… откуда вы знаете?

Так их называл только отец, полушутя и вместе с тем восхищаясь.

– Нет-нет, я помню, что это не ваша фамилия, – поспешила убедить её Мария. – Вы же сёстры Эдер, верно? Но вы украсили свои наряды веточками эдельвейса, и это мне запомнилось. Так красиво!

– Да, это были мы. – Лотта и её сёстры сохранили веточки на память, как просил отец, засушили их между страниц Библии. – Поразительно, что вы нас запомнили, баронесса фон Трапп. Мы были, по-моему, самыми непримечательными.

– Вовсе нет. Вы были очаровательны. Помню, как беседовала с вами, но совершенно не помню, что пели мы сами. Как в тумане! Но что вы делаете здесь, в аббатстве?

– Просто заглянула ненадолго. Здесь так тихо и спокойно. – Лотта не удержалась и обвела часовню печальным взглядом. – Мне кажется, я могла бы остаться здесь навечно.

– Правда? – ответила Мария, задумчиво наклонив голову и внимательно глядя на Лотту блестящими, как у птиц, глазами. Её нельзя было назвать красивой, но в ней было что-то живое и яркое, какая-то энергичная настороженность. – Когда-то я тоже так думала, но у Бога оказались на меня другие планы. А теперь я привожу сюда учиться дочь, мою малышку Лорли, – она нежно взглянула на серьёзную маленькую девочку рядом с ней. – Меня это очень радует.

– Верю, – пробормотала Лотта и улыбнулась девочке. Та улыбнулась в ответ, прижавшись к матери. – Если бы я могла проводить здесь всё время, я бы так и сделала, – добавила она, и в её голосе прозвучало больше искренней убеждённости, чем она хотела показать.

– Может быть, в этом ваше призвание? – предположила Мария с той же обескураживающей прямотой. Лотте на миг показалось, что она шутит, но лицо женщины оставалось серьёзным.

– Ну… я не…

– Вы ведь католичка?

– Да… мы с семьёй ходим в церковь Святого Блазиуса.

– Так за чем же дело стало? Зов Бога может быть едва слышным шёпотом, но если вы однажды его услышали, вы не сможете его не замечать. Я впервые услышала его в вашем возрасте и пришла сюда, чтобы стать послушницей. Здесь я провела немало счастливых дней, хотя теперь счастлива быть дома, с семьёй. – Она с любовью посмотрела на маленькую дочь.

– Да, я слышала об этом, – глупо и невпопад ответила Лотта. У неё закружилась голова при мысли о том, что она тоже может услышать зов Бога – не говоря уже о том, что тоже может ему последовать.

– Это великая честь – посвятить всю себя служению Господу. Это было всё, о чём я мечтала, и я очень, очень расстроилась, когда настоятельница сказала мне, что Бог хочет от меня иного – чтобы я стала женой капитана фон Траппа.

– Расстроились? – Это изумило Лотту, ведь теперь у Марии было всё, о чём можно только мечтать: большой дом в Эйгене, беззаботная жизнь, хороший любящий муж, дети. И всё же остаться здесь, среди покоя и тишины…

– Да, очень, – со всей серьёзностью ответила Мария. – Но нужно слушаться голоса Бога, зовёт ли он вас в уют монастыря или в дикость далёких краёв. Я надеюсь, что вы, фройляйн Эдер, тоже его услышите. – Она пожала руку Лотты, ободряюще улыбнулась ей и, подталкивая дочь вперёд, вслед за ней вышла в моросящий туман.

Монахини закончили молитвы, всё стихло, и Лотта медленно побрела прочь со двора, вниз по крутой и узкой лестнице Ноннбергштиге. Когда она спустилась, на неё вновь нахлынули шум и грохот города – гогот прохожих, визг и лязганье трамваев, хлопанье двери, крики разносчика. Ей внезапно захотелось рвануть обратно и навсегда спрятаться в часовне, которая скроет, защитит от всего мира.

Но нет. Она уже и так провинилась, она пропустила целый учебный день, и нужно было объясняться с родителями. Мысли о негодовании матери и, что ещё хуже, о мягком недовольстве отца было достаточно, чтобы её мечты об обретённом счастье тут же разлетелись.

Если вы однажды его услышали, вы не сможете его не замечать, – вновь услышала Лотта слова Марии фон Трапп и подумала – вот бы та оказалась права. Если она и впрямь услышит этот зов, у неё не останется выбора, кроме как ему последовать.

Глава пятая

Иоганна

Ноябрь 1936

Прожив в доме на Гетрайдегассе месяц с небольшим, Франц Вебер предложил отправиться на Унтерсберг. Хотя изначально идея принадлежала Манфреду, обещавшему эту прогулку в день приезда, Иоганна сразу поняла, что это придумал Франц. В те несколько недель, что он ассистировал её отцу, она наблюдала за ним – конечно, тайком – и начала немного понимать его характер, жизнерадостный и дружелюбный, но вместе с тем решительный. Она не могла не найти его очаровательным.

Все дни Франц проводил в магазине, но вместе с Манфредом и Биргит приходил к обеду, который готовили и подавали Хедвиг и Иоганна, они же в конце дня относили вниз кофе. По вечерам Франц вместе с семьёй ужинал и молился, потом сидел в гостиной, слушал радио, читал, иногда играл на пианино. В первый же день он исполнил первые несколько тактов сонаты Моцарта.

– Как ты хорошо играешь! – восхищённо воскликнул Манфред. Франц рассмеялся и покружился на стуле.

– В Вене каждый должен освоить музыкальный инструмент, – заметил он и пожал плечами. – Музыка и театр там гораздо важнее политики.

– Тогда там, наверное, хорошо живётся, – ответил Манфред.

– Жилось, – поправил Франц с обескураживающей мрачностью, но к нему тут же вернулось привычное расположение духа. – Но сегодня я решил сыграть Моцарта, раз уж оказался в его городе.

– Более того, он родился всего в нескольких домах отсюда! – с улыбкой воскликнул Манфред. – Но ты только раздразнил нас этими тактами. Сыграй всю сонату, если можешь.

И Франц сыграл. Его длинные пальцы скользили по клавишам, комната наполнилась божественной мелодией. Потом по просьбе отца Иоганна и Биргит спели несколько народных песен под аккомпанемент Франца, чтобы познакомить его с их культурой. Несмотря на свои скромные музыкальные способности, Иоганна наслаждалась такими вечерами, особенно близостью Франца. Он попросил её переворачивать страницы нотной тетради, и она с радостью согласилась, хотя Биргит бросила на неё свирепый взгляд – хотя её младшая сестра, судя по всему, презирала Франца, Иоганне показалось, что она втайне им восхищается.

Потому что таким человеком нельзя было не восхищаться – его характером, его внешностью. У него было очень живое, выразительное лицо, глаза цвета хорошо отполированного тёмного дерева в их гостиной и высокая стройная фигура, чуть ссутуленная оттого, что ему, несомненно, приходилось каждый раз нагибаться, входя в дверь.

Но ещё больше, чем его внешность, Иоганну восхищала его жизненная сила; от него словно исходили лучи энергии, неподдельный интерес ко всему, ощущавшийся, как волны электричества. Просто находясь рядом с ним, она и сама начинала чувствовать себя живой.

Когда Франц сидел в комнате, она не могла не удержаться, чтобы не подойти ближе, и её взгляд скользил по его выразительным чертам, ярким глазам, чуть вздёрнутому носу, как будто стараясь его запомнить. Он её завораживал, как не завораживало ничто и никогда.

И ещё она начала подозревать, что тоже ему интересна. Конечно, не так, как он был интересен ей, но он старался вовлечь её в разговор за обедом, на пару минут задержаться в гостиной, пока они с матерью убирали посуду. Однажды она собиралась пойти на рынок, и он поднялся со своей скамьи и спросил, не возражает ли она, если он составит ей компанию.

– Мне нужно купить бумаги и конвертов, чтобы писать письма родственникам, – сказал он. – Ты же не против моего общества?

– Я… Нет, конечно, нет, – пробормотала Иоганна, уже смущаясь его близости, того, как он оборачивает шарф вокруг шеи, его блестящих глаз, его улыбки. Казалось, всё вокруг его интересует и забавляет, даже она.

Воздух был холодным, небо – грифельно-серым. Иоганна чинно шла в стороне, с её руки свисала плетёная корзинка.

– Ты похожа на девочку-гусятницу из той сказки, – сказал Франц, и она замерла, ошарашенная.

– На гусятницу!

– Ты же знаешь эту историю?

– Да… смутно. – Она вспомнила книгу со сказками, рассказывавшую, как принцессу обманул злой слуга и заставил саму стать служанкой. В конце концов всё раскрылось, и она вышла замуж за короля соседней страны.

– У неё были золотые волосы, как у тебя, – заметил Франц и, смеясь, коснулся кос, туго закрученных вокруг головы Иоганны. – Если бы ты расплела их, стала бы в точности как она.

– Не уверена, что хочу быть похожей на гусятницу, – ответила Иоганна, обескураженная и вместе с тем очарованная его прямотой; он флиртовал с ней, а она совсем не умела отвечать на флирт.

– Но в конце концов обман раскрылся, – напомнил Франц, – и она вышла замуж за короля. Разве ты бы такого не хотела?

– Выйти за короля? – удивилась она, чувствуя, как к ней возвращается прежний тон. – Ну, смотря, что он за человек.

– Очень хороший ответ, – заметил Франц, и она посмотрела на него, приподняв брови и изо всех сил стараясь не выдать, насколько её волнует его мнение.

– Вы правда так считаете? – спросила она с явным сарказмом, и он лишь рассмеялся.

Купив на рыночной площади бумагу и конверты, он настоял, что понесёт её корзину, и пока она бродила по зеленному рынку на Университетплатц, выбирая картофель и лук, она, как ни странно, чувствовала себя его женой, хотя раньше ей казалось: она не может себе представить, каково быть в браке. Когда они вернулись в дом на Гетрайдегассе, он коснулся её пальцев своими.

– Спасибо за компанию, – просто сказал он, и Иоганна смогла только кивнуть.

Теперь он жил с ними уже месяц, и они собрались на Унтерсберг. Как-то утром, когда она, как обычно, принесла кофе, он вновь незаметно дотронулся до её пальцев, забирая чашку, и спросил, как она смотрит на то, чтобы отправиться в поход. На миг она осмелилась подумать, что он приглашает её одну, но отец тут же с радостью принял предложение:

– Да, да, конечно, надо собраться, пока совсем не похолодало. Хедвиг устроит нам пикник! Какая прекрасная идея, Франц! Правда, Иоганна?

Франц искоса бросил на неё взгляд, который показался ей многозначительным, и она, покраснев, ответила, глядя не на отца, а на Франца:

– Да, папа, отличная.

Они в хорошем настроении вышли в путь от близлежащей деревни Гродиг. Отец взял с собой верную спутницу – старую трость, которая была с ним в тот день, когда он встретил Хедвиг, пасущую коз. Биргит шла рядом с ним, Лотта – в ногу с матерью. Сперва она несла корзину для пикника, а потом Франц её забрал, поклонившись с забавной учтивостью.

Иоганна позволила себе отстать от остальных, чувствуя женской интуицией, хотя и не зная, что обладает е., что Франц пойдёт рядом с ней. Они прилично отстали от остальных.

– Прекрасный день, не правда ли? – спросил он, окинув её смеющимся взглядом искоса.

– Да. – Она тут же почувствовала, как краснеют щёки. – Как вы находите горы, герр Вебер?

– Конечно, ты уже можешь называть меня на «ты» и просто Франц.

– Франц, – повторила Иоганна, изо всех сил желая, чтобы румянец сошёл с её лица. Она чувствовала себя неловкой школьницей и в то же время нудной старой девой. Ей трудно было понять, на кого она больше похожа, но выглядела она глупо, это уж точно, и эта мысль была невыносима.

– При виде них у меня перехватывает дыхание, – он произнёс эти слова, глядя на Иоганну, и она вспыхнула ещё сильнее. Он смеётся над ней или в самом деле так думает? Она боялась слишком поверить в его доброту, в тёплое восхищение, которое слишком часто видела в его глазах, и всё же ей очень этого хотелось.

– Легенда гласит, что под горой Унтерсберг скрывается сам Карл Великий, – сказала она, не придумав ничего умнее, – и ждёт, когда начнётся битва с Антихристом.

– Тогда, думаю, он скоро дождётся, – сухо заметил Франц, – потому что Антихрист уже появился.

– Ты имеешь в виду Гитлера?

– Разумеется.

– Знаешь, очень многие зальбуржцы им восхищаются, – неохотно признала Иоганна. – И вообще многие австрийцы. В газетах много об этом пишут. – Лишь на прошлой неделе в «Зальцбургер Фольксблатт» появилась статья под названием «Гордость Германии», и, конечно, она была направлена против евреев.

– Да, я знаю, – мрачно и печально ответил Франц и обвёл взглядом далёкие горные пики. – В Вене всё то же самое, если не хуже. Иногда кажется, что весь мир сошёл с ума.

– Ты поэтому уехал?

Он окинул её быстрым, изучающим взглядом.

– Разве отец тебе не сказал?

Она покачала головой.

– Нет, он не объяснил, почему ты здесь.

Он помолчал, будто собираясь что-то ответить, но лишь пожал плечами.

– Ну, неважно.

– Биргит говорит, ты понятия не имеешь о часах, – внезапно выпалила Иоганна, и Франц рассмеялся. – Неужели так и есть?

– Так и было. Но, надеюсь, за эти несколько недель я кое-чему научился. – Он вновь улыбнулся ей. Судя по всему, к нему вернулось хорошее настроение, и он шутливым и в то же время доверительным тоном спросил: – Ну а ты, Иоганна? Чего ты хочешь от жизни?

– От жизни?

– Часы ты, как я понял, чинить не хочешь.

– У меня нет к этому способностей. Но да, не хочу.

– А что тогда?

Она пожала плечами, смущённая его вопросом и тем, какие возможности за ним стояли.

– Одно время я надеялась пойти на курсы секретарей, – поколебавшись, ответила она. – Но это оказалось невозможно.

– На курсы секретарей! – изумился Франц.

– Ну да, чтобы потом работать в конторе.

– Печатать унылую переписку нудных клерков? Вот уж зря потраченное время.

– Мне так не кажется, – ответила она, чуть обидевшись, и он рассмеялся и взял её за руку. Иоганна ему позволила, и по всему её телу пробежала дрожь. Хотя они оба были в перчатках, она чувствовала сквозь шерсть тепло его кожи, как волны электричества.

– Я имею в виду, что ты хочешь совершить? – продолжал Франц. – Не что-то простое и заурядное. Что-то настоящее. О чём ты мечтаешь? Ты хотела бы путешествовать? Увидеть мир? Поступить в университет? Прокатиться на верблюде?

– На верблюде? – повторила Иоганна, чувствуя, как в ней вскипает смех. – Нет, конечно.

– Ну а что тогда? – Он внезапно повернулся к ней и впился взглядом в её лицо, по-прежнему держа её за руку. Во рту Иоганны пересохло, голова бешено закружилась. Она знала, о чём мечтает, но не могла сказать этого Францу. Я хочу, чтобы ты всегда смотрел на меня вот так, держал меня за руку, целовал меня…

– Я… я не знаю.

– Не принимается, – Франц покачал головой и чуть сжал её руку. – Ты должна что-то придумать.

– Я всегда хотела побывать в Париже – сказала она наконец. – Увидеть Эйфелеву башню. У папы есть её фотография, и она кажется мне такой… современной. Он был там в юности, ещё до того, как женился на маме.

– Париж, – задумчиво повторил Франц. – Что ж, пусть будет Париж.

Она рассмеялась над тем, сколько уверенности было в его голосе.

– Ты что же, махнёшь волшебной палочкой, и я там окажусь?

– К сожалению, у меня нет волшебной палочки, но однажды мы отправимся в Париж. Я обещаю.

Она покачала головой, смущённая его тоном и словом «мы».

Они замедлили шаг, потом вообще остановились в живописном месте, откуда открывался вид на деревню, раскинувшуюся далеко внизу, как густо-зелёное волнистое море, и неровные пики заснеженных гор, окаймлявших яркий горизонт.

– Я тебе, наверное, кажусь очень провинциальной, – помолчав, сказала Иоганна, хотя это признание больно задело её гордость. – Отец говорит, что у тебя диплом Венского университета, и ты столько всего знаешь о театре и музыке, философии и математике… – Она закусила губу, стараясь не заострять внимание на том, что и так было очевидным, но тщетно. – А я прочитала очень мало книг, единственный спектакль, который я видела в своей жизни, – «Йедерманн», и то только потому что его бесплатно показывают на площади. – Она смерила Франца откровенным, даже вызывающим взглядом. – И если честно, я невысокого мнения о нём. Столько суеты из-за обычного человека.

Франц расхохотался и за руку ближе притянул Иоганну к себе.

– Вот поэтому ты мне и нравишься, Иоганна, – сказал он, и его взгляд стал мягким, даже нежным. – Венцы – такие снобы по части всего, что касается их музыки и их театров. Они мнят себя самыми культурными, самыми искушёнными, но на самом деле они просто очень, очень скучные.

– Боюсь, что я скучнее.

– Нет. – Он притянул её ещё ближе, и теперь они шли совсем рядом. – Ты нисколько не кажешься мне скучной.

– Только потому, что мои провинциальные взгляды для тебя в новинку, – заметила Иоганна чуть громче, будто хотела что-то доказать ему, а может быть, самой себе. – Признай это. Ты должен признать.

– Вот как, должен? – Глаза Франца заблестели сильнее. – Я думаю, ты просто напрашиваешься на комплименты.

– На комплименты?

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе, какая ты чудесная? Твои золотые косы и сияющие глаза? – Он коснулся её кос, заправленных за уши. – Или хочешь, чтобы я рассказал, как ты меня волнуешь? Что каждый раз, ставя передо мной тарелку, ты будто бросаешь мне вызов?

– Вызов? – прошептала Иоганна, едва дыша.

– Всё, что ты делаешь, ты делаешь с явной целью, Иоганна. Самое заурядное действие в твоём исполнении становится необыкновенным и волнующим. Может быть, вся твоя жизнь и проходит на кухне, но разумом ты в других сферах. Ты совсем не кажешься мне провинциальной, и я хочу, чтобы ты это знала.

Это правда, поняла Иоганна с волнующим трепетом, и она уже это знала. Хотя гордость призывала её быть осторожной, сердце шептало совсем другое, и всё её тело пылало. Её губы изогнулись в древней как мир коварной женской улыбке, и Франц тихо рассмеялся.

– Да, ты знаешь, – пробормотал он и притянул её ещё ближе. Он наклонил голову, не сводя с Иоганны взгляда тёмных глаз.

Сейчас он меня поцелует, подумала Иоганна. Это казалось немыслимым – что такой красивый, умный, интересный мужчина хочет поцеловать её – её, Иоганну Эдер, знающую лишь кухню да церковь, её, будущее которой казалось таким унылым и предсказуемым. Вот каким станет её первый поцелуй, осознала она с трепетом и ужасом.

– Эй, вы двое, – позвала Биргит, и Иоганна отшатнулась от Франца. – Мы нашли место для пикника. Франц, корзина у тебя!

– Иду! – воскликнул Франц, высоко подняв корзину, как трофей.

Иоганна шла, опустив голову, за ним вверх по склону, и всё её тело горело, хотя он даже к ней не прикоснулся. Неужели я правда его волную? Ей очень хотелось в это поверить, но мешали гордость и страх быть униженной. Она была напряжена и всё же полна надежд.

Если он просто развлекается, она спустя пару недель будет брошена и взбешена, но что хуже всего, её сердце будет разбито. Она знала, что не вынесет ни того, ни другого, но боялась, что уже не в силах защититься от чувств.

Поднявшись на вершину холма, Иоганна увидела, что все уже сидят в одно й из тех грубо сколоченных альпийских хижин, что разбросаны по всей сельской местности. Мать массировала распухшие лодыжки, Биргит насупилась, а Манфред радушно улыбался им обоим. Лотта стояла на холме в нескольких метрах от них, широко раскинув руки и запрокинув голову. Золотистые волосы сияли в солнечном свете, и она была похожа на ангела. Ангела в шипованных ботинках.

– Лотта, что ты делаешь? – воскликнула Иоганна, чувствуя раздражение и вместе с тем нежность. Порой ей казалось, что младшая сестра – не от мира сего.

– Молюсь, – заявила Лотта, не открывая глаз. – Разве ты не чувствуешь, что здесь мы ближе к Богу? Я почти могу коснуться неба.

– Ну да, ближе почти на тысячу метров, – сухо ответила Иоганна. – Но коснуться его ты сможешь, только если оступишься.

Рассмеявшись, Лотта опустила руки и посмотрела на всю компанию. На её лице была написана такая безмятежная радость, что Иоганне показалось – может быть, сестра права и в самом деле, пусть и на миг, прикоснулась к чему-то неземному и вечному.

– Не оступлюсь, – ответила она, переведя взгляд с Иоганны на Франца. – А ты чувствуешь, что мы ближе к раю, Франц?

Сунув руки в карманы, он качался на каблуках.

– Увы, не чувствую, – ответил он с улыбкой, – поскольку я не верю в рай.

– Как? – изумлённо вскрикнула Лотта.

– Что ты имеешь в виду? – недоверчиво поинтересовалась Иоганна. – Конечно, веришь.

Франц покачал головой, по-прежнему улыбаясь.

– Боюсь, что нет. И в Бога тоже, если на то пошло. Во всяком случае, на данный момент я придерживаюсь этой версии – не уверен, что какое-либо божество действительно существует, и не сталкивался ни с чем, что могло бы меня переубедить.

Иоганне вспомнились жаркие, но дружеские вечерние дебаты между Францем и отцом; она не чувствовала, что обладает достаточным интеллектом или интересом, чтобы в них вмешиваться, но сейчас в памяти всплыли слова Франца о том, что все знания основаны на логике и для всего нужны доказательства. Но разве существование Бога – не самое логичное, что только может быть?

– Как можно не верить в Бога? – воскликнула Лотта, вновь широко раскинув руки. – Да ты только посмотри вокруг!

Франц медленно обвёл взглядом прекрасные горы, снежные пики вдалеке, холмистые поля, всё ещё зелёные благодаря «струнному дождю».

– Что ж, я признаю, – наконец сказал он, – здесь в Бога верить проще, чем в других местах.

Лотта покачала головой.

– Ты так много теряешь, – пробормотала она печально и ушла в хижину. Франц повернулся к Иоганне и тихо спросил:

– Ты расстроилась?

Она молча смотрела на него, не зная, что сказать. Больше всего она была удивлена. Ей ещё не доводилось встречать никого, кто не верит в Бога, кто не посещает мессу, кто исчисляет время не в церковных праздниках и постах, кто не молится часы напролёт. Её вновь пронзило осознание, насколько же они разные. Она будто стояла на краю пропасти и только теперь увидела, как непрочно и шатко её положение.

– Не знаю, – наконец призналась она.

– Может быть, если бы ты увидела что-то из того, что видел я, ты бы тоже перестала верить в Бога, – тихо заметил он.

– Иоганна, Франц, идите есть! – крикнула Хедвиг. Повернувшись, не в силах ответить на его слова, Иоганна побрела в хижину.

Глава шестая

Биргит

Декабрь 1936

Биргит стояла в дверях захудалой кофейни, тёплый запах сигаретного дыма и кофе окутывал её дымящимся облаком. Шёл ледяной дождь, и по дороге от Гетрайдегассе до этой кофейни, расположенной в менее благополучном районе Элизабет-Форштадт, рядом с железнодорожной станцией, её пальто вымокло до нитки.

Человек за барной стойкой поймал ее взгляд и слегка кивнул. Биргит кивнула в ответ, прежде чем отвести взгляд; её распирало чувство, похожее на гордость. Сегодня она пришла сюда в третий раз, и второй раз – уже как своя.

Она закрыла за собой дверь и, высоко подняв голову, пробралась мимо столов и проскользнула в маленькую комнату в глубине, дверь которой была завешена зеркалом, так что её было едва видно.

В этой комнате воздух был ещё более спёртым, чем в самой кофейне, она была битком набита шаткими столами и стульями и пропитана запахом пота, дыма и шнапса. Когда она вошла в комнату, несколько человек взглянули на неё – мужчины в грязных комбинезонах и куртках железнодорожников, несколько измученных продавщиц и подёнщиц, зарабатывавших свои жалкие гроши шитьём, стиркой или уборкой. Начав посещать собрания, Биргит открыла для себя совершенно новый мир, нисколько не похожий на уютный магазинчик на Гетрайдегассе, и она была этому рада.

Биргит была очень испугана, впервые идя через весь город на собрание, куда её пригласила та женщина дождливой ночью, когда избили Яноша Панова. Она даже толком не знала этой части Зальцбурга, где располагались ветхие многоквартирные дома и склады, разве что изредка проходила мимо по дороге к главному вокзалу. Она медленно брела по тротуару, боясь, что к ней пристанет кто-нибудь из грубых людей, спешивших по своим делам, и её тянуло к привычному спокойствию Гетрайдегассе.

Но упрямство, о котором она и не подозревала, упорно толкало её вперёд. В тот вечер за ужином отец торжественно преподнёс Францу набор своих собственных инструментов в кожаном футляре, точно такой же, как у Биргит. Только вот ему для этого понадобилось побыть в ассистентах чуть больше месяца, а ей – целых два года.

Это осознание обжигало, как обжигало и другое: по вечерам Франц развлекал отца запутанными разговорами о философии и логике, чего Биргит никогда бы не смогла. Он стал сыном, которого Манфреду всегда не хватало, помощником, о котором он всегда мечтал. Но не только Манфред поддался очарованию Франца. Было слишком очевидно, что Иоганна от него без ума.

Она, конечно же, всё отрицала, когда Биргит напрямую задала ей этот вопрос, но всё и так было понятно. Франц умел прокладывать себе путь к чьему угодно сердцу, и если бы Биргит не была так обижена, он наверняка понравился бы и ей. Все эти мысли вели её вперёд, пока она не вошла в кофейню, адрес которой был указан в листовке, и, не зная, как быть дальше, не обратилась прямо к мужчине за стойкой:

– Простите… здесь сегодня проходит собрание для тех, кто хочет бороться с фашизмом?

Он недоверчиво взглянул на неё, и прежде чем Биргит успела сообразить, что происходит, её втолкнули в комнату размером с чулан, и её сердце гулко и тяжело заколотилось, когда двое грубых на вид мужчин потребовали объяснить, кто она такая и откуда узнала о собрании. Биргит залепетала что-то о Яноше, фонтане и женщине, но внезапно услышала знакомый хриплый голос:

– Оставьте её в покое! Это дочь Эдера, и она со мной.

Биргит, уже готовая расплакаться, благодарно кивнула, глядя на женщину, которую встретила той дождливой ночью на улице. В свете кофейни она смогла разглядеть, какая она поразительная – тёмные волосы, ярко-красные губы, мужская рубашка на пуговицах, подпоясанная ремнём, широкие брюки и платок на шее. Биргит она показалась каким-то сказочным персонажем, Кошкой в сапогах. Женщина стояла, широко расставив ноги, уперев руки в бёдра, и с вызовом смотрела на Биргит.

– Прости, что они тебя напугали, – наконец сказала она, – но мы должны быть осторожны. Меня зовут Ингрид, – она протянула руку Биргит для крепкого, почти мужского рукопожатия и провела её в заднюю комнату. В течение следующего часа Биргит слушала, одновременно увлечённо и беспокойно, лекцию о вреде фашизма, нацистской угрозе и необходимости объединения социалистов, коммунистов, профсоюзных деятелей и католиков для борьбы не только с Гитлером, но и с Штандештаатом.

– Мы должны объединиться, чтобы противостоять злу. Мы должны отправить Гитлера и его фашистских приспешников в Австрии и за границей на свалку истории! Как говорил сам Маркс, пусть трепещут господствующие классы! Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, и эти цепи будут по-настоящему тяжелы, товарищи и друзья, когда нас закуёт в них Гитлер. Мы должны сбросить их сейчас, пока не стало слишком поздно. Рабочие всего мира, соединяйтесь!

Биргит немного ошеломили яростная риторика, краснолицый оратор, аплодисменты, крики, свист и топот ног. Ингрид, выпустив струйку дыма, одарила ёе понимающей и сочувствующей улыбкой.

– Август бывает невыносим, но он хочет добра, и что важнее всего, он готов умереть за наше общее дело.

– Дело против Гитлера? – неуверенно спросила Биргит. – Он выступал и против Шушнига[9].

– Шушниг лучше Гитлера, это правда, но Отечественный фронт – тоже фашистский, и с ним нужно бороться. Почему наши встречи здесь должны быть вне закона? Почему мы все не можем свободно встречаться и верить в то, во что считаем нужным?

Биргит и так понимала, что собрание незаконно, но когда Ингрид так просто об этом сказала, все её внутренности свело от волнения. Ей никогда раньше не приходилось совершать ничего незаконного.

– Мой отец говорит, что Штандештаат должен укрепиться, чтобы суметь противостоять Гитлеру.

– Твой отец хороший человек, но слишком наивный. – Ингрид посмотрела на Биргит так же пристально, как в ту ночь, когда они помогли Яношу. – Почему ты пришла?

– П… почему? – запинаясь, переспросила Биргит. – Ну… мне, наверное, стало любопытно. – На самом деле ей понравилось, что её сюда пригласили, что здесь хотят её видеть. И ещё отчасти захотелось совершить что-то если не противозаконное, то бунтарское. Что-то смелое.

– И что же? Удовлетворено твоё любопытство? – В голосе Ингрид послышались стальные нотки. – Теперь домой пойдёшь и всё на этом?

– Я… – неуверенно начала Биргит и тут же осеклась. Она не знала, что думает обо всем этом и что будет делать. Здесь была цель, которой она больше нигде не находила, и эта цель одновременно привлекала и тревожила своей магнетической силой. – Что я могу сделать? – это был, как она потом поняла, риторический вопрос, но Ингрид вплотную придвинулась к ней и ответила:

– Многое.

Тем вечером, после того, как собрание закончилось, Ингрид дала ей пачку коммунистических брошюр и велела распространить их в общественных местах по всему городу. Биргит в ужасе уставилась на нее. Если бы её поймали с одной брошюрой, не говоря уже о пятистах, её почти наверняка арестовали бы.

Хотя Биргит никогда особенно не интересовалась политикой, она ещё до того, как прийти на Элизабет-Форштадт, понимала, что Сословное государство Австрии не одобряет никаких других политических партий, уж тем более коммунистов и социалистов. Памфлеты, яростно обличавшие фашизм во всех его проявлениях, и дерзко призывавшие к оружию, были по-настоящему опасны.

И всё же под вызывающим взглядом Ингрид Биргит взяла их и спрятала под своей кроватью, завернув в старый фартук. Она могла бы оставить их там, и на какое-то время ей действительно захотелось так поступить, но из искры, так внезапно вспыхнувшей в её душе, разгорелось пламя, достаточно сильное, чтобы она взяла сразу несколько брошюр и оставила по всему городу – пришпиленными к стене или двери, на ступенях фонтана, в библиотеке или в универмаге на Альтер-Маркт, которым управляли евреи.

Каждый раз, доставая из сумки брошюру, она вся дрожала, но чем дальше, тем больше у нее становилось смелости продолжать. Вот я какая, с удивлением думала она. Вот какой я могу быть. Такой же смелой, сильной и целеустремленной, как Ингрид. Умеющей верить и действовать. И способность быть невидимкой пригодилась тоже – никто не замечал девушку с похожим на картофелину лицом, которая чуть замешкалась в дверях или у рыночного прилавка. Никто не обращал на неё внимания, и это было хорошо.

Теперь, спустя два месяца после той первой встречи, устроившись за одним из столиков в глубине, Биргит чувствовала себя в этой обстановке если не совсем уверенно, то, по крайней мере, более комфортно.

Она встречалась с людьми взглядами, улыбалась и кивала, хотя не знала их имён. Ей нравилось чувствовать себя – нет, не значимой, но полезной. Нужной. Причастной к чему-то.

– А вот и наша маленькая католичка. – Ингрид, ласково усмехнувшись, подсела к Биргит. – Ты раздала все брошюры, какие я тебе вручила?

Биргит кивнула, не в силах скрыть гордости.

– Да. Все.

– Хорошая девочка. – Хотя Ингрид было всего лет тридцать или около того, она казалась гораздо солиднее и опытнее, так что Биргит почувствовала себя ученицей, которую хвалит учитель.

– Я так и не спросила, откуда ты знаешь моего отца, – сказала она, когда Ингрид закурила. Она не могла себе представить, чтобы Манфред общался с кем-то похожим на участников собрания; он презирал коммунизм и его антикатолическую риторику.

Ингрид довольно весело посмотрела на Биргит, щёлкнула спичкой и бросила ее на пол.

– Несколько месяцев назад мы помогли друг другу в небольшом деле.

– Помогли? – недоверчиво спросила Биргит. – Как?

– Может, лучше он тебе расскажет? – Она вскинула голову. – Или он не знает, что ты ходишь на собрания?

Биргит покачала головой.

– Нет, конечно, нет.

– Думаешь, он не одобрил бы?

– Конечно. Он не согласен с целями коммунистов.

– Но, возможно, он, как и многие другие, видит необходимость нашего объединения. Католики и коммунисты должны объединиться в борьбе против фашизма, прежде чем он захватит мир, как эпидемия, да он и есть эпидемия. Это может случиться, ты же знаешь, – Ингрид наклонилась вперед, в её глазах мелькнула тревога. – Мы должны объединиться.

Увидев яростный свет в глазах Ингрид, Биргит ощутила страх и вместе с тем вспышку мужества. Она хотела стать такой же целеустремлённой, но не знала, сможет ли. Если бы она была достаточно сильной! Но нет, она не думала, что, как Август Грубер[10], готова умереть за правое дело.

– Ты говоришь так, будто приход нацистов в Австрию неизбежен, – наконец заметила она.

– Несомненно, – отрезала Ингрид. – Они уже захватили Рейнскую область и заключили пакт с Италией. Теперь интересуются Судетской областью и нами. И, к вечному их позору, многие австрийцы жаждут этого. Они думают, что их судьба лучше сложится под железным кулаком Гитлера. Конечно, при Шушниге не всё гладко, – призналась она, скорчив гримасу, – но при Гитлере станет гораздо хуже. И как будто избавление от всех евреев им как-то поможет. – Она насмешливо фыркнула. – А ты что же, думаешь, этого не произойдет?

Биргит пожала плечами, чувствуя себя одновременно и виноватой, и глупой. Она хотела быть смелой, но слабо разбиралась в политике. Она не могла говорить так, как Ингрид, со знанием дела и уверенностью. Ингрид, должно быть, это почувствовала, потому что понизила голос и накрыла ладонь Биргит своей.

– Прости, я забыла, какая ты молодая, – сказала она. – Какая невинная. Ты не представляешь, насколько всё плохо и насколько станет хуже.

– Я ведь распространила брошюры! – выпалила Биргит, как будто это имело большое значение.

– Однажды тебя могут попросить о большем, – проговорила Ингрид. – Гораздо большем. И тебе придётся задаться вопросом: справишься ли ты?

Биргит тяжело сглотнула. Она не знала, что имеет в виду Ингрид и чего от неё могут потребовать, но при одной только мысли о том, чтобы сделать что-то большее, чем оставить в общественных местах несколько брошюр, её желудок сжался от страха, сердце начало рваться прочь из груди. И всё же…она не хотела оставаться в безопасности. Она не хотела терять чувство цели, которое давали ей эти собрания. Она хотела быть храброй, даже если не вполне понимала, как.

– Подумай об этом, – велела Ингрид и, выпустив её руку, стала слушать оратора. Биргит почти ничего не понимала, так метались её мысли, но, по правде говоря, всё это она уже слышала. Разные выступавшие говорили об одном и том же: объединяйтесь! Рискуйте! Будьте смелее! Подробности же были оставлены на волю воображения, и прямо сейчас Биргит не хотела их себе воображать. Ей не хотелось думать, о чём Ингрид или группа, в которую она входила, разношёрстная компания коммунистов, социалистов и профсоюзных деятелей, может попросить – или потребовать. И почему бы им не потребовать этого от Биргит, если она приходит на их встречи и узнала некоторые их секреты? А если потребуют, как она отреагирует? Сможет ли она быть достаточно смелой, чтобы рискнуть своей жизнью, как это сделали бы Ингрид и Август?

Ингрид бросила на неё острый взгляд, и Биргит поняла, что ёрзает на стуле. Ей хотелось уйти, но она не могла. Она нашла здесь неожиданно тёплый приём, нашла цель. Ей не хотелось всё это терять, но…

Однажды тебя могут попросить о большем… гораздо большем.

Биргит внезапно встала из-за стола. Ингрид наклонилась вперёд, сузив глаза.

– В туалет, – пробормотала Биргит, – мне… нужно… – она поспешила прочь из комнаты, с облегчением выдохнув. Несколько человек в кофейне взглянули на неё, но без особого интереса, и она быстро прошла между столиками и выскользнула на улицу, вдохнула холодный, влажный вечерний воздух.

Она слишком остро реагирует, сказала она себе, и Ингрид, и все остальные, скорее всего, тоже. Может быть, коммунисты просто нарочно себя накручивают. В конце концов, Шушниг подписал соглашение. Вполне возможно, Австрию оставят в покое; не факт, что гитлеровский вермахт сможет пересечь ее границы. Возможно, всё обойдётся. Ей никогда не придётся становиться настолько храброй. Ей никогда не придётся совершать такой выбор.

Внезапный визг шин заставил ее в тревоге обернуться, когда она увидела, как из-за угла с визгом выезжает чёрный «Мерседес», а за ним ещё один. Они направились прямо к кофейне, и Биргит поняла, что это связано с собранием. Спотыкаясь, она побежала обратно в комнату. Все повернулись к ней.

– Сюда кто-то едет, – выдохнула она. – Там две машины…

Она уже слышала, как распахнулась входная дверь кофейни, слышала крики.

Сразу же началось движение – кто-то выбегал через чёрный ход в переулок, кто-то опрокидывал столы и стулья, прятал брошюры и бумаги. Биргит искала взглядом Ингрид, но та куда-то делась. Стараясь перебороть в себе ощущение, что её предали, Биргит поспешила к чёрному входу, её сердце колотилось. Она шагнула в тёмный переулок, петлявший между зданиями, и вдруг рухнула на землю, ощутив руками и коленями мокрый асфальт и острые булыжники. Невероятно, но момент, когда могло потребоваться всё её мужество, наступил так быстро. Она бы рассмеялась, если бы не задыхалась от страха.

Кто-то, кто бежал за ней, споткнулся о её тело и, ворча, шлёпнулся рядом. Прежде чем Биргит успела что-то сказать, он вскочил на ноги и скрылся в переулке.

Всхлипывая от ужаса, Биргит поднялась и побрела по аллее, словно слепая, вытянув руки перед собой. Из открытой двери за её спиной слышались крики – кто нападал на оставшихся? Полицейские? Солдаты Отечественного фронта? Нацистские мальчишки-хулиганы? Биргит понятия не имела, но знала, что не хочет встречаться лицом к лицу с кем бы то ни было из них.

Наконец она увидела мерцание света там, где переулок выходил на улицу, и снова всхлипнула, на этот раз от облегчения.

Кто-то еще подбежал к ней сзади, грубо оттолкнув её в своем стремлении к свободе. Голова Биргит ударилась о стену, щека царапнула кирпич. Она с силой закусила губу и продолжала двигаться вперёд, как бы сильно ни кружилась голова.

Наконец она вышла на улицу, задыхаясь от облегчения. Её чулки были порваны и испачканы, руки и щека – в крови, волосы спутались. Но она была свободна.

– Эй!

Она содрогнулась от страха, поняв, что сердитый голос обращался к ней. Перед кофейней стоял мужчина и направлял на Биргит резиновую дубинку. Биргит замерла, сердце забилось где-то во рту, ноги подкосились. Мужчина шёл к ней. Она поняла, что это полицейский. Её могут арестовать. Посадить в тюрьму. Мозг приказывал ей бежать, бежать изо всех сил, но она не могла тронуться с места.

– Ах вот ты где! – Этот голос был тёплым и добродушным, и, не успев глазом моргнуть, Биргит почувствовала, как её заключили в объятия и звучно поцеловали в губы.

– Вы её знаете, оберлейтенант? – с подозрением поинтересовался полицейский, и её спаситель, а может быть, похититель с лёгкостью ответил, обнимая её за талию:

– Ещё бы не знать! Это моя невеста, позвольте её вам представить. Очевидно, её по ошибке сюда втянули. Надеюсь, вы с этим разберётесь, офицер.

Полицейский начал что-то возражать, но мужчина быстро повёл её прочь. Несколько минут они шли молча, и мысли Биргит сливались в одно сплошное пятно. Наконец он остановился и убрал руку с её талии.

– Ну вот, оторвались.

Она повернулась, чтобы рассмотреть освободившего её незнакомца, и увидела, что на нём фуражка и серая униформа лейтенанта горных войск австрийского Бундешира.

– С… спасибо, – пробормотала она. – Не знаю, зачем вы это сделали, но вы меня спасли.

– Не мог бросить прекрасную даму в беде. – Он вынул из кармана платок и протянул ей. – У вас кровь. Здесь, – он указал на её щёку, – и здесь, – на губу.

– Спасибо, – повторила Биргит, стирая кровь платком.

– Простите, что так резко, – продолжал он, – но у меня не было выбора.

Биргит не знала, что ответить, не знала, что думать о своём первом поцелуе. Её мысли по-прежнему метались.

– Послушайте, вы пережили шок. Как насчёт кофе? Я, конечно, угощаю. А потом провожу вас домой. Где вы живёте? Где-то неподалёку?

– На Гетрайдегассе…

– Как чудесно. Ну, что скажете? По поводу кофе?

Она в смятении смотрела на него. В свете всего, что произошло в этот вечер, она не знала, как реагировать на предложение этого доброго человека. А он казался добрым; у него было простое, круглое лицо и приятная улыбка, голубые глаза и чуть кривые зубы. Он не был особенно красив, и Биргит это понравилось. Доброе сердце, считала она, важнее красоты.

– Замечательно, – наконец ответила она, всё ещё дрожа, но изо всех сил стараясь справиться с собой. – Спасибо. Кофе будет очень кстати.

Глава седьмая

Лотта

Декабрь 1936

Снег тихо падал, когда Лотта вновь поднималась по крутым ступеням аббатства Ноннберг. Был полдень, солнце клонилось к горизонту, тени становились длиннее. Весь город накрыло белым одеялом. Добравшись до последней ступени, Лотта туже запахнула пальто; аббатство вырисовывалось перед ней сквозь пелену снега, древнее и несокрушимое, как горы за ним.

Прошло два месяца с тех пор, как она в прошлый раз взошла по этим ступеням. Два месяца с тех пор, как Мария фон Трапп спросила, не чувствует ли она – она, Лотта Эдер – служение Богу своим призванием. С тех пор Лотта не могла думать ни о чём другом.

Она посещала занятия, она репетировала, она обедала и ужинала, она по вечерам сидела в кругу семьи, слушая радио или игру Франца на пианино, но в голове бесконечно крутилась одна и та же мысль. Вдруг это и впрямь моё призвание?

Однажды утром по дороге домой из церкви она решилась спросить у Иоганны, что та думает по этому поводу.

– Иоганна, – нерешительно начала она, – тебе никогда не хотелось стать монахиней?

Сестра удивлённо посмотрела на неё и фыркнула.

– Чего? Нет, конечно. С какой стати?

– Потому что, – ответила Лотта, – это была бы такая…такая спокойная жизнь…

– Тоскливая, ты хотела сказать. Как будто моя недостаточно тосклива. – Иоганна украдкой взглянула на Франца, который шёл рядом с Манфредом. Он каждую неделю посещал вместе с ними мессу, хотя и не мог участвовать в таинстве причастия, не будучи католиком.

– Значит, ты никогда об этом не думала? – уточнила Лотта, не зная, облегчение или разочарование принёс ей этот решительный ответ.

– Ни минуты. – Иоганна встряхнула головой. – А почему ты спрашиваешь?

Лотта пожала плечами, не в силах озвучить неясные, но искушающие мысли, кружившие в голове.

– Ну, не знаю. Мы ведь часто видим, как они идут в больницу. – Многие монахини трудились в благотворительной больнице в старом городе. Лотте они всегда казались такими безмятежными. Ей нравилось в них всё – и широкие рукава одежды, и белые намитки под развевающимися чёрными вуалями.

– И что? – Иоганна рассмеялась и потрепала сестру по голове, как ребёнка. – Ну и мысли у тебя, Лотта! Хотя знаешь, мне нетрудно представить тебя монахиней. Вечно ты витаешь в каком-то своём мире.

Лотта вспыхнула и ничего не ответила.

И вот теперь она шла к аббатству, её пальто и платок были все в снегу. Мир казался очень тихим, снег смягчал и приглушал звуки и образы. Эта тишина казалась такой прекрасной. Благодаря ей момент ощущался сакральным, будто целый мир стал часовней.

– Чем могу помочь? – Чуть угрюмый голос пожилой монахини, морщинистое лицо которой было похоже на потрескавшееся яйцо, прервал размышления Лотты. Она стояла перед домиком привратника, и на её лице читалось нетерпение, поскольку Лотта долго не отвечала. Эта монахиня не выглядела такой уж безмятежной.

– Я… у меня назначена встреча с настоятельницей, – запинаясь, пробормотала Лотта. Монахиня кивнула и провела Лотту в зал аббатства. Обстановка была скудной, выбеленные известью стены – голыми, не считая деревянного распятия. Лотта села на край скамьи, стала ждать, пока монахиня поговорит с настоятельницей. Воздух был таким холодным, что дыхание вырывалось у неё морозными облаками пара.

– Настоятельница готова вас принять. – Выражение лица монахини чуть смягчилось, когда она вернулась и повела Лотту по узкому коридору, выложенному каменными плитами. Дойдя до старой деревянной двери, она постучала. Голос, такой спокойный и сладкозвучный, какого Лотта и представить себе не могла, тихо позвал:

– Войдите.

Монахиня вошла и опустилась на колени. Лотта осталась стоять, не уверенная, что делать дальше.

– Benedicte[11], – сказала монахиня, склонив голову. Настоятельница сделала ей знак подняться.

– Dominus[12].

Встав, монахиня указала на Лотту:

– Фройляйн Эдер хочет поговорить с вами, досточтимая мать.

Настоятельница кивнула, и монахиня удалилась. Дверь с тихим щелчком закрылась за ней. Лотта осталась наедине с настоятельницей, и внезапно ей стало страшно. Сердце быстро заколотилось, во рту пересохло.

– Садитесь, дитя моё. – Настоятельница улыбнулась и указала на стул, простой, деревянный, безо всякой резьбы. Всё в этой комнате было простым – выбеленные стены, большое распятие.

– Спасибо, досточтимая мать. – Лотта положила руки на колени, переплела пальцы, стала, волнуясь, ждать, пока настоятельница начнёт разговор. Это была пожилая женщина, сильно за шестьдесят, и, насколько знала Лотта, она руководила аббатством Ноннберг уже больше пятнадцати лет. Её лицо, обрамлённое белой намиткой и чёрной вуалью, было морщинистым и добрым, глаза и брови – тёмными.

– Вы хотели поговорить со мной о вашем призвании, – мягко подсказала она, и Лотта закусила губу. Почему она вдруг так занервничала, словно была самозванкой, которая боялась, что её обман раскроется?

– Да, досточтимая мать, хотела.

– Очень хорошо. – Настоятельница положила на стол руки, спрятанные в широких рукавах рясы. – Расскажите, что вы почувствовали, дитя моё.

И, запинаясь, Лотта рассказала о том, как пришла сюда два месяца назад, о том, как на неё снизошло чувство умиротворения, и о том, что молитвы монахинь кажутся ей самым прекрасным, что есть на свете. Её сбивчивая речь показалась ей искренней, и она надеялась, что настоятельнице тоже.

– Когда я здесь, в аббатстве, мне кажется, что-то во мне успокаивается. Я нахожу умиротворение, которого не могу найти в… реальном мире. – Увидев, что настоятельница едва заметно улыбается, Лотта испугалась, что неправильно выразилась. – Ну, вы понимаете, в том мире, что внизу, – она кивнула в сторону окна, выходившего на крутую лестницу, которая спускалась к старому городу.

– Да, я понимаю, о чём вы. – Она ласково улыбнулась Лотте.

– И когда баронесса фон Трапп сказала мне, что, может быть, у меня призвание служить Господу, – чуть высокопарно заключила она, – я задумалась, может быть, это в самом деле так.

– Баронесса фон Трапп часто говорила, не подумав, – вновь улыбнувшись, заметила настоятельница. – Чрезмерная порывистость – вот с чем ей приходилось бороться, когда она была здесь послушницей.

– Ой. – Лотта подумала, что вот так, одной фразой настоятельница перечеркнула все возможности, что у неё может быть призвание.

– Скажите мне, дитя моё, что вас влечёт к религиозной жизни, кроме этого ощущения покоя?

Лотта нерешительно подняла на неё глаза. У неё складывалось ощущение, что настоятельница подталкивает её в какую-то ловушку, и что бы она ни ответила, это будет неправильно.

– Мне кажется… чувство смысла, – ответила она. – И желание посвятить всю себя Богу.

Настоятельница кивнула.

– Человек способен посвятить себя Богу, где бы ни находился – будь то дом, больница, школа или монастырь. Но религиозная жизнь означает гораздо большую жертвенность. – Её тон был мягким, но слова – суровыми. – Ты приносишь себя в жертву минута за минутой, час за часом. К обетам нестяжания, целомудрия и послушания нельзя относиться легкомысленно. Даже по прошествии многих лет они могут подвергнуться серьёзным испытаниям.

– Я никогда так не сделаю, досточтимая мать… – начала Лотта, ужаснувшись тому, что настоятельница могла посчитать её легкомысленной. Но много ли она знала о том, чего требуют эти клятвы? Её представление о том, что значит быть монахиней, ограничивалось лишь фантазиями о том, как она бродит по древнему монастырю в чёрной рясе, красивая и безмятежная, в гармонии с собой и с миром. – Я никогда не буду легкомысленно относиться к обетам, – пробормотала она, опустив глаза и чувствуя себя маленькой девочкой, натянувшей карнавальный костюм, и теперь настоятельница мягко велела ей прекратить маскарад.

– Я и не спорю, – ответила настоятельница. – Какими бы ни были ваши пороки, фройляйн Эдер, я верю, что сейчас вы говорите искренне.

Лотта сглотнула и ничего не ответила.

– Скажите, – продолжала настоятельница, – вы говорили с кем-то ещё об этом ощущении, что ваше призвание – служить Богу?

– Нет, досточтимая мать, не говорила. – Ей вспомнился краткий разговор с Иоганной, которой она не осмелилась раскрыть душу. Тайна казалась слишком священной, чтобы делиться ею с приземлённой сестрой.

– С вашим приходским священником? – предположила настоятельница, и Лотта покачала головой. – С семьёй? Как вы считаете, они поддержат такое решение?

– Думаю, да. – Хотя Лотта хотела казаться сдержанной, она не удержалась от того, чтобы не выпалить: – Но так ли важно, что они подумают? Если таково моё призвание, то я должна ему повиноваться, невзирая на то, что думают другие… разве нет?

Настоятельница долго молчала, и Лотте хотелось съёжиться под её ласковым, но проницательным взглядом.

– Голосу Бога нужно подчиниться, это верно, но Бог не обращается к нам внезапно, его зов – не вспышка молнии, хотя порой бывает и такое. Но чаще, гораздо чаще, дитя моё, Бог говорит с нами шёпотом, и Его тихий спокойный голос трудно расслышать в шуме вихря.

– Да…

– И Он указывает нам путь с помощью духовных наставников, которые ведут нас. Так что если бы ваш приходской священник или ваша семья не одобрили бы ваше решение, я бы сильно сомневалась, принимать ли вас в послушницы. – Настоятельница постаралась смягчить суровость слов улыбкой, но та все равно не укрылась от Лотты.

– Понимаю. – Теперь ей стало ясно, что ей не давала покоя романтическая мечта вплыть в ворота аббатства, оставив позади мир, рыдающий, как на триптихе Страшного суда, который она видела в церкви, – плач, скрежет зубовный, руки, протянутые в поисках спасения. Конечно, это будет не настолько драматично. И драма – не то, чего она должна хотеть.

– Если вы всерьёз хотите понять, призывает ли вас Бог к религиозной жизни, – продолжала настоятельница всё так же ласково, но твёрдо, – поговорите с приходским священником. Он будет вас вести. И посоветуйтесь с родителями, которых я считаю набожными людьми. Бог привёл их на эту землю, чтобы наставлять вас.

– А если они согласятся, что у меня призвание? – спросила Лотта, и собственный тон показался ей слишком страстным.

– Тогда мы обсудим следующие шаги в надлежащее время. – Она помолчала, и Лотта напряглась, почувствовав в этом молчании некую недоброжелательность. – Должна вам сказать, что большинство женщин, чувствующих желание служить Богу, фройляйн Эдер, как и вы, ощущают неуверенность и тревогу, по крайней мере поначалу. Они понимают, от чего им придётся отказаться, даже если не могут всецело осознать глубину жертвы, которую от них требует Бог.

– Да, досточтимая мать. – Лотта знала, что не боится расстаться с мирскими радостями и развлечениями; она не сомневалась, что с радостью их оставит.

– К примеру, фройляйн, вам может быть тяжело пережить разлуку с семьёй.

Лотта сглотнула.

– Я больше совсем их не увижу? – Этого она не учла.

– Если вы станете послушницей, ближайшие полтора или два года вы не увидите их вообще, если только во время службы, где вы как послушница будете присутствовать. А потом сможете видеться, но редко, и только когда они придут в аббатство, чтобы вас навестить. – Она сочувственно улыбнулась, и Лотта поняла, какой несчастный у неё сделался вид. – Это нужно, чтобы уберечь вас от рассеянности и от искушений, потому что поначалу мирское, светское будет крепко держать вас в объятиях. Быть сестрой, фройляйн, значит оставить все наслаждения, даже радость общения с родными, чтобы полностью посвятить себя Богу.

– Понимаю. – Лотта вновь опустила глаза.

– Лишь бессердечная женщина не может в это время не ощущать тоски и горя, – продолжала настоятельница. – Есть и другие запреты. Например, сестра не может владеть никакими личными вещами. Не может смотреться в зеркало, потому что эта привычка питает тщеславие. И, конечно же, мы следуем бенедиктинскому правилу молчания – говорить как можно меньше и только по необходимости, и никогда во время Великого Молчания, между вечерей и мессой следующего утра. Это лишь некоторые из указаний, которым мы следуем в соответствии с Правилом святого Бенедикта. – Она улыбнулась, а Лотта внезапно поймала себя на том, что смаргивает слезы.

Знала ли она об этом? Может быть, слышала как-то мельком, но сейчас смутные воспоминания стали реальностью, ещё более недоступной.

– Простите, если я неправа, – продолжала настоятельница, – но многие девушки воспринимают религиозную жизнь как что-то… романтическое. Они мечтают о покое и святости, не понимая, что такие качества с трудом завоёвываются и дорого обходятся. Религиозная жизнь – это жизнь, полная мучительных жертв, абсолютного повиновения, добровольного унижения. Только те, кто действительно рождён для такой жизни, могут нести на себе эту тяжкую ношу.

– Да, – прошептала Лотта, потому что больше не знала, что сказать.

Настоятельница склонила голову набок, обвела Лотту добрым всевидящим взглядом.

– Если Бог в самом деле призывает вас к этой жизни, фройляйн, вы не сможете не слышать Его голос. Шёпот переходит в крик, и желание становится непреодолимым. – Она умолкла, и Лотту вдруг охватили волнение, восхитительное ожидание, трепетная надежда и страх перед тем, что всё-таки может случиться.

– А если Он вас не призывает, – продолжала она так же спокойно и твёрдо, – то этот шёпот становится тише и тише, и вскоре, по милости Божией, вы совсем перестанете его слышать и даже не почувствуете потери.

Губы Лотты задрожали, она попыталась улыбнуться.

– Да, досточтимая мать, теперь я понимаю, как это бывает.

– Всего хорошего, дитя моё, – попрощалась настоятельница, и Лотта поняла, что ей отказали, пусть и очень мягко.

– Спасибо, что уделили мне время, – пробормотала она, поднимаясь. Настоятельница кивнула, и Лотта побрела к двери. Выходя, вновь столкнулась с той же монахиней, больше похожей на чёрную ворону, чем на ангела милосердия. Она наклонила голову, но ничего не сказала, и Лотте вспомнились слова досточтимой матери о том, что говорить следует как можно меньше. Сможет ли она справиться, если её сюда примут? В каком-то смысле это станет облегчением. Ей не придётся думать, чем наполнить тишину, она просто будет молчать – и всё.

– Спасибо, сестра, – кивнула она монахине и, направляясь к выходу, подумала, что, наверное, и этого говорить не стоило.

Сгустились сумерки, падал снег, мир был безмолвным, как фотография. Лотта стояла на вершине лестницы и дышала свежим воздухом, снежинки мягко падали ей на щёки. Крыши старого города были покрыты снегом. Отсюда были не слышны привычные звуки города – шум трамваев, автобусов и автомобилей, крики разносчиков и газетчиков. Когда она начала спускаться по ступеням, тучи расступились, и последние лучи солнца слились в один совершенный сияющий луч. У Лотты перехватило дыхание. Могло ли это быть знаком?

Она закрыла глаза, всё в ней одновременно напряглось и замерло, страстно желая услышать слабый, но ясный шёпот, который указал бы ей дорогу. Она ждала, холод просачивался сквозь ее туфли и сковывал пальцы ног, но всё, что она слышала – лишь шум ветра сквозь снег, и вскоре последние лучи угасли.

Глава восьмая

Иоганна

Иоганна любила Рождество. Любила город, занесённый снегом и становившийся чище, любила праздничный и даже сакральный смысл, который в эти дни обретали скучные домашние дела. Вместе с тяжёлой тёмной мебелью её мать привезла с собой из Тироля старинные народные традиции, и в детстве Иоганна и её сёстры с радостью их соблюдали: плели рождественский венок из еловых веток, украшали четырьмя толстыми восковыми свечами и подвешивали к потолку посреди гостиной; зажигали по свече каждое воскресенье поста; писали письма Младенцу Христу, исповедуясь в своих грехах и обещая в новом году быть лучше.

Шестого декабря приходил святой Николай со своей митрой и епископским посохом, а за ним – ужасный Крампус, чёрный дьявол с длинным красным языком, который забирал непослушных детей, если святой Николай ему разрешал. Маленьким Эдерам вручали сладкие подарки и никогда не секли розгами, которые предназначались для по-настоящему плохих детей, и Крампус, обычно сосед в маске и чёрном плаще, который казался Иоганне восхитительно ужасающим, никогда их не утаскивал.

Теперь, хотя девочки выросли, некоторые традиции всё равно соблюдались. Иоганна и Хедвиг сплели венок, и по воскресеньям Эдеры собирались под ним всей семьей, чтобы читать Евангелие и зажигать свечу, к большому изумлению Франца, которого Иоганна не могла не заметить.

С той прогулки на Унтерсберг, когда он едва не поцеловал её, а потом сказал, что не верит в Бога, Иоганна не знала, как себя вести и даже что чувствовать. Хотя она была по-прежнему очарована Францем, её мечты утратили блеск, потому что она понимала, что родители не одобрят её брак с неверующим человеком. Конечно, она и так понимала, что он не католик, с тех пор как он впервые появился в маленьком домике на Гетрайдегассе, слышала его философские рассуждения и видела, что он отказывается от причастия. Она знала это, но не чувствовала этого, не позволяла себе думать, что их взаимная симпатия зашла так далеко.

Но когда он чуть не поцеловал её и одарил таким обжигающим взглядом, она, к глубочайшему своему смятению, поняла, что чувства между ними есть и что они ни к чему не приведут. Иоганна была не из тех, кто согласен на лёгкий флирт, хотя это и казалось волнительным. И она решила избегать Франца, хотя её всё так же к нему влекло, и время от времени он бросал на нее озадаченный и даже обиженный взгляд, его глаза задавали безмолвный вопрос: почему ты так делаешь? Иоганна отводила взгляд, измученная собственной гордостью, осторожностью и желанием.

Она старалась никогда не оставаться с ним наедине, что было довольно легко, и хотя она по-прежнему переворачивала для него ноты – удовольствие, от которого всё же не смогла отказаться, – она уже не позволяла себе как бы случайно коснуться его пальцев.

В общем, положение дел было самым неутешительным.

Перед Рождеством дел у Иоганны хватало и без мрачных мыслей о Франце Вебере. Надо было печь лебкухены[13], и готовить безе «испанский ветер», и делать марципановые фигурки для ёлки. Надо было штопать рождественские наряды и шить новые, до блеска отчищать дом; в предпраздничные дни мать становилась ещё требовательнее, чем обычно.

И всё-таки Франц был рядом. Франц, такой растрёпанный, сидел за столом, под которым едва помещались его длинные ноги. Франц улыбался ей своей удивительной полуулыбкой, бросал на неё заинтересованные взгляды, играл на пианино так красиво, что Иоганна готова была разрыдаться. Франц каждую ночь ложился в постель, и Иоганна, лёжа в своей постели, с болью в сердце слушала скрип половиц наверху.

Однажды вечером, прежде чем идти к себе, он в коридоре схватил её за запястье.

– Почему ты меня избегаешь? – тихо спросил он, и его взгляд был, как всегда, пламенным.

– Я не…

– Избегаешь. Не лукавь, Иоганна. Для такого ты слишком искренна.

Она взглянула на дверь гостиной, где сидели все остальные.

– Франц…

– Ты мне нравишься, – прямо и просто сказал он. – Ты это знаешь. И мне казалось, что я тебе тоже нравлюсь.

– Нравишься, – ответила она, потому что он был прав. Она была слишком искренна.

– Тогда почему?

Она беспомощно смотрела на него, зная, что он ждёт объяснения, но не в силах ничего объяснить, во всяком случае, здесь, в гостиной, где кто угодно мог их подслушать.

– Прости, я не могу… – прошептала она и рванула прочь, вверх по лестнице в свою спальню.

Двадцать третьего декабря они по традиции украсили рождественскую ель марципановыми фигурками, позолоченными орехами, яблоками и мандаринами. Не забыли и восковые свечи – почти сотню привязали к зелёным раскидистым ветвям лентами и мишурой. Зажечь эти свечи надлежало в канун Рождества.

– Ты когда-нибудь раньше наряжал ёлку, Франц? – насмешливо поинтересовалась Лотта. Она не понимала, как можно совсем не соблюдать традиции, и задалась целью показать Францу всю их красоту, как будто это привело бы его к вере.

– Не-а, – как обычно, беззаботно ответил Франц, – но несколько видел. Ваша, по-моему, самая красивая.

– А к обедне в канун Рождества с нами пойдёшь? – спросила Лотта, и Иоганна подумала – зря она завела этот разговор. Из-за него разница между их семьёй и Францем казалась ещё ощутимее.

– Ну, если хотите, – жизнерадостно заявил Франц. – А может язычник ходить к обедне?

– Именно язычники в первую очередь и должны ходить к обедне, – серьёзно ответила Лотта, и Иоганна, не удержавшись, закатила глаза.

– Ой, Лотта, перестань! Говоришь, как монахиня!

Лотта ничего не ответила, и Иоганне стало стыдно, что она дразнит сестру.

– Ну, тогда с радостью пойду, – ответил Франц. – Пение и молитвы я нахожу весьма красивыми. – Он многозначительно посмотрел на Иоганну, будто такое признание должно было её впечатлить, и она отвела взгляд, потому что не знала, впечатлена ли.

Месса в сочельник была прекрасна, как и всегда. Церковь сияла свечами, которые прихожане, читавшие вслух Псалтырь, держали в руках. Пока они пели рождественский гимн и музыка возносилась до самого потолка, Иоганна закрыла глаза и про себя вознесла к Богу молитву, которую хранила в сердце, но не могла прочитать вслух. Открыв глаза, она увидела, что отец ласково и вопросительно смотрит на нее, и попыталась улыбнуться, хотя ей хотелось плакать. Она уже исповедовалась и, запинаясь, рассказала священнику о своих обычных прегрешениях, хотя, наверное, должна была признаться в том, что влюбилась в неподходящего человека. Что бы тогда сказал священник? Сколько раз ей пришлось бы прочитать «Радуйся, Мария» в качестве покаяния?

После обедни дети прихожан направились к приделу, где была разложена маленькая модель города Вифлеема – пастухи со стадом, Мария и Иосиф в укрытии. Ясли, конечно, были пусты, как и должно было быть до святой ночи. Как всегда, в воздухе витало ожидание, надежда на то, чего давно ждали и что наконец должно было случиться. Иоганна всегда чувствовала радость и проникалась атмосферой волшебства, но не сегодня. Сегодня она была ближе к отчаянию.

Вернувшись домой, они стали ждать, когда Манфред позвонит в колокольчик, что символизировало начало Рождества. Потом вместе собрались в гостиной у ёлки и зажгли свечи, спели «Тихую ночь» и обменялись поздравлениями и подарками, и всё это время Иоганна была скорее печальна, чем радостна. Ей было невыносимо смотреть на Франца – на его тёмные волосы, блестевшие в свете свечи, на его беззаботную улыбку, – и всё же она не могла не смотреть. Порой его глаза встречались с её глазами, и казалось, что они задают вопрос. Иоганна первой отводила взгляд.

– Счастливого Рождества! – воскликнул Манфред и расцеловал дочерей в щёки, а потом обнял Хедвиг, и та рассмеялась и покраснела, как девчонка. Отец по-настоящему любит маму, подумала Иоганна уже не в первый раз. Эта суровая, работящая женщина для него – истинное сокровище. При этой мысли она ощутила надежду и страстное желание, что когда-нибудь её тоже так полюбят, потому что, если уж на то пошло, она ведь была очень похожа на свою мать – такая же трудолюбивая, молчаливая, может быть, чуть суровая или, по крайней мере, строгая.

Все обменялись подарками, и Иоганна затаила дыхание, когда Франц разворачивал её презент – носовые платочки, на которых были вышиты его инициалы, и маленькая веточка эдельвейса в уголке. Он явно обрадовался, и Иоганна вспыхнула, вдруг испугавшись, что это слишком личный подарок, как для жениха.

– Я подумала, тебе нужны ещё носовые платки, – словно извиняясь, заметила она. – Твои вечно пачкаются.

Франц в свою очередь вручил Эдерам огромную, явно дорогую коробку шоколадных конфет, перевязанную красной шёлковой лентой, и Иоганна поняла, что разочарована. Она надеялась и даже в каком-то роде ждала, что, несмотря на свою холодность, получит от него что-то личное, но нет. Так что она убедила себя, что шоколад – тоже хорошо, постаралась насладиться праздничным ужином, а потом пошла спать. Луна высоко сияла в небе, все были сонными и довольными. Все, кроме Иоганны.

– Ты чего такая мрачная? – спросила Биргит, раздеваясь. В последнее время её походка стала легче и пружинистее, а улыбка – таинственнее… хотя какие тайны могли быть у Биргит?

– А ты чего такая радостная? – буркнула Иоганна.

– Ну… Рождество ведь…

– Мне иногда кажется, у тебя появился тайный поклонник, – продолжала Иоганна, желая отвлечь внимание сестры. Улыбка Биргит стала самодовольной, почти лукавой, и Иоганна напряглась. Руки, расплетавшие косы, застыли. – Не может быть! – воскликнула она, и на миг в глазах Биргит вспыхнула злость.

– Почему это не может?

– Но кто же он?

Биргит лишь улыбнулась, и Иоганна сердито фыркнула. Ну какое ей дело, в кого втюрилась Биргит? Наверняка в какого-нибудь ничего не подозревающего продавца, который имел неосторожность ей улыбнуться… Иоганна тут же отругала себя за злые мысли.

– Ну, однажды тебе всё равно придётся рассказать, – сказала она как можно доброжелательнее, – если это к чему-то приведёт.

– Подожди, – ответила Биргит, по-прежнему улыбаясь. Дом погрузился в тишину. Иоганна лежала на спине, её волосы рассыпались по подушке, руки были сложены на животе, как у почтеннейшей матроны, но она смотрела в потолок, не в силах уснуть, разум и сердце не давали ей покоя.

Наверху скрипели половицы – значит, Франц ходил по комнате, и она представила, как он снимает обувь, расстёгивает жилет и рубашку. Она отогнала этот образ так же быстро, как он вспыхнул в её мозгу.

Прошёл час, секунды ползли и ползли. Скрип наверху затих, Биргит ровно дышала во сне. Но Иоганна всё так же смотрела в потолок, глаза щипало, сердце щемило. Лунный свет струился сквозь щели в ставнях, отбрасывал тонкий серебристый луч на деревянный пол.

Наконец, когда прошла, казалось, целая вечность, Иоганна свесила с кровати ноги, сняла с крючка халат. Медленно прошла по тёмному коридору в гостиную, где стояла во всём своём великолепии рождественская ель. Свечи погасли, пряно пахло апельсинами и воском. Она не знала, зачем пришла сюда и что ожидала увидеть, но руки сами метнулись к груди, а с губ сорвался сдавленный стон, когда она увидела, что в углу сидит Франц и тоже смотрит на дерево.

– Привет, Иоганна! – В его голосе звучали радость и печаль, и Иоганна поняла – она пришла сюда, надеясь, что он здесь будет. Зная, что он здесь будет.

Одной рукой она крепче запахнула халат, в полумраке разглядев его фигуру. Он был полностью одет, разве что расстегнул рубашку у ворота, и его волосы были растрёпаннее обычного, отчего он казался немного безумным и в то же время совсем родным.

– Я думала, ты спишь, – сказала Иоганна.

– Нет.

– Что… что ты здесь делаешь?

– Почему ты меня избегаешь? – вновь спросил он. – Теперь ты мне ответишь?

– Франц…

– Ответь мне, Иоганна. Не играй со мной в игры. С самой прогулки на Унтерсберг ты стараешься не оставаться со мной наедине. Скажешь, это не так?

– Нет, – прошептала Иоганна. – Не так.

– Потому что я не католик, да? – Его слова прозвучали так, будто эта причина была несущественной, и на миг Иоганна задумалась – а вдруг и в самом деле так? Вдруг возможно, чтобы это было так?

– Ты должен понимать, – сказала она, помолчав, – как много вера значит для нашей семьи.

– Это я понял, – ответил Франц. – И я тронут. Логика кажется чем-то холодным, когда дело касается души. Я всегда верил лишь в науку, но когда мы сегодня пели «Тихую ночь», мне искренне захотелось верить в Бога. – Его озорная полуулыбка была почти незаметна в темноте. – Это ведь что-то да значит?

– Я, конечно, рада, но… – Иоганна колебалась, мучаясь гордостью, мешавшей признаться, и в то же время понимая, что больше не в силах молчать. – Франц, ты должен знать, что я никогда не смогу стать женой человека, который не был бы католиком. – Она вспыхнула и про себя порадовалась, что в темноте не видно, как покраснели её щёки. – Я понимаю, что беру на себя слишком много и не имею права даже говорить о таком, но, учитывая это всё, я просто не вижу смысла… поощрять симпатию.

Франц долго молчал. Слишком долго.

– Франц? – позвала Иоганна дрожащим голосом. Он поднялся со стула у окна, встал рядом с ней.

– Я ещё не вручил тебе свой подарок.

Её охватило радостное волнение.

– Не думала, что ты приготовил подарок для меня.

– Конечно же, приготовил. – Он вынул из кармана маленький предмет странной формы, завёрнутый в золотую бумагу. – Вот он.

Иоганна взяла подарок, и её пальцы вновь начало покалывать от прикосновения к ладони Франца. Он был так близко, что она чувствовала жар его тела, его тихое дыхание. Она развернула бумагу и увидела крошечную модель Эйфелевой башни, совершенную в каждой детали.

– Ой… – Её глаза наполнились слезами, она подняла на него взгляд, и Франц подошёл ещё ближе. Теперь их тела почти соприкасались, и кожу Иоганны свело болью.

– Иоганна… – пробормотал он и коснулся рукой её щеки, а потом нежно поцеловал. Её первый поцелуй был словно звездопад, взорвавшийся в сердце.

Она закрыла глаза и едва не уронила маленькую башню, но Франц не дал ей упасть, накрыв ладонь Иоганны своей, и поцелуй длился и длился, и её мысли метались, и искры пронзали всё тело. Она никогда не думала, что можно испытывать такое. Она и представить не могла.

Наконец он отодвинулся, с трудом дыша. Его волосы стали ещё всклокоченнее, и Иоганна чуть слышно рассмеялась.

– Ты такой лохматый.

– Ну так что же. – Он провёл по волосам рукой, растрепав их ещё сильнее, и она вновь рассмеялась. Она никогда не была так счастлива. Всё её тело стало лёгким, будто наполнившись воздухом, будто стоило ей встать на цыпочки, и она бы взлетела от этого невероятного, немыслимого счастья.

Этот удивительный поцелуй ответил на все её вопросы. Всё внезапно стало таким обезоруживающе простым. Достаточно было и того, что он хотел верить; ей этого хватало, честное слово, хватало. Ничего больше не имело значения, потому что она его любила, а он любил её.

– Иоганна, я еврей.

Она непонимающе смотрела на него, моргая. Слова, как кусочки головоломки, не складывались в целое.

– Ты…

– Еврей. Вот почему я здесь. Думаю, ты не знала. Отец вряд ли тебе сказал.

– Нет.

– Это имеет значение? – В его голосе был вызов и вместе с тем отчаяние. Иоганна не знала, что ответить. Отчасти она была почти не удивлена, отчасти полностью обескуражена.

Еврейский идиот.

Её жестокие, необдуманные слова о Яноше Панове отдались в сердце мучительной болью. Откровенно говоря, она почти ничего не знала о евреях. Они были для неё персонажами волшебной сказки, призраками, притаившимися в углу, во всяком случае, если верить газетам. Она хотела что-то сказать, но слова не шли. Наконец она спросила:

– Ты поэтому покинул Вену?

– Профессор, у которого я учился, герр Шлик, был убит на ступенях университета. Он даже не был евреем, но это запустило цепь зла, в которую попал и я. Признаю, я был несдержан, вёл себя слишком… дерзко. Нарвался на неприятности. Вмешалась полиция. – Он скорчил гримасу. – Я вынужден был уехать.

Нарвался на неприятности? Он что, причинил кому-то боль?

– Но как, ради всего святого, об этом узнал мой отец? – Иоганна изо всех сил пыталась понять, что он ей говорит.

– Если честно, я и сам не могу точно сказать. Знакомые коммунисты помогли мне выбраться из Вены. Сказали, что нашли мне место в Зальцбурге, устроят подмастерьем к часовщику. Меня это вполне устроило.

– И папа в этом участвовал? – Её мысли метались. Манфред терпеть не мог коммунистов, во всяком случае, то, за что они выступали, их оправдывающие насилие цели, их решительный атеизм. Какое отношение он мог иметь ко всему этому?

– Если это имеет значение, – продолжал Франц, пытаясь говорить иронично, но у него не особенно получалось, – я еврей только наполовину. По отцу. И мы никогда не придерживались традиций иудаизма, не отмечали праздников, даже иврита я не знаю. – Он усмехнулся. – Я действительно верю в то, что я говорил о необходимости доказательств.

Она покачала головой, не зная, что думать и что чувствовать, и Франц накрыл её ладони своими.

– Не отворачивайся от меня из-за этого, Иоганна.

– А твоя семья? Она по-прежнему в Вене?

– Мама в относительной безопасности, потому что она католичка. Так что, видишь, я наполовину католик, хотя она не так религиозна, как твои родители. А отец преподаёт в университете, хотя неизвестно, сколько это продлится. Мы думали переехать, но у нас есть знакомый, который перебрался в Лондон – был известным физиком, а теперь метёт улицы. Вышел бы такой скандал, будь до него кому-нибудь дело, но всем наплевать. – Его глаза сверкнули, губы сжались. – Разве всё это имеет значение?

– Я… – Она закрыла глаза, и он обхватил её лицо ладонями.

– Не отталкивай меня, прошу. Я тебя люблю.

Его голос был умоляющим, и её сердце едва не разорвалось ещё до того, как она осознала смысл этих восхитительных слов.

– Почему я? – прошептала она. – Почему ты влюбился в меня?

– Почему в тебя? – спросил он так удивлённо, что она с трудом удержалась от улыбки. – А почему бы в тебя не влюбиться? Ты прекрасна и сильна и знаешь, чего хочешь. Мне кажется, я влюбился в тебя в первый же день, когда увидел тебя в кухне.

– В кухне!

– Ты была такой деловитой и в то же время такой безмятежной. Ты меня заворожила, и я сразу же понял, что ты не из тех, кто страдает ерундой.

– Такие качества вряд ли способны пробуждать любовь, – усмехнувшись, заметила Иоганна.

– Но во мне пробудили. – Он вновь привлёк её к себе.

– Франц…

– Прошу тебя, Иоганна, – продолжал он нежно. – Я люблю тебя. Всей душой люблю. Я хочу быть с тобой. – Он вновь её поцеловал, и, как и в первый раз, её мысли закружились, а сердце словно взорвалось. Её тело всё понимало, как бы ни метался рассудок. Она знала, что пути назад нет, и неважно, в чём ещё признается Франц. Неважно, кто он такой. Этот поцелуй изменил всё.

Глава девятая

Биргит

Январь 1937

У Биргит был секрет. С той самой ночи, когда полиция совершила налёт на кофейню в Элизабет-Форштадт и незнакомый солдат спас её от ареста.

Когда он предложил ей выпить по чашечке кофе, она с трудом понимала, что отвечает. Она была слишком ошеломлена всем, что произошло, её губы покалывало от его поцелуя. Она позволила ему вести себя по улице, как ребёнка, и послушно шла за ним, не замечая ничего вокруг, пока они не вошли в тёплую духоту кофейни на Линцергассе и она не рухнула на стул напротив него.

– Ну, – он дружелюбно и открыто улыбнулся, приподнял песочные брови, – приключение выдалось на славу. Что вы делали в такой компании?

– Меня туда привела подруга, – не раздумывая, соврала Биргит. – Я понятия не имела, что там такое.

– Подруга, – сухо повторил солдат, и она неловко кивнула. Она не знала, зачем соврала, но ей казалось, так будет правильнее. Ей не хотелось, чтобы он расспрашивал её о собраниях и о том, чем она там занималась.

Официант, которому они заказали по чашке кофе меланж, венский эспрессо с пропаренным и вспененным молоком, как-то странно посмотрел на Биргит, отчего она принялась приводить в порядок волосы.

– Да, вы немного растрёпаны, – усмехнувшись, заметил её спутник, – но это ничего.

– Я даже не знаю, как вас зовут.

– Вернер Хаас. А вас?

– Биргит. Биргит Эдер.

Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, внезапно осознав, что сидит за столом с мужчиной, который смотрит на неё с искренним восхищением, мужчиной, который уже целовал её. Не вполне понимая, что делает, она приложила пальцы к губам. Вернер улыбнулся.

– Почему вы меня спасли? – спросила она, убрав ладонь ото рта.

– Ну, как я уже сказал, я не смог устоять перед такой прекрасной дамой в беде.

– Не надо, – прошептала Биргит, отводя взгляд. Он что, издевается? Должно быть, да. Никто никогда не говорил ей таких слов.

– Честное слово, – ответил Вернер, и на секунду Биргит показалось, что он возьмёт её за руку. Принесли кофе, и несколько минут она потягивала его, избегая смотреть Вернеру в глаза. Наконец она взяла себя в руки, чтобы ответить, как она надеялась, спокойным тоном:

– Как бы то ни было, я очень благодарна за ваше благородство. Меня трясёт от мысли, что могло произойти.

– Как и меня.

Она заставила себя посмотреть на него, если не в лицо, то хотя бы на мундир.

– Вы служите в Альпийских войсках?

– Да, в шестой дивизии, в Иннсбруке. Мне дали отпуск до Рождества, и я приехал домой.

– Выходит, вы из Зальцбурга?

– Да, я вырос в Эйгене. Жили там вдвоём с отцом. – Уголки его рта поползли вниз, и Биргит накрыла волна сочувствия.

– Мне так жаль…

Он пожал плечами, глядя всё так же печально.

– Мама и сестра погибли в двадцатом году от гриппа.

– Вы, наверное, были ещё совсем маленьким.

– Да, мне было десять. – Он наконец улыбнулся. – Но давайте лучше о вас. Вы живёте где-то рядом?

– Да, на Гетрайдегассе. Мой отец – часовщик.

– Эдер-часовщик? – догадался Вернер, и Биргит вспыхнула от удовольствия. – Отец пару месяцев назад чинил у него наши часы – венские, настенные.

– Кажется, я их помню! – воскликнула она, пожалуй, слишком сильно обрадовавшись этому открытию. – Бауэровские, да? Их чинил отец. – Она наклонила голову. – Мы работаем вместе.

– Как, и вы часовщица? – изумился Вернер.

– В основном занимаюсь мелкой починкой, но да, можно и так сказать.

– Боже правый. – Он был явно впечатлён, и это тоже понравилось Биргит, особенно в свете того, что её гордость была так задета приездом Франца. – Вы такая талантливая, – пробормотал он, и она вяло попыталась протестовать:

– Нет, я…

– Почему бы не признать этого? Я вот не смог бы починить часы.

Она рассмеялась.

– А я не могу… ну, не знаю… съехать на лыжах с горы!

Он вновь рассмеялся – громко, звонко, и Биргит вспомнился большой колокол в церкви.

– А вообще когда-нибудь катались на лыжах?

Биргит подумала об Иоганне и её лыжном походе; чтобы отправить туда и остальных, не было денег. Не то чтобы она очень уж туда хотела, справедливо отметила Биргит.

– Нет, – призналась она Вернеру.

– Может быть когда-нибудь. – Он сделал глоток кофе и посмотрел ей в глаза так, что у неё вновь закололо губы.

Биргит не помнила, о чём ещё они разговаривали за кофе, который она старалась пить как можно медленнее. Он что-то спрашивал о её семье, она – об Альпийских войсках; Вернер рассказывал, как его отец в войну сражался в Альпийском корпусе и как он решил пойти по его стопам. Беседа тянулась, пока Биргит с ужасом не осознала, что уже темно и родители, конечно, беспокоятся.

– Мне пора идти. – Она слишком резко вскочила из-за стола, и Вернер невозмутимо поднялся вслед за ней.

– Позвольте мне проводить вас домой. Гетрайдегассе, верно?

– Да, но вы не должны…

– Конечно, должен.

Он заплатил за кофе, Биргит пробормотала слова благодарности, а потом он взял её под руку, и они вместе побрели к старой части города.

– Надеюсь, впредь вы будете обходить вашу подругу стороной, – заметил Вернер, когда они сворачивали на Штаатбрюкке. – Или она тоже не знала?

– Чего не знала? – осторожно спросила она.

– Что этим кружком руководят коммунисты. – Он улыбнулся ей, приподняв брови. – Явно не те люди, с кем стоит связываться.

Биргит уже пожалела, что соврала об этом, но теперь было поздно, и в любом случае вряд ли они ещё увиделись бы – при этой мысли она ощутила разочарование и вместе с тем облегчение. Она не хотела быть пойманной на лжи, но не знала, долго ли сможет врать.

– Она не говорила, знает ли об этом, – наконец пробормотала она.

– С ними никаких дел иметь не надо, – серьёзно заметил Вернер. – С подобными кружками сейчас разговор короткий. А что делать?

– Но почему? – спросила Биргит, внезапно желая знать его мнение о коммунистах.

– Ну, угроза со стороны Советов нам не нужна, верно? – резонно заметил он.

– Вы думаете, Советы представляют угрозу?

– Советы хотят подчинить себе мир не меньше, чем этого хочет Германия. К тому же Гитлер – куда лучший руководитель, чем Сталин. Только взгляните, сколько он уже сделал для немецкой экономики. У них нет такой проблемы с инфляцией, как у нас в Австрии. – Уголок его рта вновь дёрнулся. – Мой отец разорился из-за послевоенной инфляции. Австрия так и не смогла восстановиться, а вот Германия смогла. И к тому же Гитлер сам австриец. – Он улыбнулся Биргит, но она не смогла ответить на эту улыбку, хотя и понимала, что так будет правильнее. Ей ещё не доводилось общаться с кем-то, кто поддерживал Гитлера, и беззаботная уверенность Вернера её настораживала.

– А евреи? – вдруг спросила она. Вернер вынул из кармана пачку сигарет, предложил Биргит. Она покачала головой, он вытянул сигарету, затянулся и выдохнул, прежде чем ответить вопросом на вопрос:

– А что евреи?

– Это… это несправедливо. – Когда у неё вырвались эти слова, она поняла, как по-детски они звучат – будто речь шла о жульничестве в игре в стеклянные шарики. – Законы, которые они принимают в Германии, и всё такое прочее. То, что во всём винят евреев. То, что люди с ними так обращаются. Это неправильно.

Вернер кивнул с той же беспечностью, с какой одобрительно говорил о человеке, принимавшем такие законы.

– Может быть, но ведь справедливо винить евреев по крайней мере в некоторых из наших неприятностей? – Он пожал плечами, такой здравомыслящий и мудрый. – Они десятилетиями контролировали всю банковскую систему, и фондовый рынок тоже – никому со стороны нельзя было даже взглянуть, что они там творят. Они всё держали при себе и обогащались за счёт тяжёлой работы всех остальных. Конечно, есть хотя бы доля их вины в том, что мы все разорились? – Он улыбнулся, обнажив зубы и приподняв брови, и Биргит не знала, спорить с ним или согласиться.

– Я видела, как на улице избивали еврея, – пробормотала она наконец, и воспоминание о несчастном Яноше отозвалось в ней острой болью. – Человека, который точит наши ножи. У него нет никаких богатств. Он ни в чём не виноват.

Вернер сочувственно кивнул.

– Это, конечно, печально. Но хулиганы и бандиты всегда были и будут. Это не значит, что политики ошибаются.

– Я считаю, – медленно протянула Биргит, потому что не знала, что ещё сказать, и стыдилась собственного невежества, хотя осознавала, что намного лучше было бы вообще сменить тему, – моя подруга считает, что будет война.

– Конечно, война будет, но не с нами.

– Да? – Она вновь изумилась его уверенности.

– Да. Вопрос в том, кто бросит вызов Германии и её праву на жизненное пространство? – Он пожал плечами. – Уж точно не Австрия.

– Значит, если начнётся война, вы пойдёте воевать? – спросила Биргит, и он вновь чуть насмешливо улыбнулся ей.

– А что, беспокоитесь обо мне?

– Нет, – ляпнула она и тут же покраснела. – Ну, то есть…

– Я просто шучу, Биргит. – Они почти добрались до Гетрайдегассе и чуть замедлили шаг. – Почему мы с вами так много говорим о политике? – Он рассмеялся и покачал головой, и Биргит улыбнулась.

– Не знаю.

– Я сразу понял, что вы девушка большого ума, когда вы сказали мне, что можете починить часы. – Он повернулся к ней, бросил сигарету на мостовую, спрятал большие пальцы в карманы. – Пойдёмте в кино на будущей неделе?

– В кино… – У неё закружилась голова при мысли о возможном свидании… если это свидание.

– Будут показывать «Под пламенеющим небом», с австрийкой Лоттой Ланг.

Биргит колебалась, не зная, что скажут родители об её встречах с тем, кого они ни разу не видели. Но она напомнила себе, что ей уже двадцать и большинство девушек её возраста постоянно ходят на свидания – или, по крайней мере, хоть иногда.

– Было бы чудесно, – уверенно произнесла она, и лицо Вернера расплылось в такой широкой улыбке, что она не могла не улыбнуться в ответ.

– Вундербар! Тогда встречаемся на месте в пятницу, в семь часов? Кинотеатр на Гислекай, знаете, где это?

– Да.

Они дошли до дома, окна которого уже погасли и были закрыты на ночь. Вернер шагнул к Биргит, и её сердце затрепетало. Она попыталась улыбнуться, но её губы дрожали.

– Спокойной ночи, Биргит. Я так рад нашему знакомству.

– Да, и я… – прошептала она, и Вернер наклонился к ней и прижался губами к её щеке. Она вдохнула резкий, цитрусовый аромат его лосьона после бритья, и этот запах поразил её своей чужеродностью.

– До встречи в пятницу, – сказал он и скрылся в темноте.

Спустя неделю они встретились у кинотеатра и посмотрели «Под пламенеющим небом», хотя Биргит почти ничего не поняла, так её завораживали близость Вернера, запах его лосьона, тепло его вытянутых ног, то, как соприкоснулись их локти на подлокотнике. Все её нервы были на пределе, и она делала вид, что смотрит фильм, но слова проплывали мимо, не задерживаясь в сознании.

Потом Вернер предложил пойти выпить, но каким бы соблазнительным это ни представлялось, Биргит ответила отказом. Она сказала родителям, что идёт в кино со школьной подругой, и ей казалось, что на сегодня с неё достаточно лжи. Ещё она решила, что расскажет им о Вернере… если он захочет увидеться с ней ещё раз.

И, проводив её до дома, он вновь подошёл к ней слишком близко. Биргит замерла, а он чуть прижался губами к её губам.

– Может быть, ещё увидимся до Рождества, прежде чем я вернусь в Иннсбрук? – спросил он с улыбкой.

– Д-да… да, было бы чудесно. – Она моргнула, и он вновь её поцеловал.

– Спокойной ночи, Биргит.

Пошатываясь, она вошла в дом, голова кружилась, как от вина, всё внутри горело. Все сидели в гостиной, слушали радио.

– А, Биргит! – Отец, как обычно, радостно улыбнулся ей. – Как кино?

– Замечательное, папа, спасибо.

– А какой фильм вы смотрели? – поинтересовалась Иоганна, как показалось Биргит, с подозрением.

– «Под пламенеющим небом».

– Интересный?

– Да, отличный, – ответила Биргит, ни на кого не глядя. – Но что-то я устала. Пойду лягу.

Готовясь ко сну, она думала, почему так не хочет рассказывать родным о Вернере. Конечно, скрывать было нечего – он был из хорошей семьи, во всяком случае, судя по тому, что жил в Эйгене, одном из самых престижных районов Зальцбурга. Он был солдатом, чего тоже стыдиться не стоило, и судя по его ответам на её расспросы о Рождестве, он был католиком. Так почему бы с гордостью не рассказать всем, что у неё теперь есть поклонник, молодой человек?

Она задумалась о его одобрении поступков Гитлера, о пренебрежении к евреям. Представила, как отреагировал бы отец на его вроде бы разумные слова, и что-то в ней сжалось от стыда и страха. Но он такой милый… и я ему нравлюсь. Он целовал меня…он думает, что я красивая, хотя никто так не считает, кроме него.

Биргит посмотрела в зеркало, собираясь, как обычно, придирчиво изучить своё отражение – круглые щёки, маленькие глазки, мышиного цвета волосы. Но несмотря на всё это, её лицо сияло, губы были изогнуты в лукавой улыбке. Неужели Вернер в самом деле считает её красивой?

Как ни удивительно, так и было. Она вспомнила, как он смотрел на неё, каким тёплым и пристальным был его взгляд. Но её мучил страх, что он может исчезнуть так же внезапно, как и появился, что всё это может оказаться лишь шуткой, лишь пустыми мечтами. А что до его мнения о Гитлере – это ведь просто мнение. Просто убеждения, взгляды. Они не делают его плохим человеком.

И всё-таки Биргит казалось, лучше держать его в секрете, по крайней мере пока. Может быть, она расскажет семье о Вернере, когда узнает его чуть лучше, когда он озвучит свои намерения. Её охватило волнение – она представила себя в белом платье, с цветами в руках, в проёме церкви Святого Блазиуса, залитую солнечным светом.

Так же быстро, как увидела эту сцену, Биргит постаралась её отогнать. Не стоило слишком искушать судьбу или Бога. Всего этого с ней могло никогда не случиться – но впервые в жизни ей казалось, что могло.

В январе, после Рождества, по-прежнему храня свою сокровенную тайну, Биргит отправилась с Вернером на прогулку вдоль реки Зальцах. По воде, покачиваясь, плыли неровные льдины. Воздух был ледяным, колючий ветер дул с Зальцкаммергута, и Биргит плотнее закуталась в пальто, а Вернер, очень представительный в униформе Бундесвера, низко надвинул на лоб фуражку, туго обвязал шею шерстяным шарфом.

– На следующей неделе я возвращаюсь в Иннсбрук, – сказал он, идя с ней рядом, рука об руку. – Я буду скучать по тебе.

– А я – по тебе, – призналась Биргит, вкладывая в эти слова больше чувства, чем ей представлялось возможным. Они виделись лишь несколько раз, но даже эти несколько встреч её изменили. Когда он смотрел на неё таким восхищённым взглядом, так тепло ей улыбался, она вся преображалась, наполнялась светом, и ей казалось, от неё исходит сияние.

– Ты будешь мне писать? – спросил он, и счастье раскрылось в её душе, как цветок.

– Да, конечно… если ты хочешь.

– Хочу. – Он посмотрел на неё очень серьёзным взглядом, взял её ладони в свои. – Может быть, я не должен так говорить, но я рад, что полиция разогнала то собрание. Иначе я никогда не встретил бы тебя.

У Биргит вырвался сдавленный смешок. Ей не хотелось говорить и даже думать о том собрании.

– Я тоже рада, хотя тогда была в ужасе.

Он крепче сжал её руки и наклонился к ней, чтобы поцеловать, прежде чем они продолжили путь. Биргит словно не шла, а летела, и ей казалось, она сейчас вознесётся над тротуаром. Она ему нравилась. Искренне нравилась. Засыпанный снегом мир мерцал новыми возможностями, мечтами, которые казались бесконечно далёкими, а теперь стали удивительно доступными.

Уже смеркалось, когда они расстались у Моцартштега – он направился на восток, к Эйгену, а она побрела по мосту к старой части города. Он хотел проводить её до дома, но она сказала, что ему не по пути.

– Мне начинает казаться, что ты от кого-то меня скрываешь, – заметил он, в шутку погрозив ей пальцем, и Биргит вспыхнула. Он удивлённо посмотрел на неё, и игривое настроение его покинуло. – Правда скрываешь?

– Не то чтобы, но… – Биргит вспомнила о разговоре с Иоганной в Рождество. Сестра до того ей не поверила, что Биргит даже стало обидно, хотя в то же время было приятно видеть Иоганну в таком замешательстве. А что касается всех остальных членов семьи – если Вернер при них выскажется о евреях в своём духе, лучше не представлять их реакцию.

– В следующий раз, как приеду в Зальцбург, – серьёзно сказал он, – познакомишь меня с семьёй.

– Хорошо. – Биргит представила, как гордо входит в дом на Гетрайдегассе под руку с Вернером, вся семья смотрит на них, изумлённая, а сёстры немного завидуют. А что касается его слов о евреях… ну, он же не сказал ничего плохого, верно? – Если ты так хочешь.

– Очень хочу.

– Ладно, хорошо. В следующий раз.

Она едва не приплясывала, спеша домой вдоль Моцартштег после того, как они попрощались. Её сердце переполняли радость и восхищение. Каким добрым он был, каким внимательным и уверенным! Жизнь ощущалась совсем иначе, чем всего несколько недель назад.

– Биргит!

Услышав резкий тон, каким учитель обычно отчитывает нерадивых учеников, Биргит замерла посреди моста, схватившись за железную балюстраду. Она медленно обернулась. К ней шла Ингрид – её лицо было бледным, глаза блестели, полы длинного пальто развевались за спиной, как вороньи крылья.

– Ингрид… – Биргит захлестнуло чувство вины, когда она увидела во взгляде женщины осуждение и гнев.

– Почему ты больше не приходишь на собрания?

– Я… – Биргит, пристыженная, осеклась. Она собиралась и дальше их посещать, но за рождественской суматохой и свиданиями с Вернером совсем о них забыла. Теперь полузабытые воспоминания нахлынули на неё с новой силой – памфлеты, полиция, важность всего этого. Она понимала, что всё осталось прежним.

– Я видела тебя с этим солдатом, – продолжала Ингрид, сердито сузив глаза. – Как ты думаешь, что с ним скоро случится?

– Случится? – Биргит непонимающе уставилась на неё, думая, может ли Ингрид как-то навредить Вернеру. Вдруг она слышала его слова о коммунистах? Но они ведь были не слишком оскорбительными?

– Когда Гитлер войдёт в Австрию, – с раздражением объяснила она, – твой кавалер вступит в ряды вермахта.

– Что? – Биргит покачала головой, отказываясь даже на миг представлять себе такой ужасный ход событий. – Нет!

– Я всегда знала, что ты наивна, но не думала, что ты так глупа. – Ингрид шагнула ближе, продолжала чуть мягче: – Разве ты не видишь? Из-за таких, как он, и возникают неприятности.

– Нет же! – воскликнула Биргит. – Ты так говоришь, будто он нацист.

– Когда-нибудь и станет им, если ещё не стал.

– Я не верю. Вернер не… – Она сглотнула, вновь вспомнив, что он говорил ей о коммунистах и о евреях. Но он ведь не был жестоким. Он не оправдывал нападок на простых людей, таких как Янош. К тому же её отец точно так же не одобрил бы её встреч с коммунистами, если бы знал о них. Это ведь совсем не означало, что он нацист.

– Я думала, тебе не наплевать, – тихо продолжала Ингрид. – Помнишь точильщика ножей? Того, которому ты помогла?

– Конечно, помню.

– А как насчёт других, таких же, как он? Маленького мальчика с Юденгассе, на прошлой неделе избитого до полусмерти – просто так, безо всяких причин? Ты знала о нём?

– Нет, не знала. – Биргит почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Тебе хоть на что-то не наплевать? – продолжала давить Ингрид. – Или ты просто развлекалась?

– Нет! – возмущённо воскликнула Биргит. – Я рисковала…

– Кто знает, распространила ты те брошюры или просто спрятала у себя под кроватью?

Биргит хотелось сделать именно это, но она нашла в себе силы поступить иначе. Она выпрямилась.

– Ты не имеешь права меня обвинять. Я делала всё, что вы от меня требовали. И если я перестала ходить на собрания, то это потому, что на последнем меня едва не арестовали! Я думаю, все вы после такого решили бы затаиться на время.

– Все вы? Или все мы? – Не дождавшись ответа, Ингрид кивнула. – Я понимаю.

– Нет, – запротестовала Биргит, пусть и слабо. Чувство вины захлестнуло её, с силой сжало. Она не развлекалась, что бы ни говорила Ингрид в порыве гнева, и даже сейчас она ощущала чувство собственной значимости, собственной правоты, которое давали ей брошюры. И всё же…

А как же Вернер?

– Приходи на следующее собрание, – велела Ингрид, стиснув рукав пальто Биргит. – Не уходи от нас. Сейчас ты нам ещё нужнее, чем раньше.

– Почему я? – Биргит была близка к отчаянию. Она чувствовала, что её затягивают, на неё давят, она боялась этого и вместе с тем хотела доказать Ингрид свою преданность.

– Потому что нам всем нужно объединяться. Коммунистам. Социалистам. Католикам. Твой отец согласился с нами работать…

– Правда? – Биргит так и не выяснила, какое отношение ее отец имел к коммунистической группе; слова о его причастности вылетели у неё из головы, когда в кофейне был совершен обыск, а потом она встретила Вернера.

– Недолгое время, – признала Ингрид. – И мы помогли ему не меньше, чем он нам. Но это неважно. Важно признать, что нам нужно работать вместе. Это единственный способ покончить с фашизмом. Не дать Гитлеру войти в Австрию.

– А ведь сейчас ты говорила так, будто он уже перешёл границу!

– Боюсь, остановить его будет нелегко, и все же я хочу попробовать. У нас нет выбора. – Выражение лица Ингрид стало свирепым, холодный ветер трепал её тёмные волосы. – Кто сражается, может проиграть. А кто не сражается, уже проиграл. Так сказал Бертольт Брехт. Драматург. Знаешь такого? – Биргит покачала головой. – Что ж, – продолжала Ингрид. – Я хочу сражаться. Вопрос в том, Биргит, хочешь ли ты?

Глава десятая

Лотта

Февраль 1937

У Лотты тоже была тайна, которой ей очень хотелось поделиться, но она всё никак не могла выбрать подходящий момент. Дни сменяли дни, полные лекций, которые она почти не слушала, новостей по радио и игры на пианино по вечерам, снега и темноты, и у неё никогда не находилось времени – или скорее смелости. А Пасха приближалась, и вместе с ней тот день, когда, как обещала настоятельница, аббатство Ноннберг сможет принять новых послушниц.

В конце декабря Лотта поговорила с отцом Иосифом, священником церкви Святого Блазиуса. Её голос сильно дрожал, когда она, запинаясь, начала рассказывать об аббатстве Ноннберг, и Марии фон Трапп, и настоятельнице, и своём возможном призвании.

– Как вы думаете, отец, смогу я стать монахиней? – спросила она, нервничая и переплетая пальцы, ёрзая на жёстком стуле перед его столом, ожидая ответа.

– Поговори с семьёй, дитя, – ответил отец Иосиф. – И молись. Я напишу в Ноннберг.

– И тогда… – Желудок Лотты скрутило, она подалась вперёд. Отец Иосиф кивнул и улыбнулся.

– Думай и молись.

Это было почти два месяца назад, но она так и не обсудила этот вопрос с родителями. Она никак не могла набраться мужества, потому что очень боялась разочаровать их или, что ещё ужаснее, расстроить. И вот однажды в февральский день, когда снег стал слякотным и серым, а в воздухе по-прежнему ощущалось ледяное дыхание зимы, отец получил характеристику об успеваемости Лотты из Моцартеума.

– Лотта, профессор Паумгартнер пишет, что ты не уделяешь должного внимания учёбе. Что у тебя есть талант, но ты даже не пытаешься его раскрыть. – Манфред нахмурил брови, из-под очков взглянул на дочь. – Это правда? – Он не казался рассерженным или даже расстроенным, скорее удивлённым. Письмо пришло с утренней почтой; Хедвиг и Иоганна ушли за покупками, Биргит и Франц работали в мастерской, а Лотта собиралась идти на занятия. Она застыла в дверном проёме, пристыженно теребя пуговицу пальто и печально глядя на отца.

– Я… думаю, что да, папа.

– Но почему? – Он отложил письмо и пристально посмотрел на неё, не осуждая, просто желая понять. – Тебе не нравится учиться, хашхен? – Он не называл её этим давно забытым детским прозвищем – зайка – уже много лет. Глаза Лотты наполнились слезами.

– Я… – Она не знала, как ответить. И почему она не подготовилась заранее, ведь знала же, что ей предстоит этот разговор? Она поняла, что вела себя трусливо и подло, посещая такие дорогие уроки, но не получая от них ни пользы, ни удовольствия и понимая, что недостаточно хороша для Моцартеума. Она не хотела расстраивать отца, но теперь, когда он понял, что она столько времени ему лгала, вышло ещё хуже. – Там такая конкуренция, папа, – сбивчиво пролепетала она. – И все остальные – такие талантливые. Я чувствую, что не получу степень, что у меня нет таких амбиций, таких способностей. Мне так стыдно.

Какое-то время отец молчал, смотрел на письмо на столе и хмурился. Наконец он сказал:

– Да нет, это я должен стыдиться. Боюсь, что я навязал тебе эти уроки, Лотта, из собственного тщеславия. – Он покачал головой и поднял глаза на Лотту, печально улыбаясь. – Кто мог подумать, что человек в моём возрасте может быть таким глупым?

– Нет, папа, ты вовсе не глупый! – воскликнула Лотта. – Надо было сразу тебе всё рассказать. Я просто боялась тебя разочаровать…

– Разочаровать меня? Это тебе не под силу, Лотта. – Он улыбнулся шире и раскрыл ей объятия. – Иди сюда и обними своего глупого старого папочку.

Лотта прижалась к нему, положила голову ему на плечо, вдохнула запах трубочного табака и питралона, лосьона после бритья, купленного у парикмахера, ощутила, каким отец стал худым и хрупким. Он потрепал её по спине, и она закрыла глаза.

– Я никогда не хотел заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, хашхен, – мягко сказал он. – Хочешь, ну её, эту учёбу?

– Да, папа, если можно. – Лотта осторожно выбралась из его объятий и отступила чуть в сторону. – Но есть ещё кое-что.

Какое-то время он внимательно смотрел на дочь, чуть склонив голову.

– Что-то ещё?

Ей не хотелось говорить об этом вот так – в кухне, в неподходящий момент, не подготовившись. Она представляла, что во всём признается в гостиной, когда семья соберётся вместе, и все ахнут, прижмут руки к груди, уставятся на неё в изумлённом восхищении. Лотта вновь устыдилась своих тщеславных фантазий – что за глупую сказку она придумала! Может, она потому так долго и откладывала объяснение, что в глубине души подозревала – таким оно быть не должно.

– И что же, Лотта? – ласково спросил Манфред. – Расскажи мне всё.

– Я… – Она смотрела ему в глаза, мучаясь надеждой и страхом. – Я чувствую в себе особое призвание, папа.

Манфред вновь устроился в кресле, и в его глазах Лотта увидела почти оскорбительную иронию. У маленькой Лотты – особое призвание? Даже ей самой эта мысль показалась нелепой.

– Ого, – сказал он. – И какое же?

– Я… я хочу посвятить себя Богу, – Лотта приподняла подбородок, посмотрела отцу в глаза. – Я хочу быть монахиней.

– Монахиней! – Манфред молча смотрел на неё, приоткрыв рот от удивления. Наконец у него вырвался добрый смех. – Когда ты так решила?

– Я уже долгое время об этом молюсь, – с достоинством ответила Лотта. – Я говорила с настоятельницей аббатства Ноннберг и отцом Иосифом. Он написал ей рекомендательное письмо.

– Понимаю. – Взгляд отца из иронично-ласкового стал грустным. – Значит, всё серьёзно.

– Да.

Он долго молчал, и Лотта ждала, взволнованная, напряжённая.

– Ноннберг – бенедектинский монастырь, – сказал он наконец. – Тебе придётся вести уединённую жизнь.

– Да.

– Мы с тобой не сможем видеться.

Лотта кивнула, закусила губу.

– Нет. Только изредка, в самом аббатстве. – Она не позволяла себе слишком много об этом думать, но сейчас, когда она смотрела на несчастное лицо отца, эта мысль поразила её с такой силой, что она едва сдержала стон.

– Ты точно этого хочешь? – тихо спросил он. – Ты уверена? Тебе кажется, это цель твоей жизни, голос Бога?

Лотта молчала, в голове сменяли друг друга обрывки воспоминаний: детство и Рождество, венок из еловых веток, лица родных, сияющие в пламени свеч. Прогулки вдоль Зальцаха, её рука в варежке, лежащая в большой руке отца. Вся семья, собравшаяся в гостиной, и гордое лицо матери, ставящей в центр стола «Прюгельторте». Пение под пианино, вновь прогулки по Зальцаху, залитая солнцем гостиная и томик Рильке или модный роман в руках. Все эти радости будут для неё потеряны навсегда.

– Да, папа, – тихо ответила она. – Я точно этого хочу.

На миг лицо Манфреда поникло, но он взял себя в руки, расправил узкие плечи.

– Что ж, если ты всё решила, – сказал он, – мне остаётся лишь тебя благословить.

Прежде чем она успела ответить, дверь открылась, послышались тяжёлые шаги матери, поднимавшейся по лестнице.

– Вы вернулись! – вскричал отец так радостно, будто Хедвиг и Иоганна проделали долгий путь – прошли через всю Арктику или через Альпы.

– Масло чуть не вдвое подорожало, – мрачно ответила Хедвиг.

– Ужас! – Отец с нарочитой театральностью прижал ладонь к груди. – Неужели вам пришлось купить маргарин?

Хедвиг взглянула на него так сурово, будто эти слова, даже сказанные в шутку, оскорбляли её до глубины души. Она, сама взбивавшая масло с восьми лет и до тех пор, пока не перебралась в Зальцбург, станет покупать такую дрянь?

– Разумеется, нет, – с достоинством ответила она, а он рассмеялся и поцеловал её в щёку.

Лотта наблюдала за этой сценой семейной жизни, такой же повседневной, как множество других сцен, с болью, о которой до того и не подозревала. Этого она тоже лишится – не только возможности видеть родителей, так любящих друг друга, но и права даже мечтать о такой же любви. Она никогда не узнает, что такое поцелуй в щёку, нежные объятия мужчины, его дразнящая улыбка и ответный смех… Она смотрела, как мать предсказуемо выворачивается из объятий отца, как её губы на миг расплываются в улыбке, – и внезапно тоска сменилась облегчением.

Все эти сложности, недомолвки, невысказанные разочарования и желания… Лотта видела, что чувство, связывающее её родителей, было намного глубже и серьёзнее, чем страсть, но всё же мать уклонялась от объятий, всё же улыбка отца на миг гасла. В её жизни такого не будет – и ничего страшного.

– Что за кислый вид? – спросила Хедвиг, хотя у неё самой был не лучше. Лотта кивнула и попыталась улыбнуться.

– Да так.

Мать сузила глаза, а Иоганна принялась разворачивать покупки.

– У Лотты новости! – объявил отец с присущей ему торжественностью. – Сегодня за ужином она нам расскажет.

Значит, ей всё же предстоит объяснение, которое она себе представляла. Теперь, когда отец об этом объявил, Лотта ощутила трепет волнения – или страха? Иоганна остановилась, обвела глазами Лотту и Манфреда, покачала головой.

– Что ты имеешь в виду?

– Лотта всё расскажет, – повторил отец и прижал палец к губам, будто сам старался не выболтать тайну. – А мне пора за работу.

Улыбнувшись младшей дочери, он поспешил вниз. Хедвиг и Иоганна выжидающе смотрели на Лотту.

– Что за новости? – наконец не выдержала мать, и в её голосе звучало явное подозрение.

– Папа сказал, что я сообщу за ужином.

Мать фыркнула, Иоганна вновь занялась покупками. Лотта удалилась в гостиную, её сердце неровно колотилось. Сегодня она всё сообщит семье. Сегодня это станет реальностью.

Она прижала ладонь к груди, вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться. Глядя из окна на февральское утро, залитое серым светом, Лотта не понимала, взволнована она или испугана.

Глава одиннадцатая

Иоганна

Сентябрь 1937

– Когда ты расскажешь родителям о нас с тобой?

Голос Франца был тихим, но настойчивым. Иоганна смотрела на зеленовато-голубую ленту реки, огибавшую город, и молчала. Был солнечный день, они брели вдоль Зальцаха, последнее летнее тепло витало в воздухе, напоминая о золотых днях. Ещё месяц, и выпадет снег, думала Иоганна, а завтра будет служба, и Лотта станет послушницей. Прошло полгода с тех пор, как она поразила всех, объявив о своём решении уйти в монастырь, и Иоганна даже не думала, что будет так тосковать по сестре, которую в ближайшие несколько лет, если не больше, сможет видеть лишь урывками. Она скучала по смеху Лотты, её жизнерадостности, словно солнце, освещавшей всё вокруг. Без Лотты дом стал пустым и холодным.

– Иоганна, – Франц крепко сжал руку спутницы, так что ей пришлось остановиться, – ответь мне. Я терпелив. Я стараюсь оставаться спокойным. Но когда?

– Франц… – Иоганна понимала, что не может назвать ни одной разумной причины. Прошло девять месяцев с тех пор, как он поцеловал её у рождественской ёлки – девять месяцев тайн, и мимолётных поцелуев, и ожидания. Но она так и не призналась родителям и не позволяла признаться Францу.

– Это потому что я еврей, да? – спросил он, и в его голосе зазвучали мрачные ноты. – Я бы не стал тебя винить, учитывая, как обстоят дела – и с каждым днём всё хуже.

Иоганна покачала головой, чувствуя вину и раздражение.

– Тебя это волнует больше, чем меня. – Собственно говоря, это было не совсем так. Она тоже переживала, правда, не из-за того, что Франц был наполовину евреем, а из-за того, что не был католиком, но не знала, как ему объяснить.

– Меня? – Его голос стал жёстким, он пристально посмотрел на неё, сузив глаза от яркого света. – Знаешь, Биргит мне рассказала о том, что ты говорила.

– А что я говорила? – От его проницательного взгляда Иоганне стало не по себе. – Что я такого сказала? И когда?

Франц не сводил с неё взгляда, в котором не было злости, но было что-то другое, ещё страшнее, чем злость. На Иоганну нахлынули страх и чувство вины, и она сама не знала, почему.

– Когда назвала точильщика ножей еврейским идиотом.

– Точильщика ножей… О Господи! – Тревога и чувство вины так же резко ушли, сменившись обидой, такой усталой, что Иоганна даже не могла как следует разозлиться ни на себя, ни на сестру. – Это было ещё до того, как мы познакомились, и я в любом случае ничего такого не имела в виду.

– Но сказала.

– По поводу Яноша Панова, который и впрямь глуповат! – Она вспыхнула при мысли о том, что пытается себя оправдать. – Говорю тебе, я не хотела говорить о нём гадости. В порыве чувств у нас всех порой вырываются неосторожные слова. Видимо, я тогда злилась из-за чего-то ещё. – Иоганна покачала головой. – Зачем Биргит вообще тебе это рассказала? – Нет, она всё-таки злилась, и злилась на сестру. Зачем она это рассказала Францу, если не затем, чтобы вызвать у него неприязнь к Иоганне?

– Она спросила, как я сюда попал. Я рассказал ей то же, что и тебе, о профессоре Шлике и обо всём остальном.

– И кончилось той историей про Яноша столетней давности? – удивилась Иоганна. – Да она просто завидует.

– Завидует? – Франц поднял брови. – Ну нет, у неё, полагаю, свой секрет того же рода.

– И что, она с тобой им поделилась?

– Не совсем… но почему мы вообще обсуждаем Биргит? – Он притянул её к себе, и она неохотно обняла его, всё ещё цепляясь за желание как следует разозлиться, пусть и угасающее. – Иоганна, я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Когда ты расскажешь о нас родителям?

Она закрыла глаза, когда он прижал ее к себе. Он уже стал таким родным – грубая шерсть его пальто, его запах – пряный аромат лосьона после бритья и разгорячённой кожи.

– Скоро.

– Думаю, твой отец уже всё понял или, по крайней мере, догадывается. Как не понять? Он часто видит нас вместе. – Он погладил её подбородок, улыбнулся, внимательно и насторожённо изучая её лицо. – Если дело не в том, что я еврей, то в чём же?

Иоганна пыталась ответить на этот вопрос хотя бы самой себе, но её чувства были такими запутанными.

– Не знаю, – наконец ответила она. – Я… – Она помолчала, преодолевая необходимость признаться и себе, и Францу в том, что ей было так неприятно признавать. – Я боюсь.

Он погладил её по щеке, его улыбка стала нежной, взгляд – обеспокоенным.

– Чего ты боишься?

Она покачала головой, не в силах продолжать этот разговор. Она боялась рассердить или разочаровать родителей тем, что влюбилась в человека, который не исповедовал их веру, неважно, был ли он евреем. Но ещё больше боялась заявить о своих чувствах миру, когда не могла довериться чувствам Франца. Боялась собственных чувств, их глубины и силы, осознания того, что если он оставит её, она будет полностью раздавлена горем. Может быть, она уже не сможет стать прежней, и ей была противна мысль, что она навсегда останется такой уязвимой. Такой слабой.

– Иоганна… – всё так же нежно глядя на неё, он вздохнул. – Если не сейчас, то когда же? Мы уже почти год таимся и прячемся. Я хочу рассказать о своих чувствах твоей семье. Я хочу рассказать всему миру.

– Правда? – выпалила она, прежде чем подумать о том, что стоило бы смягчить слова и тон. – Ты правда этого хочешь?

Он нахмурился.

– Я когда-нибудь давал тебе повод во мне сомневаться?

Иоганна молча и неохотно покачала головой. С того рождественского поцелуя и до этого дня Франц был таким добрым, нежным, заботливым. Разве она могла в нём сомневаться? И всё же она сомневалась и понимала, что проблема в ней самой. Она и впрямь была похожа на мать – уклонялась от ласки, не верила ни словам, ни поцелуям. И почему? Потому что не в силах была поверить в простоту и искренность его чувств. Любовь не могла достаться ей так легко.

– Прости… – прошептала она и, к своему ужасу, увидела, что черты лица Франца вдруг стали суровыми и совсем незнакомыми.

– Вечно ты просишь прощения, – бросил он и побрёл прочь, не дожидаясь Иоганны.

– Франц… – Она рванула за ним, её сердце бешено колотилось, дыхание вырывалось из груди прерывистыми стонами. Она не думала, что он станет таким холодным. Не думала, что он может таким быть.

– В этом городе без того достаточно тех, кто считает меня человеком второго сорта. – отрезал он, идя так быстро, что она с трудом поспевала за его широкими шагами. – Не хватало ещё, чтобы среди них была женщина, которую я люблю.

– Франц! Я не… я не считаю…

– Считаешь. Ты хочешь, чтобы я был твоим грязным секретом. – Его губы искривились в усмешке, он смотрел на неё ледяным взглядом, лицо стало незнакомой, пугающей маской равнодушия. – Твоим грязным евреем.

– Франц! – ахнула она, но он уже повернулся и вновь зашагал вперёд. Она никогда не думала, что он так себя чувствует, никогда не слышала, чтобы он так с ней разговаривал. – Всё не так, клянусь!

Он покачал головой.

– С меня хватит, Иоганна. Я много раз говорил тебе, что я думаю по этому поводу. Я ждал и ждал. Больше я ждать не намерен.

– Что?

– Я не хочу быть ничьей тайной, – сказал Франц и ушёл, оставив её одну.

Следующим утром Иоганна стояла в часовне аббатства Ноннберг, почти не слыша нарастающего крещендо органа, не сводя взгляда с младшей сестры, в длинном белом платье и белой фате идущей к алтарю. Все шесть послушниц были одеты точно так же, все благочестиво сложили руки на груди. Их семьи толпились здесь, в этом маленьком тёмном пространстве за железной решёткой, и смотрели на девушек издалека.

Сквозь прутья Иоганна разглядела лицо Лотты, до боли знакомое и в то же время совсем другое. Те же блестящие светлые волосы под фатой, тот же рот, похожий на бутон розы, фарфоровые щёчки, огромные голубые глаза. Но чем дольше Иоганна на неё смотрела, тем больше Лотта казалась незнакомкой – её взгляд был далёким, обращённым куда-то к неземному свету, который могла видеть только она. Губы улыбались тихой, таинственной улыбкой. Она даже не взглянула в сторону часовни, где, как она знала, толпились её родные, вытянув шеи, чтобы получше её разглядеть.

Подойдя к ступеням алтаря, послушницы опустились на колени, покорно склонили головы. Архиепископ Зальцбургский выступил вперед и зычным голосом провозгласил:

– О чём вы просите, дочери мои?

– Мы просим благословения и благосклонности Господа нашего, – хором ответили девушки. – Мы вверяем Господу нашу свободу, нашу память и нашу волю, и мы просим только Его любви и Его святой благодати.

– Твёрдо ли вы решили, – продолжал епископ, – оставить почести, богатства и все суетные удовольствия мира сего ради близости к Богу?

– Мы твёрдо решили, досточтимый отец.

Иоганна перевела взгляд на Биргит, впившуюся глазами в Лотту, которая казалась теперь белой дымкой на фоне старого камня. Вечером сёстры сильно поссорились, и Иоганна обвинила сестру во всех смертных грехах. Теперь она не чувствовала ни капли раскаяния, хотя Биргит очень обиделась и даже расплакалась.

– Я не завидую! – кричала она, раскрасневшись от злости, её глаза метали молнии. – И я не хотела ничего плохого. Просто само выяснилось, что папа помог Францу сюда приехать, потому что Франц – еврей. Ты хоть это понимаешь? Он хотел помочь Францу и вместе с тем помочь нам понять, что евреи – не идиоты, как ты заявила. Вот одна из причин, по которой отец взял Франца в помощники. Из-за тебя! Но вряд ли тебе не всё равно.

– Мне всё равно, – прошипела Иоганна, искренне желая, чтобы так оно и было, и сёстры легли спать, не помирившись. Сегодня они не разговаривали, и Иоганна совсем не чувствовала раскаяния.

Она перевела взгляд на родителей. Мать расправила плечи, её взгляд был мрачным, но всё понимающим. Отец улыбнулся и смахнул слезу.

А Франц… Франц стоял в стороне, отвернувшись, его губы были плотно сжаты. Он больше ни слова не сказал с тех пор, как оставил её у реки, и Иоганна оставила попытки. Она тоже была зла и обижена, и у неё оставалась гордость. Если Франц намерен упрямиться, решила Иоганна, то и она будет упрямой, пусть это и глупо.

– Вы решили так по своей свободной воле? – вопросил епископ, и его голос эхом отозвался от стен часовни.

– Да, – ответили послушницы одна за другой. Лотте выпало отвечать предпоследней, и в её голосе звенела спокойная уверенность. Иоганна отвела взгляд, не в силах простить Лотту за то, что она так уверена, так радостна, хотя, может быть, больше не увидит никого из близких. Неужели она их не любит? Неужели ей всё равно?

– Пусть же Господь, положивший этому начало, доведёт это до совершенства! – завершил архиепископ, и все хором откликнулись: аминь.

Когда монахини запели, архиепископ благословил белые намитки и вуали, на которые послушницы должны были сменить фату. Каждой поднесли новую рясу, и, получая вуаль из рук настоятельницы, послушница целовала ткань.

Иоганна заставила себя смотреть, как Лотта – милая маленькая Лотта – завершает ритуал и как послушниц уводят прочь из часовни туда, где они наденут новые рясы, где их ждёт новая жизнь. Теперь Эдеры должны были увидеть Лотту по меньшей мере через год. Она даже не встретилась взглядом с сёстрами. Будто больше не хотела знать о них. Будто для неё они перестали существовать.

После службы они в молчании прошли по Ноннберштиге и вернулись в дом на Гетрайдегассе; Франц плёлся чуть позади. Иоганне хотелось отстать и идти рядом с ним, но она велела себе этого не делать. Он по-прежнему злился, и она это понимала, но надеялась, что он оттает, если дать ему время. Умолять она не собиралась.

В кухне она, не раздумывая, повязала поверх воскресного платья фартук; он давно стал для неё тем же, чем для Лотты теперь должны была стать белая вуаль и чёрная ряса. Хедвиг, встав рядом, посмотрела на неё с удивительным сочувствием. Интересно, подумала Иоганна, знает ли мать о её чувствах к Францу или, во всяком случае, догадывается ли, как он предположил? Но почему тогда она ничего не говорила? Хотя с другой стороны, с чего бы вдруг её мать, всегда немногословная, стала обсуждать такие интимные вопросы?

Какое-то время они обе молча чистили и резали овощи, а потом Хедвиг неожиданно произнесла:

– Иоганна?

Её голос был таким многозначительным, что Иоганна застыла с ножом в руке.

– Да?

– Если ты ещё хочешь и ещё можно пойти в эту твою школу. – Поймав непонимающий взгляд Иоганны, она чуть нетерпеливо уточнила: – Ну, для секретарей, то можешь пойти, если не передумала.

– Можно? – С тех пор, как она об этом попросила, прошло больше года, и столько всего изменилось. Курсы секретарей теперь казались детской мечтой, но Иоганна могла и остаться, как прежде, на этой кухне.

– Да, если не передумала, – повторила мать и вновь принялась, склонившись, чистить картошку. – Ты права. Мир меняется, и хорошо будет научиться чему-то новому.

Иоганна изумленно смотрела на мать. Хотела ли она теперь пойти на курсы? Несколько месяцев она о них и не вспоминала, и всё-таки да, ей этого хотелось, может быть, даже сильнее, чем тогда. Курсы означали новые возможности, новые занятия, может быть, даже новую надежду.

– Спасибо, мама.

Хедвиг, как всегда, молча кивнула, и Иоганна задумалась, чего матери стоило это признать. Мир действительно менялся, хотели они того или нет.

Глава двенадцатая

Биргит

Декабрь 1937

С тех пор, как Вернер уехал в Иннсбрук год назад, они с Биргит виделись ещё трижды, и все их слишком короткие свидания были волнующими и милыми – прогулка у реки, душная кофейня и разговор среди звона чашек. Биргит так и не набралась храбрости предложить ему познакомиться с её семьёй. Он больше об этом не просил, и она беспокоилась, что он передумал, хотя он исправно посылал ей раз в месяц довольно скучные, что уж там, письма об армейской жизни и походах. Биргит и этому была рада – лучше уж походы, чем оскорбления коммунистов и восхваления Гитлера. Ни того, ни другого в его письмах не было, и Биргит забыла об этих его словах, будто он никогда их не говорил.

В декабре Вернер наконец написал, что на неделю перед Рождеством приедет в Зальцбург и что хочет познакомиться с её родителями, особенно, подчеркнул он, с отцом. Сердце Биргит затрепетало. Конечно, это означало, что предложение руки и сердца не за горами. Так скоро, и всё-таки наконец-то.

И вот, когда этот вечер наступил и Вернер мог прийти в любой момент, Биргит вдруг разнервничалась так, что понемногу начала паниковать. Что, если он не понравится отцу? Что, если Вернеру не понравится её семья – мать могла быть ужасно неприветливой, а Иоганна уже несколько месяцев злилась. Сначала Биргит попыталась извиниться, что рассказала Францу о её неосторожно брошенных словах, но сестра не стала ничего слушать.

– В любом случае это уже неважно, – буркнула она. Биргит принялась объяснять, что у неё и мысли не было выставить Иоганну в плохом свете, но в глубине души почувствовала, что, может быть, и была, и ей стало ещё хуже. – Забудь. Дело прошлое.

Теперь сестра была очень занята. Записавшись на секретарские курсы, она все вечера проводила за кухонным столом, упражняясь в машинописи и стенографии, так что времени для разговоров не оставалось. Отец, со свойственной ему щедростью, приобрёл для неё подержанную печатную машинку. Это был жуткий чёрный зверь, и громкое щёлканье его клавиш сводило Биргит с ума. Иоганна училась прилежно, надеясь в июне, когда закончит курсы, получить должность секретаря – всё остальное её, кажется, не интересовало. Что касается Франца, то Биргит попыталась извиниться и перед ним, когда они остались одни в магазине, но он отреагировал так же сухо.

– Я всё понимаю, Биргит, не волнуйся, – ответил он и вновь занялся венскими настенными часами «Шонбергер», которые ремонтировал. За тот год, что он пробыл подмастерьем, он сделался настоящим специалистом – даже лучше, чем сама Биргит, что она с неохотой признала.

По крайней мере, родители удивились и обрадовались, когда она рассказала им о Вернере.

– Вот оно что! Я так и думал, тут что-то такое! – воскликнул отец, улыбаясь и грозя ей пальцем. – Уж очень у тебя загадочный вид! И кто же этот молодой человек?

– Он живёт в Эйгене и служит в альпийском подразделении Бундешира, – ответила Биргит, и игривая улыбка отца чуть дрогнула. В последние месяцы вся страна, казалось, звенела от напряжения; все пребывали в состоянии беспокойного ожидания, что будет дальше. Муссолини уже сообщил канцлеру Шушнигу, что Италия больше не будет защищать Австрию от потенциального вторжения Германии, хотя эти слова сильно противоречили его позиции в тридцать четвёртом году, когда итальянские войска сосредоточились на перевале Бреннер, чтобы защитить интересы австрийского правительства. Тем временем Гитлер становился всё ненасытнее; ходили разговоры, что ему необходимы австрийское железо и чехословацкий уголь, хотя он ещё не пытался подобраться ни к тому, ни к другому, но Германия продолжала бешеными темпами перевооружаться. Вермахт становился силой, с которой не только считались, но и боялись. И если Германия действительно собиралась вторгнуться в Австрию, возникал вопрос, станет ли австрийский Бундешир с его многочисленными сторонниками нацистов защищать границы страны, хотя он и был мобилизован как раз для этой цели.

Биргит успела разглядеть всё это в неуверенной улыбке отца, прежде чем он расправил плечи и бросил на неё бодро-весёлый взгляд:

– Превосходно! С нетерпением жду встречи с ним.

И вот в дверь постучали; Биргит забыла предупредить Вернера, чтобы зашёл не с главного, а с бокового входа, так что теперь ему пришлось проходить через тёмный магазин. Она нервно разгладила подол нового платья из тёмно-зелёного крепдешина, купленного в универмаге на прошлой неделе.

Мать была наверху, присматривала за едой; сегодня она приготовила тирольские клёцки с беконом и зальцбургерский нокерльн, сладкое суфле. Отец и Иоганна в гостиной накрывали стол, а Франц большую часть дня просидел в своей комнате наверху.

Биргит казалось, что, с тех пор как Лотта их покинула, вся их семья распалась на части и теперь все они, как шестерёнки часов, цепляли и задевали друг друга, вместо того чтобы работать в гармоничном единстве во имя ясной цели. Дружеские посиделки в гостиной несколько месяцев назад сошли на нет; без высокого сопрано Лотты семейные концерты никуда не годились, не стоило и пытаться. А теперь, когда Иоганна и Франц не разговаривали, вероятность вернуть этим посиделкам прежний уют вообще свелась к нулю. Теперь по вечерам Франц уходил в свою комнату, отец читал газеты, мать и Иоганна возились на кухне, Биргит читала или шила. Порой у неё возникало ощущение, что все они чего-то ждут, но чего?

Может быть, Вернера… И наконец он был здесь. Но что, мучилась вопросами Биргит, если всё пойдёт не так? Если он скажет что-то неуместное? Или это скажет кто-то из её семьи? Её трясло от волнения, когда она пошла открывать дверь.

– Я это сделал! – Вернер взял под козырёк, заключил Биргит в объятия. Он был в униформе, и она подумала – лучше бы ему надеть что-нибудь другое. – Ты рада меня видеть?

– Конечно, – ответила она, и он поцеловал её в щёку.

– А так и не скажешь. – Он рассмеялся. – Волнуешься?

– Немножко. А ты?

– Вообще нет, – заявил он, сияя улыбкой. – Я только рад наконец с ними встретиться. Давно пора!

– Тогда пойдём наверх, – сказала Биргит и закрыла за ним дверь магазина. Вернер воспользовался этой возможностью, чтобы обнять её за талию.

– Вернер…

– Всего один поцелуйчик, – пробормотал он, и Биргит, рассмеявшись, обвила руками его шею, а он крепко поцеловал её в губы. Она чуть расслабилась в его объятиях, радуясь их теплу, силе его рук, его несомненных чувств. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо.

Они поднялись по лестнице. Отец с широкой улыбкой вышел из гостиной, протянул руку Вернеру.

– Гутен абенд! Очень рад с вами познакомиться. – Он как следует потряс руку Вернера, а тот приподнял фуражку. – Хотел бы сказать, что много о вас слышал, но это, увы, не так.

– С нетерпением жду ваших вопросов, майн герр, – ответил Вернер, и отец покачал головой, всё так же улыбаясь.

– Зовите меня Манфред. А вот, познакомьтесь, моя прекрасная супруга, Хедвиг.

Мать вплыла в гостиную, солидная и дородная, в нарядном платье из потёртого коричневого бархата; поверх него был повязан фартук, волосы она, как обычно, стянула в тугой седеющий пучок. Вернер галантно ей поклонился.

Иоганна не сказала ни слова, только кивала, пока отец представлял их друг другу, а Франц вообще не спустился. Биргит вновь запаниковала – вдруг всё кончится катастрофой? Если бы только здесь была Лотта с её лёгким смехом, жизнерадостной болтовнёй, способной сгладить что угодно!

Вернер, впрочем, был не сильно смущён такой недружелюбностью. Пока они сидели в гостиной и потягивали сливовый бренди, он рассказывал о своём детстве – как рос в Эйгене, как с ранних лет посещал церковь Святого Эрхарда – при этих словах родители обменялись одобрительными взглядами. Спустя где-то четверть часа вниз спустился Франц в своём самом красивом жилете и извинился за опоздание. Он пожал Вернеру руку и вёл себя как прежде – смеялся, отпускал шуточки, пока Иоганна всё так же молча сидела, поджав губы. И всё-таки с его приходом Биргит стало чуть легче дышать. Когда все принялись за дымящиеся клёцки, она подумала – может быть, всё и впрямь будет в порядке.

И сначала так и было. Вернер расспрашивал Манфреда о магазине часов, а тот охотно рассказывал, что маленький магазинчик на Гетрайдегассе основал ещё его отец, что работа с такой загадочной материей, как время, кажется ему важной, да, да, он немного философ. Когда эта тема исчерпала себя, Вернер попытался заговорить с Иоганной и отреагировал на её угрюмое бурчание о секретарских курсах бурным восхищением. Он рассказал даже о том, как порой катался на лыжах в Тироле. Когда Вернер назвал Ладис, деревню, где выросла Хедвиг, очаровательной, мать раскраснелась от удовольствия.

А потом разговор с тревожной предсказуемостью перешёл к политике. Избежать этого было невозможно – каждый день публиковались сводки о новых законах Германии против евреев, перевооружении страны, пламенных речах Гитлера перед рейхстагом, а другие мировые лидеры заламывали руки и ждали. Только на той неделе в Мюнхене открылась новая нацистская выставка «Вечный еврей», и с разговора о ней всё и началось.

– Вы видели выставку? – простодушно поинтересовался Вернер, когда Хедвиг встала, чтобы убрать посуду.

– Нет, – чуть помолчав, ответил Манфред. Биргит почувствовала, что по комнате проносится холод, как ледяной туман, а Вернер, ничего не понимая, улыбался. – Она ведь в Мюнхене.

– Всего два часа на поезде. Совсем недалеко отсюда. Ближе, чем до Вены.

Биргит хотела сменить тему, но её опередил Франц.

– А вы видели? – спросил он резким и едва ли вежливым тоном. Вернер как будто ничего не заметил.

– Да, когда она только открылась. Несколько человек из моего подразделения пошли. – Вернер улыбнулся и пожал плечами. – Это было интересно, хотя и немного грубовато. Мы и без карикатур на евреев, держащих в одной руке кнуты, а в другой золотые монеты, знаем, что они контролируют банки, верно? – Он рассмеялся, но никто не улыбнулся в ответ. Живот Биргит свело. Она видела карикатуру, о которой говорил Вернер, в газете, и подумала, что это ужасно и глупо. Но наверняка Вернер именно это и имел в виду, даже если это прозвучало совсем по-другому. Он ведь не сказал ничего плохого, правда?

Отец ничего не ответил, лишь сказал Хедвиг, убиравшей его тарелку:

– Спасибо, милая. Как всегда, очень вкусно.

Тишина казалась чем-то ощутимым и хрупким. Любой вдох, любой стук пальцев по стеклу мог её разбить, а что было бы потом? Биргит поняла, что больше не вынесет.

– Ой, да кому интересна эта дурацкая выставка! – воскликнула она. – Все знают, что нацисты совершенно не смыслят в искусстве. Разве не в Мюнхене была «Великая выставка немецкого искусства»? – Она пронзительно рассмеялась. – А прямо через дорогу – выставка того, что они назвали дегенеративным искусством. Все пошли на вторую, а на первую не пришёл никто.

– Не удивлена, – сухо произнесла Иоганна. – Откуда ты об этом узнала, Биргит?

– Кажется, читала в газете. – На самом деле она услышала об этом от Ингрид, но, конечно, не стала бы рассказывать о ней ни своей семье, ни Вернеру. Она по-прежнему посещала собрания, но скрывала это от всех, даже от самой себя. Как будто одна Биргит писала письма Вернеру и с нетерпением ждала встреч с ним, а другая раз в месяц убегала в кофейню на Элизабет-Форштадт, чтобы слушать пламенные речи и тайком пробираться по городу, разбрасывая брошюры, провозглашающие скорый конец фашизма. Две эти Биргит никогда не должны были встретиться. Она бы этого не допустила.

– Ну, – сказал Вернер, когда пауза слишком затянулась, и оглядел всех, чуть нахмурившись, будто не мог понять причин их внезапной сдержанности, – в начале нового года эта выставка приедет в Вену, и может быть, тогда вы сможете её посетить.

– Уверен, – любезно ответил отец, – что она даёт очень много информации о взглядах национал-социалистов, особенно их отношении к евреям и другим лицам, которых они считают антисоциальными.

Вернер нахмурился сильнее.

– Ну да, – помолчав, ответил он. Биргит как могла вновь попыталась увести разговор в сторону.

– Давайте не будем говорить о политике. – Она натянула улыбку, её голос звенел от невыносимо фальшивой весёлости. – Это так скучно. Франц, может быть, ты сыграешь на…

– Мы не говорили о политике, – тихо ответил Франц, не сводя глаз с Вернера. – Мы говорили о евреях.

Вновь повисла тишина, на этот раз тяжёлая. Биргит чувствовала, что все они должны склониться под её тяжестью, но никто не шевельнулся. Вернер переводил взгляд с отца на Франца, и его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее.

– Я ничего не имею против евреев, – сказал он наконец. – Лично я. Они имеют право жить своей жизнью, но мы не можем отрицать, что их контроль над финансами нашей страны принёс ущерб её гражданам.

Тишина стала невыносимой. Биргит закусила губу. Он не имел в виду ничего плохого, сказала она себе. Он не хотел. И всё же его слова ощущались как удары молота.

– Как сказала Биргит, давайте не будем обсуждать политику, – наконец сказал Манфред как можно беззаботнее, но тут Иоганна, которая за весь ужин не произнесла почти ни слова, сердито фыркнула.

– Но ведь ты любишь обсуждать политику, папа, – сказала она с резкой решимостью в голосе. – По крайней мере, раз или два в месяц вы собираетесь здесь со своими друзьями, чтобы обсуждать политику всю ночь напролёт! – она вызывающе посмотрела на Вернера, удивлённого таким внезапным выпадом.

– Иоганна, – строго сказала Хедвиг, не выносившая грубости. Биргит съёжилась, готовясь защищаться.

– А что? Так и есть. Они говорят о том, что Австрия должна оставаться независимой и противостоять угрозе нацистов. Они все с этим согласны. Они терпеть не могут Гитлера и всё, что он защища…

– Австрия не сможет противостоять угрозе нацистов, – перебил Вернер, и Иоганна повернулась к нему. Её глаза метали молнии.

– Но она должна, и мы должны, и вот в чём разница. А что касается выставки, – её губы скривились в усмешке, – я бы никогда не пошла на такое мероприятие, никогда, даже из чистого праздного любопытства. Я бы не заплатила ни гроша за отвратительную нацистскую пропаганду, потому что это всё пропаганда и ложь, чтобы заставить таких, как вы, ненавидеть евреев, когда у вас нет абсолютно никаких причин для этого. Совершенно никаких причин. – Выдохнувшись, она откинулась на спинку стула, а за столом воцарилась ошеломленная тишина.

Биргит взглянула на Вернера и увидела, что он изумлён и рассержен, а потом перевела взгляд на Франца. Сияя, он с любовью и гордостью смотрел на Иоганну, и Биргит внезапно охватила чудовищная зависть. Почему Иоганна достойна любви, а она – нет? Почему всё должно рухнуть лишь из-за какого-то глупого разговора о выставке, которую видел только Вернер? Что за глупость! Он не сказал ничего ужасного.

И всё же она чувствовала пустоту, будто холодный ветер свистел прямо сквозь её тело, обжигал её изнутри. Эта пустота говорила об обратном.

– Прошу вас! – взмолилась она. – Это всё болтовня ни о чём.

– Ни о чём! – Иоганна вновь вскипела, и Биргит захотелось её как следует встряхнуть.

– Просто о выставке, вот и всё! К чему такое… такое негодование?

– Боюсь, это всё моя вина, – вмешался Вернер, положив ладони на стол. – Я прошу прощения за любое оскорбление, которое я мог непреднамеренно причинить. Я, конечно, не хотел проявить неуважения к таким радушным хозяевам.

– Не стоит извиняться, – как можно дружелюбнее ответил Манфред, хотя и выглядел несколько потрясенным жарким разговором. – Ты же наш гость, в конце концов. Это мы должны извиниться за то, что приняли тебя так нелюбезно.

– Папа… – начала Иоганна голосом, полным возмущения, но отец одним взглядом заставил ее замолчать.

– Давайте перейдём в гостиную, – предложил он. – Вернер, ты когда-нибудь слышал, как Биргит поёт?

Биргит совершенно не хотелось петь, но продолжать неприятный разговор ей хотелось ещё меньше, поэтому она послушно стояла у фортепиано и под аккомпанемент Франца выводила «Конную повозку», народную песню, которая, безусловно, никого не могла оскорбить. Иоганна несколько нелюбезно подпевала, и Биргит показалось, что она хоть немного раскаивается в своем порыве. Но как и следовало ожидать, без звонкого сопрано Лотты это было действительно никуда не годное представление, и вряд ли кто-то почувствовал что-нибудь, кроме облегчения, когда оно наконец закончилось. Вскоре Вернер ушёл, и это тоже, казалось, принесло облегчение.

Биргит проводила его вниз по лестнице, мучаясь тоской, обидой и беспокойством. Она понимала, что не сможет пропустить мимо ушей всё, что он говорил.

– Боюсь, всё прошло не так, как я надеялся, – нервно смеясь, сказал он по дороге через тёмный магазин. – Ты бы предупредила, что в твоей семье так любят евреев! – Он говорил вроде бы в шутку, но Биргит застыла и, моргая, посмотрела на него.

– Не говори так, прошу тебя, – тихо попросила она. – Ты ведь не имеешь в виду ничего плохого. Не можешь иметь. Я понимаю, это мелочи, безобидные мелочи, но…

– Почему это для тебя так важно? – Он был скорее удивлён, чем рассержен.

– Потому что… – Она беспомощно смотрела на него, не зная, как объяснить. Почему это было важно? Было бы гораздо проще не думать об этом. И всё же с каждым собранием в кофейне, с каждым разговором с Ингрид, с каждой брошюрой, прочитанной или оставленной на скамейке в парке, она всё больше понимала – да, это важно. Потому что иначе она лишилась бы способности сочувствовать, способности бороться за справедливость.

– Биргит, – теперь голос Вернера был усталым, – я не понимаю. Ты ведь не еврейка.

– Нет. – Но Франц был евреем. И Янош – тоже. Неужели они – неужели кто-то – заслуживал такого обращения? Ответ был очевиден. Разумеется, нет. И если она не может сказать об этом человеку, за которого хочет выйти замуж…

Она смотрела на Вернера, стоя напротив него в тёмном и пыльном магазине, где звучало только их дыхание и тиканье часов, отмечавших каждый момент, и знала, какой вопрос должна ему задать.

– Вернер, как ты относишься к Гитлеру? – Она чуть помолчала, но он лишь непонимающе смотрел на неё. – Честно?

– К Гитлеру? – Он покачал головой, теперь совершенно сбитый с толку. – Почему ты спрашиваешь меня об этом, Биргит?

– Потому что это важно. – Каждое слово болезненно пульсировало в ней. Она понимала, что не вынесет, если он решит с ней порвать, и всё из-за политики. Или, может быть, она сама с ним порвёт, если ей хватит сил. Она не знала, хватит ли их, она могла только верить.

– Ну, это не должно быть очень уж важно, – ответил Вернер, и теперь в его голосе звучало раздражение. Он расправил манжеты мундира. – Потому что я не особенно много о нём думаю. Биргит, я австриец. Я служу своей стране, вот и всё.

– Но то, что сказал Гитлер… законы, которые они издали… о евреях, – настаивала она. – Ты сказал, что не считаешь их такими уж плохими…

– Я сказал не совсем так. – Вернер сердито фыркнул. – Я не… – Он покачал головой, уже по-настоящему злясь, и вскинул руки вверх. – Евреи, евреи! Почему тебя так волнуют проклятые евреи?

– Ты знаешь хоть одного? – тихо спросила она. – Еврея? Лично, я имею в виду.

Он пожал плечами, сердитый, ничего не понимающий, встряхнул головой, как конь, отгоняющий назойливую муху.

– Папин портной, кажется, еврей. Я учился в одной школе с его сыном, пока они не переехали.

И всё?

– И при этом ты с радостью ходишь на выставку, посвящённую тому, какие они злые, глупые и ужасные! – Она покачала головой, готовая расплакаться, изо всех сил стараясь держать под контролем свои чувства, свой голос. – Ты можешь поддерживать законы, которые лишают их имущества, гражданства, работы? Вернер, разве ты не видишь? Сегодня евреи. А завтра, может быть, католики.

– Католики! – Он насмешливо фыркнул. – Разумеется, нет.

– Почему же нет? Нацисты не симпатизируют церкви. И даже если католиков такая судьба не ждёт… это не имеет значения. – Осознание отдавалось в ней болью. – В любом случае причина не в этом. Речь не только о том, чтобы защитить себя… если мы позволим правительству преследовать и запугивать людей просто за то, кто они есть, а не за то, что они сделали что-то плохое… – Она помолчала, пытаясь разглядеть в его лице хоть проблеск чего-то похожего на понимание. – Разве ты не видишь, как это неправильно, Вернер? – в отчаянии спросила она. – Как гадко?

Вернер долго смотрел на неё, но она не могла понять, что значит выражение его лица. Неужели она его потеряла, подумала Биргит, или он потерял её? В этот момент она не знала что думать.

– Как бы то ни было, меня не слишком-то интересуют евреи, – наконец ответил он. – Это честно. Может быть, я неправ, может быть, мне следует рыдать, заламывая руки, над каждым бедолагой, которому приходится нелегко, но жизнь и без того достаточно тяжела, Биргит. – Он вздохнул, глядя на неё, покорный и усталый. – Я не желаю им зла и могу признать, что законы против них зашли слишком далеко. Но я не считаю, что должен бороться за их права. Может быть, ты считаешь иначе.

Биргит тяжело сглотнула.

– Я понимаю, почему ты так думаешь, – выдавила она.

– Но я тебя разочаровал.

Она не ответила, и он тяжело вздохнул.

– Итак, мы имеем что имеем. – Он развёл руками. – Я такой, какой есть. Преданный австриец, хороший солдат, мужчина, который тебя любит. Тебе этого недостаточно? – Его тон был бесцветным, но она чувствовала его боль, скрытую за простыми словами, и её сердце сжималось от страдания и любви. – Я не знаю, чего ты хочешь от меня, Биргит, – продолжал он, пока она в унылом молчании смотрела на него. – Когда я пришел сюда сегодня вечером, это было последнее, чего я ожидал. Я думал… – Он помолчал, сглотнул, его голос чуть слышно срывался. – Я думал, что сегодня вечером будет что-то совсем другое. Господи, я спросил насчёт этой выставки, просто чтобы поддержать светскую беседу! Я не подумал, что ляпнул. Лучше бы мне никогда не заводить этот разговор.

– Не будь этой выставки, было бы что-нибудь другое. – Её сердце ощущалось слишком тяжёлым, чтобы она могла вынести его вес. Как она могла не понимать, что ждёт впереди? Что, ради всего святого, подумал бы Вернер, узнав, что она ходит на собрания коммунистов? Что она борется против того, чему, по его мнению, нельзя сопротивляться?

– Так, значит, всё? – Голос Вернера был хриплым от боли. – Значит, мы… между нами всё кончено? И всё из-за этого… этих глупостей?

Биргит не могла заставить себя ответить. Неужели она способна всё разрушить из-за пары необдуманных замечаний? Вернер не был нацистом. В этом она не сомневалась, пусть даже чей-то пугающий голос в глубине её души шептал: это временно.

– Я тебя люблю, – сказал он просто и искренне, раскинув руки в беспомощной мольбе. По щеке Биргит скатилась слеза, и она не стала её вытирать. Как она может отвернуться от этого человека? Он не сделал ничего плохого.

Что-то сдавленно промычав, Вернер обнял её, крепко прижал к себе, стал гладить по волосам.

– Пожалуйста, скажи, что это не конец, Биргит, прошу тебя. Мне так жаль, что я такого наговорил. Очень жаль. Поверь мне. Я… я постараюсь стать лучше. Я обещаю. Ты нужна мне…ты должна мне помочь.

Биргит обвила руками его шею, закрыла глаза. Разве она могла устоять перед такими словами? Рядом с Вернером она чувствовала себя совсем другой – сильной, уверенной, готовой бороться против всего мира. Красивой, любимой, нужной. И он был хорошим человеком; она знала это с той минуты, когда впервые его увидела. Неужели она разрушит всё, что между ними было, из-за глупых слов о выставке, на которой она даже не была?

– Это не конец, – прошептала она, прижавшись щекой к отвороту его мундира. – Я не хочу, чтобы всё закончилось. Я тоже тебя люблю, Вернер.

И Вернер ещё крепче притянул её к себе.

Глава тринадцатая

Лотта

Аббатство Ноннберг, февраль 1938

– Думаю, мне не нужно напоминать вам, дочери, что мы выполняем высшую миссию. – Измученное лицо настоятельницы, казалось, вот-вот рассыплется от усталости, когда она по очереди обвела взглядом лица монахинь, собравшихся в трапезной. Она только что объяснила им, спокойно и прямо, как за последние несколько недель положение дел в Австрии претерпело несколько неприятных поворотов.

Первого канцлера Шушнига вызвали на встречу в Бергхоф в близлежащем Берхтесгадене, загородном убежище Гитлера за пределами Зальцбурга, где он надеялся обсудить вопросы на равных, как между двумя лидерами, но его отругали, как непослушного школьника, и пригрозили расправой. Три дня спустя канцлер вынужден был принять у себя в кабинете двух национал-социалистов, а спустя ещё неделю Гитлер выступил с резкой речью в рейхстаге, требуя «жизненного пространства» для немецкого народа и восстановления всех немецких колоний, включая Австрию.

Между тем банды в коричневых рубашках вели себя всё хуже и хуже, бродя по улицам города, с обретенной уверенностью шумя и издеваясь над жителями. Даже с высокого холма над Зальцбургом монахиням были слышны крики, хохот, а порой и выстрелы. Вся Австрия, затаив дыхание, ждала – кто с надеждой, кто со страхом, – что будет дальше. Монахини аббатства Ноннберг каким-то образом должны были оставаться выше всего этого.

Лотта провела в монастыре уже год, полгода была послушницей. За всё это время она ни разу не покинула аббатство, не увиделась с семьёй, не взглянула на себя в зеркало. Её мир сузился до пустой комнаты, ежедневных молитв, Великого Молчания, простой работы – ухода за садом, мытья посуды – и в то же самое время ей казалось, что он расширился, чтобы охватить божественность всех этих простых действий.

Красота мыльного пузырька, хрупкой, прозрачной поверхности которого коснулся солнечный луч… Мирное спокойствие тихой ночи, когда звёзды высыпали на небе, как горстка разбросанных бриллиантов… Успокаивающее щёлканье чёток между пальцами, вечный, нестареющий звук… Лотта чувствовала себя так, будто струны её души превосходно настроили и они могли теперь играть самую простую и чистую из всех мелодий.

Сидя здесь на твёрдой скамье, скрестив руки на талии и слушая, как настоятельница говорит о возможности разрушения её родной страны, но не чувствуя желания ни роптать, ни хмуриться, Лотта понимала, что не жалеет о своём выборе. Когда она впервые вошла в эту дверь год назад, оставив позади целый мир, это было волнующее ощущение – словно она шагнула в пропасть и полетела. Дверь закрылась за её спиной, но это стало не заключением, а освобождением души. Здесь она наконец-то обрела свободу.

Она приняла своё новое имя – сестра Мария Иосиф – с радостью, как приняла чёрную рясу и регулярные службы, по часам и минутам разделившие её дни. Она любила простоту всего этого, правильность шагов, которым надо было следовать без вопросов и жалоб; подчиняться оказалось легко. Она полюбила и маленький блокнот, который ей дала руководившая послушницами сестра Хемма, чтобы записывать грехи. Писать об этом, а потом раз в неделю признаваться перед лицом других сестёр, распластавшись на полу и прижимаясь лбом к холодному, твёрдому камню, казалось самым очевидным и самым чудесным актом подчинения. Это работало. Совершая покаяние, она обретала гармонию.

– Похоже, вы от природы склонны к религиозной жизни, сестра Мария Иосиф, – сказала ей настоятельница, вызвав её к себе спустя несколько месяцев после того, как Лотта стала послушницей. – Но даже этим наши мятежные сердца могут начать гордиться. Мы не должны гордиться ничем, сестра, даже нашей преданностью. Смирение – вот в чём наша сила, вот наше непременное условие жизни.

– Да, досточтимая мать, – ответила Лотта, опустив взгляд. Она приняла этот мягкий упрек, как и всё остальное, с безмятежностью, казавшейся потусторонней, данной Богом, а не вызванной ее собственными силами. Она больше не могла раздражаться на что бы то ни было. Даже искушения не испытывала.

То, что раньше непременно бы её возмутило – например, необходимость подниматься до рассвета, когда одна из монахинь стучала палкой по занавескам, разделявшим кельи послушниц, и железные кольца звенели, так что приходилось вскакивать с постели и в полусне возносить Господу хвалу, – теперь совсем не печалило. Ходьба вдоль стен степенным шагом, жесты вместо слов, полнейшее молчание с начала вечера до следующего утра – всё это лишь успокаивало, сглаживало последние проявления своеволия, наполняя душу ещё большей уверенностью в спокойствии, которое она обрела в древних стенах монастыря. Правда, после первых нескольких недель блаженное спокойствие на какое-то время начало действовать на нервы: Лотта скучала по возможности напевать, болтать или просто мурлыкать себе под нос за работой. Тишина стала казаться громкой, как звон в ушах. Когда Лотта призналась в своих чувствах сёстрам, настоятельница с большой добротой посоветовала ей целую неделю хранить обет молчания. И каким-то образом эта неделя сделала тишину снова тихой, подавила последнее сопротивление, а когда Лотта снова смогла заговорить, слова показались ей громоздкими, как камни во рту. Приходилось стараться, чтобы придать им форму, и она поняла, какие они ненужные, какие незначительные.

Она легко научилась обходиться без слов и открыла ещё более глубокую красоту в этом простом акте подчинения. Став послушницей и приняв белую вуаль, обрамлявшую лицо и закрывавшую шею, она вынуждена была расстаться с золотистой косой, которую отрезали ножницами у корней волос и отбросили в сторону, как мусор, но и это её не опечалило. Она с радостью оставила это искушение поддаться тщеславию, как и все остальные.

Прежде чем они как послушницы произнесли свои первые обеты, настоятельница попросила каждую вспомнить, что ещё роднит их с мирскими привязанностями, и отказаться от этого. Лотта едва ли не с трепетом протянула сушёную веточку эдельвейса, которую дал ей отец много лет назад, когда они выступали на конкурсе и он назвал их сёстрами Эдельвейс. Она хранила эту веточку в молитвеннике как горькое напоминание о прежней жизни. Пару раз она открывала нужную страницу и касалась пальцем сухого цветка.

Когда она клала эту веточку в корзину, которую несла мимо них сестра Хемма, она на миг ощутила сожаление и боль потери, но лишь на миг. От этого тоже нужно было отказаться.

Теперь, спустя год, Лотта поняла, что не скучает по той веточке, не скучает даже по родным так сильно, как могла бы ожидать. По правде сказать, она вообще почти о них не думала. Они стали только призраками воспоминаний, лёгкими и эфемерными, и вскоре испарились.

Тоска по прикосновениям, поначалу мучившая её, поскольку монахиням запрещалось таким образом выражать друг другу привязанность, теперь казалась незнакомой и странной, слишком грубой и даже смущающей. Единственный раз, когда она за всё это время коснулась другого человека, был, когда ей позволили поцеловать руку настоятельницы.

Она не скучала по высокому, узкому дому на Гетрайдегассе, по вечерам под пианино, по весенним прогулкам в городском сквере или под цветущими вишнями Мирабеллгартена. Она не скучала по всему этому, потому что обо всём этом не думала; способность забывать стала её второй натурой, такой же естественной, как дыхание. Её жизнь наконец-то стала безмятежным потоком спокойствия и невозмутимости, о которых она так мечтала.

А теперь Гитлер угрожал всё это разрушить.

– Я говорю вам это, – продолжала настоятельница, – чтобы вы могли лучше подготовиться к необходимости сохранять спокойствие и мужественность, несмотря ни на что. Мы должны продолжать жить, сёстры, как будто ничего не случилось, продолжать молиться и быть милосердными. – Она по очереди посмотрела на каждую из них твёрдым взглядом, чуть затуманившимся от тяжести событий, которые ложились на её хрупкие плечи. Теперь они ссутулились ещё больше, и настоятельница выглядела на свой возраст. – Я не надеюсь, что это произойдёт легко и естественно или что неопределённость последних дней не должна вызывать страха. Но Бог посылает нам испытания, чтобы проверить нас, дочери, и мы не должны сомневаться в том, что Его всемогущая рука правит всем, даже этим. – Ласково, но устало улыбнувшись им, настоятельница опустилась на место, и в тишине все приступили к трапезе.

Только потом, когда Лотта мыла посуду бок о бок с сестрой Кунигундой, получившей новое имя в честь древнегерманской святой, она задумалась о словах настоятельницы, но и то только потому, что её вынудила другая послушница.

– Если Гитлер войдёт в Австрию, – тихо спросила Кунигунда, погрузив руки в мыльную воду, – что изменится?

Лотта взглянула на неё с упрёком; конечно, в разговоре не было необходимости. Не стоило понапрасну тратить слова, в том числе и эти.

– Как сказала настоятельница, ничего не изменится, – твёрдо ответила она и вновь занялась грязными мисками.

– Но ты же понимаешь, это не так. – Сестру Кунигунду не испугал суровый взгляд Лотты. – Что будет с нашими семьями?

– Наши семьи – это наши сёстры.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Она приподняла подбородок, с вызовом посмотрела на Лотту. У Кунигунды было простое лицо, курносый нос и крепкое тело; единственное, что Лотта о ней знала – что она каждый раз каялась в неспособности отпускать мысли во время молитвы и в нежелании рано вставать. – Неужели ты совсем по ним не скучаешь? – продолжала давить она. – По маме и папе? Я их помню ещё с того дня. Твой отец кажется таким добрым. У него искорки в глазах…

Эти слова, такие простые, вызвали у Лотты внезапный приступ щемящей тоски, такой острый, что на миг она перестала дышать. На секунду, не больше, она позволила себе представить отца – его редеющие седые волосы, красные щёки, искорки, о которых говорила Кунигунда.

Она видела его так ясно, будто он стоял прямо перед ней и улыбался, раскрывая ей объятия. Словно, стоило ей дотянуться, она могла бы коснуться его рукой. У неё вырвался стон, и она тут же закусила губу, испугавшись силе чувств, которые она подавляла так долго и которые нахлынули на неё мощным потоком.

– Что с ними будет? – тихо продолжала Кунигунда. – И с нами тоже? Нацисты не очень-то дружелюбны к церкви.

– Они обещали проявить терпимость… – нерешительно начала Лотта, но Кунигунда пренебрежительно хмыкнула.

– Да кто верит обещаниям нацистов? Даже святой отец говорил об их агрессивном отношении к церкви. Гитлер – наш враг, неважно, говорит он об этом или нет.

Страх впился в тело Лотты ледяными пальцами, и она изо всех сил постаралась его оттолкнуть.

– Нам нельзя так говорить. – В её голосе звучали суровость и отчаяние. – Мы должны быть выше этого, сестра.

– Интересно, как долго мы сможем занимать такую возвышенную позицию, – мрачно заметила Кунигунда, вновь повернувшись к посуде. – Когда думаешь, как страдают наши родные… – Она покачала головой и с сердитой сосредоточенностью принялась оттирать горшок.

Лотта смотрела на послушницу, склонившую голову над работой, и пыталась вспомнить её семью, но не могла. Она не обратила на это внимания; ей было всё равно. Эта мысль её тревожила, потому что отдавала эгоизмом – или, может быть, в этом и заключалась настоящая преданность? Лотта не знала, и это замешательство её беспокоило. Кто из них прав?

– Сестра Кунигунда, – начала она, и девушка взглянула на неё поверх таза с мыльной водой, – твоя семья из Зальцбурга?

– Мои родители погибли. Осталась только сестра, она живёт с мужем и детьми в соседней деревне, в Ойгендорфе. У них не так-то много денег, и я не хотела быть для них лишним ртом, хоть и помогала с малышами. Этого, по-моему, недостаточно.

– Хочешь сказать, ты поэтому сюда попала? – Лотта не смогла скрыть изумления и даже, может быть, неодобрения. – Ты не… ты не чувствовала призвания?

Уголки рта Кунигунды изогнулись:

– В конце концов, что есть призвание?

Лотта покачала головой, не в силах ответить. Она думала, что все послушницы пережили то же, что и она – тоску по религиозной жизни, её простоте и ясности, зов к чему-то высшему, но, очевидно, с Кунигундой было иначе.

И что говорил о Лотте тот факт, что она не запомнила семью Кунигунды? Кто может судить, что тяга к простоте – менее эгоистичная причина, чем желание облегчить ношу другого? Может быть, жертва сестры Кунигунды была для Бога более ценным даром, чем жертва Лотты? Её мысли метались, чего не было целый год, проведённый в аббатстве. Казалось, все её убеждения могут быть опровергнуты – а ведь она даже не начинала задумываться о Гитлере и его армии.

Сестра Кунигунда снова занялась посудой, и Лотта последовала её примеру. Медленно отскребая грязную миску, она ощущала беспокойство, какого не чувствовала никогда.

Прошло всего две недели, прежде чем случилось немыслимое, неизбежное. Сёстры вновь собрались в трапезной, и настоятельница вновь обратилась к ним:

– Я только что получила известие, что сегодня утром немецкие войска вошли в Австрию. – Она вздёрнула подбородок, оглядывая их всех. – Австрийскому бундеширу было приказано не сопротивляться. Канцлер Шушниг подал в отставку, и я уверена, что впереди еще много перемен. И всё же напомню, дочери, что мы выполняем высшую миссию. Мир вокруг нас будет выглядеть совсем по-другому, но это не наша забота. – Она немного помолчала, вздохнула, чтобы успокоиться, прежде чем продолжить: – Ни для кого здесь ничего не изменилось. – Она обвела глазами послушниц, и выражение её лица стало непривычно суровым. – Мы будем продолжать служить нашему делу и тем, кто обращается к нам за помощью. Любой, – подчеркнула она, – кто придёт к нам, никогда не будет отвергнут.

Лишь намного позже Лотта задалась вопросом, кого на самом деле настоятельница имела в виду.

Глава четырнадцатая

Иоганна

Март 1938

Иоганна смотрела из окна гостиной на улицу внизу. Почти все здания были теперь завешаны знамёнами со свастикой. Спустя два дня после того, что называлось аншлюс – гитлеровской войны цветов – её всё ещё не отпускало чувство ирреальности происходящего.

Всё случилось так быстро. Казалось, только что Австрия ещё цеплялась за независимость, Шушниг делал все возможное, чтобы сохранить свою страну целой, но одним движением руки, сметающей все фигуры на шахматной доске, привычный и знакомый мир был уничтожен. Всего за несколько часов Шушниг подал в отставку, и вермахт со своими войсками, грузовиками и танками пересёк границу под звон церковных колоколов и ликующие крики восторженных горожан. В Вене проходили парады, дороги были усыпаны цветами, толпы жаждали видеть Гитлера.

В Зальцбурге прием был даже более восторженным. Вчера Манфред приказал всем оставаться дома, когда войска маршировали через Штаатсбрюке в старый город, к великой радости толпы. Иоганна из кухни слышала их радостные возгласы, хотя окна и ставни были закрыты, а шторы задёрнуты. Ей казалось, что в трауре только их семья, а весь мир поёт.

Отвратительная песня «Хорст Вессель»[14] гремела из каждого радио каждого переполненного кафе, и её торжествующие звуки эхом разносились по улицам. Когда Иоганна включила радио, чтобы послушать привычную программу «Если спросят женщины», вместо неё она услышала программу «Женщины в национал-социалистическом государстве».

– Как они сделали это так быстро? – спросила она у матери, но та лишь покачала головой, нахмурившись и поджав губы. За один день вся страна не просто изменилась, а совершенно преобразилась, как в спектакле после антракта, когда поднимается занавес и ты видишь уже совсем другие декорации и костюмы. Начался новый акт, совершенно неясный для Иоганны.

В тот день газеты либо выходили с пустыми полосами, либо не выходили вовсе. Банки закрылись. Нацисты маршировали по улицам под алыми знамёнами. Изменилось даже движение транспорта: многие улицы Зальцбурга с односторонним движением стали двусторонними, и автомобили безнадёжно рычали, не в силах проехать. Но, несмотря на все хлопоты и неопределённость, люди праздновали и радовались. Почему – этого Иоганна не могла понять.

Прошло полгода с тех пор, как Франц оставил её у Зальцах. Полгода, в течение которого они всё больше отдалялись друг от друга, почти не говорили, и не было больше ни игривого флирта, ни беззаботной дружбы, которые были Иоганне так дороги и в которых она так отчаянно нуждалась. В его глазах уже не было дразнящего блеска, на щеках – ямочек. Глядя на него, Иоганна думала – вдруг ему так же плохо, как и ей.

Сперва попытаться с ним помириться ей мешали обида и гордость, и она сосредоточилась на секретарских курсах, которые оказались намного скучнее, чем она предполагала, на том, чтобы найти работу и получать деньги. Потом, после того как Вернер пришёл к ним на ужин, ей показалось, что Франц может смягчиться. Она видела, как он смотрел на неё, когда она так резко ответила на разглагольствования нациста-жениха Биргит, и на следующий день, дождавшись, пока он останется в магазине один, подошла к нему.

– Мы так и будем продолжать дальше? – тихо спросила она, стоя в дверном проёме и сцепив руки. Франц склонился над часами; отец и Биргит пошли ужинать, а он сказал, что сперва закончит работу.

– А как ещё мы можем продолжать? – ответил он безразличным тоном, не оставляющим ей никакой надежды.

– Франц. – Она стояла, теребя фартук, расстроенная и своей нерешительностью, и его упрямством. – Прости за то, что я тебе наговорила. Ты, конечно, понимаешь, что я не хотела?

– Понимаю.

– И если ты хочешь рассказать о нас моим родителям – рассказать кому угодно – то давай! Я не против.

Он наконец оторвался от работы, приподнял бровь.

– Вот как, ты не против?

– Я хотела сказать – я только за! – вскричала Иоганна. – Я этого хочу! Прости меня, что я была такой несговорчивой. Это оттого, что я боялась. Не тебя, а себя саму. Своих чувств. – она закусила губу, злясь, что ей пришлось это признать, но Франц всё равно не ответил. – Франц, прошу тебя!

Он вздохнул, словно в знак смирения.

– Не уверен, что теперь всё это имеет значение, Иоганна.

Её руки сжались в кулаки.

– Почему?

Франц посмотрел на неё снизу вверх, его лицо было печальным, но решительным.

– Потому что со мной у тебя нет будущего.

Он произнёс эти слова так уверенно, что она не сразу нашлась с ответом и несколько секунд стояла, беззвучно приоткрывая и закрывая рот.

– Что… но…

– Когда Гитлер войдёт в Австрию, – сухо ответил Франц, – что, конечно, будет очень скоро, моя судьба станет очень мрачной. Сомневаюсь, что я смогу сохранить эту работу или найти любую другую. Я не смогу зарабатывать деньги, содержать себя, не говоря уже о том, чтобы заботиться о семье. И это лучший из всех возможных исходов. Я почти уверен, что будет гораздо хуже. Я слышал истории о евреях, которых высылали в особые гетто, сажали в тюрьму или отправляли на восток. Они исчезают. Никто не знает, куда именно, но они никогда не возвращаются.

У Иоганны перехватило дыхание.

– Но ты не знаешь… если…

– Ты же понимаешь, как жестоко и несправедливо было бы привязать тебя ко мне? Я человек, отмеченный печатью. Если ты станешь моей женой, тебя ждёт то же самое. Даже, пожалуй, такое же обращение. Тебя могут избить, бросить в тюрьму или ещё хуже. Я не могу предложить тебе такую жизнь, и я не намерен подвергать тебя подобным испытаниям.

– Ты слишком много на себя берёшь, – слабо возразила Иоганна. – Шушниг полон решимости сохранить независимость Австрии…

– У Шушнига очень мало власти. Боюсь, это уже не в его руках.

Она молчала, впитывая его слова и то, что они значили – не только для неё или даже для Франца, но и для всей Австрии. Ей казалось, что пол у неё под ногами шатается; ей вдруг захотелось схватиться за стул, чтобы сохранить равновесие, потому что всё вокруг дрожало и тряслось.

– Это единственная причина? – наконец тихо спросила она. – Дело в том, что творится в мире? Или это просто предлог, потому что ты не хочешь быть со мной?

Франц оторвался от своих несчастных часов, в его глазах темнел гнев.

– Думаю, в прошлом я достаточно хорошо показал тебе, что хочу быть с тобой. Я люблю тебя, Иоганна, и я был бы настоящим эгоистом, если бы позволил женщине, которую люблю, разрушить свою жизнь из-за меня. – Он поднялся со скамейки, не глядя на Иоганну. – А теперь пора наверх. Нас ждут.

Больше они не обсуждали этот вопрос, и теперь, в марте, когда небо стало свинцово-серым, а город заполнили алые и чёрные знамёна, казалось, что ужасная реальность того, о чём говорил Франц, воплотилась. Иоганна по-прежнему считала, что он был неправ, отказав ей, но с усталым отчаянием приняла отказ.

Она отвернулась от окна, измученная безнадёжным ожиданием двух последних дней, что мир сам собой станет прежним, хотя и понимала, что этого не произойдёт. Занятия на курсах секретарей отменили, и кто знал, когда они возобновятся и возобновятся ли вообще? Ни в чём теперь нельзя было быть уверенным, кроме одного – что Гитлер будет править Австрией.

Она резко повернулась и пошла в прихожую за пальто. Мать оторвала взгляд от теста, которое месила.

– Что-то случилось? – спросила она туго натянутым от волнения голосом. Иоганна вновь ощутила, каким всё было непрочным, каким пугающим, если её мать обеспокоилась тем, что она просто потянулась за пальто.

– Я хочу выйти на улицу.

– На улицу! – Хедвиг поставила руки на стол. – Это может быть опасно, Иоганна.

– Мне всё равно.

– Иоганна…

– Всё равно. – Она повернулась и рванула вниз по лестнице, на ходу проталкивая руки в рукава. Когда она открывала дверь, Франц поднял взгляд и посмотрел на неё из-под нахмуренных бровей, но Иоганна распахнула дверь и вышла в узкий переулок, бежавший вдоль дома на Гетрайдегассе. Она прошла совсем немного, прежде чем изумлённо замерла, вновь столкнувшись с реальностью нового мира. Наблюдая за всем этим из окна, она видела его приглушённым, ирреальным, словно смотрела фильм.

Теперь она стояла на краю улицы, а мимо маршировали солдаты в униформе вермахта и с важным видом прохаживались деловые люди, пристегнувшие нацистские значки к лацканам пиджаков. На каждом здании, которое она отсюда могла разглядеть, висело знамя со свастикой. Осторожно, боком Иоганна стала пробираться вдоль улицы, стараясь держаться на краю этого дивного нового мира.

Она прошла мимо магазина, где продавались женские шляпы и сумки и которым заправлял герр Губер, друг её отца, и, к своему изумлению, хотя ей казалось, что её больше ничего не в силах изумить, увидела вывеску. Крупные чёрные буквы гласили:

Für Juden Verboten

Евреям вход воспрещён

Она шла дальше, всё сильнее цепенея при виде каждой новой свастики. То, что раньше было запрещено, теперь стало законом. Франц был прав, и его мрачные предсказания на глазах Иоганны и её соседей стали реальностью.

Всю дорогу до старого рынка Альтер-Маркт Иоганна прошла как по наитию, переставляя ноги, словно шла по патоке или пробиралась сквозь сильную метель. Зловещие кадры и звуки атаковали, и всё происходящее казалось чудовищной шуткой – знамёна, свастики, повязки, сапоги, возгласы «Хайль Гитлер» вместо привычных приветствий «Грюсс Готт».

Как это могло произойти так быстро, как это вообще могло произойти? Два дня назад – два дня – канцлер Шушниг держался за свою страну, провозглашал её независимость, а все люди занимались своими делами. Австрия была свободной страной. Партия нацистов была запрещена. Теперь нацисты, самодовольные и важные, надменные и жестокие, заполонили улицы. Иоганна встретилась взглядом с высоким, тонкогубым мужчиной в униформе СС и быстро отвела взгляд в ужасе, хотя даже сама не могла понять, чем был вызван этот ужас. Он едва на неё посмотрел.

Она остановилась перед универмагом Шварца, где мать давным-давно купила ей платье для первого причастия. Витрина была заклеена листовками, запрещавшими вход евреям и провозглашавшими, что магазин теперь принадлежит местному банку, «Зальцбургер Шпаркассе», как и прилегающие к нему здания, в том числе Новая Галерея, городская витрина современного искусства. Сквозь пустые окна Иоганна увидела её голые стены. Все картины убрали – почему? Куда?

– Говорят, герра Шварца арестовали, – пробормотала женщина, стоявшая рядом с ней, и, бросив испуганный взгляд на Иоганну, поспешно удалилась, будто сказала слишком много.

Иоганна плотнее закуталась в пальто. Вот к чему всё пришло – эти подозрения, этот страх? И что будет с Францем? Её сердце сжалось. Каким бы невыносимым происходящее ни казалось ей, для него всё было намного, намного хуже. Как он будет жить в этом новом мире? Как он выживет?

Измученная опасениями и страхом, она развернулась, чтобы двинуться обратно домой. Покидая Альтер-Маркт, она уже почти бежала, настолько ошеломляющим был её внезапный ужас, что в её отсутствие что-то могло измениться. Может быть, в дом уже стучалась полиция, чтобы арестовать Франца так же, как герра Шварца и бог знает кого ещё.

Она бежала, и дыхание судорожно вырывалось из её груди, и внезапно её остановила чья-то твёрдая рука, сжавшая её локоть.

– Куда вы так спешите, фройляйн?

Иоганна обернулась, её сердце колотилось. Мужчина, который её поймал, был в серой униформе СС, чёрно-красная свастика на его повязке казалась багровым шрамом. Иоганна уставилась на него, потеряв дар речи, и он встряхнул её руку.

– Ну?

– Я просто иду домой.

– И для этого нужно бежать?

На долю секунды, не больше, Иоганне захотелось огрызнуться, спросить: а что, в гитлеровской Австрии нельзя бегать?

– Я вспомнила, что оставила хлеб в печи. – Она услышала свой собственный голос, словно идущий извне. – Не хочу, чтобы он сгорел.

Мужчина сузил глаза и наконец выпустил её руку.

– Очень хорошо, – сказал он. – Но смотрите, куда идёте. Вы едва на меня не налетели.

Иоганна кивнула и чуть не присела в реверансе, прежде чем продолжить путь, уже куда более спокойным шагом. Сердце колотилось, ноги, казалось, стали жидкими, как вода.

К тому времени, как она добралась до магазина на Гетрайдегассе, она вся дрожала, и у неё подгибались колени. Она начала открывать дверь, но тут подошёл Франц, широко распахнул её и сжал Иоганну в объятиях.

– Я думал, что-то случилось, – сказал он, когда она повисла на нём. – Я думал, что потерял тебя.

– Я просто пошла прогуляться…

– Именно в этот день? – Он крепче обнял её. – Когда на улицах солдаты и в каждом кипит кровь нациста? Разве ты не понимаешь, насколько это опасно?

– Теперь понимаю.

Он отодвинулся и заглянул ей в лицо. Его взгляд был одновременно разгневанным и испуганным.

– Ничего не случилось?

– Нет…

– Иоганна…

– Я бежала, и меня остановил офицер СС. А потом отпустил. Я не сделала ничего плохого.

Он вновь притянул её к себе.

– Я не могу тебя потерять, – тихо сказал он. Иоганна прижалась к его плечу и зажмурилась.

– Не потеряешь, – сказала она. Как будто и не было шести месяцев молчания. В свете всех окружающих опасностей они растворились в небытии.

И всё же сейчас, больше, чем когда-либо, будущее – их будущее – казалось ужасающе неопределённым.

Глава пятнадцатая

Биргит

Ноябрь 1938

Биргит в третий раз бросила взгляд на дверь битком набитой кофейни, прежде чем перевести его на кофе меланж, который она уже давно заказала, но так и не смогла заставить себя сделать хоть глоток. Вернер написал, что придёт в четыре, но прошло уже пятнадцать минут, и начало темнеть. Она нетерпеливо топнула ногой и постаралась сделать над собой усилие, чтобы больше не смотреть на эту чёртову дверь.

После аннексии Австрии прошло уже восемь месяцев, и каждый день ощущался как балансирование на канате, натянутом очень туго и, может быть, даже над пропастью. Зальцбург стал неузнаваем; из-за чёрно-красных знамён, разукрашенных свастиками, родные улицы теперь казались чужими и мрачными.

Всех чиновников правительства заменили нацистами; по радио передавали только пропагандистские программы и маршевую музыку. В магазины не пускали евреев, улицы наводнили солдаты в серой униформе. Хуже всего были слухи об арестах, избиениях, заключениях и даже казнях. Франц со времён аншлюса так ни разу и не рискнул покинуть дом. Люди перестали смотреть друг другу в глаза; они быстро шли, низко опустив головы, стараясь стать такими же невидимками, какой всегда была Биргит. По крайней мере, теперь ей пригодилось это не самое приятное свойство.

Колокольчик на двери звякнул, Биргит подняла глаза, и её сердце заколотилось, стоило ей увидеть Вернера. В бергмутце, фуражке с короткими полями, и ветрозащитном плаще поверх серой полевой униформы он выглядел бравым и самодовольным. Первого апреля шестая дивизия Альпийского корпуса австрийского Бундешира была включена в состав первой и второй горнострелковых дивизий вермахта, как и предсказывала Ингрид.

– Биргит, энгел! – Он чмокнул её в щёку, плюхнулся на стул, широко расставив ноги, и снял фуражку. – Прости, что опоздал. Чудо, что я вообще смог прийти.

– Ничего страшного.

– Ты уже сделала заказ? – Он властно подозвал к себе официанта. – Ещё один меланж, да поживее!

Официант, поклонившись, умчался прочь, а Вернер улыбнулся Биргит – пожалуй, слишком самоуверенно. Такой заносчивый вид появился у него с тех пор, как он вступил в Первую горнострелковую дивизию, хотя уверенным в себе он, по общему мнению, был всегда, и поначалу Биргит это нравилось.

Однако теперь к этой уверенности добавилось что-то ещё – надменность, высокомерие, которых Биргит изо всех сил старалась не замечать. Теребя в руках салфетку, она смущённо улыбалась, нервничая в его присутствии, и причиной тому отчасти было трепетное волнение влюблённости, а отчасти – глубокое опасение. Этого нового Вернера она почти не знала, а он в свою очередь не знал настоящей Биргит, которую она изо всех сил старалась ему не показывать.

Всё началось в апреле, после того как Австрия без особого шума, не говоря уже о борьбе, сдалась нацистам. Вернер пришёл к ней после митинга на Резиденцплац, где его подразделение маршировало вместе со многими другими, и как сообщали газеты, сам Гитлер проехал по городу в машине с открытым верхом, вытянув руку вперёд, презрительно глядя на окружающих, и толпа кричала до хрипа, приветствуя его. Биргит и её семья сидели дома, задвинув шторы, и настроение у всех было мрачное. Франц попытался сыграть на пианино, но мелодия вышла печальной, как на похоронах, и все молчали.

Вскоре после аншлюса отец безапелляционно заявил, что никто из членов семьи не будет участвовать в маршах, парадах, ралли и других мероприятиях, организованных нацистами, – не то чтобы кто-то из Эдеров этого хотел. Никто, отрезал он, не будет помогать новому режиму, в какой бы мелочи ни заключалась эта помощь. Биргит, продолжавшая посещать собрания в кофейне, была полностью согласна, но перспектива открытого неповиновения её пугала.

Спустя два дня после того, как вермахт вторгся в Австрию, решение отца впервые подверглось проверке на прочность. Два долговязых мальчишки в форме гитлерюгенда постучали в дверь и поинтересовались, почему магазин часов не украшен знаменем со свастикой, как все остальные магазины и дома на Гетрайдегассе.

– Боюсь, у нас его нет, – ответил Манфред. Его тон был добродушным, но взгляд – стальным. Мальчишки были выше него по меньшей мере на шесть дюймов, но он стоял прямо и с достоинством смотрел им в глаза. – Сами понимаете, в тяжёлые времена шиллинги дороги.

– Вы имеете в виду рейхсмарки, – поправил его один из подростков. Манфред улыбнулся и кивнул.

– Ах да, конечно. Столько перемен, всего и не упомнишь.

– Вам стоит лучше стараться.

Отец опустил голову и ничего не сказал. Биргит, конечно, не думала, что он боится этих прыщавых подростков, но он не мог не осознавать их новообретённую силу.

– В следующий раз, как мы придём, – заявил второй и ткнул Манфреда пальцем в грудь, – тут должно быть знамя. Иначе нам придётся сообщить о вас.

Отец не ответил, и мальчишки наконец ушли. Он закрыл дверь, и повисла мрачная тишина, которая, казалось, эхом разносилась по комнатам.

– И что ты будешь делать, папа? – наконец спросила Иоганна. Несколько долгих секунд отец молчал, задумчиво хмурясь и по-прежнему сжимая ручку двери.

– Я буду об этом думать, – ответил он в конце концов. – Думать и молиться.

– Это просто тряпка! – выпалила Хедвиг. Её голос звучал сердито, но Биргит знала – мать испугана, как и все остальные. – Она ничего не значит.

Франц посмотрел на неё так, будто хотел ответить что-то грубое, но промолчал и лишь поджал губы. Биргит заметила, что со дня аншлюса он ни разу не покинул дом. Когда приходили покупатели, он шёл наверх. Несколько раз заходили чиновники, чтобы сделать какой-нибудь сбор или выдать список новых правил, и каждый раз, повинуясь мольбам Иоганны, он в тихой ярости прятался в подвале. Биргит не раз задумывалась, сколько это может продолжаться.

Что же касается знамени, то, пока Манфред раздумывал, Иоганна, вернувшись с курсов, принесла его под мышкой. Её щёки горели, глаза блестели.

– Мы не будем рисковать жизнью из-за символа, – сказала она и вывесила его в окне гостиной. Отец ничего не сказал, не попросил его убрать. Биргит заметила, каким встревоженным стал его вид, как потух взгляд, как опустились уголки рта, и задалась вопросом, сколько ещё впереди ожидает ситуаций, когда голосу совести нельзя будет подчиниться, но нельзя будет его и заглушить.

А что же Вернер? Она украдкой смотрела, как он пьёт кофе, который поспешно принёс официант; униформа вермахта означала хорошую службу и пугающее раболепие. Восемь месяцев назад, когда он после ралли пришёл в дом на Гетрайдегассе, Биргит поспешно выбежала ему навстречу, понимая, что если кто-то из семьи увидит его в такой униформе, будет катастрофа – не говоря уже о том, что случится, если вновь поднимется разговор о политике.

– Ты вступил в вермахт, – ошеломлённо пробормотала она, глядя на беспросветную серость его мундира. Она поняла, что это случится, уже три недели назад, когда его войска торжествующе прошли по Штаатсбрюкке. Она сказала себе – это ведь не означает, что Вернер нацист. Это просто униформа, так же как знамя – просто знамя… и всё же она боялась, что больше не сможет, как прежде, ему доверять.

– Первая горнострелковая дивизия! – гордо ответил он. – Мы пока в Иннсбруке, но ходят разговоры, что скоро нас перенаправят в другое место. – Вид у него был радостно-взволнованный, но Биргит чувствовала лишь отчаяние. – Ну, скажи, разве я не красавчик? – поддразнил он.

– Красавчик, – неохотно признала она, но сердце ощущалось тяжёлым, как камень. – Вернер… это… то, чего ты в самом деле хочешь?

В его взгляде мелькнуло раздражение и вместе с тем неуверенность, но лишь на секунду, а потом он вновь улыбнулся Биргит своей непринуждённой улыбкой.

– У меня нет особенного выбора, видишь ли, но даже если бы он был – я хочу быть на стороне победителей, Биргит. И очевидно, что победитель – Германия. Ты же видела кинохронику? Когда войска вермахта вошли в Австрию, их встречали аплодисментами и цветами. Цветами! – Он шагнул к ней и продолжал уже настойчивее: – Разве ты не понимаешь, что этого хочу не только я, этого хотят все? Так будет лучше для страны…

– Не для всех, – тихо ответила Биргит, и он резко, печально вздохнул.

– Опять ты за своё. Иногда тебя послушать, так ты как будто сама еврейка.

– Не нужно быть евреем, чтобы беспокоиться о евреях, – парировала Биргит. – И как бы то ни было, дело не только в евреях, а вообще. С тех пор как это началось, все испуганы. Аресты, заключения… – Она беспомощно смотрела на него, зная, что он отказывается её понимать. – Ощущение такое, будто может произойти что угодно. Мы все в опасности.

Вернер закатил глаза.

– Ты в безопасности, если подчиняешься закону.

– Да ну? Любой сосед начнёт тебя в чём-то подозревать, и ты можешь быть арестован без…

– А в чём тебя подозревать? – Он наклонил голову и сузил глаза, и Биргит похолодела. В этот момент она осознала, что не сможет искренне говорить с Вернером, делиться своими тревогами, своими страхами, и тревога долбила её изнутри, пока она не почувствовала себя пустой оболочкой. Конечно, она и думать не могла о том, чтобы рассказать ему о собраниях в кофейне или о том, что Ингрид и остальные убеждали действовать активнее. Хватит с нас одной риторики да памфлетов, сказала Ингрид в последнюю их встречу и стукнула кулаком по столу.

Нет, она не могла ни о чём этом рассказать Вернеру, потому что он мог оказаться тем самым любопытным соседом, подозрительным солдатом. Он представлял собой угрозу, пусть даже она его любила.

Она знала, что по-прежнему его любит, и мечтала об их совместном будущем, хотя он и стоял перед ней в униформе вермахта и говорил о подозрительности и противозаконности. Осознание этого наполняло её душу отчаянием, с которым она изо всех сил пыталась бороться. Она так хотела, чтобы всё было просто. Кого волновало, что происходит в мире, если они были друг у друга? Но как она ни убеждала себя в правоте этих слов, она не могла до конца им поверить.

– Что такое? – спросил Вернер, прихлёбывая кофе, оборвав её размышления. – У тебя такой хмурый вид.

– Что поделать, – не сдержалась Биргит. В Зальцбурге всё стало хмурым или пугающим. Вновь наступил сезон дождей, солдаты толпились на площадях, и всё больше и больше людей пропадало без вести – теперь не только евреев, но и коммунистов, социалистов, цыган, всех, кто не был похож на других.

Встречи в кофейне прекратились несколько месяцев назад, потому что собираться стало слишком опасно, и Ингрил сказала Биргит, что при необходимости свяжется с ней. Пока никаких сигналов не поступало, и у Биргит это вызывало то облегчение, то разочарование. Она хотела что-то делать, но ей было слишком страшно.

Только на прошлой неделе всех евреев с польскими корнями собрали и отправили на восток – куда именно, Биргит не знала и боялась представить. Все евреи должны были сдать имущество, в паспорт им ставили печать с буквой Ю – «Юден». Францу, который по-прежнему проводил большую часть времени на чердаке дома на Гетрайдегассе и никогда не покидал его пределы, лишь время от времени выбираясь в мастерскую, по крайней мере, не пришлось пережить это унижение. Он оставался невидимым для нового правительства.

Вернер поджал губы, поставил чашку на стол.

– Биргит, теперь всё стало намного лучше. Почему ты не хочешь этого замечать? У людей есть работа. Есть деньги. Они чувствуют себя в безопасности.

– В безопасности, – повторила Биргит и вздохнула. – Вернер, как ты можешь говорить такое? Ты должен понимать, что это не так.

– Как я уже говорил, если ты соблюдаешь закон, тебе нечего бояться.

Она наклонилась вперёд.

– Ты всерьёз в это веришь? – тихо спросила она. Ей не хотелось задавать этот вопрос, начинать новый неприятный разговор, но она должна была это сделать. Нельзя было закрывать на происходящее глаза и затыкать уши, чего бы ей это ни стоило.

На долю секунды, не больше, по лицу Вернера скользнула тень. Биргит ощутила резкую вспышку надежды, но это чувство тут же рассеялось, когда он вздохнул и вновь откинулся на спинку стула.

– Дела твоего отца идут хорошо? – спросил он так, будто уже знал ответ.

– Да, – признала Биргит. После аншлюса в магазин шёл нескончаемый поток высокопоставленных нацистских офицеров, которые хотели починить часы, полученные вместе с виллами и поместьями богатых евреев, арестованных или отправленных в гетто. Одни такие часы были сильно разбиты, но отец молча принялся за дело, ни слова не сказав о том, какой трудный предстоит ремонт.

– Так на что тогда жаловаться? – вновь спросил Вернер тем же тоном, словно ответ был очевиден. Не на что.

Биргит не ответила. Она молча прихлёбывала кофе, стараясь не выдать своих чувств. Да, её жизнь была спокойной, но это же не означало, что бороться не за что. Тот факт, что Вернер отказывался это видеть, злил её и печалил, но она понимала, что лучше не спорить с ним по этому поводу.

– Почему бы нам не пойти в кино? – предложил Вернер, допив кофе. – Там сейчас идёт «Шёлковая нить», ты не смотрела?

– Нет, не видела. – Судя по тому, что она читала в газетах, этот фильм представлял собой плохо замаскированную нацистскую пропаганду, чернившую «гнусных еврейских капиталистов», и у неё не было ни малейшего желания его смотреть.

– Тогда пошли. – Вернер поднялся и щёлкнул пальцами, требуя счёт. Официант торопливо подбежал к ним, и Вернер бросил на стол несколько купюр, даже не взглянув на него. Смущённо улыбнувшись ему в знак извинения, Биргит вслед за Вернером вышла на улицу.

Едва они вышли в сырой ноябрьский вечер, стало ясно: что-то случилось, хотя Биргит не могла понять, что именно. Она плотнее закуталась в пальто и шагнула ближе к Вернеру, который обнял её, и оба стали напряжённо всматриваться в сгущавшиеся сумерки.

– Что происходит? – неуверенно спросила она. Люди куда-то спешили, низко опустив головы, и на соседней улице она увидела банду в коричневых рубашках, собравшуюся вокруг витрины. Биргит услышала насмешки и звон разбиваемого стекла. Она посмотрела на Вернера, лицо которого внезапно посуровело.

– Пойдём в кино, – сказал он.

– Что происходит? – повторила она.

– Ты правда хочешь знать? – Он взял её за руку, но она вырвалась и пошла к толпе, наполовину состоявшей из бандитов в коричневых рубашках, а наполовину – из случайных прохожих. Все они окружили витрину магазина на другой стороне площади, в воздухе витало ощущение угрозы.

Это был кабинет врача, одно из немногих переживших аншлюс заведений, которое могли посещать евреи. Витрину разбили, бросив в неё кирпич, а хозяина выволок на улицу бандит в коричневой рубашке, и несчастный изо всех сил старался не съёжиться, хотя всё его тело дрожало, а глаза остекленели от страха.

– Посмотрим, что скажет добрый доктор! – заявил бандит, тряся его, как крысу. – Может ли он поставить диагноз? Что не так с этим грязным евреем? – Даже не переведя дух, он ударил несчастного с такой силой, что у врача закружилась голова и он упал на колени на тротуар. Из его носа струилась кровь. – Как думаешь, что с тобой не так, еврей? – вновь спросил бандит, изо всех сил стукнув его ногой в живот. Схватившись за больное место, врач застонал и перекатился на бок. Кто-то отпускал шутки, кто-то смеялся. Биргит прижала руку ко рту, желчь подступила к горлу, а желудок скрутило. Как люди могут быть настолько бессмысленно злыми? Этот человек не сделал никому здесь ничего, ничего плохого, но на лицах людей было написано бешеное ликование. Они наслаждались этим отвратительным зрелищем. Биргит посмотрела в глаза одной женщине, которая быстро отвела взгляд. Что она чувствовала, эта женщина, – стыд?

– Пошли, Биргит. – Вернер вновь попытался взять её за руку. – Ты не хочешь на это смотреть. Фильм скоро начнется. Мы пропустим кинохронику…

– Фильм? – Она повернулась к нему, у неё вырвался всхлип. – Вот что тебя заботит?

Вернер поджал губы.

– Ты не хочешь этого видеть.

Бандиты наконец оставили в покое бедного врача, заметив другую жертву – отца и сына, которых теперь окружила глумившаяся толпа. Мужчина обнимал мальчика за худенькие плечи. У Биргит вновь вырвался то ли всхлип, то ли крик. Медленно обведя глазами площадь, она поняла, что это не единственный инцидент.

Это творилось по всей улице, может быть, по всему городу – бандиты в коричневых рубашках взламывали магазины, нападали на людей, бродили по тротуарам, выискивая, кого бы избить. Воздух был полон криков, ярости и страха, как будто мир сошел с ума. Как будто, поняла она, все было спланировано.

– Вернер, что происходит? – задыхаясь, прошептала она. – Почему это происходит сейчас? – Прежде чем он пожал плечами, на его лице мелькнуло смутное выражение вины. Биргит шагнула к нему ближе. – Ты знал об этом?

– Может, что-то слышал, – неохотно признал он, – но был не в курсе, о чём речь. Клянусь тебе, Биргит! Ты что же, думаешь, это я виноват? Я уже говорил тебе, что ничего не имею против евреев. – Его лицо сморщилось, и это было так странно на фоне всего происходящего безумия. Он был похож на маленького мальчика, топавшего ножками, пока весь мир горит. – Это не моя вина. Тебе не в чем меня винить.

Биргит покачала головой. К врачу подбежала жена, стала помогать ему подняться. Биргит метнулась было к ним, чтобы предложить помощь, но поняла, что может сделать только хуже. А потом подумала о Франце.

– Мне пора домой, – сказала она Вернеру.

– А как же кино…

– Не хочу я в кино! – вскричала она. А потом посмотрела на Вернера, такого высокого, такого красивого в своей новой униформе, и вспомнила, как он её спас, как они целовались на мосту, вспомнила его письма, полные скучных новостей и всё же такие бесценные. Она шагнула к нему и уже мягче добавила: – Вернер, разве ты не видишь… это не…

Он выставил вперёд руку, не дав ей закончить.

– Позволь хотя бы домой тебя проводить, – сухо сказал он, и Биргит кивнула. Весь мир рушился, и то, что было между ними, рухнуло тоже.

Они молчали всю дорогу до Гетрайдегассе, обходя разъярённые толпы и разбитое стекло. Когда свернули на улицу, Биргит напряглась.

– Что-то горит…

– Скорее всего, синагога на Юденгассе, – ответил Вернер, и она посмотрела на него.

– Ты знал?

Он пожал плечом.

– Разве не очевидно?

К тому времени как они добрались до магазина, Биргит буквально трясло от волнения. Когда она метнулась к двери, Вернер схватил её за рукав. Дверь была заперта, шторы опущены.

– Биргит… как же мы теперь?

Она повернулась к нему, измученная гневом, страхом и любовью, которую, несмотря ни на что, по-прежнему к нему чувствовала, даже теперь, даже когда не хотела чувствовать к нему ничего. Он не нацист, вновь напомнила она себе, но… когда город был объят пламенем, он вполне мог оказаться кем угодно.

– Я тебе напишу, – пообещала она, хотя не могла представить, что это будет за письмо. – Когда у тебя следующий отпуск?

– Не знаю. Ходят разговоры, что нас перебросят в Судетскую область.

Биргит кивнула. Два месяца назад Гитлер вошёл в Чехословакию. Конечно, Вернер должен был быть там задействован.

– Я напишу, – повторила она и, не оглядываясь, через чёрный ход ушла в дом.

Эдеры сидели наверху, съёжившись в креслах, бледные и испуганные. Когда Биргит поднялась, Хедвиг метнулась ей навстречу.

– Биргит! – крикнула она и, к изумлению дочери, разрыдалась. Биргит не могла вспомнить, когда в последний раз видела мать плачущей и видела ли вообще.

– Всё в порядке, мама, – сказала она, и Хедвиг сжала её в объятиях.

– Мир сошёл с ума, – заявила она, отойдя в сторону, и шмыгнула носом. – Просто спятил.

– А что с Францем? – спросила Биргит, видя, что его нет.

– Прячется на чердаке, – проворчала Иоганна. – Ушёл туда, как только это началось. Мы видели, как людей избивали на улице прямо напротив магазина! Никто ничего не мог сделать. – Она закусила губу и покачала головой. – А ты где была?

– Встречалась с Вернером. – Ответом Биргит стало холодное молчание, и она покраснела. – Он с этим никак не связан, вы же понимаете.

Никто не сказал ни слова. Она отвернулась и вздохнула. Ей не хотелось говорить о Вернере. Сейчас ей не хотелось о нём даже думать, не говоря уже о том, чтобы защищать его.

– И что теперь будет? – спросила она.

– Мы станем бороться, – ответил отец, и твёрдость его голоса изумила Биргит – это было так на него не похоже. Он посмотрел женщинам в глаза, стальным взглядом встретился с их потрясёнными взглядами. – Мы не станем частью этого режима. Ничего не делать – то же самое, что и быть соучастниками. Мы в ответе перед Богом, не перед Гитлером. – Каждое утверждение было произнесено с жёсткой, окончательной решимостью. Каждое могло расцениваться как предательство режима, как преступление, караемое смертью.

Никто ничего не сказал, все лишь смотрели друг на друга широко распахнутыми от ужаса глазами. Наконец Иоганна спросила:

– Но что мы можем сделать, папа?

– Можем начать с этого, – сказал Манфред, подошёл к окну и решительно сдёрнул знамя со свастикой. Все молча смотрели, как он скомкал его и бросил в огонь.

– Манфред… – прошептала Хедвиг, и он посмотрел на неё с вызовом и вместе с тем с нежностью.

– Я люблю вас, и я понимаю, что это может значить для всех нас, но ради спасения наших душ я должен это сделать. Мы все должны. – Он судорожно вздохнул, расправил плечи, стал смотреть, как остатки флага становятся пеплом.

– Тогда давайте умрём не за то, что просто сожгли флаг, – тихо сказала Иоганна. – Ради Бога и ради нас самих давайте сделаем гораздо больше.

В глазах отца зажглась гордость, и он кивнул.

– Да. Давайте думать и молиться о том, как лучше поступить.

– Может быть, я знаю, – выпалила Биргит раньше, чем успела подумать о том, что говорит. Все повернулись и с удивлением посмотрели на неё.

– Ты? – воскликнула Иоганна, даже не пытаясь скрыть недоверия. – С твоим-то дружком-нацистом?

– Вернер не нацист, – ответила она, – но в любом случае речь не о нём. Его скоро перебросят в Чехословакию, и мы вообще не сможем видеться.

Иоганна высоко вскинула подбородок, а отец ласково улыбнулся средней дочери.

– Что ты имеешь в виду, Биргит?

– Я знаю одного человека. – Она повернулась к отцу и вдруг осознала. – Папа, да ведь ты тоже её знаешь! Это Ингрид. Она говорила, ты связался с ней по поводу Франца…

– Ты знаешь Ингрид? – потрясённо спросил Манфред. – Ты что, общаешься с коммунистами?

– Как и ты! В любом случае, сейчас нам нужно объединиться. Ингрид всегда это говорила. Все, кто сопротивляется Гитлеру, наши друзья, во что бы они ни верили.

Иоганна ошеломлённо уставилась на Биргит, приоткрыв рот.

– Ты…

Биргит вскинула подбородок, ощутив внезапную гордость.

– Да, – сказала она сестре. – Я. Я ходила на их собрания и распространяла брошюры, по крайней мере до аншлюса. С тех пор все затихло. – Она повернулась к отцу. – Тем не менее я знаю, как связаться с Ингрид. Я оставлю ей сообщение в кофейне на Элизабет-Форштадт…

– Подожди! – закричала мать. – Ты понимаешь, о чём говоришь? – Она повернулась к Манфреду. – Вы можете приговорить нас всех к смерти.

– Я не боюсь смерти, – тихо ответил он. – И вы не должны. Я боюсь встретиться с Создателем и быть не в силах Ему ответить, почему я не действовал, когда мог. – Он повернулся к Биргит. – Свяжись с Ингрид, если сможешь. А я поговорю с отцом Иосифом. Вдруг и он знает, как помочь. Он уж точно не нацист.

По комнате прошла дрожь. Все понимали, какая опасность таится за его словами.

Губы Хедвиг подрагивали, и она, кажется, хотела что-то сказать, но не могла. Биргит почувствовала, как внутри вскипают волнение и ужас, а следом – желание, пересиливающее страх. Да, подумала она. Я хочу действовать. Вот чего я ждала.

– Хорошо? – спросил отец, обводя женщин глазами. – Вы согласны?

Все молча кивнули.

Глава шестнадцатая

Лотта

Аббатство Ноннберг, ноябрь 1938

Дым от пожаров по всему городу поднимался призрачным серым смогом, который окутывал даже аббатство высоко наверху. Вечером того, что стало известно как Хрустальная ночь, Лотта стояла в часовне и смотрела, как горит Зальцбург. Подожгли синагогу, несколько магазинов и домов. И хотя пламя вскоре погасло, остались серые клочья, как забытые призраки, и она боялась, что еще больший пожар бушует в её родном городе, во всей Австрии, в целом мире. Мир был в огне, и всё же здесь она должна была быть в безопасности.

Но больше всего её заботила не безопасность. С того разговора с сестрой Кунигундой несколько месяцев назад Лотта старалась гнать от себя мысли, что её выбор вести религиозную жизнь был по сути своей эгоистичным. Он стал спасением, а не жертвой. И теперь, когда всё было под угрозой – несколько офицеров СС уже дважды приходили к настоятельнице – она ощущала ещё большую тревогу. Она не хотела, чтобы ход её жизни здесь был нарушен. Она боялась перемен, потрясений, и в основе этого страха лежало стремление к собственному благополучию. От всех этих осознаний её тошнило от стыда.

Хотя католическая церковь надеялась сотрудничать с новым нацистским режимом, после аншлюса стало совершенно ясно, что нацисты не хотят никакого сотрудничества. Они закрывали школы при монастырях, совершали набеги на церкви и арестовывали священнослужителей. Только в прошлом месяце Лотта и ещё несколько монахинь слушали по радио воодушевляющую речь кардинала Иннитцера на Штефансплац в Вене, когда он заявил тысячам сторонников: «Наш фюрер – Христос, Христос – наш фюрер».

Реакция на это заявление была следующей: власти арестовали многих присутствовавших, в том числе подростков, а потом взяли штурмом дворец архиепископа. Нет, нацисты не были друзьями церкви, а значит, и друзьями аббатства Ноннберг.

И всё-таки Лотта по-прежнему надеялась, что ничего не изменится, хотя и понимала, что это уже произошло.

Её беспокойство усилилось, когда поздней весной сестра Кунигунда совершенно внезапно и без всяких объяснений ушла, оставив Лотту одну домывать пол в спальне. Стоя на коленях, по локоть опустив покрасневшие руки в холодную мыльную воду, Лотта подавила начавшее было закипать раздражение – неожиданно выяснилось, что она по-прежнему подвластна неприятным эмоциям, с которыми, как ей казалось, она рассталась навсегда, – и одна закончила работу.

Позже в трапезной, столкнувшись с Кунигундой, она не стала спрашивать, почему та ушла, не выполнив поручения, но вопросительно подняла брови, а Кунигунда беззастенчиво и безразлично отвела взгляд.

Летом это повторилось ещё несколько раз – Кунигунда просто вставала и уходила посреди молитвы или Великого Молчания, не объясняя причин. Лотта начала, сама того не осознавая, следить за её движениями, сузив глаза, смотрела, как она крадётся прочь из монастыря или часовни. Куда, ради всего святого, она могла уходить?

Лотта не думала, что лишь она одна замечает странное поведение Кунигунды, но никто его не комментировал, ни во время вечерних советов, ни на публичной исповеди раз в неделю. Бенедиктинское правило «незамедлительного, безропотного и абсолютного повиновения начальству» так глубоко укоренилось в душе Лотты за время её пребывания в аббатстве Ноннберг, что поднять такой вопрос было немыслимо, но раздражение не отпускало, мучило, как заноза в боку или пальце. Настойчивое, неотвязное, оно в конце концов поглотило её мысли.

Наконец в ноябре, за неделю до ночи, впоследствии получившей название Хрустальной, Лотта осмелилась заговорить. На публичной исповеди, после того как сестра Кунигунда призналась, что, когда возносит Господу хвалу, её мысли блуждают, рука Лотты взлетела вверх. Сёстрам дозволялось упоминать о грехах, о которых исповедующаяся монахиня забыла или не знала, но Лотта услышала неприличную резкость собственного голоса, когда настоятельница кивнула ей, давая знак говорить.

– Сестра Кунигунда несколько раз не выполняла свои обязанности, – объявила она. – Она не извинилась и не вернулась к ним. – Лотта снова услышала, что её тон слишком груб, и покраснела. – Я боюсь, что сестра Кунигунда нарушает правило святого Бенедикта о необходимости труда, а также о послушании.

Вновь повисла тишина, которая показалась ей осуждающей, и Лотта села и опустила глаза, ожидая ответа.

– Спасибо, сестра Мария Иосиф, – тихо сказала настоятельница. В качестве покаяния она велела сестре Кунигунде трижды прочитать «Радуйся, Мария», и Лотта изо всех сил старалась не злиться на неуместную мягкость наказания.

Теперь, почти неделю спустя, она отвернулась от окна часовни и вновь сделала над собой усилие, чтобы унять своё беспокойство. Жизнь здесь была такой тихой и мирной, и мысль, что она может измениться, была невыносима. Но Лотта понимала, что перемены уже начались… и будут продолжаться.

Краем глаза она заметила какое-то движение, обернулась и увидела, что сестра Кунигунда быстро идет по монастырю к крылу аббатства на другой стороне двора, где хранились садовые инструменты и тому подобное. Интерес – наряду с решимостью выяснить, чем именно занята другая послушница, – заставил Лотту пересечь двор и поспешить вдоль стены вслед за Кунигундой, держась на расстоянии и в тени.

Она понимала, что ведёт себя совершенно не по правилам бенедиктинского монастыря, шпионя за другой послушницей, но, тем не менее, шла по коридору вслед за Кунигундой. В эту часть аббатства редко кто-то заглядывал, и воздух здесь был такой холодный, что дыхание Лотты вырывалось облачками пара. Она слышала лишь шлёпанье сандалий по камням и собственное неровное, нервное дыхание. Один раз Кунигунда обернулась, но уже смеркалось и Лотту, следовавшую за ней на расстоянии не менее десяти метров, было не разглядеть. И всё же она замедлила шаг, чтобы их разделяло чуть большее расстояние, и когда свернула за угол, Кунигунда уже скрылась из вида.

Лотта стояла посреди коридора и дрожала от стыда, страха и отчаяния. Как могла Кунигунда исчезнуть так внезапно? Что она делала в этой пустой части аббатства? Она, конечно, скрылась за дверью одной из многочисленных заброшенных кладовых, расположенных вдоль по коридору и скрытых за тяжёлыми старыми дверьми.

Лотте ничего не стоило бы распахивать двери одну за другой, пока она не выяснит, куда подевалась сестра, но ей не хотелось так поступать, не хотелось обнаружить себя. Что она сказала бы, столкнувшись с Кунигундой лицом к лицу? Какое придумала бы объяснение? Хотя… какое объяснение придумала бы Кунигунда?

Она по-прежнему стояла и думала, как быть дальше, когда дверь в дальнем конце коридора открылась, Кунигунда медленно выскользнула оттуда и осторожно закрыла дверь. Даже не задумываясь, что делает, Лотта метнулась в противоположном направлении и спряталась в другой кладовой, чтобы Кунигунда её не увидела. Вдыхая сладковатый запах перезревших яблок и сырости, она слышала мягкие шаги Кунигунды. Досчитав до ста, вне себя от напряжения и тревоги, Лотта выбежала из кладовой и рванула туда, откуда вышла Кунигунда. Она чувствовала, как в ушах стучит кровь, как бешено колотится сердце, когда шла по коридору к той самой двери. Уже окончательно стемнело, и Лотта осталась одна посреди темноты, посреди ледяного воздуха. В небе высыпали первые звёзды, через несколько минут должен был прозвонить колокол к вечерне. Лотта сжала рукой ледяную задвижку двери.

Чувствуя, как от холода немеют пальцы, она ощущала всё больший страх того, что могло оказаться в той комнате. Ей не хотелось туда идти и в то же время очень хотелось. Что бы там ни было, что бы она ни обнаружила, Лотта отчего-то поняла, что это всё изменит – а ей не хотелось ничего менять. Помедлив ещё немного, она наконец решилась и распахнула дверь.

Какое-то время она моргала, силясь различить в кромешной тьме хоть что-то, а потом внезапно услышала несколько тихих вздохов, шорох одежды и почувствовала в спёртом воздухе тесного помещения резкий запах немытых тел, такой сильный, что ей пришлось задержать дыхание. Потом глаза привыкли к темноте, и она увидела, что в комнате сбились в кучу какие-то люди, которые смотрят на неё тёмными испуганными глазами.

Она разглядела женщину, мужчину, нескольких детей, ещё одну женщину. Обвела их взглядом, заметив ветхие пальто, грязные, измождённые лица. Все смотрели на неё, молча, не шевелясь, ожидая, когда она что-то скажет или сделает. Когда прошла, как ей показалось, целая вечность, одна из женщин наконец заговорила.

– Битте… – прошептала она.

– Что вы тут делаете? – спросила Лотта, и собственный голос в абсолютной тишине показался ей громким и глупым, как и сам вопрос – потому что ответ, конечно же, знала даже она. Это были евреи. Евреи, которых Кунигунда прятала здесь, в аббатстве, потому что после аншлюса их массово вывозили из города или творили с ними что-то ещё хуже. Слухи проникали даже сюда, в безопасный мир; раз в неделю настоятельница разрешала им слушать новости по радио, чтобы знать, как обстоят дела и за что молиться. И хотя Лотта была счастлива просить Бога об этих несчастных, больше она не хотела иметь к ним никакого отношения. Но в этой тёмной комнате она стояла лицом к лицу с теми, о ком предпочитала думать, будто их не существует.

Мужчина шагнул вперёд, вытянул руку в мольбе или угрозе – Лотта не поняла и даже не захотела понять. Она захлопнула дверь и рванула вперёд по коридору, тяжело дыша, под звон колокола.

Когда она, опустившись на колени, возносила молитву, её мысли застыли, и она не отдавала себе отчёта в латинских словах, слетавших с губ. Её остекленевший взгляд медленно скользил по освещённой свечами часовне, пока не остановился на сестре Кунигунде, стоявшей как ни в чём не бывало напротив алтаря. Она низко опустила голову, её взгляд был безмятежным. Как?

Лотта понимала – если евреев в кладовой обнаружат, в беду попадёт не только сестра Кунигунда, но и все обитательницы аббатства Ноннберг. Их могут арестовать, посадить в тюрьму, даже отправить в один из лагерей, о которых она слышала по радио. При этой мысли она ощутила внезапную ярость. Как могла Кунигунда быть такой неразумной, такой себялюбивой? Она отказалась подчиняться настоятельнице, которая велела вести себя как обычно. Она обманула её и других монахинь, она подвергла всех ужасной опасности! И более того, она поставила под угрозу саму жизнь аббатства, уклад которого не менялся на протяжении тринадцати столетий. Гнев Лотты нарастал с каждой секундой. Она вынуждена была обо всём рассказать сестре Кунигунде… или признаться настоятельнице.

До конца службы её мысли крутились, как колёсики часов, которые чинил отец. Когда все молитвы наконец были прочитаны, она поднялась и побрела вслед за остальными, едва ли понимая, куда идёт. А потом увидела, что сестра Кунигунда направляется не к трапезной со всеми остальными, а мимо неё, к соседнему коридору. Лотта поспешила за ней.

– Сестра Кунигунда! – В тишине замёрзшего коридора её голос прозвучал резко. Кунигунда обернулась, и лёгкая усмешка исказила её обычно безмятежное лицо.

– Я так и знала, что это ты. Снова хочешь навлечь на меня неприятности?

– У тебя не было никаких неприятностей, – ответила Лотта. – Тебе лишь трижды пришлось прочесть «Радуйся, Мария». – Сама она за свои грехи прочла эту молитву четырежды.

Кунигунда сложила руки на груди, спрятав ладони в широких рукавах рясы. Выражение её лица стало решительным, круглые щёки будто втянулись, в глазах цвета грязи появился стальной блеск.

– Чего ты хочешь, сестра?

Лотта покачала головой. Всё в этом разговоре было неправильным, нелепым; в аббатстве таких не вели. Она глубоко вдохнула и постаралась взять себя в руки.

– Я знаю о евреях, – тихо сказала она. Выражение лица Кунигунды не изменилось.

– И?

– Как ты можешь такое творить, – выпалила она, чувствуя, что вновь теряет самообладание, – после того, что сказала досточтимая мать?

– А что сказала досточтимая мать? – переспросила Кунигунда. – Что же она сказала, сестра Мария Иосиф? Давай, расскажи мне.

Лотта медлила, потому что в лице Кунигунды было что-то многозначительное, почти коварное, чего она не понимала.

– Что нам нужно продолжать жить как раньше. Что ничего не изменилось.

– И всё же с тех пор изменилось очень многое. Нацисты угрожают уничтожить церкви. Ты это, конечно, знаешь.

– Даже если так… – начала было Лотта, злясь на себя за то, что её голос звучит так неуверенно.

– Она сказала – каждому, кто обращается к нам за помощью, нужно помогать, – заметила Кунигунда. – Ты помнишь об этом, сестра? Или забыла, заботясь о собственном благополучии?

– Я помню, что она сказала, – пробормотала Лотта, терзаемая новыми смутными сомнениями. – Ты же понимаешь, что она не это имела в виду, – сказала она наконец. Ведь не могла же настоятельница иметь в виду такое. – И потом, разве евреи пришли в аббатство? – Кунигунда отвела взгляд. – Не думаю, – заключила Лотта, не в силах сдержать торжество в голосе. – Как же ты о них узнала? В чём ты замешана?

Кунигунда раздражённо вздохнула.

– Лучше тебе не знать. Лучше для тебя и, конечно, для меня, потому что я тебе не доверяю.

Лотта часто заморгала, задетая этим замечанием, хотя, пожалуй, обижаться тут было не на что.

– В Зальцбурге есть люди, которые помогают евреям и другим, кто нуждается в помощи. Я знакома с такими людьми. Вот всё, что тебе нужно знать.

– Что это за люди?

– Какая тебе разница? Хочешь вступить в их ряды? – съязвила Кунигунда.

– Откуда ты о них узнала? – продолжала настаивать Лотта. Она сама не понимала, почему для неё так важно это знать, просто чувствовала – и всё.

– Для тех, кто ищет пути, они всегда найдутся. – Кунигунда покачала головой. – И что теперь, ты расскажешь настоятельнице? – Её голос посуровел. – Ты понимаешь, что этих евреев арестуют, если они попадутся, и, скорее всего, убьют? Их уже отправляют в лагеря на востоке. Ты это знаешь?

– Меня это не касается, – парировала Лотта, начиная чувствовать себя увереннее, – и тебя тоже, что бы ты там ни узнала. Мы должны подчиняться, сестра Кунигунда, не задавая вопросов. Вот в чём наше призвание.

– Я подчиняюсь, – ответила Кунигунда. – Прежде всего, сестра Мария Иосиф, мы отвечаем перед Богом, и вот чему я подчиняюсь. – И, не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла прочь по коридору, оставив Лотту одну стоять и смотреть ей вслед.

У Лотты ушло три дня на то, чтобы набраться смелости и рассказать всё настоятельнице. Она провела эти дни в молитве, борясь со своей совестью, с негодованием и гневом, которые она испытывала по отношению к Кунигунде за то, что та решила доставить столько трудностей и неприятностей, с чувством вины за свои мысли и сомнениями в них. Должна ли она заботиться о евреях? Её долг – заботиться обо всех людях, любить их больше, чем себя. Но как быть с послушанием настоятельнице, церкви, правительству? Все эти беспорядочные мысли мучили Лотту и наполняли её душу беспокойством. Она не хотела задаваться такими вопросами. Ей вообще не хотелось думать. Она поняла, что причина, по которой она пришла сюда, в аббатство, – по крайней мере одна из причин была в том, что ей не хотелось думать вообще ни о чём.

В конце концов, ради самой себя, ибо ей нужно было облегчить страдания, терзавшие сердце, она пошла к настоятельнице.

– Бенедикте, – поприветствовала досточтимая мать и, когда Лотта упала на колени, протянула руку для поцелуя.

– Доминус. – Лотта поднялась. Настоятельница улыбнулась ей, и на её измождённом лице была написана такая терпеливая нежность, что Лотта сразу же почувствовала облегчение. Конечно, досточтимая мать знала ответы на все вопросы.

– Что вас беспокоит, дочь моя?

– Это имеет отношение к сестре Кунигунде, досточтимая мать.

– Я так и подумала, что причина в этом.

Лотте следовало бы знать, что её отношение к другой послушнице не может остаться незамеченным.

– Дело не в том, что она не выполняет своих обязанностей, – сказала она, не поднимая головы, – хотя, признаю, это тоже вызвало у меня некоторое раздражение, и, конечно, я покаюсь за это.

Настоятельница чуть взмахнула пальцами, словно отгоняя прочь сомнения Лотты.

– Тогда что же вас так волнует, дочь моя?

– Боюсь, что-то гораздо более серьёзное.

– Вот как? – Голос настоятельницы был, как обычно, мягок, но Лотта уловила в нём слабую нотку строгости.

– Она прячет евреев! – выпалила Лотта, наконец подняв глаза, – прямо здесь, в аббатстве! Ввязывается в политику, хотя нам это запрещено. Если евреев обнаружат, нас всех могут арестовать или даже убить…

– Вы так высоко цените собственную жизнь, дочь моя?

Этот вопрос, заданный так деликатно, на миг лишил Лотту дара речи.

– Я… нет… но… – пролепетала она, собираясь с мыслями. – Но вы же сами говорили, для нас ничего не изменилось. Мы должны вести себя так, словно всё по-прежнему. Мы должны повиноваться…

– Повиноваться Богу. А какие две первые заповеди, сестра Мария Иосиф, по словам нашего Спасителя?

– Любить… любить Бога и любить ближнего, как себя самого. – Лотта почувствовала себя маленькой девочкой, только начавшей изучать катехизис. Настоятельница чуть наклонила голову вбок.

– Верно.

Лотта смотрела на неё. Тишина повисла между ними, медленно переходя в осознание.

– Вы знали, – тихо пробормотала она, всё ещё не в силах поверить. – Вы знали о евреях.

Настоятельница не ответила, и Лотта беспомощно посмотрела на неё.

– Почему? Если церковь это запрещает? Это ведь неповиновение…

– Разве Бог это запрещает? – мягко прервала она, и спустя несколько бесконечных секунд Лотта нехотя покачала головой. Нет, Бог не мог этого запретить. Конечно, Он не мог. Помогать нуждающимся – бедным, гонимым, страждущим – не могло быть ничем иным, кроме как священным христианским долгом, привилегией и радостью, и все же осознание этого не приносило утешения, поскольку Лотта чувствовала, что все её осторожные предположения, все её безмятежные представления, всё, на чём основывалась её вера – всё было перевёрнуто и разбросано. Она была эгоистична. Все это время она была эгоистична и неблагочестива, а теперь испугалась. Она отвернулась, не в силах встретиться с проницательным взглядом настоятельницы.

– Сейчас мы в необычном положении, – помолчав, заметила настоятельница, – когда у вас есть надо мной опредёленная власть. – Она слабо улыбнулась. Лотта повернулась к ней.

– Власть?

– В ваших силах, сестра Мария Иосиф, сообщить соответствующим органам о том, что здесь происходит. Поступив так, вы, несомненно, спасёте себя, а может быть, и других. Если вы так поступите, я, конечно, возьму на себя полную ответственность. – Настоятельница смотрела на неё непоколебимым взглядом, и Лотта наконец подняла на неё изумлённые глаза.

– Досточтимая мать, я… я бы никогда… Я… я не могла бы…

– Могли бы, – мягко поправила настоятельница. – Боюсь, для многих это было бы слишком просто. Вопрос в том, согласитесь ли вы?

Слова, казалось, повисли в неподвижном воздухе. Она не сводила взгляда с Лотты, и до девушки наконец дошёл смысл её слов. Если бы она не сообщила настоятельнице, то стала бы соучастницей. Если здесь обнаружили бы евреев, её вместе со многими другими арестовали бы, а то и хуже. Это был ее выбор.

– Лучше бы я никогда об этом не узнала, – сдавленно прошептала она.

– Любопытство так редко идёт нам во благо, – сказала настоятельница с лёгкой улыбкой, а затем устремила на Лотту стальной взгляд. – Но вы все-таки узнали, и теперь вопрос в том, сестра Мария Иосиф, поможете ли вы нам?

Глава семнадцатая

Иоганна

Март 1939

Иоганна рассматривала витрину универмага Шварца, после Хрустальной ночи переименованного в честь банка, собственностью которого стал универмаг. В окне стояли два манекена – женщины в дирндлях и белокурых париках – и глупо улыбались прохожим, почти не удостаивавших их вниманием.

Манекены должны были представлять собой воплощённый идеал германской женщины, знавшей своё место: киндер, кюхе, кирхе. Дети, кухня, церковь. Иоганна подумала, что уже отлично справлялась с двумя пунктами из трёх, и значит, могла бы считаться на две трети образцовой женщиной с точки зрения национал-социализма, не считая того, что была влюблена в еврея.

Вздохнув, она повернулась и пошла обратно к дому на Гетрайдегассе. В эти дни дом казался таким тёмным, и в то же время для неё он оставался единственным во всём городе маяком, где горел свет. С тех пор как отец решил противостоять нацистам, они жили в постоянном состоянии напряжения, ужаса и нервозности, ожидая стука в дверь, ожидая, когда всё закончится, но пока их сопротивление не было замечено. Никто не спросил, почему они не вывесили знамя со свастикой; Иоганна полагала, что у нацистов хватало других задач. Биргит оставила сообщение для загадочной Ингрид в кофейне на Элизабет-Форштадт, а отец поговорил с отцом Иосифом.

Сперва не произошло ничего. Иоганне казалось, что все их действия были словно камни, брошенные в пруд и обречённые утонуть. А потом, примерно месяц спустя, всё начало понемногу меняться. Сначала им под дверь подсунули стопку брошюр. Коммунистическая пропаганда, презрительно подумала Иоганна. Биргит взяла их, не сказав ни слова.

– Если тебя с ними поймают, – не удержавшись, заметила Иоганна, – то, скорее всего, казнят.

Биргит посмотрела на неё с удивительной невозмутимостью.

– Я знаю.

– Ты ведь даже не коммунистка – или я ошибаюсь?

– Я против Гитлера, и они тоже. Это всё, что имеет значение.

Иоганна ощутила внезапный прилив восхищения неожиданной отвагой своей сестры.

– А Вернер? – поинтересовалась она без обычной неприязни. – Он, я так понимаю, не знает?

– Нет.

– И, я так понимаю, не обрадуется, если узнает?

– Я… – Биргит закусила губу. – Наверное, нет.

Иоганна покачала головой.

– Обе мы играем с огнём. Я влюбилась в еврея, а ты – в нациста. Вот мы какие, сопротивленцы! – Она воздела руки к небу, и Биргит вдруг расхохоталась, а Иоганна вслед за ней, потому что лучше уж было смеяться, чем плакать. Они обнялись и смеялись, пока у них не разболелись животы и пока им не пришлось утирать слёзы, струившиеся из глаз. Когда они пришли в себя, Иоганна подумала, а смеялись ли они вообще.

На следующей неделе они обнаружили под дверью новую стопку брошюр, а несколько дней спустя в магазин вошли двое фабричных рабочих и, сжимая в руках грязные шапки, поинтересовались, починили ли часы от Иоганна Баптиста Беха. Иоганна, которая принесла отцу кофе на подносе, в изумлении уставилась на них. В магазине были только одни часы от Беха, двухсотлетние часы с кукушкой, занимавшие почётное место у прилавка. Они не продавались и не нуждались в починке. Но отец, едва услышал эти слова, поднялся со скамьи и в своей обычной дружелюбной и жизнерадостной манере воскликнул:

– Конечно же! Только что закончил. Пойдёмте вот сюда, я вам их покажу.

Иоганна смотрела мужчинам вслед, а потом вопросительно взглянула на Биргит и Франца.

– Естественно, это пароль, – прошептала Биргит, хотя никто не мог их подслушать. – Их, видимо, прислал отец Иосиф.

– А не Ингрид?

– Она мне ничего не передавала.

– Кто они? – спросила Иоганна, и Биргит пожала плечами.

– Может, христианские социалисты? Кто-нибудь, кому нужно тут спрятаться?

Поднявшись наверх, Иоганна увидела, что мужчины с жадностью поглощают еду, которую им дала Хедвиг. Вид у неё был напряжённый и обеспокоенный, но она отрезала им по слишком толстому куску хлеба и налила по две тарелки супа, пусть даже это означало, что ей придётся урезать в пище членов семьи.

Так шли дни за днями – Биргит приносили всё новые и новые брошюры, а к отцу приходили всё новые и новые люди с вопросом, починили ли часы от Иоганна Баптиста Беха. Люди, которых присылал отец Иосиф, порой оставались на ночь или даже на две, и Иоганна понимала, как это опасно – слишком частый стук в дверь, слишком много мелькающих теней. Конечно, соседи что-то заподозрили.

Ей удалось справиться с постоянным чувством опасности; она привыкла жить в состоянии вечного напряжения, как и Франц. После Хрустальной ночи он больше ни разу не покинул дом, и она знала, что это вынужденное уединение не даёт ему покоя. Она старалась расшевелить его, побуждала играть на пианино и пела дуэтом с Биргит, пусть им и не хватало звонкого сопрано Лотты. Но даже тех волшебных минут, что они проводили вдвоём, сидя в гостиной у догорающего камина, когда все уже легли спать, было недостаточно.

– Я так хочу, чтобы мы жили в нашем собственном доме, как муж и жена, – говорил Франц, и Иоганна никогда ничего не отвечала, потому что сама хотела этого больше всего на свете, но это было немыслимо. Она готова была выйти замуж за Франца в любой день, когда бы он ни предложил, но он уже сказал, что не хочет привязывать её к себе, пока не станет свободным и уважаемым гражданином. Когда настанет этот день и настанет ли он вообще, Иоганна не знала.

Вот и теперь, войдя в дом на Гетрайдегассе, она встретила домочадцев в мрачном и напряжённом настроении. Отец поднял глаза, и его лицо просветлело, когда он увидел дочь. За год он постарел лет на десять и стал гораздо чаще страдать от головной боли, но по-прежнему старался сохранить хорошее расположение духа и готовность к сопротивлению.

– Всё в порядке, майн шатц? – спросил он.

– Да, папа.

Он перевёл взгляд на Франца, который, как обычно, сидел рядом с ним, если только кто-то не подходил к двери магазина – тогда он прятался наверху. Иоганна улыбнулась ему, и он подмигнул в ответ, тоже, как и Манфред, стараясь держаться бодрым, хотя с каждым днём это становилось всё труднее.

Но, по крайней мере, сегодня они были в безопасности, и солнце сияло, и погода шептала, что скоро весна. Когда-нибудь, подумала Иоганна, безумие, охватившее мир, всё равно закончится. Ей нужно было верить.

Иоганна только начала подниматься по лестнице в кухню, когда раздался внезапный стук в дверь магазина, резкий – бум-бум-бум и кровь в её жилах похолодела. В этом звуке было что-то требовательное, что-то пугающее. Франц мгновенно поднялся со скамьи и пронёсся мимо Иоганны наверх, на ходу легонько коснулся её руки, и его пальцы тут же сжались в кулак. Хедвиг уже ждала наверху, чтобы запереть за ним дверь чердака. Биргит быстро собрала свои инструменты и заняла место Франца, а Манфред пошёл открывать. Все они действовали быстро, ловко, как персонажи балета. У двери стояли два офицера гестапо в серой униформе. Свастики на их нарукавных повязках были похожи на брызги крови.

– Офицеры. – Манфред учтиво поклонился им, ничем не выдав тревогу.

– У нас есть основания полагать, что здесь ведётся подозрительная деятельность, – холодно сказал один из офицеров, и Манфред удивлённо посмотрел на него.

– Подозрительная? Уверяю вас…

– Мы произведём обыск помещения.

Чуть помедлив, Манфред вновь поклонился и отступил в сторону. Застыв на нижней ступени лестницы, Иоганна смотрела, как двое мужчин, элегантных и вместе с тем жутких, рыщут по дому. Их кожаные сапоги сияли, на идеально выглаженных униформах не было ни пятнышка. Но каждый их выдох источал высокомерие и зло.

– Вы чините часы? – вежливо спросил один из них, взглянув на шедевр в стиле бидермайер, над которым работал отец.

– Да, верно.

– Какие красивые часы, – ответил он.

– Да, прекрасный экземпляр. – Манфред улыбнулся, и мужчина улыбнулся в ответ, прежде чем пальцем подтолкнуть часы так, что они упали со стола на пол. Биргит затаила дыхание, но никто не издал ни звука; повисла напряжённая тишина. Какая-то шестерёнка – Иоганна в этом не разбиралась – покатилась по полу и остановилась у ног офицера. Все застыли, и время, казалось, тоже замерло, парализованное ужасом происходящего. Иоганна поняла, что, зажав рот рукой, до крови кусает костяшки пальцев. Офицер подошёл к ней, осколки хрустели под его сапогами.

– Нам поступили сообщения о собраниях, проходивших в этом доме, – произнёс он чётким, хорошо поставленным голосом. – Подозрительных собраниях, на которых обсуждалась возможность независимости Остеррайха, его отделения от Германии.

Он назвал Австрию Остеррайхом, хотя страна получила это новое название совсем недавно. Иоганна сглотнула и всем телом вжалась в стену. Мужчина обвёл её взглядом, в котором читался пресыщенный интерес:

– Вы фройляйн Эдер?

Она кивнула. Он вновь обвёл её взглядом сверху донизу, а потом отвернулся. Иоганна выдохнула так тихо, как только могла.

– Мы когда-то проводили такие собрания, – спокойно произнёс отец, стоявший у двери, – но они прекратились сразу после аннексии Австрии, то есть Остеррайха. Больше они здесь не проходили.

Мужчина повернулся и посмотрел на него.

– Даже в этом случае ваша преданность рейху вызывает сомнения.

Отец не ответил, и Иоганна почувствовала, как сердце разбухает в горле, как беззвучный крик рвётся из груди. Если гестаповцы слышали только о тех давних собраниях и больше ни о чём, они ведь не стали бы слишком их мучить? И всё же она знала, что отец не сможет лгать, даже эсэсовцам, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Если его спросят о преданности рейху, Манфред Эдер ответит правду, и да поможет им Бог. Тишина затянулась ещё на какое-то время. Иоганна стояла, не шевелясь, сердце колотилось медленными, болезненными ударами, ужас не давал двигаться, приковывал к месту, когда всё, чего ей хотелось – бежать.

– Мы обыщем дом, – вновь сказал офицер и стал подниматься по лестнице мимо Иоганны, второй последовал за ним. Иоганна обвела отца и сестру быстрым, испуганным взглядом. Если они обыщут дом, они совершенно точно обнаружат Франца. Он прятался под карнизом, прямо за дверью. Откровенно говоря, они вообще его не спрятали, как ни стыдно было это признавать. Они, осознала Иоганна, просто не думали, что до такого дойдёт, пусть им и казалось, что они постоянно об этом думают.

Ни один мускул не дрогнул на лице Манфреда, когда он побрёл по лестнице вслед за офицерами. Иоганна и Биргит помчались за ним. Офицеры вошли в кухню, и раздался шум и грохот, а следом – сдавленный стон Хедвиг. Стоя в дверном проёме, Иоганна таращилась на осколки бесценного маминого фарфора – чашек, блюдец, чайника. Офицер, поджав губу, искоса смотрел на ошеломлённую Хедвиг.

– Какая неловкость, – пробормотал он. Ярость окутала Иоганну алым туманом. Конечно, не было никакой необходимости разбивать часы и фарфор. Он сделал это просто потому, что мог. Он этим наслаждался. Они все этим наслаждались.

Отец вошёл в кухню, сжал губы, обведя взглядом осколки.

– Мы простая, богобоязненная семья, – сказал он, и второй офицер с презрением посмотрел на него. Иоганна так и стояла в кухне, пока они шарились по всему дому. Шкаф, стоявший в гостиной, был опрокинут на пол, стеклянные дверцы разбились, безделушки и фарфоровые статуэтки разлетелись под сапогами офицеров, и они безжалостно топтали всё это. Книги летели на пол, корешки с треском разрывались, страницы разлетались во все стороны, как белые флаги капитуляции. Никто не издал ни звука; все понимали, что это бессмысленно.

– Это только вещи, – мягко прошептал Манфред, обняв жену. – Всего лишь вещи.

– Но… – Иоганна не смогла сдержаться, и это слово соскользнуло с её губ. Отец очень серьёзно посмотрел на неё. Она боялась сказать что-то, что могло бы выдать Франца, но в любом случае оставались считаные секунды до того, как его обнаружили бы. У неё вырвался стон, похожий на плач голодного младенца.

– Верь, Иоганна, – велел отец. – Верь.

Верить? Во что? Неужели офицеры вдруг ослепнут или Франц сделается невидимым? Иоганна никогда не сомневалась в чудесах, о которых рассказывала Библия, но здесь и сейчас чуда произойти не могло. Они найдут Франца. Они не могут его не найти. Она изо всех сил впилась ногтями в ладони, закрыла глаза и стала беспомощно, беззвучно молиться. Пожалуйста, пожалуйста, пусть они его не обнаружат. Пусть как-нибудь… пожалуйста…

Спустя, казалось, целую вечность офицеры вернулись. Тот, что разбил часы, холодно посмотрел на отца.

– Вы пойдёте с нами, чтобы ответить на несколько вопросов.

Хедвиг хотела что-то возразить, но Манфред взглядом заставил её молчать.

– Да, конечно.

В ошарашенной тишине они смотрели, как Манфред со спокойным достоинством пошёл одеваться. Её отец, её бедный, хрупкий отец, такой худенький в своём потёртом чёрном пальто, должен был отправиться в штаб-квартиру гестапо на Хольфгассе? На допрос?

Но значило ли это, что каким-то святым чудом они не нашли Франца? Иоганна взглянула на Биргит и мать, но они смотрели на сцену, которая перед ними разворачивалась: офицеры с опасным нетерпением ждали, как отец надевает чёрный войлочный котелок. Он повернулся к женщинам.

– Бог с вами, – сказал он и вместе с гестаповцами направился вниз. Иоганна услышала, как открылась и вновь захлопнулась дверь магазина. Они молча стояли в наступившей тишине. Наконец Хедвиг всхлипнула, и Иоганна вышла из оцепенения.

– Франц! – воскликнула она и побежала наверх. Сердце бешено колотилось, когда она нырнула в последнюю узкую комнату в дальнем конце коридора, отперла и распахнула маленькую дверь, ведущую на карниз, и пригнулась, чтобы заглянуть в тёмное пространство.

– Франц!

Его там не было.

Она стояла, шумно и тяжело дыша, и её взгляд бешено метался по комнате. Неужели он смог каким-то образом покинуть дом так, что никто не заметил? Это было немыслимо, и всё же она представила, как он на цыпочках спускается по лестнице, пробегает комнаты, не попавшись гестапо, а потом бежит прочь по улице. Представить его побег было почти так же страшно, как арест. Что, если он никогда не решится вернуться?

Тяжело сглотнув, она повернулась и вновь стала обходить комнаты, заглядывая под сундуки, под узкие кровати, будто он мог бы затаиться в таком тесном месте.

Где же он?

Вдруг она увидела, что окно, выходившее на остроконечную крышу, приоткрыто на долю дюйма. Она подбежала к нему, дёрнула вверх и тихо вскрикнула при виде Франца, висевшего на краю крыши. Его положение было крайне ненадёжным. Он цеплялся кончиками пальцев за стену дома, а мартовский ветер пронизывал его до костей. Но хотя он насквозь промёрз, вид у него был решительный.

– Они ушли? – спросил он. Иоганна кивнула и протянула руку, чтобы помочь ему перелезть через окно. Вновь оказавшись на чердаке, он рухнул на колени, и она поняла, что всё его тело свело, пока он висел там, скорчившись.

– Кто это был? – спросил он, неуверенно поднимаясь на ноги. Его лицо было серым в бледном послеполуденном свете. – Я понял, что это обыск.

– Гестаповцы. Они узнали о папиных собраниях. Во всяком случае, ни о чём другом они не сказали.

Он кивнул, и её пронзило тошнотворное воспоминание. В панике из-за Франца она почти забыла об отце.

– Франц, они его забрали! Они забрали папу! – Её голос срывался в крик, и чтобы не захлебнуться рыданиями, она зажала кулаком рот. – Они повели его на допрос.

– Что? – Глаза Франца стали огромными, как озёра, а лицо побледнело ещё больше. – Господи, бедный Манфред, – простонал он и покачал головой, а потом, не глядя в глаза Иоганне, добавил: – Я должен уйти.

– Уйти? – воскликнула Иоганна. – Но ты не можешь! Ты нам нужен. Ты мне нужен!

– Иоганна, он скажет им, что я здесь.

Она отшатнулась от него, но виной тому был не страх, а гнев.

– Никогда! Он никогда такого не скажет!

Франц обнял её за плечи и очень мягко ответил:

– Иоганна, они заставят его сказать.

На неё нахлынуло осознание, и она согнулась пополам от боли. Франц держал её в объятиях, а она содрогалась от рыданий. Её отец, её папа…

– Они не могут… – бормотала она, хотя и понимала, что слова бесполезны. – Зачем они… они ведь даже ничего не знают…

– Ты же понимаешь, это неважно. – Франц крепче прижал её к себе. – Это всё моя вина.

– Нет…

– Я не должен был здесь оставаться после аншлюса. И уж тем более – после Хрустальной ночи. Я знал, что так будет. Из-за меня вы все оказались в опасности.

Она выпрямилась и вытерла слёзы. Руки Франца разжались и бессильно повисли.

– Не говори так. Мы хотели, чтобы ты жил здесь. Мы тебе рады…

– Если я сдамся….

– Франц, нет! – С силой, которой она в себе не подозревала, Иоганна схватила его за плечи, удерживая на месте. – Если ты сдашься, ты сделаешь его жертву бесполезной. Ты же знаешь, что они… всё равно его допросят. – Она едва могла заставить себя произнести эти слова. Её желудок скрутило, и ей пришлось сделать несколько вдохов, чтобы прийти в себя. – Они посадят его в тюрьму или… или ещё хуже. – Внутри вскипал крик, и она закусила губу, чтобы не дать ему вырваться. – Если ты сдашься, ты ничем ему не поможешь. Но в одном ты прав – ты не можешь здесь оставаться. Только не из-за нас, а из-за тебя самого. Нам нужно спрятать тебя в безопасном месте.

Его лицо помрачнело ещё больше, взгляд затуманился. Он пожал плечами, так что она была вынуждена опустить руки.

– Где?

– Где-нибудь…

– Нет такого места.

– Должно быть. Биргит может спросить у Ингрид, или я – у отца Иосифа…

– Отец Иосиф присылал к нам людей. А коммунистов интересует только их пропаганда. Они заботятся о правах рабочих, а не евреев.

– Мы на одной стороне… – продолжала убеждать Иоганна, хотя понимала, что в его словах есть доля правды. Люди ненавидели Гитлера по очень разным причинам.

– Это пока. И в любом случае они могут расправиться с коммунистами, как расправляются с евреями. Почему эта Ингрид должна мне помогать?

– Всё равно, – настаивала Иоганна, и её голос становился всё увереннее, – мы должны попытаться. Это не может вот так закончиться, Франц, я тебе обещаю.

На миг выражение его лица смягчилось, он взял её ладонь в свою, и их пальцы переплелись.

– Я тебя люблю, – просто сказал он, и её сердце сжал ужас, потому что эти слова прозвучали как приговор. – Мне кажется, я всегда тебя любил, с той самой минуты, как впервые увидел. Ты стояла в кухне с таким видом, будто владеешь миром.

– Это не так, – прошептала она, и он сжал её пальцы.

– Но в тот миг ты завладела моим сердцем.

Она сдавленно выдохнула.

– Франц, не говори так… словно это – прощание…

– Я просто хочу, чтобы ты знала.

– Я знаю. А ты знаешь, что я люблю тебя. – Её голос стал сильнее, убедительнее. – Однажды, когда это закончится…

– Это никогда не закончится.

– Что ты! Безумие не может длиться вечно. – Она накрыла его ладонь своей. – Франц, пообещай мне, что не натворишь глупостей. Не выдашь себя, думая, что это очень благородно, и не совершишь ещё чего-нибудь такого же нелепого.

– Хорошо. – Он закатил глаза, но тут же ласково улыбнулся ей. – Обещаю не глупить.

– Чудесно. – Она обняла его, наслаждаясь реальностью момента, наслаждаясь тем, что по крайней мере сейчас они оба в безопасности и она может к нему прикоснуться. – А потом мы найдём Ингрид или отца Иосифа, и они скажут нам, что делать.

– Это ведь не может быть так легко, – заметил Франц.

– Может, – возразила Иоганна. Неожиданно она почувствовала себя очень сильной, очень решительной. Ей было ради чего бороться. И жить. – Должно быть.

Глава восемнадцатая

Биргит

Когда дверь магазина за гестаповцами и Манфредом закрылась, Хедвиг рухнула на колени, и из её груди вырвался низкий звук, похожий на стон раненого животного.

– Мама! – Биргит рванула к ней, упала на колени рядом, сжала её в объятиях. Низко опустив голову, Хедвиг раскачивалась взад-вперёд, и глаза Биргит наполнились жгучими слезами. Она никогда не видела мать такой разбитой, такой потерянной.

– Он вернётся, – пообещала она. – Они просто хотят задать ему несколько вопросов.

Конечно, Биргит и сама понимала, что это не так. Она слышала достаточно ужасных историй о людях, которые возвращались оттуда, став бледными тенями самих себя, возвращались все в синяках, порезах и ожогах, с вывернутыми пальцами, сломанными руками. Её желудок скрутило, и она с трудом могла дышать. Этого просто не могло случиться с её отцом, её дорогим папой.

– Мама, всё будет в порядке, – повторяла она, но сама слышала, как слаб её голос, и знала, что мать ей не поверит. Она сама себе не верила.

Каким-то чудом она помогла Хедвиг подняться и дойти до стула, на который мать тяжело опустилась и накрыла лицо руками. Биргит пошла варить кофе. Ей пришлось повозиться с чайником, потому что она варила кофе впервые в жизни, но ей надо было чем-то себя занять.

Вода только начала вскипать, когда в комнату ворвалась Иоганна.

– Тебе нужно найти Ингрид, – сказала она Биргит резким, даже грубоватым тоном. Её взгляд скользнул по матери, сгорбленной за столом, и вновь в сторону.

– Я не знаю, как ее найти. – Биргит уже очень давно не видела Ингрид, хотя по-прежнему получала и распространяла брошюры. Видимо, коммунистка полагала, что им лучше – и безопаснее – больше никогда не встречаться.

– А как же кофейня? – спросила Иоганна. – Ты сказала, что там сможешь связаться с ней. Нам нужна её помощь. Её или отца Иосифа – с ним я поговорю сегодня.

– Отец Иосиф ничем не сможет помочь, – бесцветным тоном произнесла Хедвиг. – Ваш отец был его единственным знакомым, кто сопротивлялся. Люди, которых он присылал сюда, были прихожанами, попавшими в беду. Им больше некуда было идти.

Биргит и Иоганна обменялись неуверенными взглядами, а потом Иоганна сказала:

– Значит, остаётся Ингрид. Франца нужно перевезти как можно скорее. Они вернутся, как только… – Она резко остановилась, снова взглянув на Биргит.

– Как только что? – спросила мать, поднимая заплаканное лицо, чтобы посмотреть на них обеих.

Выражение лица Иоганны смягчилось, губы задрожали, и она крепко сжала их.

– Как только папа им расскажет, – тихо сказала она.

– Он этого не сделает, – с достоинством заявила Хедвиг.

– Мама, у него может не быть выбора…

– Иоганна! – Биргит осуждающе посмотрела на сестру. Меньше всего их матери нужно было услышать, как ее мужа будут допрашивать. От одной мысли об этом желудок Биргит сжался, и она прижала руку к животу, решив стать сильной ради их блага. Ради отца и себя.

– Думаете, я не знаю? – произнесла Хедвиг, глухо, безрадостно рассмеявшись. – Они будут бить его. Пытать. Я это понимаю.

– Мама… – Иоганна беспомощно посмотрела на неё. Биргит повернулась к кофейнику, чтобы скрыть слёзы.

– Но он всё равно не скажет, – продолжала Хедвиг. – Ваш отец – очень сильный. Намного сильнее меня. Я всегда это понимала.

Биргит взглянула на Иоганну и поняла, что вид у неё, должно быть, такой же недоумевающий, как у сестры. Их отец не был сильным; он страдал от головной боли, оттого, что саднили старые раны времён войны, он часто отправлялся в постель сразу после ужина или засыпал в кресле у камина. Он был весёлым, и умным, и интеллигентным, и заботливым, но не сильным.

– Очень сильный, – повторила Хедвиг, как будто Биргит озвучила свои мысли вслух. – Но если можешь, найди эту Ингрид.

– Пойду к ней прямо сейчас. – Биргит направилась к лестнице. Она чувствовала, что её ведёт вперёд новая цель. – Я найду Ингрид, мама. Я обещаю.

В прошлый раз она оставила записку в кофейне. Почему бы не сделать этого снова?

Биргит торопливо шла по улице, плотно закутываясь в пальто, низко опустив голову, чтобы ненароком не встретиться ни с кем взглядом. Потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до кофейни, и когда она проскользнула внутрь, тепло комнаты и запах кофе и шнапса вызвали у нее щемящее желание, чтобы всё скорее стало как прежде. Все, кто там сидел, на секунду замолчали, прежде чем разговор возобновился. Она взглянула на мужчину за барной стойкой; в прошлый раз она просила именно его передать сообщение Ингрид. Он лишь смерил её ничего не выражавшим взглядом, но, кажется, выполнил её просьбу, и она должна была верить, что так будет и теперь.

– Я ищу Ингрид, – тихо сказала она, стоя перед стойкой, положив ладони на полированное дерево. – Она знает, кто я. Я ей помогала… в некоторых вопросах.

Управляющий продолжал до блеска натирать стакан, его лицо ничего не выражало, и он молчал. Конечно, она знала, что он вряд ли сюда подослан, но вдруг он мог её выдать? Или не он, а кто-то другой, кто подслушал бы их разговор? Она не могла позволить себе думать об этом.

– А теперь мне нужна её помощь, – продолжала Биргит уже настойчивее. – Срочно. Вы знаете, где она?

Молчание.

– Пожалуйста, – умоляла Биргит, изо всех сил стараясь говорить как можно тише. – Я уже несколько месяцев ей помогаю – и я предупредила всех, когда сюда нагрянула полиция. Разве вы не помните?

– Тихо ты, – наконец прошипел управляющий очень сердито, хотя его лицо по-прежнему не выражало никаких чувств. – Никто не говорит о таком вслух. Совсем глупая, что ли?

Биргит закусила губу и, вновь собравшись с силами, прошептала одними губами:

– Мне очень нужна Ингрид. Я должна помочь одному человеку и надеюсь, она скажет мне, как.

Он по-прежнему так же безразлично смотрел на неё.

– Это вопрос жизни и смерти! – наконец вскричала она, чем лишь сильнее его разозлила.

– Сейчас любой вопрос – жизни и смерти. Или ты думаешь, у тебя одной неприятности? – Он поставил стакан на стойку и кивнул в сторону двери. – Приходи через час.

– Что…

– Приходи через час.

Понимая, что выбора у неё в любом случае нет, Биргит вышла из кофейни. Час она провела, слоняясь по Элизабет-Форштадт, её мысли метались. Когда-то этот неблагополучный район кишел людьми – рабочими и подёнщиками, продавщицами и швеями, оборванными детьми, сновавшими туда-сюда. Теперь улицы были почти пусты. Все прятались по домам или покинули город – уехали, были арестованы или ещё хуже.

Время ползло медленно, но наконец Биргит вернулась в кофейню и с неописуемым облегчением увидела Ингрид, с сигаретой в зубах сидевшую за столиком. Перед ней стоял стакан шнапса.

Биргит не видела её больше года, но Ингрид совсем не изменилась; её тёмные волосы и алые губы ничуть не потускнели, красивое лицо было таким же волевым, в глазах читались усталость и цинизм.

– А, моя маленькая католичка, – приветствовала она Биргит. – Что там у тебя стряслось, мауси?[15]

Биргит покраснела, смущённая её насмешливым тоном.

– Моего отца арестовали гестаповцы, – тихо пробормотала она, сев напротив Ингрид. – А его ученик, Франц, ты ему помогала несколько лет назад, он, как ты знаешь, еврей. Он не может больше оставаться у нас. Его надо где-то спрятать.

– Вот как? – Ингрид приподняла тёмные изогнутые брови. – А какое отношение всё это имеет ко мне?

Её безразличие поразило Биргит. Она не думала, что Ингрид может быть всё равно.

– Я… я думала, может, ты знаешь где, – промямлила она, запинаясь. – Или знаешь кого-то, кто поможет. У тебя же должны быть связи?

– Кого-то, кто ради тебя станет рисковать жизнью? – равнодушно уточнила Ингрид. – Почему я должна подвергать себя опасности ради непонятно кого? – Она выпустила клуб дыма и мрачно посмотрела на Биргит. – Это работает в обе стороны, либсте[16]. Ты не можешь просто бежать к нам, когда тебе нужна помощь.

– Я… – Биргит хлопала глазами, охваченная внезапной яростью. – Я вам помогала, – прошипела она, впившись взглядом в Ингрид. – Всё это время я вам помогала. Я распространила все брошюры до единой, какие вы подкладывали мне под дверь…

– Ну, молодец, – протянула Ингрид, в её глазах вспыхнул вызов. – Смелая девочка.

Биргит села, чувствуя уже не злость, а усталое раздражение.

– Чего ты от меня хочешь?

– Большего, – тут же ответила Ингрид. – Гораздо большего. Одними бумажками Австрию не освободишь. Нужно действовать. Ты готова?

– Действовать? – Биргит вновь охватило волнение и вместе с тем ужас. – Что ты имеешь в виду?

Ингрид опрокинула в себя стакан шнапса одним глотком.

– Как ты думаешь, что я имею в виду?

– Мне кажется, речь о насилии. – Коммунисты были известны своей жестокостью. Саботаж, убийство, партизанская война – кровь говорила убедительнее, чем слова. Биргит сглотнула и выдержала дерзкий взгляд Ингрид. – Я права?

– Можешь называть это насилием, если хочешь, – ответила Ингрид, пожав плечами. – Я называю это обороной. Нацисты уже вторглись в Чехию, скоро настанет черёд и Польши. И кто знает, что будет потом? Никому не хватает смелости их остановить. Значит, этим займёмся мы, рабочие, как всегда и бывает.

Биргит взяла бутылку шнапса и плеснула в стакан на столе. Ингрид с любопытством наблюдала, как она сделала глоток, тут же выплюнула шнапс обратно и зашлась кашлем.

– Моя маленькая католичка, – Ингрид улыбнулась, – тебе нравится притворяться кем-то другим, да?

– Я не притворяюсь. – Биргит поставила стакан на место, горло обжигало огнём. Это была глупая бравада, но по крайней мере она придала сил. – Чего ты от меня хочешь?

Какое-то время Ингрид молчала, склонив голову, и наконец спросила:

– Ты по-прежнему встречаешься с тем солдатом? – Когда Биргит, изумлённая внезапностью вопроса, ничего не ответила, она уточнила: – Тем, что служил в Бундешире – сейчас он, конечно, там не служит?

– Он в Первой горнострелковой дивизии, – призналась Биргит. – Его перевели, так что мы не виделись с ноября.

– Но он тебе пишет? И вы встречаетесь, когда есть возможность?

Биргит пожала плечами, не зная, что ответить. Она любила Вернера – она понимала, что по-прежнему его любит, как бы порой этого ни стыдилась, – но при этом терпеть не могла говорить о нём, тем более с лидером коммунистического сопротивления.

– Ну да, наверное.

– Хорошо. Тогда вот как ты нам будешь помогать, по крайней мере пока. Потом придумаем что-то получше. Когда встретитесь, выясни, чем он занимается. Какие планы у его подразделения. Что ему известно о передвижении войск, о военных планах и так далее.

Биргит изо всех сил постаралась не вытаращить глаза от удивления.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила?

– Называй это как тебе нравится. Чем больше у нас будет информации, тем лучше мы сможем планировать свои действия. Переписка будет проверяться, поэтому таким способом ты ничего не добьёшься. Пиши просто разную ерунду, как все глупые девочки пишут своим кавалерам. – Изогнув губы в ухмылке, Ингрид ткнула сигаретой в сторону Биргит. – Но когда встретитесь, тебе придётся добыть у него информацию. Сделай так, чтобы он ничего не заподозрил. Думаю, ты справишься, верно?

– Я… – Биргит не могла представить, что расспрашивает Вернера о чём-то подобном, но уже знала – она согласна.

– Сделай это, а мы тебе поможем.

– Но мы не увидимся несколько месяцев! – воскликнула она. – А Францу нужна помощь уже сейчас.

– Ладно. – Ингрид пожала плечами, потушила сигарету. – Поверю тебе на слово. Но если ты не справишься или, ещё того хуже, решишь нас выдать, ты об этом пожалеешь, и вся твоя семья – тоже. – Её тон был очень ласковым, но Биргит похолодела. Она понимала, что Ингрид говорит очень серьёзно.

– Всё это время я была на вашей стороне, – сказала она. – Я делала всё, что вы просили. Я… я одна из вас.

– Тогда вопросов больше нет, правда? – всё так же ласково пропела Ингрид. – А насчёт Франца – иди в аббатство Ноннберг и спроси сестру Кунигунду.

– Ноннберг! – Этого Биргит уж точно не ожидала. – Там служит моя сестра, Лотта.

– Да ну? – равнодушно пробормотала Ингрид. – В общем, тебе нужна Кунигунда. Она скажет, что делать, а мы пока займёмся его документами. Ему, конечно, придётся покинуть страну. В Ноннберге он может остаться самое большее несколько дней.

– Покинуть страну? – Биргит задумалась, как это воспримет Иоганна. – Неужели он не может там просто… спрятаться?

– И навлечь опасность на весь монастырь? Нет, надо немедленно его увозить. – Ингрид поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен. – Когда тебе будет что сказать, передай сообщение Гансу, – она кивнула в сторону управляющего. – И не глупи.

Биргит внезапно захотелось отправиться в аббатство Ноннберг, не заходя в дом на Гетрайдегассе. Рассказать Иоганне и Францу сам план, а не смутную его перспективу. К своему стыду, она осознала, что ей хочется во всём разобраться и гордо вернуться домой с осознанием прекрасно выполненной работы. Подобные стремления с учётом всего происходящего были мелочны, и она понимала, что это так.

Поднявшись по крутой лестнице к аббатству, она тяжело дышала, вспотев и выбившись из сил. Она не была здесь полтора года, с того самого дня, как Лотта стала послушницей. Скоро она принесёт последние обеты, будет монахиней, а они за всё это время не обменялись ни словом. Неужели такое возможно? Или всё это, как многое в жизни, просто оказалось забыто?

Биргит позвонила в колокольчик, и открывшая ей монахиня смерила её хмурым взглядом.

– Да?

– Мне нужно видеть… – Биргит замялась. Она ничего не знала об этой Кунигунде, а Кунигунда ничего не знала о ней. А если эта монахиня, у которой такой кислый вид, что-то заподозрит? Любой разговор, любое слово могло таить в себе опасность. – Лотту Эдер. – Она вдруг ощутила, как важно сейчас увидеться с сестрой, рассказать ей обо всём, что произошло.

– Вы имеете в виду сестру Марию Иосиф? – уточнила монахиня, чуть слышно фыркнув, и Биргит кивнула.

– Да. Я её сестра. Дома… плохие новости.

Монахиня кивнула.

– Хорошо.

Спустя несколько минут Биргит отвели в маленькую голую комнату, где Лотта почти два года назад простилась с семьёй. Это было в прошлой жизни, которая закончилась, когда войска пересекли границу. Все изменилось, и только Лотта осталась прежней, всё это время оставаясь здесь, в спокойствии, в безопасности.

Интересно, подумала Биргит, тревожится ли сестра за них. Волнуется ли? Или она даже не знает об опасностях, с которыми они столкнулись?

Дверь открылась, и вошла молодая женщина. Бледный, гладкий овал её лица обрамляла белая намитка, скрывавшая волосы и шею до самого подбородка. Её чёрная ряса шуршала при ходьбе, руки были спрятаны в широких рукавах. Биргит потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что эта женщина – её сестра.

– Лотта, – прошептала она.

– Теперь я сестра Мария Иосиф, – ответила Лотта, склонив голову. Биргит не знала, почему, но эти слова её разозлили, и пришлось подавить в себе раздражение, чтобы не огрызнуться.

– Как ты?

– Хорошо. – Лотта стояла перед ней, сложив руки на талии и глядя на Биргит так, словно она была незнакомкой, отнимавшей у неё время. Её терпеливый вид казался натянутым, как костюм, который можно надеть и снова снять. – Сестра Агнес сказала, у тебя новости.

– Да. – Биргит указала на пару жёстких стульев. – Может, сядем?

Лотта не ответила, и Биргит подумала, что она откажется, но она присела на край стула, как будто в любой момент была готова встать и уйти. Она молчала, и Биргит вновь начала злиться. Неужели столько времени спустя сестре нечего сказать?

– Папу арестовали, – наконец начала Биргит и почти с удовлетворением отметила, что лицо Лотты наконец изменилось – глаза распахнулись, губы разжались. – В дом пришли гестаповцы и сказали, что до них дошли сообщения о подозрительной деятельности. – Голос Биргит задрожал. Лишь теперь, несколько часов спустя, до неё стала доходить реальность происходящего. – Они обыскали дом, разбили мамин фарфоровый сервиз и много чего ещё. И они забрали папу, Лотта! – Она наклонилась вперёд, будто это могло помочь сестре проникнуться ужасом её рассказа. – Они его забрали.

Лотта вздрогнула и отвела взгляд.

– А Франц? – помолчав, спросила она. Биргит покачала головой.

– Они его не нашли. Я не знаю, почему. Я пришла сюда за помощью. – Она осеклась, не зная, рассказывать ли сестре о том, что она услышала от Ингрид. А если Лотта не знает о евреях в монастыре? Но, конечно, если бы она узнала прямо сейчас, она вряд ли кому-то донесла бы.

– За помощью? – бесцветным тоном повторила Лотта.

– Францу пришлось покинуть дом, – помолчав, объяснила Биргит. – Там он подвергает опасности себя и нас. Но я знаю тех, кто может помочь.

– И они помогли?

Биргит набрала в грудь побольше воздуха.

– Они велели прийти сюда, – ответила она. Лотта нисколько не удивилась. – Велели спросить кого-то по имени Кунигунда.

Лотта медленно кивнула.

– Да. Я знаю сестру Кунигунду.

– Знаешь? – Биргит вновь ощутила, как накатывает волна облегчения. – Это не опасно? Что мне нужно сделать?

Лотта покачала головой.

– Таких подробностей я не знаю. Только то, чем она занимается.

Может быть, Биргит показалось, но в голосе Лотты она услышала смутное неодобрение.

– Ты нам поможешь? – спросила она, но Лотта не ответила. – Ты ведь должна нам помочь?

– Я… я только недавно узнала, что происходит. – Лотта закусила губу. – Я не знала, как быть, что обо всём этом думать. И сейчас не знаю. Всё это так сложно, Биргит! – На миг она стала похожа на маленькую девочку, которая упала и ждёт, когда старшая сестра поможет ей подняться и отряхнуться.

– Это не сложно, – ответила Биргит и сама поразилась, как жёстко прозвучал её голос. Она наклонилась вперёд, впилась взглядом в сестру. – Это совсем не сложно. Это очень просто и ясно, Лотта. Мы боремся со злом. Со злыми людьми, которые хотят уничтожить всё светлое и правильное, что есть в мире. Вот насколько всё просто. Никакой выбор здесь не стоит. – Она указала на намитку, скрывавшую золотые волосы сестры и часть её лица: – Дав обет, ты уже сделала свой выбор.

– Настоятельница говорит нам то же самое, – прошептала Лотта. – Но…

– Но что?

Лотта покачала головой и почти прохныкала:

– Я не знаю, как быть храброй.

Глядя на неё, Биргит вспомнила прежнюю Лотту – ласковую, легкомысленную Лотту, которая хотела лишь мира и веселья, радости и музыки.

– Я тоже не знаю, – призналась она. – Но дело не в том, чтобы быть храброй, Лотта. Дело в том, чтобы действовать, даже когда тебе страшно.

Лотта судорожно вздохнула.

– Но что я могу сделать?

– Ты можешь помочь спрятать Франца, – сказала Биргит. – Помнишь Франца, Лотта? Франца, который так прекрасно играет на пианино, который всегда шутил, дразнил и смешил тебя?

– Конечно, я помню Франца, – прошептала она.

– Если он останется в доме, его почти наверняка арестуют. Как и всех нас. – При мысли о возвращении этих жестоких мужчин в кожаных перчатках Биргит ощутила, как всё тело покрылось холодным по́том. – Прошу тебя, Лотта. Я не знаю, как говорить с Кунигундой и кому здесь можно доверять. Прошу тебя, ты ведь моя сестра. Неужели ты не поможешь мне? Не поможешь Францу?

Глава девятнадцатая

Лотта

Биргит, не отрываясь, смотрела на сестру, ждала ответа, но Лотта была не в силах выдавить ни слова. Она искренне сказала, что не знает, как быть храброй. Она не знала даже, с чего начать. Прямо сейчас ей больше всего на свете хотелось сбежать подальше и сделать вид, что Биргит не приходила сюда и ни о чём её не просила.

Прошло несколько недель с тех пор, как Лотта доложила настоятельнице о том, что, или, точнее, кого она обнаружила в кладовой. Но та не ответила на её вопросы. Теперь Лотту мучила нерешительность, страх – и кризис веры.

Что такое послушание? Настоятельница, судя по всему, считала, что это высшая миссия, подчинение Самому Господу, но с тех пор, как Лотта пришла в монастырь, всё, чему её учили, во что ей полагалось верить, было подчинением обязательствам, которые Бог на неё возложил. Смириться, отказаться от любой мысли о своеволии или решимости, повиноваться без всяких вопросов и сомнений. В этом были и безопасность, и удобство, и это было правильно. Это должно было быть правильно.

– Лотта… – беспомощно произнесла Биргит, широко разводя руками. – Скажи что-нибудь, пожалуйста.

– Ты не понимаешь, о чём просишь.

– Я не понимаю? – Биргит недоверчиво посмотрела на неё. – Я только сегодня видела, как в наш дом ворвались гестаповцы! Я видела, как они забрали папу! Прямо сейчас, пока мы говорим, его, скорее всего, допрашивают! – Её голос задрожал, но она сделала над собой усилие и продолжала: – Как ты можешь думать, будто я ничего не понимаю?

Лотта сглотнула. Ей очень хотелось отвести взгляд, но она не могла.

– Я могу подвергнуть опасности других монахинь, – прошептала она. – Разве я вправе…

– Подвергнуть опасности себя – вот что ты имеешь в виду, – заметила Биргит, и Лотта вспыхнула, услышав в голосе сестры раздражение. – Остальные и так в опасности, раз этим занимается твоя Кунигунда. И почему в таком случае ты не хочешь нам помочь?

Лотта опустила глаза, стала рассматривать свои руки, сложенные на коленях. Она думала о днях, месяцах и даже годах – почти двух, которые провела за стенами аббатства, наслаждаясь простотой, безмятежностью, тишиной. Не нужно беспокоиться. Не нужно бояться. И при первой возможности отказаться от своего благополучия, каким бы оно ни было, при первой же возможности рискнуть своими благами – ради собственной семьи – она отказалась.

Изменилась ли она к лучшему, живя в монастыре? Или она просто стала эгоистичнее, думая, будто учится смирению, послушанию, жертве? При этой мысли глаза Лотты наполнились слезами, и она сердито их сморгнула. Как она могла усомниться хоть на миг, хоть на секунду? И всё же ей по-прежнему трудно было говорить.

– Так странно снова оказаться здесь, – заметила Биргит, оглядывая комнату. Лотта подняла голову и увидела, какой измученной выглядела сестра – её лицо было бледным, волосы выбились из тугой причёски. – Ты скоро станешь монахиней? Я думала, послушницей ты будешь только год.

– По меньшей мере год, но чаще два. Настоятельница ещё не говорила, что кто-то из нас готов принять обет.

– Полагаю, сейчас ни в чём нельзя быть уверенным, даже в этом. – У Биргит вырвался вздох, резкий, как порыв ветра, и всё её тело обмякло. Она взяла себя в руки, выпрямилась. – Ну, раз ты не хочешь помогать, можешь хотя бы пригласить сюда Кунигунду, чтобы я поговорила с ней?

Лотта напряглась, потрясённая осознанием того, что Биргит уже в ней разочаровалась, уже списала её со счетов. Конечно, она ведь не дала сестре причин надеяться.

– Я не сказала, что не помогу, – пробормотала она, и Биргит взглянула на неё с усталой покорностью.

– Я думала, ты только что это сказала.

– Просто… – Лотта сглотнула. – Это тяжело.

– Я знаю. – Биргит вдруг взяла руку Лотты, лежавшую на коленях, и крепко сжала. Лотта напряглась ещё сильнее; она уже не помнила, когда к ней в последний раз прикасались. Кожа Биргит была тёплой и мягкой, хотя на кончиках пальцев появились мозоли от работы. – Большую часть времени, если не всё, я провожу в постоянном страхе, Лотта. Я так боюсь. Последние несколько месяцев я жила в ожидании стука в дверь. Как и все мы. И вот мы дождались… – Её голос сорвался, и пальцы Лотты будто сами собой сжали ладонь сестры.

– Прости, что я не с вами, – прошептала она, вложив в эти слова всю свою искренность.

– Мы скучаем по тебе. – Биргит сжала её руку. – Дом без тебя совсем не тот, Лотта. Так тихо. Мы даже больше не поём. – Она печально улыбнулась. – Какие уж мы без тебя сёстры Эдельвейс.

У Лотты вырвался сдавленный смех.

– Это было так давно… когда мы пели в «Электролифте».

– Давно. Почти пять лет назад.

Лотта покачала головой, бессильно пытаясь противиться нахлынувшим воспоминаниям. Она оставила старую жизнь позади, больше не думала об этом. Так было гораздо легче, но Биргит сорвала с петель дверь, за которой всё это хранилось, и чувства вновь нахлынули, и Лотта поняла, как сильно скучала.

– Столько всего изменилось, – тихо бормотала Биргит. – Ты бы сейчас не узнала наш город, Лотта. Повсюду знамёна со свастикой. Нацисты бродят по улицам. Им ничего не стоит арестовать или избить человека. Все вне себя – кто от ужаса, кто от самодовольства. – Она посмотрела на сестру, и внезапно в её взгляде зажглось что-то похожее на любопытство. – Ты ни разу не покидала Ноннберг? – когда Лотта покачала головой, у Биргит вновь вырвался долгий, печальный вздох. – Так странно. Как мало ты, должно быть, обо всём этом знаешь.

– Я и не должна была знать, – чуть сдавленно произнесла Лотта. – Я оставила ту жизнь позади.

– Тем лучше для тебя, – ответила Биргит скорее печально, чем едко. – Учитывая, в каком теперь мы живём мире, я и сама бы не прочь стать монахиней.

– Суть же не в том, чтобы оставить мир, – начала было Лотта, но осеклась. Она повторяла то, чему её учили отец Иосиф и настоятельница, но в её устах эти слова становились ложью. Она оставила мир – и была этому рада.

– Так ты поможешь? – Биргит подалась вперёд, не выпуская её руку. Лотта опустила глаза, посмотрела на их переплетённые пальцы. Всё это – близость, вспыхнувшие давно забытые чувства – давило на неё. Нервы внезапно напряглись, вспомнилась старая боль. Тоска, сомнения и страхи, давно похороненные в глубине души, вновь выплыли на поверхность.

– Да, – прошептала она, не поднимая взгляда. – Я помогу.

Биргит облегчённо выдохнула, разжала пальцы.

– Спасибо. Ты поговоришь с этой Кунигундой?

Лотта тихо рассмеялась.

– Да, но мы не очень-то ладим.

– Разве монахини могут не ладить? – изумилась Биргит, и её брови поползли вверх. – Я думала, вы все должны любить друг друга.

– Да, но… – Лотта вспоминала, как на публичной исповеди рассказала о поведении Кунигунды. Как следила за ней, как осуждала. Всё это показалось ей теперь таким мелочным, что стыд стал ещё сильнее.

– Я поговорю с ней, – пообещала она.

– Нужно спрятать Франца как можно скорее. Если можно, сегодня.

– Сегодня… – Лотта взглянула в окно. Уже сгущались сумерки. – Не знаю, получится ли…

– Это вопрос жизни и смерти, Лотта.

Жизни и смерти. Жизни и смерти Франца, а может быть, даже всей её семьи. Желудок Лотты сжался. Она кивнула.

– Тогда я прямо сейчас пойду её искать.

– Я подожду.

Лотте казалось, что она идет сквозь туман или, может быть, пелену сна. Всё ощущалось острее – стук сандалий по камням, холодный воздух, обжигавший щёки. Свет лился с неба яркими оранжевыми и красными полосами, лиловые сумерки сползали с гор, как вуаль.

Воздух был таким резким, что Лотте захотелось вдохнуть его полной грудью, ощутить, как он наполняет её дыханием жизни. Я жива, подумала она. Прямо сейчас я жива.

Может быть, так и ощущалась храбрость? Как мучительное осознание, ощущение того, что время драгоценно и мимолётно, течёт, как вода, неустанно тикает, как часы отца? Сколько ещё времени у неё будет? Она думала, что умертвит свои земные, плотские желания, но теперь остро их чувствовала. Мне всего двадцать, кричал её разум. Я хочу жить. Я, может быть, уже столько всего убила, но это? Дыхание моего тела, моё сердце, которое так бьется? Я не могу их уничтожить, я не стану этого делать.

Ей казалось, что за последние два года она не открыла для себя вообще ничего нового.

Лотта знала, что сестре Кунигунде сегодня поручили убирать спальню, и уже близилась вечерня. Она быстро шла по коридору, ощущая каждое проходящее мгновение, время, казалось, бежало все быстрее и быстрее.

Сестра Кунигунда стояла на коленях и скребла каменный пол. Она подняла голову, когда вошла Лотта, и холодно произнесла:

– Сестра Мария Иосиф.

– Тебя хочет видеть один человек, – с трудом произнесла Лотта. Напряжённость между ними ощущалась сильнее, чем обычно. – Моя сестра.

Кунигунда вопросительно подняла брови.

– Она пришла, чтобы попросить помочь ученику моего отца, Францу Веберу.

Кунигунда молчала, не сводила с неё глаз.

– Он еврей.

– А, – она медленно кивнула, – тебе нужна моя помощь.

– Моей сестре… – начала было Лотта, но тут же осеклась. – Да.

Во взгляде Кунигунды впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. Она поднялась с пола, стряхнула с рясы пыль.

– Твоя сестра здесь?

– Да, в комнате для посетителей.

– Иду. – Кунигунда побрела к двери, оглянулась. – А ты?

Удивлённая, Лотта поднялась на ноги.

– Да… да, я иду.

Едва они вошли, Биргит подлетела к ним.

– Вы Кунигунда? – спросила она.

– Сестра Кунигунда, да. – Кунигунда вошла в комнату, Лотта помедлила, закрыла за ними дверь. – Вам нужна помощь, – сухо констатировала она.

– Да, и как можно скорее. У вас есть… место?

– Да, у нас есть место. – Кунигунда с вызовом посмотрела на Лотту. – У нас всегда есть место.

– Так что мне делать?

– Подходите к боковой двери сегодня вечером, во время вечерни.

– Но вечерня уже вот-вот… – начала было Лотта, но Кунигунда взглядом заставила её замолчать.

– Ждите у ворот. Стучать не надо. Вас встретят.

– Не вы? – с тревогой спросила Биргит. Кунигунда покачала головой.

– Может я, а может нет. Не знаю. Если человек, который откроет ворота, удивится, быстро уходите.

В глазах Биргит вспыхнул страх.

– Хотите сказать, к воротам может подойти тот, кто не…

– Такого быть не должно, но кто знает. Иногда к этим воротам приносят дрова или ещё что-нибудь.

Биргит сглотнула. Кивнула.

– А потом?

– Потом ваш друг может на какое-то время остаться здесь. Конечно, для всех будет лучше, если он как можно скорее покинет монастырь. Конечно, ему необходимы документы. Их мы сделать не сможем.

– Да, я знаю того, кто об этом позаботится. Но что случится потом – куда он пойдёт?

– Это не моя забота, – быстро ответила Кунигунда. – И если на то пошло, не ваша тоже. Чем меньше вы будете знать, тем лучше. Если вас спросят, вы ничего не сможете ответить.

– Ну, вряд ли нас спросят, – заметила Биргит.

– Это верно, скорее допросят, – согласилась Кунигунда, и какое-то время все трое молчали, осознавая степень риска, на который идут. Наконец Биргит сказала:

– Нашего отца сегодня забрали. Повели на допрос.

Лицо Кунигунды приняло сочувственное выражение, которое тут же сменилось решительным.

– Тем больше причин скорее с этим разобраться. Идите быстрее. И возвращайтесь как можно скорее, как только стемнеет.

Биргит кивнула, посмотрела на Лотту.

– Ну… – она сглотнула, – мы ведь ещё увидимся?

Лотта подняла глаза, потрясённая тем, как сильно она изменилась за столь короткое время. Она уже чувствовала, что прошлое устремилось ей навстречу, и она не могла представить себе возвращение к прежней жизни. Вновь читать молитвы, подметать пол, сидеть в тишине… Это казалось абсурдным. Это казалось ужасным, но в то же время ей сильнее, чем всегда, хотелось той простоты, той безопасности. И она понимала, что их не вернуть.

– Увидимся, – сказала она и физически, как рябь в воздухе, ощутила изумление Кунигунды. – Я встречу вас у ворот, – пообещала она, и Биргит улыбнулась.

Следующий час тянулся с чудовищной медленностью, но с каждой минутой, с каждой секундой ужас и решимость Лотты росли. Она готова была это сделать, невзирая на скептицизм Кунигунды и собственный страх. Она хотела этого, пусть и боялась по-прежнему. Может быть, вот как ощущалась храбрость.

– Нельзя отлучаться вдвоём во время вечерни, – сказала Кунигунда, когда Биргит ушла. – Это может вызвать подозрения.

– А кто может нас подозревать? – спросила Лотта. – Кто об этом не знает?

– Есть несколько человек, – мрачно пробормотала Кунигунда. – И они решат, что их долг перед Богом – доложить о нас. – Она многозначительно посмотрела на Лотту, и та приподняла подбородок.

– Я о тебе не докладывала.

– Но ты говорила с настоятельницей.

Настоятельница всё ей рассказала, поняла Лотта, и её вновь охватило чувство вины. Что подумала досточтимая мать об её ханжеских разглагольствованиях? Вспомнив об этом, она съёжилась от отвращения к себе, в то же время понимая, что с тех пор не стала лучше.

– Я не хотела, чтобы у тебя были неприятности. Во всяком случае, такие.

– Ты хотела, чтобы я лишний раз прочитала «Радуйся, Мария»? – Как ни странно, глаза Кунигунды смеялись.

– Не знаю, чего я хотела, – призналась Лотта. – Наверное, чтобы всё стало как раньше. Но это невозможно, да?

– Да, – ответила Кунигунда, – невозможно.

Лотта опустила голову.

– Прости, что рассказала о тебе настоятельнице. Теперь я на твоей стороне, сестра Кунигунда, и мы заодно.

Колокола звонили к вечерне, эхом отдаваясь в тишине холодной ночи, когда Лотта шла к боковым воротам аббатства. Она ускользнула, когда сёстры начали собираться, и, пробираясь по коридору, поймала взгляд Кунигунды и заметила её понимающую полуулыбку.

У ворот никого не было. Лотта дрожала на холодном ветру – март выдался по-зимнему холодным, и пики Зальцкаммергут были по-прежнему покрыты снегом.

Когда же они придут? Вдруг их остановили, вдруг даже арестовали? Они всё расскажут, как и обещала Кунигунда, и вскоре у дверей аббатства появятся гестаповцы.

Тогда, сказала себе Лотта, они арестуют и меня, но вера поможет мне быть храброй. Это всё, что я могу.

Мысль немного успокоила её, но лишь немного. Она выпрямила спину, и всё её тело напряглось, когда она услышала шаги. Напряжённо вглядываясь в темноту, она думала – как жаль, что нельзя иметь при себе фонарика. Наконец из темноты выплыло круглое, как луна, лицо Биргит, а с ней шли Франц и Иоганна. При виде обеих сестёр Лотта не смогла сдержать радостный вскрик.

– Вы пришли!

– Это было непросто, – прошептала Биргит. – Мы ещё никогда так поздно не выходили из дома.

– А для евреев ввели комендантский час, – добавила Иоганна и улыбнулась Лотте. – Я рада тебя видеть. Хотя с трудом тебя узнала!

– Да, это так странно. – Лотта нервно рассмеялась. Она полтора года не видела своего отражения в зеркале и представить не могла, как она теперь выглядит. – И я рада видеть вас всех.

Глаза Франца, казалось, светились в темноте, и когда он улыбнулся ей, его зубы блеснули белизной.

– Как ты, Лотта?

– Она теперь сестра Мария Иосиф, – напомнила Биргит, неуверенно улыбнувшись Лотте. Растроганная, Лотта улыбнулась в ответ и отступила в сторону, чтобы они могли пройти через ворота.

– Можешь по-прежнему звать меня Лоттой, – сказала она Францу. – А теперь поторопись. Я покажу дорогу. – Она повернулась к Биргит и Иоганне. – А вам лучше уйти. Чем меньше людей, тем меньше будет вопросов.

Биргит кивнула и отвела взгляд от Франца и Иоганны, а Лотта – нет, и потому она смутилась, увидев, как старшая сестра обнимает Франца, уткнувшись ему в плечо.

– Я вернусь, – пообещал он, гладя её волосы. – Я вернусь к тебе, Иоганна, обещаю.

Иоганна кивнула и отступила в сторону.

– Иди, – сказала она. – Да хранит тебя Господь.

– Спасибо тебе, – Франц обнял Биргит, – что была со мной так терпелива. Мне никогда не стать таким талантливым часовщиком, как ты.

– Не говори так, – пробормотала Биргит. – У тебя куда больше способностей.

– Заботься о магазине, – сказал Франц и вновь посмотрел на Иоганну. В его взгляде было столько любви и тоски, что сердце Лотты сжалось. – До свидания.

Лотта наконец осмелилась шагнуть к сёстрам и тоже обнять их. Тепло их тел, прикосновения их рук были такими удивительными и желанными. Она скучала по всему этому, поняла Лотта. Она скучала по тому, что в своё время принимала как должное.

– Бог с тобой, – прошептала она и быстро пошла в сад аббатства. Шаги сестёр эхом отдались в тишине и стихли. Франц жизнерадостно улыбнулся Лотте.

– Куда теперь?

– В пустую кладовую. Боюсь, не самое уютное место, но что делать.

– Ничего.

Лотта заперла ворота, прежде чем повести Франца по тёмному монастырю в кладовую, дверь которой она впервые распахнула несколько недель назад, шагнув навстречу ужасу и смятению. Теперь она была пуста, чисто выметена и безобидна; Кунигунда отвела её сюда после того, как они проводили Биргит.

– Я принесу одеяло, – сказала Кунигунда, – и немного еды. Больше дать не могу, а то кто-нибудь заметит.

Теперь, когда Лотта открыла дверь кладовой, она почувствовала, что должна извиниться за её тесноту – здесь не было ничего, кроме одеяла, буханки хлеба, кусочка колбасы, завернутого в вощеную бумагу, и кувшина с водой.

– Прости, это совсем немного.

Франц положил руку ей на плечо.

– Идеально. Я так благодарен вам и другим монахиням. Всем, кто мне помог.

Теплота и искренность в его голосе и пристыдили, и растрогали её.

– Как ты можешь быть таким добродушным? – прошептала она. – Почему ты не злишься?

Какое-то время Франц молчал.

– Я злюсь, – ответил он наконец, но она услышала в его голосе печаль, а не ярость. – Меня переполняет злость от того, во что превратился мир, что позволено делать сумасшедшим. Но я понимаю, что она не принесёт пользы ни мне, ни другим. В этом мире и так слишком мало доброты.

– Да, ты прав, – ответила она. – И наша задача – наш долг – нести в этот мир больше добра, чего бы это нам ни стоило.

Его глаза и зубы блестели в темноте.

– Ты боишься, Лотта? Что это будет тебе слишком дорого стоить?

– Нет, – ответила она, и в её словах была по крайней мере доля искренности. – Уже нет.

Глава двадцатая

Иоганна

Сентябрь 1941

Иоганна быстро оглядела пустынную улицу, освещённую последними солнечными лучами, прежде чем броситься в узкий переулок, идущий вдоль аббатства. Хотя поблизости никого не было, она низко опустила голову, повязанную шарфом. Даже два с половиной года каждый месяц, а то и дважды в месяц посещая аббатство, она понимала, что осторожность не будет лишней. Лотта оставила ворота незапертыми, чтобы сестра могла легко проскользнуть внутрь и торопливо пройти вдоль пустого монастыря к маленькому кирпичному сараю в глубине сада, где хранились сломанные инструменты, пустые мешки и тому подобное. Быстрый, лёгкий стук – два удара, пауза, ещё один удар, их сигнал – и дверь отпиралась и открывалась. Иоганна поспешила внутрь, и её обхватили жилистые, сильные руки.

– Привет, либлинг[17], – пробормотал Франц, зарывшись в её волосы.

Иоганна прижалась щекой к его воротнику и закрыла глаза, переполненная чувствами, как в каждую их встречу. Эти свидания были такими мимолетными, такими драгоценными, и каждый раз она думала – вдруг это последнее. Казалось невероятным, что они провели так два с половиной года.

Когда Франц только что прибыл в аббатство, они с Иоганной ожидали, что его в ближайшие дни заберут. Биргит сказала, что, как только он получит новые документы, удостоверяющие личность, его переправят через границу в Швейцарию, на свободу. Иоганна попрощалась с ним, думая, что может больше никогда его не увидеть, несмотря на обещания Франца пережить войну и вернуться к ней. Она не могла не чувствовать, что это опасно – хотеть чего-то так сильно.

В общем, ничего не вышло. Два дня спустя Биргит вернулась в дом на Гетрайдегассе, бледная, с широко распахнутыми глазами.

– Я только что получила сообщение от Ингрид, – сказала она тихим голосом, хотя подслушать было некому. – Человек, который подделывает документы, арестован.

Иоганна прижала руку к горлу, думая, как быть дальше, какими могут быть последствия.

– Что это значит для Франца?

– По крайней мере, он в безопасности, – ответила Биргит. – Тот, кто мне это передал, не знает подробностей. Кунигунда сказала мне, что так будет лучше, и я ей верю.

– А как же Франц? Как он покинет монастырь?

– Никак, – прямо ответила Биргит. – По крайней мере, пока не найдётся новый человек, подделывающий документы.

Его не нашли и несколько месяцев спустя, потому что на первый план вышли другие задачи. После того, как Гитлер объявил войну Альянсу, группа сопротивления неуклонно и решительно двигалась вперед, нанося удары по поездам снабжения и железнодорожным путям, делая самодельные бомбы из бутылочного стекла и кислоты, обрезанных труб и пороха. Иоганна узнала об их действиях от Биргит и подозревала, что сестра была замешана в некоторых из них, судя по тому, что ночью часто выбиралась из постели, покидала дом и возвращалась незадолго до утра. Иоганна не спрашивала об этом Биргит; она понимала, что лучше не знать, даже когда дрожала от страха перед опасностью, которой подвергла себя сестра, да и все они.

В любом случае, к тому времени, когда нужный человек был найден, Франц решил с благословения настоятельницы остаться в аббатстве.

– Сейчас опаснее пытаться попасть в Швейцарию, чем оставаться в Зальцбурге, – сказал он однажды вечером Иоганне, когда она пришла к нему, скользя по улицам и переулкам, как тень. – Большинство здешних монахинь на моей стороне, а некоторых сомнительных можно держать в неведении. Для них я всего лишь садовник, и теперь у меня есть документы, подтверждающие это.

– А если они заподозрят и донесут на тебя? – спросила Иоганна, разрываясь между беспокойством и облегчением оттого, что Франц останется.

– Это риск, на который я должен быть готов пойти. Я хочу остаться. – Он сжал её руку, переплёл её пальцы со своими. – Я не хочу оставлять тебя.

Так что он перебрался в сарай в задней части сада аббатства, подальше от посторонних глаз. Монахини снабдили его бельём, одеялами, книгами и посудой. Он приносил аббатству пользу, занимаясь мелким ремонтом, чиня инструменты, помогая в саду. Для всех, кто мог задать вопросы, он был Генрихом Мюллером из Гродига, сыном фермера, выполнявшим в монастыре работы, которые не могли выполнить сами монахини.

И всё же они жили в страхе, и так долго, что Иоганна не могла вспомнить, каково это, когда не ощущаешь тугой узел беспокойства в горле, не чувствуешь, как сердце начинает колотиться, стоит ей услышать шаги или стук в дверь. Она в последний раз обняла Франца.

– Ты приятно пахнешь, – заметила она, и Франц рассмеялся.

– Ты имеешь в виду, лучше, чем выгребная яма? Что ж, я вчера вымылся у колонки. Вода была ледяной, но всё равно приятно.

– Ты должен быть осторожнее, – напомнила она, и Франц посмотрел на неё с насмешливой нежностью.

– Я осторожен, Иоганна. Я не покидаю сарай, когда сюда приходят.

– Долго это продолжаться не может, – заметила Иоганна, но её слова прозвучали неубедительно. Франц снова рассмеялся, на этот раз горько.

– Думаю, может.

Иоганна часто приносила ему газеты, хотя в них не было ничего, кроме пропаганды и откровенной лжи. Они обычно портили ему настроение, но она всё равно их приносила, зная, как ему не хватает новостей, как ему не хватает чего-то, кроме четырёх стен сарая и границ монастырского сада.

– Конечно, всё скоро изменится, – настаивала Иоганна. – У них уже и сейчас дела идут не очень, ты же видишь это между строк.

«Гитлер по-прежнему на вершине успеха» – сообщали газеты. В июне вермахт предпринял масштабное вторжение в Советский Союз. Среди тысяч его солдат была и Первая горнострелковая дивизия, где служил Вернер, – её перебросили в Украину, чтобы она продвигалась к Москве, по пути одерживая лёгкие победы.

Однако всего несколько дней назад больше тысячи немецких солдат погибли от мин-ловушек, расставленных советскими войсками в Киеве, и Гитлер пообещал быструю и жестокую расправу. Он уже провозгласил, что будет морить голодом ленинградцев, пока те не подчинятся. Франц подчёркивал, что огромные ресурсы Советского Союза: оружие, солдаты, – пушечное мясо, как он с горечью их называл, – более чем равны ресурсам Гитлера, но потребуется время. Сколько именно времени, они не знали, и вряд ли кто-то знал.

– Главное, не терять надежды, – твёрдо сказала Иоганна. – Без неё мы ничего не сможем.

– Я знаю, – ответил он, но не слишком уверенно, и Иоганна не могла его винить. Он долгое время прожил, можно сказать, в шкафу, лишь изредка выбираясь в сад, а еды ему с трудом хватало, чтобы не умереть от голода. Монахини были к нему настолько щедры, насколько могли, но всем урезали рацион, а они и без того питались просто и скудно. К тому же Иоганна понимала, что некоторые монахини не знают, кто на самом деле Франц, и могут заметить, что еда постоянно исчезает. Осторожность не была лишней.

Когда Франц отступил чуть в сторону, Иоганна заметила, какой он бледный, хотя только что закончились три месяца солнечного лета. Он сильно похудел – стройная от природы фигура теперь казалась измождённой, но в руках ещё оставалась сила, а сила духа была столь же несомненной, как и всегда. Она любила его уже пять лет, но совместное будущее по-прежнему казалось далёким, если вообще возможным.

– Как там отец? – спросил Франц, как всегда, и, как всегда, Иоганне не хотелось честно отвечать на этот вопрос. Манфред вернулся из штаб-квартиры гестапо на Хольфгассе, но вернулся совсем другим человеком – сломленным. Он провёл там всего одну ночь и утром пришёл домой, измученный, ошеломлённый, совершенно раздавленный, пусть и без видимых следов насилия.

Хедвиг с плачем рухнула ему на шею, и Манфред неловко потрепал её по руке, но не сказал ни слова. Иоганна и Биргит смотрели на них с осторожной, пугливой радостью. Её сменил наползающий ледяной страх, когда Иоганна заметила отсутствующий взгляд отца.

– Папа, – спросила она, – что случилось? Ты в порядке? Они… – Она не смогла заставить себя задать этот вопрос.

Отец механически, как заводная кукла, кивнул вверх-вниз, продолжая похлопывать жену по руке. Я вернулся, повторял он снова и снова. Я вернулся.

Он отказался сказать хоть слово о том, что произошло в квартире на Хольфгассе, – Иоганна не знала, не хотел он или не мог. Но она видела, что отец изменился, и какая-то живая, бесценная часть его души умерла. Может быть, от ужаса вновь дала о себе знать старая травма головы, полученная ещё в годы Первой мировой, а может быть, он подвергался пыткам, следы которых не были видны глазу. Отец молчал об этом, и он безвозвратно изменился.

Он стал тенью самого себя – милой, приятной и даже сохранившей черты былой ироничности, которая так нравилась Иоганне, но не более того. Головные боли стали чаще и сильнее, сознание – спутаннее, и последнее беспокоило Иоганну больше всего. Ни с кем не обсудив этот вопрос, он почти полностью оставил работу, поздно вставал, рано ложился и часами молча сидел в гостиной у окна, глядя в никуда. Порой он брался за книгу, но одолевал лишь несколько страниц, и она, забытая, лежала у него на коленях.

Хедвиг бросила все силы на то, чтобы оберегать мужа, и обрушивала свой гнев на любого, кто мог потревожить его покой – не то чтобы кто-то рисковал. Биргит лишь время от времени спрашивала совета отца по поводу магазина, но по большей части управлялась с ним одна. Все надеялись, что время, свежий воздух и солнечный свет исцелят Манфреда.

И может быть – Иоганна должна была цепляться за любую, самую слабую надежду – ему становилось лучше, по крайней мере немного. В день, когда Германия – а значит, и Остеррайх – объявила о начале войны, он, сидя в гостиной, залитой сентябрьским солнцем, вслушивался в слова, звучавшие по радио.

– Мы знали, что это произойдёт, – печально произнёс он, обведя глазами домочадцев, когда сообщение закончилось. – Мы знали.

Иоганне оставалось только радоваться, что он сказал хоть что-то.

– Так же, – ответила она теперь Францу, мерившему шагами крошечный сарай. – И если честно, не думаю, что ему станет лучше.

– По крайней мере, не становится хуже.

– Это да. – Теперь им оставалось надеяться только на то, чтобы не стало хуже. И этого, осознала Иоганна, было достаточно. Если только их не лишат последнего…

– Пойдём посидим на одеяле, – предложила она. – Я принесла кофе.

– Ты имеешь в виду цикорий? – с улыбкой спросил Франц.

– Ну да. – Рассмеявшись, она расстелила одеяло и стала расставлять на нём всё необходимое для пикника – графин с цикорием и несколько кусочков пирога, который испекла мать, пусть и, к её большому неудовольствию, не обошлось без маргарина и яичного порошка. Хедвиг не раз сквозь зубы ворчала, что если бы они остались в Тироле, у них до сих пор были бы и яйца, и масло, и свежее густое молоко – целые вёдра. – Я же не волшебница, – заметила она. Кофе никто не видел уже несколько месяцев.

– Ты гораздо лучше, – ответил Франц, и его лицо тут же посерьёзнело. Это не нравилось Иоганне, потому что значило, что он вот-вот впадёт в меланхолию, что было для неё невыносимо. – Что бы я без тебя делал, Иоганна?

– Хорошо, что тебе не пришлось этого узнать, – беззаботно заявила она, но отвлечь его оказалось непросто.

– Будь я хорошим человеком, я бы тебя отпустил. Я должен был тебя отпустить.

Этот разговор он заводил уже слишком много раз.

– В таком случае я рада, что ты нехороший человек.

– Всё равно. – Всегда жизнерадостное лицо Франца стало недовольным и, что было ещё хуже, отчаянным. – Я эгоист, который позволяет тебе и приходить сюда, рискуя жизнью. Если бы я тебя отпустил, ты могла бы встретить кого-то получше, может быть, на работе.

Год назад закончив курсы, Иоганна устроилась секретаршей в бухгалтерию – печатала письма и стенографировала. Это оказалось ужасно скучно – она не раз задумывалась, почему так сильно хотела научиться печатать, – но, по крайней мере, приносило некоторый доход.

– В таком случае я рада, что ты эгоист. – Иоганна придвинулась к нему ближе. – И что значит – ты мне позволяешь, Франц Вебер? Я, знаешь ли, самостоятельная женщина.

– В этом я не сомневаюсь. – Он вновь улыбнулся, сжал её в объятиях и поцеловал, сперва нежно, а потом с такой страстью, что тело и душа Иоганны вспыхнули огнём.

– Я никуда тебя не отпущу, – пробормотала она в его губы и почувствовала, как он улыбается.

– И хорошо.

Допив цикорий и доев пирог, они стали играть в свою любимую игру, которую придумал Франц, только прибыв в Ноннберг, – игру-фантазию, наполнявшую их сердца сказочной надеждой.

– Давай обсудим наш дом, – мечтательно сказала она, прижавшись к его груди. – Наш маленький фермерский домик в Галтуре, – добавила она, потому что он становился то квартирой в Вене, то виллой в Эйгене, то поместьем неподалёку от Линца. Они не мечтали лишь о Париже – он был слишком священным. – У нас будет сад?

– Думаю, да. – Франц крепче обнял её. – Всегда хотел выращивать розы.

– Розы! Ты думаешь, они растут в горах?

– Почему бы им там не расти? Ну а если нет, построю парник. Так что разведём сразу и розы, и помидоры.

– И по утрам будем купаться в речке, бегущей мимо дома, – добавила Иоганна. Она была в Галтуре, деревне высоко в горах Тироля, лишь однажды, в детстве, но часто вспоминала, как радостно бурлила эта река. – Наверху будет спальня для детей, а внизу для нас.

– Всего одна спальня для всех наших детей?

– Это маленький домик. Уютный.

– Ну ладно. – Когда наступал черёд Франца расцвечивать их мечты сложной вышивкой, он выбирал не простую грубую ткань тирольского домика, а сверкающие нити и тонкую материю роскошной квартиры в Вене или Будапеште, с высокими потолками, зеркальными стенами и деревянными панелями. – А какой будет кухня?

– Там точно будет холодильник, – твёрдо ответила Иоганна. – И всё самое современное. И стол, который ты выстрогаешь сам.

– Что я тебе, столяр?

– Научишься. – В их мечтах всё было возможным. – И научишь нашего сына.

Франц чуть помолчал, обнимая Иоганну.

– Я бы очень этого хотел, – наконец проговорил он, и в его голосе звучали искренность и печаль. – Я бы по-настоящему сильно этого хотел.

Иоганна закрыла глаза, изо всех сил стараясь представить всё это – фермерский домик, стол, детей, спящих в кроватях наверху. Это возможно. Всё это может у них быть.

Зазвонили колокола к вечерне, и Иоганна подпрыгнула.

– Мне пора! – воскликнула она. – Родители будут волноваться.

– Иди. – Франц помог ей надеть пальто. – Быстрее. Постарайся никому не попадаться на глаза.

– Я знаю. – Бродить по улице в одиночку, в темноте, и в лучшие времена было глупо. Она обняла его, он прижал её к себе, а потом подтолкнул к двери.

– Ступай.

Иоганна прошла вдоль монастыря, спустилась вниз, побрела по переулку, стараясь держаться в тени, чтобы никто не увидел её и не заподозрил неладное. Она поспешила по Кайгассе к великолепной Резиденц-платц, залитой лунным светом и почти опустевшей. По Альтер-маркт, где вновь открылись еврейские магазины, но уже под арийскими названиями, а потом к Гетрайдегассе и домой. Она проскользнула в дверь и облегчённо выдохнула. Обошлось.

– Где ты была? – спросила Биргит, когда Иоганна поднялась наверх. Родители уже легли спать, а она сидела за кухонным столом и курила – эта привычка появилась у неё с тех пор, как она примкнула к сопротивлению, и Иоганне казалось, она придаёт Биргит измученный вид.

– У Франца.

– Ты очень долго там торчала.

– Я знаю. – Иоганна заправила выбившуюся из тугого пучка прядь волос и, нахмурившись, посмотрела на сестру. – Что не так? – спросила она, поскольку что-то явно было не так.

Биргит долго не отвечала, её взгляд был пустым и отстранённым. Наконец, вновь затянувшись, она проговорила:

– У Вернера отпуск.

– Это плохо? – Иоганна так и не поняла, какие чувства сестра к нему испытывает. Она знала, что Биргит шпионит за Вернером и передаёт Ингрид крупицы информации, которые ей удаётся добыть, но ещё она знала, или по крайней мере подозревала, что чувства Биргит к Вернеру по-прежнему сильны, пусть он и стал гордым солдатом Первой горнострелковой дивизии и поддерживал Гитлера – или так только казалось Иоганне.

– Да, наверное… – Биргит медленно, тяжело выдохнула, потушила окурок и бросила в блюдце на столе. – Его командир был награждён Рыцарским крестом. По всей видимости, Гитлер очень им гордится. – Она поджала губы. – И он пригласил всю дивизию на приём в Берхтесгаден, вместе с жёнами и невестами.

У Иоганны отвисла челюсть.

– Берхтесгаден… ты имеешь в виду Бергхоф?

Биргит кивнула. Это было убежище Гитлера в горах, всего в тридцати километрах от Зальцбурга и всё же, по счастью, в совсем другом мире.

– Ты встретишься с Гитлером, – недоверчиво пробормотала она, и Биргит смерила её хмурым взглядом.

– Если пойду.

– Конечно же, надо идти! – воскликнула Иоганна. – Только представь, какие это даёт возможности, Биргит! Что ты можешь услышать и рассказать Ингрид! Кто знает, что эти офицеры или даже он сам выболтают в твоём присутствии?

– Ты всерьёз думаешь, что они станут обсуждать военные планы в компании женщин? – с отвращением заметила Биргит. – Ты знаешь, какого мнения Гитлер о нашем поле.

– Тем не менее…

– Не хочу туда идти. – Биргит вздрогнула и вновь потянулась за сигаретами. – Это так же мило, как смертный приговор.

– Всего лишь вечеринка…

– С Гитлером.

Какое-то время Иоганна молчала. Она понимала, что сама не хотела бы туда идти, конечно же не хотела бы.

– Если ты не пойдёшь, будет хуже, – сказала она наконец. – Вернер может что-то заподозрить. Не говоря уже о нашем великом фюрере, – добавила она с горьким сарказмом.

– Мне кажется, он уже что-то заподозрил.

– Каким образом? Его месяцами здесь не бывает. – Первая горнострелковая дивизия дала солдатам отпуск на Рождество, а в следующий раз – летом, перед отправкой на Украину. Оба раза Биргит выбиралась на свидания с Вернером и возвращалась домой раздражённая и взвинченная.

– А когда бывает, я продолжаю задавать ему вопросы, – напомнила Биргит. – Вопросы о том, что он делает, где бывает, куда собирается. Это даже на мой взгляд подозрительно.

– Тогда в этот раз не задавай никаких вопросов. Просто слушай.

Биргит покачала головой, зажгла новую сигарету.

– Не знаю, смогу ли я продолжать этим заниматься. Мне кажется, что я продаю душу.

– Потому что лжёшь Вернеру? – Как ни старалась, Иоганна не смогла скрыть презрения, прозвучавшего в её голосе.

– Я по-прежнему его люблю, ты же знаешь, – тихо сказала Биргит, глубоко затянулась и выдохнула. – Он хороший человек, как бы ты о нём ни думала. Я по-прежнему его люблю.

– Даже при том, что он не знает, чем ты занимаешься? – тихо спросила Иоганна. – Во время своих ночных вылазок?

Биргит бросила на неё призрачный взгляд сквозь пелену сигаретного дыма.

– Лучше об этом не говорить.

– Как ты думаешь, если он узнает, что он сделает, Биргит?

Сестра молча покачала головой.

Иоганна знала, что за последние два с половиной года Вернер участвовал во вторжении в Польшу, битве за Францию, вторжении в Югославию и совсем недавно во вторжении в Советский Союз. Биргит разузнала кое-что о каждой из этих операций – даже если это были просто бездумные жалобы на нехватку оборудования или на то, что, когда они пересекут линию Сталина, Первая горнострелковая дивизия сольётся со Второй. Любая информация могла быть полезной, и Ингрид, казалось, была рада всему, но всегда ждала большего.

Иоганна видела, как беспокоила сестру такая двойная игра, и изо всех сил пыталась с пониманием относиться к её чувствам к Вернеру. Он был нацистом, хотела Биргит в это верить или нет.

– Так ты пойдёшь или нет? – спросила Иоганна. Биргит выпустила струйку дыма, глядя в ночное небо, выглядя намного старше и измученнее своих двадцати пяти лет.

– Я пойду, – сказала она.

Глава двадцать первая

Биргит

Сентябрь 1941

Биргит лежала на животе и напряжённо вглядывалась в темноту, стараясь услышать звук приближавшегося поезда. Осенний воздух был прохладным, вечерняя роса просачивалась сквозь одежду. Ингрид медленно ползла к железнодорожным путям. Они были в миле от Зальцбурга, на опушке леса, и собирались пустить поезд под откос.

Два с половиной года назад Биргит официально примкнула к Сопротивлению. За это время она участвовала в десяти с лишним подобных мероприятиях: коммунисты взорвали несколько железнодорожных путей, совершили налёт на два склада в поисках оружия, а однажды спасли нескольких пациентов из близлежащей психиатрической больницы, утащив их в лес, прежде чем новый режим смог их систематически убить. Каждый раз, задаваясь вопросом о нравственности того, что она делала, она напоминала себе о том, на что были способны нацисты. Ингрид была права. Насилие стало единственным способом бороться. И победить.

Ингрид добралась до рельсов, и Биргит инстинктивно напряглась. Она знала, что подруга гораздо опытнее по части закладывания бомб, но опасность всё равно была – даже без учёта возможности быть обнаруженными. Когда поезд сходил с рельсов, они убегали в лес, и этих бесценных минут должно было хватить, чтобы скрыться от солдат, которые могли собраться с духом и напасть. Пока их хватало.

Навострив уши, Биргит наконец услышала далёкий и слабый гул. Она свистнула быстрой высокой трелью, подавая сигнал, и Ингрид начала пятиться назад. Биргит присела на корточки, в любой момент готовая сорваться и побежать. Ингрид отползала, и понемногу показался поезд – тёмная громада на фоне ночного неба.

Двигаясь слишком медленно, Ингрид могла погибнуть, подорвавшись на бомбе, которую сама же и заложила. Биргит поднялась, её сердце бешено колотилось. Она бросила взгляд направо. Эльза, ещё одна участница сопротивления, стояла в десяти метрах от них. Они решили не вовлекать в ночные мероприятия мужчин, потому что наказание за то, что классифицировалось как военные действия, было очень суровым. Женщины привлекали меньше внимания, но всё же Биргит знала – если их поймают, их, скорее всего, тоже повесят, как и мужчин.

Оставалось несколько секунд, прежде чем поезд наедет на бомбу, а Ингрид всё ещё не отползла на безопасное расстояние. Приглядевшись, Биргит поняла, что подруга зацепилась за что-то ногой и пытается освободиться. Поезд тронулся, и небо тут же наполнилось светом, а воздух – летящими обломками. Биргит увидела, как взрывная волна отбросила Ингрид назад, и тут же отвернулась, чтобы защитить себя.

– Беги, – приказала Эльза, поворачиваясь к лесу.

– Но Ингрид…

– Ей уже не помочь.

Биргит понимала: нельзя рисковать безопасностью всей группы ради одного. Ингрид нужно было оставить умирать. Она должна была предположить, что так будет. И всё же одну мучительную секунду Биргит колебалась. За что они сражаются, если они бросили своего товарища на произвол судьбы, на растерзание и смерть?

Передняя часть поезда разлетелась на куски, задняя сошла с рельсов. Солдаты, вскинув винтовки, уже подходили сзади.

Биргит рванула к Ингрид. Та была вся в крови и без сознания, но дышала. Биргит схватила её за руки, взвалила на плечо с силой, какой сама от себя не ожидала. Уже добравшись до края леса, она услышала выстрел, и что-то просвистело у неё над ухом.

– Хальт! Хальт!

Спотыкаясь на каждом шагу, задыхаясь, она бежала глубже в лес. Прогремел новый выстрел. Солдаты убьют их обеих. Они погибнут здесь, в лесу, и то если повезёт. О том, чтобы выбраться отсюда, не могло быть и речи.

Внезапно рядом послышались шаги, и Эльза закинула руку Ингрид себе на плечо, чтобы помочь Биргит её тащить.

– Побежали, – шепнула она, и они рванули в лес так быстро, как только могли. – Машина ждёт. Мы справимся.

Следующие несколько минут казались бесконечными. Всё тело Биргит сводило от усталости и боли, но она ставила одну ногу впереди другой, спотыкаясь на неровной земле. Она слышала, как солдаты продираются через подлесок, но они не знали этот лес так хорошо, как его знали Биргит и Эльза – все его тайные, узкие, извилистые тропы.

Они ныряли и петляли между деревьями, пока наконец – к счастью – не выбежали на грязную дорогу, где ждала машина. За рулём была Ева, тоже из группы сопротивления. Они рухнули на заднее сиденье, Ингрид распласталась между ними. Ева с силой надавила на педаль, и автомобиль с рёвом умчался прочь в облаке пыли.

Когда лес остался позади, глаза Ингрид распахнулись.

– Вам надо было оставить меня там, – пробормотала она, но с улыбкой.

Шесть часов спустя, когда Ингрид уже была в безопасности, Биргит стояла у двери и ждала Вернера, чтобы вместе ехать в Бергхоф. Всё её тело ломило, и она щедро напудрилась в попытке скрыть круги под глазами. Когда Вернер подъехал к её дому на маленькой двухместной машинке, она не смогла сдержать удивления.

– Ради всего святого, где ты взял машину?

– Это друга, – с важностью ответил Вернер, – и у него был бензин. Не каждый день мы ездим в «Орлиное Гнездо», верно?

Это уж точно. Биргит натянула улыбку, чмокнула Вернера в щёку и побрела к машине.

– Я думала, мы поедем на поезде, – сказала она, сумев даже рассмеяться, когда машина выехала из Зальцбурга. Небо над головой было ярко-синим, горы сияли, как зазубренные бриллианты, кое-где вершины были припорошены снегом.

– Только не сегодня. – Одной рукой Вернер крепче сжал руль, а другой притянул к себе Биргит, так что ей пришлось придвинуться поближе. – Я так рад тебя видеть, энгель. В этом белом платье ты и впрямь похожа на ангела.

– Ой, да оно старое, – ответила Биргит, встряхнув головой, хотя ей потребовалось несколько купонов на ткань и несколько часов за швейной машинкой, чтобы сшить это простое платье из белого ажурного хлопка, с пышными рукавами и зауженной талией. В конце концов, ей хотелось выглядеть достаточно нарядно. Она опустила глаза, увидела, что под ногтями осталась грязь с прошлой ночи, и быстро спрятала руки в складки юбки.

– Я очень рад, – вновь сказал он очень искренне, даже искреннее, чем обычно. Биргит искоса посмотрела на него и отметила, что с прошлой их встречи несколько месяцев назад он сильно похудел. В его чертах появилась какая-то мрачная твердость, которую не могли смягчить лёгкая улыбка и смеющиеся глаза. Только увидев его, Биргит сразу же спросила, как он себя чувствует, а он отмахнулся от вопроса, нетерпеливо дернув плечами, и ничего не сказал.

Биргит следовало попытаться спросить еще раз, но она не могла себя заставить. Было тяжело даже думать о том, чтобы провести день в Бергхофе, в компании Гитлера и бог знает скольких других нацистских офицеров и официальных лиц. Ей казалось, что правда о том, кто она такая, чем она занимается, будет написана на её лице и все сразу это поймут. А информация, которую можно было бы передать коммунистам? Она не могла представить, как ей удастся что-нибудь разузнать. И сейчас, пока они мчались по тропинке, а перед ними вздымались горы и мир казался таким ярким и блестящим, ей просто хотелось наслаждаться минутами, проведёнными с Вернером, или, по крайней мере, попытаться.

– И я рада, – ответила она, сжимая его руку. – Но я бы предпочла провести этот день только с тобой, без других людей.

Тем более таких.

– Неужели ты не хочешь взглянуть на Бергхоф? – Он бросил на неё чуть насмешливый взгляд, но его лицо по-прежнему оставалось суровым, и Биргит показалось, что она уловила в его голосе нехарактерно язвительные нотки. – Немногим удается заглянуть в частную резиденцию фюрера.

– Я знаю. Но если честно, сильно волнуюсь. – Она решила, что будет с Вернером откровенна, насколько возможно; так, подумалось Биргит, паутина лжи станет чуть менее тугой, хотя обманывать его всё равно придётся, и это было противно.

– Да в общем-то и я. Никогда не видел его лично. Даже когда он приезжал в Зальцбург, мы только мельком на него взглянули. Надо было думать о том, как маршировать.

– А теперь ты, может быть, даже с ним поговоришь, – заметила Биргит, с трудом подавляя дрожь. Ей не хотелось говорить с Гитлером; более того, эта мысль наполняла её ужасом и отвращением. Она знала, что многие женщины сходили с ума по фюреру, целовали его фотографию и даже обнажали грудь, когда его кортеж проезжал мимо. Биргит не могла этого понять.

– Скорее всего, он нас и не заметит. В центре его внимания будет генерал Шёрнер, а не мы.

Биргит показалось, что в голосе Вернера прозвучало облегчение. Она-то уж точно его ощутила.

Спустя полчаса они въехали по извилистой дороге в ворота поместья, перед которыми стояли двое охранников-эсэсовцев. Биргит знала, что милый район, куда раньше приезжали отдыхающие, за последние годы был полностью захвачен рейхом, а владельцы гостиниц и домовладельцы вытеснены правительством. Помимо гитлеровского «Орлиного гнезда», здесь располагались дачные резиденции нескольких других высокопоставленных чиновников, в том числе Геббельса и Геринга. Здесь постоянно дежурили патрули охранников СС и стояли зенитные орудия, чтобы обеспечить безопасность всего комплекса. Вернер свернул на дорогу и остановился у ворот, чтобы показать своё удостоверение личности вместе с удостоверением личности Биргит.

Её сердце колотилось, пока охранник обводил их лица тяжёлым, испытующим взглядом, прежде чем повернуться к бумагам.

– Первая горнострелковая дивизия, да? – сказал он, возвращая бумаги, явно довольный. – Летом вы, если не ошибаюсь, на славу потрудились? Захватили Львов?

– Верно, – ответил Вернер. Биргит заметила, как его пальцы впились в руль.

– Я слышал, что эти коммунистические ублюдки там сошли с ума. Повырезали половину населения.

– Только евреев и большевиков, – ответил Вернер, пренебрежительно пожав плечами, но Биргит заметила, что костяшки его пальцев побелели.

– Почти всю работу за вас и сделали. – Охранник рассмеялся и сделал им знак, что можно ехать дальше.

Биргит взглянула на Вернера, пока он вёл машину по переулку к Бергхофу. Огромное шале располагалось на вершине горы, несколько широких террас выходили на заснеженные горы. Она не спросила, что он имел в виду, когда разговаривал с охранником, но Вернер всё равно слегка покачал головой. Они оба молчали, пока ехали к шале, и другой охранник махнул Вернеру рукой, чтобы он припарковался.

Когда Биргит выходила из машины, её ноги тряслись. Она дрожащими руками сняла платок, нервно поправила волосы и надела соломенную шляпку, украшенную веточкой эдельвейса в тон платью. Поскольку эдельвейс был эмблемой горных дивизий, она сочла такое украшение уместным, но когда она взглянула на нескольких других женщин, сопровождавших своих мужей и женихов, весь её наряд показался ей чересчур детским. На них были либо туго подпоясанные жакеты и узкие юбки, либо дирндли, которые, как знала Биргит, Гитлер считал воплощением германской женственности. Биргит хотелось выглядеть невинной, но теперь она боялась, что зашла слишком далеко и в своём ажурном платье производит скорее впечатление девочки-переростка.

– Пойдем, – велел Вернер. Он казался ещё несчастнее, чем раньше, его губы сжались в тонкую линию, а тело напряглось, пока они шли к дому отдыха Гитлера. Предполагалась праздничная атмосфера, но она совершенно не ощущалась.

Приближаясь к входу, Биргит, как ни странно, ощутила любопытство. Это был дом, даже, можно сказать, центр вселенной человека, который подчинил себе почти всю Европу и теперь намеревался подчинить мир. Человека, который распоряжался жизнью и смертью тысяч, если не миллионов, других людей. Который одобрял аресты, пытки и казни невинных. Каким может быть его дом?

Биргит не знала, что ожидала увидеть – по-спартански простое, скудно обставленное помещение или роскошные залы, полные золота и мрамора, но интерьер Бергхофа совместил в себе то и другое, если такое было возможно. Широкая прихожая была заставлена кактусами в керамических горшках с оловянной глазурью; через неё они прошли в большой вестибюль с огромным камином из красного мрамора и мебелью в тевтонском стиле. Всё было обставлено с большим размахом.

Биргит едва успела осмотреть обшитую деревянными панелями столовую и большую библиотеку, увешанную книжными полками, как их с Вернером вместе с остальными гостями пригласили на широкую террасу с видом на горы. Здесь были накрыты столы под разноцветными брезентовыми зонтиками.

Вид был ошеломляющим, но воздух – ледяным, и Биргит в своём хлопковом платьице тут же продрогла. Здесь было гораздо холоднее, чем в Зальцбурге, где в воздухе ещё витал намёк на лето.

– Может, познакомишь меня с кем-нибудь из однополчан? – предложила она, стараясь говорить беззаботно и жизнерадостно, но понимая, что её голос звучит напряжённо. Тем не менее она должна была приложить усилия, чтобы поболтать с кем-то, пообщаться. Чтобы выведать хоть какую-то информацию.

Официанты разносили лимонад – Гитлер никогда не позволял подавать алкоголь – и Биргит взяла стакан, вцепившись в него, как в спасательный круг. Большинство присутствовавших мужчин были, как и Вернер, членами Первой горнострелковой дивизии, но она заметила и несколько офицеров СС в чёрной парадной форме, и несколько других высокопоставленных нацистских офицеров, расхаживавших кругами. Все они наводили на неё ужас.

Её охватил безумный страх того, что она, не подумав, скажет что-нибудь неуместное, хотя, по правде говоря, она сомневалась, что может выдавить хоть слово. Её губы были стянуты, как завязки кошелька, когда она оглядывалась по сторонам с выражением, как она надеялась, дружеского интереса, а не боязливой скрытности.

– Ну давай, если хочешь, – без особого энтузиазма ответил Вернер и подвёл её к компании нескольких мужчин и их жён. Имена, лица и подробности слились в калейдоскоп; всё тело Биргит напряглось в ожидании самого хозяина, гул в её мозгу заглушал все звуки, так что она едва могла поддерживать безобидную болтовню о природе, погоде и новых фильмах. Гитлер был, как знала Биргит, большим поклонником голливудского кино.

Все нервничали, с удивлением поняла она. Она видела это в их напряжённых улыбках, в их натужной весёлости, в том, как они сжимали стаканы с лимонадом и оглядывались по сторонам, как и она. Все боялись Гитлера, того, что он может сказать, что он может сделать. А почему им было не бояться? Это был человек, организовавший систематическое преследование целой религии. Как она однажды сказала Вернеру, почему бы любому из них не стать следующими?

Он задумалась о преклонении перед Гитлером, о котором столько слышала, о женщинах, о которых она читала в газетах, целовавших его фотографию или обнажавших перед ним грудь – вдруг в них тоже говорил страх? Вдруг обожание было лишь защитной реакцией?

У неё не было времени обдумывать этот вопрос, потому что по залу пробежала рябь, словно электрический ток; люди выпрямлялись, расправляли плечи и вытягивали шеи, на лицах читались любопытство и тревога. Они ждали Гитлера.

Биргит инстинктивно сделала шаг назад, когда он быстрым шагом вошёл в комнату, одетый в униформу. Первое, о чём она подумала при виде него – какой он удивительно маленький. Он был лишь самую малость выше её отца и почти таким же худощавым. Но его энергия и жизненная сила заполняли всё пространство зала, когда он стоял в центре, и все вскидывали правые руки, приветствуя его.

Биргит колебалась, потому что за три с половиной года после аншлюса ей удалось ни разу не отдать одиозное приветствие. На улицу она всегда брала с собой сумки, чтобы у неё нашлась причина не поднимать руку, и никогда не ходила ни на какие митинги или парады. В магазине, когда входил покупатель, она не сводила глаз с часов и просто кивала в ответ. А здесь, в Бергхофе? С самим Гитлером в комнате?

Наконец она неуверенно подняла дрожащую руку.

– Хайль Гитлер, – прошептала она чуть позже, чем все остальные, так что слова отозвались в тишине, как плеск камешка, брошенного в пруд. Вернер бросил на неё осуждающий взгляд, но, к счастью, никто больше её не услышал и не заметил. Биргит опустила руку с чувством одновременно облегчения и стыда за то, что она вообще это сделала.

Гитлер побрёл по залу по часовой стрелке, приветствуя мужчин и пожимая им руки, а те в ответ щёлкали каблуками, стараясь напустить на себя вид одновременно бойкий и торжественный. Вернер же тоже стал пробираться вперёд, увлекая за собой Биргит, так чтобы они всегда были на шаг впереди Гитлера, и у неё ушло несколько минут, чтобы осознать, что он делает так намеренно. Он не хочет встречаться с Гитлером, поняла она, и эта мысль наполнила её душу радостью, любопытством и даже надеждой. Может быть, Вернер уже больше не почитатель фюрера?

Остаток дня тянулся с мучительной медленностью – ещё час пустых разговоров, за ним бесконечный час в обеденном зале за разнообразными пирожными, и речь Гитлера, которая с каждым словом становилась всё громче и настойчивее:

– Впереди нас ждет зима, полная напряжённой работы. Всё, что ещё предстоит улучшить, будет улучшено. Немецкая армия сейчас стала сильнейшим военным инструментом в истории. Никакая сила и никакая поддержка из любой части мира не могут изменить исход этой битвы ни в каком отношении. Англия падёт. Вечное Провидение не позволит победы того, кто только с целью сохранить при себе свои богатства готов пролить кровь!

Вслед за каждым драматическим заявлением собравшиеся хором кричали «Хайль Гитлер», для чего фюрер намеренно выдерживал паузы. Биргит чуть слышно шептала эти слова, и её сердце всё сильнее наполнялось свинцовой тяжестью. Ей казалось, что Вернер тоже старается произносить их как можно тише. В конце концов под аплодисменты и новые крики «Хайль Гитлер» всё закончилось.

Хотя Биргит старалась не слушать речь, она обнаружила, что украдкой поглядывает на Гитлера, отмечая его ярко-голубые глаза, аккуратно подстриженные усы, его горделивые плечи, прямые, как шомпол. Он был харизматичным, неохотно признала она, хотя по-прежнему пугал до ужаса.

Когда они выходили из зала, она осознала, что это её последняя возможность получить какую-нибудь информацию. Прежде чем она успела одуматься, она подошла к Гитлеру, окружённому охранниками, и протянула руку.

– Спасибо, майн фюрер, за ваши вдохновляющие слова, – сказала она, сама поразившись тому, насколько уверенно прозвучал её голос. Насколько искренне. – Для меня было большой честью слушать, как вы говорите.

Гитлер сузил глаза и посмотрел на неё, его грудь чуть раздулась.

– Правда всегда вдохновляет, фройляйн.

– Это точно. – Биргит смиренно опустила голову и взяла под руку Вернера, дрожавшего от напряжения. – Я так горжусь гауптманом Хаасом и всей Первой горнострелковой дивизией, – добавила она, чуть помолчав. – Тем, чего они достигли и какие преграды преодолели, учитывая трудности, с которыми они столкнулись и, без сомнения, ещё столкнутся. – В её голосе звучали вопросительные нотки, но если она думала, что Адольф Гитлер собирался добровольно сообщить ей какую-либо информацию, она, конечно же, ошибалась.

– Верно.

Биргит подняла глаза, но взгляд Гитлера ничего не выдал. У неё возникло ощущение, что возможность, которая могла бы открыть что-то важное, уже ускользнула. Чего она ожидала? Что он объявит о своих военных планах болтливой женщине, которую никогда раньше не видел?

– Спасибо, майн фюрер, – пробормотал Вернер и увёл её прочь. Его рука ощущалась как железный обруч.

– О чём ты только думала? – прошипел он, едва они вышли на улицу, и Биргит закусила губу.

– Я просто хотела с ним познакомиться.

– Зачем? – буркнул Вернер, натянуто улыбнулся охранникам-эсэсовцам и направился к машине. Из ворот они выезжали молча. Когда же Бергхоф остался позади, Вернер сдавленно проговорил, не сводя глаз с извилистой дороги:

– Я думал, тебе не нравится Гитлер.

– Не нравится. – Биргит смотрела невидящим взглядом на просёлочную дорогу, ощущая внезапную слабость и дрожь. Напряжение покидало её тело, и её трясло. Она закрыла глаза и вновь открыла. – Ты изменился, – сказала она Вернеру. Он не ответил. – Ты больше им не восхищаешься? – Ей нужно было это выяснить. – Гитлером?

– Я понял, о ком ты.

Она смотрела на него, ожидая, когда он скажет что-то ещё, но он молчал. Наконец она нерешительно позвала:

– Вернер…

Он крепче сжал руль, глядя прямо перед собой, его челюсть напряглась.

– Что случилось? – мягко спросила Биргит. – Ты так изменился с прошлой нашей встречи. Ты стал жёстче. С того лета, когда ты был в России… что-то ведь… что-то должно было…Что случилось? – бессильно закончила она свою бессвязную речь. Челюсть Вернера стала ещё напряжённее.

– Ты не хочешь этого знать.

– Хочу! – воскликнула Биргит. В этот момент она не думала об Ингрид, об информации, обо всём этом. Она думала о мужчине рядом с ней, которого любила, любила с самой первой встречи, даже пытаясь бороться с этим чувством, и о том, каким измученным он выглядел. – Вернер, прошу тебя, – она накрыла ладонью его рукав, – расскажи мне.

К ее изумлению, Вернер резко дёрнул руль машины, и она съехала с дороги. Камешки полетели вверх, машину занесло, и Биргит вскрикнула. Она схватилась за дверь, чтобы сохранить равновесие, пока мир расплывался, и подумала – неужели Вернер хочет, чтобы они в машине сбросились со скалы?

Но он не выпускал руль из рук, и машина остановилась на клочке травы на обочине дороги. Сердце Биргит колотилось, и всё ее тело ослабло. Она сползла вниз по сиденью. Если бы он повернул руль в другую сторону, они бы покатились вниз по склону горы.

Её дыхание сбилось, она прижала руку к груди.

– Вернер…

– Ты не знаешь, что я видел, – пробормотал он, по-прежнему сжимая руль. Его кожа побледнела до серости, покрылась каплями пота. – Ты не можешь даже представить.

– Так расскажи мне, – произнесла она дрожащим голосом. Всё её тело тряслось. Он сильно ударил по рулю ладонью.

– Я же сказал тебе, ты не хочешь знать! Ты не сможешь это знать. Ты мне не поверишь. Ты не сможешь поверить…

– Мне кажется, ты должен мне рассказать вне зависимости от того, хочу я знать или нет.

Он покачал головой и внезапно низко застонал, накрыл лицо руками и стал качаться взад-вперёд, как животное, которому больно. Биргит смотрела на него в страхе и изумлении. Где был тот беззаботный, уверенный в себе мужчина с жизнерадостной улыбкой и лёгким смехом? Что с ним случилось? Что он видел или даже сделал, чтобы превратиться в эту скулящую развалину?

– Вернер…

– Они убивают их, Биргит. Они убивают их тысячами, – говорил он, зажав губы пальцами, – сотнями тысяч. Хладнокровно. Систематически, как… скот. Даже… даже не задумываясь. Может быть, наслаждаясь этим, но…скучающе.

– Что? – Она смотрела на него в непонимании, и на миг ей захотелось, чтобы всё так и оставалось, потому что она знала – понимание будет ещё ужаснее.

– Евреев. В основном евреев. Но и большевиков, и цыган, и поляков, кто кому не нравится. Мы заставляли их рыть ямы, огромные ямы… – Он снова застонал, и от этого воющего звука волосы на её затылке встали дыбом. – Ямы, в которые они ложатся. Живые. Один на другого. Я видел мужчину с сыном; мальчику было лет десять, не больше. Отец… он пытался утешить его, помочь ему лечь поверх других тел, потому что тот не хотел, тот боялся. Боже мой, Биргит! – На секунду он опустил руки, невидяще уставившись перед собой, и перед его глазами разворачивался невидимый ужас. – Ты даже не можешь… они должны были лечь в свои могилы, пока мы смотрели. А потом всех расстреляли. – Он уронил голову на руки, его плечи беззвучно тряслись.

– Нет… – она представила себе эту сцену, и желчь подступила к её горлу. Она не хотела об этом думать, она старалась не представлять, но всё же решительно представляла весь этот ужас, эту кошмарную сцену, мужчину и его сына, их страх, отчаяние, бессильные попытки оставаться храбрыми. Вот что делает Гитлер. Вот кто он такой. И вы должны всегда, всегда бороться с этим и бороться с ним, чего бы вам это ни стоило.

– Когда я закрываю глаза, – сдавленно прохрипел Вернер, – я по-прежнему вижу их, как они там лежат и смотрят на меня. Я видел женщину, которую заставляли туда лечь поверх остальных. Она прошептала: мне всего только двадцать три. Она была такой юной, такой живой, а потом… – Его тело содрогнулось, он вновь застонал. – Когда я закрываю глаза, я вижу реки крови. Болота, полные гниющих тел. Иногда они убивали пятьдесят тысяч человек за один день и просто оставляли там. Даже не хоронили.

Биргит встряхнула головой, будто пытаясь отогнать эти картины, и вновь повторила механическим голосом:

– Нет…

Она не могла всё это представить и в то же время могла, и это было страшнее всего. Вернер опустил руки, прижался спиной к сиденью.

– После этого… – он медленно покачал головой, рассеянно глядя в никуда, – мне плевать, что сделал Гитлер для чёртовой экономики и сколько битв он выиграл. Мне плевать. Этому нет оправдания. И не может быть. Не может, потому что если мы его найдём, если мы поверим, что оно есть, мы потеряем свою человечность. Мы станем дикарями, чудовищами. Понимаешь, Биргит? Понимаешь?

– Да, – прошептала она, – понимаю.

Он вновь содрогнулся.

– Я не хочу туда возвращаться. Я думал покончить с собой, но мне не хватило смелости. Я всё равно хочу жить. – Он глухо рассмеялся. – И ещё говорят, самоубийство – для трусов.

– Ох, Вернер. – Она сжала его руку, её сердце было полно боли и любви. Она знала, что он хороший человек, и он это доказал. – Мы могли бы сбежать…

– Куда? – Вернер покачал головой. – Гитлер держит под контролем почти всю Европу. И знаешь, как поступают с дезертирами? Расстреливают на месте, не задавая вопросов.

– Да, но… – Её мысли путались. Что, если бы Ингрид помогла Вернеру достать новые документы? Она могла бы отказаться помогать тому, кого считала нацистом, но после вчерашнего была у Биргит в долгу. Биргит спасла ей жизнь, а Вернер доказал, что он не нацист. Они могли бы сбежать отсюда, пожениться. Жить, как они мечтали, где-нибудь в Швейцарии или даже Англии. У них был бы маленький домик, спокойная жизнь, дети. – Может быть, я знаю выход.

Вернер напрягся, медленно повернулся к ней, сузив глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю человека, который может достать фальшивые документы, – выпалила она вне себя от волнения. – Она уже их доставала для… ну, для евреев. Мне кажется, она поможет и тебе, тем более что она у меня в долгу.

– Биргит, – Вернер с силой сжал её руку, – о чём ты говоришь?

– Помнишь, как мы познакомились? Я была на собрании коммунистов. Там я её и встретила. Точнее, я встретила её ещё раньше, но…

– Ты сказала, что пришла на это собрание из-за подруги, – перебил он.

– Да, но потом пришла снова. – Биргит говорила быстрее и быстрее, будто это могло помочь ему скорее её понять. – Я ей помогала, и остальным тоже. Не то чтобы очень, это верно, но делала что могла. – Она решила, что пока не будет рассказывать ему о ночных вылазках. Только не сейчас.

– Помогала…

– Ты же видишь, что творится, Вернер! Ты сам видел, какие они гнусные. Я должна была что-то сделать. И к тому же Франц…

– Франц? Ты имеешь в виду помощника твоего отца?

– Да. Он еврей. И я помогла его спрятать.

– Где?

Биргит медлила, внезапно осознав, что всё может пойти не так. Вдруг Вернер лишь на миг поддался печали, только и всего? Вдруг он сочтёт своим долгом её выдать? Выдать Франца? Но нет, он не мог. Она ему доверяла. Она его любила.

– В аббатстве Ноннберг. Там есть монахиня, которая нам помогает. Кунигунда, – добавила она на тот случай, если Вернер подумает, что это Лотта. Её сердце бешено колотилось, желудок скрутило в тугой узел. Что, если она совершила ужасную ошибку? Что, если она всё разрушила? Вернер мог рассказать кому-то о ней, о Кунигунде, обо всех её тайнах. – Ты же понимаешь, правда? – умоляюще прошептала она. – Ты должен. Ты теперь понимаешь, Вернер, что выхода нет…

– Понимаю ли я? – У него вырвался не то всхлип, не то стон, он уронил голову на руки. Биргит в замешательстве и ужасе смотрела на него. – Биргит, – сдавленно прохрипел он, – как ты могла? Разве ты не знаешь, до чего это опасно? Если это выяснится, тебя отправят в лагерь, и это в лучшем случае.

– Я знаю.

– Ты вообще представляешь, что такое лагерь? Нет, конечно же нет. Ты не можешь представить. – Он поднял голову, встряхнул ею, вынул из кармана пачку сигарет. Биргит смотрела, как он закуривает, глубоко вдыхает дым; она не знала, о чём он думает.

– Ты… ты злишься? – пробормотала она, разорвав мучительную тишину. – Ты же не…

– Конечно, злюсь! Но не потому, что обожаю Гитлера или ненавижу евреев, как бы твоя семья обо мне ни думала, а только из-за тебя. Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности, Биргит. Я тебя люблю.

– Я знаю, что это опасно, – тихо сказала она. – Просто доверься мне. Я не говорю, что это легко…

– Значит, ты готова отдать жизнь за помощника твоего отца? – В его голосе звучало скорее отчаяние, чем презрение.

– Я готова отдать жизнь за благо человечества, – ответила Биргит. Вот что вынуждало её выбираться из дома среди ночи и стоять на страже, пока Ингрид подкладывала бомбы под поезда, воровала оружие и совершала другие противозаконные действия. Ей было очень страшно, но она понимала, что так надо. – Но ты прав, Вернер. Мы не можем утратить человечность. Вот что делаю я, чтобы её сохранить.

Долгое время он молчал и курил, потом устало пробормотал:

– Так вот зачем ты расспрашивала меня, где я бываю и что делаю. Чтобы передавать информацию этим коммунистам?

Биргит молчала.

– За это тебя совершенно точно убьют. Как предательницу. Меня, скорее всего, тоже. Почти наверняка.

– Я никогда… – Она замялась, не зная, что сказать. – Мне очень жаль, – проговорила она наконец. – Ты же понимаешь, мне пришлось…

Он не ответил.

– Ты же не собираешься… – Она сглотнула, не в силах продолжать. Взгляд Вернера был полон тоски и боли.

– Выдать тебя? Ты всерьёз думаешь, что я на такое способен, Биргит?

– Я думаю, что ты хороший человек, – уверенно ответила она. – Хороший человек, втянутый в ужасную, чудовищную ситуацию. Не возвращайся туда, Вернер. Ты тоже можешь прятаться в аббатстве вместе с Францем…

– Прятаться до конца войны? – Он смотрел на неё, не веря своим ушам. – А что потом? Гитлер намерен победить, чего бы ни стоила победа, и ты это знаешь. Даже сейчас я не сомневаюсь, что так оно и будет.

– Всё, конечно же, изменится. Эта… эта бойня должна однажды прекратиться.

– Значит, будет ещё хуже. – Вернер бросил окурок в окно, мрачно смотрел, как он падает на землю. – Я не вижу будущего ни для кого, Биргит, неважно, что случится. Победим мы или проиграем, мы в любом случае катимся в ад.

– Значит, по дороге мы должны совершить столько добра, сколько сможем, – твёрдо сказала Биргит. Вернер лишь покачал головой, молча завёл машину и вновь вырулил на дорогу. Весь остаток пути до Зальцбурга никто из них не проронил ни слова.

Глава двадцать вторая

Лотта

Январь 1942

Война шла. Она не могла не идти. Хотя монахини Ноннберга должны были быть выше мирских дел, Лотта и несколько других монахинь продолжали вечерами слушать радио в келье настоятельницы и пытаться отличить пропаганду от правды.

В прошлом месяце в войну наконец вступили американцы, к облегчению и радости многих, хотя никто этого не признавал. Наверное, теперь, когда они были на стороне союзников, победа была лишь вопросом времени. Но Германия по-прежнему вела нескончаемую войну с Советским Союзом, а тем временем бомбардировщики союзников, по-видимому, обстреливали небо, хотя ни один из них не достиг Зальцбурга. Лотта слышала по радио о бомбах, падающих на Францию, а иногда и на Германию. Она могла лишь надеяться, что вскоре «летающие крепости» Соединенных Штатов будут господствовать в небе.

Они ждали. Лотта продолжала выполнять свои обязанности, отдавать дань Сопротивлению и послушанию и пришла к выводу, что эти понятия более чем близки. Франц продолжал жить в аббатстве, другие приходили и уходили. Лотта понимала, что она не такая храбрая, как Кунигунда, но была рада и тому, что хоть чем-то ей помогает.

Когда кто-то скрёбся в ворота, иногда именно она их открывала. Коммунисты, католики, беглые арестанты – кем бы ни были эти люди, имён которых Лотта не знала, она давала им приют и еду, а когда они уходили, молилась за них.

В сентябре пришли несколько пациентов больницы, которой управляли сёстры милосердия; их должны были убить за их так называемую неполноценность. В октябре – дезертиры из вермахта, после Рождества – поляки, бежавшие от принудительных работ, которые были ничем не лучше рабства. Все они были разными, но все они нуждались в помощи, и как и настоятельница, Лотта вскоре тоже научилась видеть в них детей Божьих. Она научилась жить в постоянном страхе и даже, несмотря на этот страх, ощущать покой.

А потом, в конце января, пришли гестаповцы. Лотта была в библиотеке, расставляла книги на полках, наслаждаясь тишиной, когда услышала громоподобный стук в дверь. Книга выскользнула из её пальцев, упала на пол, рассыпав страницы. Не шевелясь, Лотта прислушивалась к звукам: щёлканью засова, повышенному голосу сестры Винифред, крикам, стуку сапог. Минута, может быть, две прошло в оцепенении.

А потом – крик и за ним тишина. Лотта на цыпочках подобралась к двери и в щёлку увидела, как Кунигунду уводят два гестаповца, двигаясь так быстро, что её ноги едва касались пола. Её намитка съехала набок, но лицо оставалось спокойным, взгляд – вызывающим. Она встретилась глазами с Лоттой и прошептала одно слово: Франц.

Франц. Они пришли за Францем. Может быть, его искали прямо сейчас, а если нет, это должно было случиться очень скоро. Как только гестаповцы и Кунигунда вышли из аббатства, Лотта выбежала из библиотеки. Едва хлопнули двери машины и взревел мотор, она помчалась к келье настоятельницы.

К удивлению Лотты, настоятельница спокойно собирала вещи. Несколько секунд Лотта, тяжело дыша, ошеломлённо наблюдала, как она укладывает буханку хлеба и флягу с водой поверх скрученных в рулоны, судя по всему, одеял и одежды.

– Нам нужно немедленно увести его отсюда, – быстро сказала она, словно отвечая на вопрос. – Думаю, лучше всего будет вернуть его в дом ваших родителей, пока мы не решили, что делать дальше.

– Но их уже подозревают в…

– Ненадолго, лишь пока мы готовимся. Нам понадобится машина, водитель. Чем меньше людей об этом узнают, тем лучше.

– Машина… – Лотта непонимающе уставилась на неё. Она чувствовала себя совсем глупой, но не понимала, о чём говорит настоятельница. Нужно увести Франца, конечно, но как? И куда?

– Переправить его за границу, – объяснила она, считая швейцарские франки. – Это единственный выход.

– Но это сотни километров!

– Да, вам придётся ехать по просёлочным дорогам, и, наверное, ночью. Днём будете отдыхать.

Лотта какое-то время смотрела на настоятельницу, прежде чем до неё дошёл смысл сказанного.

– Нам?

– Мне кажется, так будет лучше всего. Вы знаете Франца, и если вас остановят, монахиню и её спутников вряд ли будут допрашивать с пристрастием. И, конечно, Биргит тоже следует поехать с вами, поскольку у неё все необходимые связи. Она умеет водить?

– По-моему, нет. – Мысли Лотты метались. Сопровождать Франца всю дорогу до Швейцарии? Эта поездка могла занять несколько дней, а опасность поджидала в любую секунду.

– Почему я? – почти прохныкала она. Настоятельница ласково и сочувствующе посмотрела на неё.

– А почему бы и не вы, сестра Мария Иосиф? Вспомните, что ответил Исаия на призыв Господа: «вот я, пошли меня». И мы должны быть такими же послушными, невзирая на опасности.

– Да, я знаю, – с трудом проговорила она, понимая, что настоятельница права, и вместе с тем отчаянно желая, чтобы она была неправа. Чтобы нашёлся кто-то другой, кто угодно.

– Вероятность ареста здесь для вас даже выше, чем по пути в Швейцарию, – тактично ответила настоятельница. – Так что всё к лучшему. Скажите, что едете в гости к родне матери. Она ведь из Тироля, да?

– Да, из Ладиса, это неподалёку от Иннсбрука.

– Это почти что на границе с Швейцарией! Замечательно, – настоятельница кивнула, закрыла сумку. – А теперь поторопитесь, дочь моя. Скорее идите в дом на Гетрайдегассе.

– А Франц?

– Он тоже туда пойдёт.

– Но его могут остановить…

– Дай Бог его документы ему помогут. Он может сделать вид, что он носильщик. Пусть тащит что-нибудь тяжёлое – мешок угля или картошки. Тогда вам вряд ли будут задавать вопросы.

– Но… – Лотта чувствовала такую слабость, что была готова упасть в обморок. Если бы её остановили эсэсовцы или гестапо, их могли арестовать. Документы Франца были поддельными, и Лотта сильно подозревала, что это заметно. Их обоих могут посадить в тюрьму. И пытать… – Может быть, подождём ночи?

– Нет времени, сестра Мария Иосиф. Как сказал наш Господь, «кто держит путь днём, не собьётся, потому что видит свет мира». – Она сунула сумку в руки Лотты. – Идите, и да хранит вас Господь.

Лотте казалось, что она бредёт во сне, что это происходит с кем-то другим, а она смотрит на него со стороны безо всякого интереса. Она пришла к Францу в его сарайчик позади сада и со странным, внезапным спокойствием рассказала ему, что произошло.

Франц побледнел, но сделал как она велела: надел старую рабочую куртку и плоскую кепку, закинул на плечо мешок с картошкой. Лотта закуталась в зимний плащ, натянула сапоги; она не покидала аббатства почти три года.

На Ноннбергштиге им не встретилось ни души; город был холодным и тихим. До Гетрайдегассе всего пятнадцать минут ходьбы, напомнила себе Лотта. Пятнадцать минут – это пустяки. К тому же, как сказала настоятельница, гестаповцы вряд ли станут допрашивать монахиню.

Не считая того факта, что одну они только что арестовали.

– Пойдём побыстрее, – велела она Францу, который без того шёл так быстро, как только позволяли его тяжёлая ноша и опущенная голова.

– Слишком быстрая ходьба подозрительна, – пробормотал он, когда они шли вниз по Кайгассе. – Ты же монахиня, не забывай. Ты должна парить.

Меньше всего Лотте сейчас хотелось парить. Она с трудом держала себя в руках, чтобы не перейти на бег. Город вокруг неё сливался в бесформенное пятно цвета и шума, всё тревожило её чувства и наполняло душу ужасом. Неужели Зальцбург всегда был таким громким, люди – такими шумными? Её сердце колотилось, ряса взмокла от ледяного пота. Поймав взгляд человека в униформе, она быстро отвела глаза.

Господь милосердный, помоги нам. Спаси нас…

Вниз по Кайгассе, через Моцартплатц, на Юденгассе – каждый шаг давался с болью, и вот наконец, наконец, перед ними появился маленький магазинчик с вывеской часовых дел мастера, на которой была нарисована веточка эдельвейса. Дом. Даже после стольких лет в Ноннберге здесь был её дом.

Она вошла в магазин, высоко подняв голову, как любой другой посетитель, хотя её всю трясло. Зазвонил колокольчик, из соседней комнаты вышла Биргит, и у неё отвисла челюсть от удивления.

– Что, ради всего святого…

Лотта быстро объяснила ситуацию.

– Машина, – ошеломлённо повторила Биргит. – Водитель.

– Ты ведь умеешь водить, правда? – отчаянно воскликнула Лотта.

– Немного, – ответила Биргит, – но не слишком-то хорошо. К тому же женщины за рулём встречаются редко. Это будет выглядеть подозрительно.

– Я умею водить, – сказал Франц. Они повернулись и посмотрели на него. – Я буду вашим шофёром. Так всё будет более-менее объяснимо: две женщины в машине, мужчина за рулём. Вы едете к тёте в Ладис, наняли меня, чтобы я вас довёз.

Биргит и Лотта переглянулись.

– Это может сработать, – сказала Биргит.

– Но где взять машину? – спросил Франц. – И бензин?

– Я знаю того, кто у меня в долгу, – заявила Биргит. Лотта и Франц вопросительно посмотрели на неё. – Ингрид, – пояснила она, и хотя ни та, ни другой её ни разу не видели, это имя было им знакомо. – Я… немного ей помогла.

– Помогла, – повторил Франц, сузив глаза. – Иоганна мне всё рассказала. Ты не просто ей помогла, Биргит.

– Я всего лишь выполнила свой долг. Но правда в том, что она теперь должна помочь мне, по меньшей мере предоставить машину и бензин. – Она повернулась к Францу. – Постарайся никому не попадаться на глаза. Я пойду к ней. Может быть, задержусь.

– Времени мало, – предупредила Лотта, думая о Кунигунде, которая сейчас, наверное, была на Хольфгассе, где её допрашивали или что похуже. Сколько времени пройдёт, прежде чем она им всё расскажет? Желудок Лотты словно окаменел. Ей, конечно, предъявят обвинение. Даже ехать в Швейцарию было не так страшно, как возвращаться в Зальцбург.

Обрывочные мысли кружились, сменялись одна другой. Биргит ушла, Франц побрёл наверх. Когда Лотта вслед за ним вошла в кухню, Хедвиг радостно вскрикнула и крепко обняла сперва Лотту, потом Франца. Манфред вышел из гостиной, и его измученное лицо расплылось в улыбке.

– Как чудесно вновь вас видеть! – восклицал он, снова и снова тряся руку Франца. Лотта в замешательстве смотрела на него. Иоганна рассказала ей, что он сильно изменился, но он вёл себя так, словно Франц вернулся с праздника.

– Папа устал, – тихо сказала Хедвиг. – Он очень… устаёт после того, как был арестован.

Лотта проглотила печальные слова. Отец повернулся к ней.

– Лотта, – удивлённо спросил он, – почему ты так одета?

– Это ряса, папа, – ответила Лотта. – Я ведь теперь монахиня, помнишь?

Он покачал головой, с улыбкой постукивая себя по виску.

– Я уже не так умён, как раньше, – сказал он и ушёл в гостиную. Лотта закусила губу, чтобы не расплакаться. Она не думала, что он настолько плох.

– У него бывают хорошие дни, бывают плохие, – быстро выпалила Хедвиг, защищая мужа. – Сегодня явно не лучший. – Она обвела взглядом их обоих. – А теперь живо наверх, на случай, если они придут. – Её лицо помрачнело. – Если они сюда заявятся, они сунутся к вам только через мой труп.

Франц широко улыбнулся и вдруг поцеловал её в щёку. Хедвиг покраснела, а Лотта рассмеялась. Её поразило, что среди всего этого ужаса они ещё могут улыбаться и шутить.

Следующие несколько часов текли мучительно медленно, наполненные странной, сладкой горечью. Кто знал, как много им ещё осталось? Может быть, завтра в это же время они будут под арестом, может быть, окажутся в тюрьме или даже погибнут. А Биргит? Она тоже была в опасности. Все были в опасности.

Франц мерил шагами чердак, а Лотта сидела, сложив руки на коленях, и пыталась молиться. Оба готовы были тут же спрятаться, едва раздастся стук в дверь.

– Куда ты поедешь, когда окажешься в Швейцарии? – спросила она вслух, и Франц пожал плечами.

– Если окажусь в Швейцарии, – он накрыл лицо руками, – то, наверное, попытаюсь добраться до города. Стану думать, как жить дальше. Там должны быть организации для беженцев. Во всяком случае, мне так кажется. – Он покачал головой. – Если честно, я вообще всего этого не представляю.

– Я тоже. – Лотта не могла даже вообразить, как сядет в машину, которую, если Бог даст, достанет Биргит. Что, если она никогда больше не увидит настоятельницу? И родителей? Она подумала, что оставила мысли о них позади, когда принесла последние обеты, но нет. Она по-прежнему тосковала по солнечному теплу, по объятиям отца, по колокольному звону, зовущему на молитву…

Внизу открылась и захлопнулась дверь, и они с Францем обменялись долгими, усталыми взглядами. По лестнице застучали шаги, в комнату влетела Иоганна и бросилась в объятия Франца.

– Мама мне рассказала… я поеду с вами, – всхлипывая, прошептала она, уткнувшись в его шею. Он ласково гладил её по спине. – Я не отпущу вас одних.

– Глупости. Ты же понимаешь, это опасно. Я должен быть уверен, что с тобой всё в порядке, Иоганна, что мне есть ради чего жить. – Он улыбнулся, глядя в её мокрое от слёз лицо. – К тому же, если ты надолго отлучишься с работы, это заметят. И потом, подумай о родителях. Им ты нужнее, чем мне, особенно сейчас. И мы оба прекрасно понимаем, что Биргит лучше справится с рискованной ситуацией.

– Не важно, – настаивала Иоганна, но Лотта видела, что она согласна с Францем. Вытерев щёки, Иоганна сказала:

– Я встретила Биргит на улице. Она сказала, что Ингрид разбирается с машиной.

Франц облегчённо выдохнул, но Лотта ощутила лишь ещё больший страх. Если Биргит не достанет машину, они не смогут уехать. И что тогда? Выхода не было. Неважно, уедут они или останутся – они подвергают свою жизнь опасности.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Биргит вернулась в потрёпанной «народной машине» – «Форде», которому было явно больше десяти лет. Его крылья были помяты, окно с одной стороны выбито.

– Мы же замёрзнем! – воскликнула Лотта, но кроме как завесить окно вощёной бумагой они больше ничего не могли сделать. Они оделись как можно теплее, Хедвиг собрала им корзины с едой – этого рациона хватило бы на неделю, и, конечно, они никак не смогли бы столько съесть, но Лотта понимала, что так мама выражает свою любовь. Они обняли Манфреда, Хедвиг и Иоганну, в последний раз вгляделись в любимые лица, запоминая дорогие черты, и вышли в ночь.

Ехали молча. Франц вёл машину по узким тёмным улицам, стараясь как можно скорее добраться до главной дороги в Иннсбрук, кружа и петляя по маленьким деревенькам, рассыпавшимся между двумя городами, избегая крутых горных дорог, из-за снега ставших опасными.

Температура в машине уже в первые несколько минут упала очень низко. Лотта и Биргит закутались до носов и прижались друг к другу в бессильной попытке согреться на ледяном ветру, дувшем в выбитое окно.

История, которую они придумали на случай, если их остановят, была следующей: они поехали в Ладис навестить больную тётю. Лотта – не только монахиня, но и сестра милосердия. Бедная тётя при смерти, вот они и едут ночью, чтобы добраться до Ладиса как можно скорее.

У них в самом деле была тётя в Ладисе, но они видели её только в раннем детстве. Хедвиг подробно рассказала им о ней, чтобы история получилась как можно правдоподобнее. Ещё она написала тёте письмо, в котором просила оставить девушек у себя, пока они не помогут Францу благополучно перебраться. Лотта не могла себе представить, что придётся долгое время жить в Ладисе. Она вообще не помнила ни тётю, ни деревню, где та жила.

Следующие несколько часов прошли совершенно бессобытийно. Какое-то время спустя Лотта провалилась в беспокойный сон и, проснувшись разбитой и окоченевшей, с удивлением обнаружила, что они всё ещё едут и всё ещё темно. Ей начинало казаться, что во всём мире наступила бесконечная ночь и солнце никогда больше не взойдёт. Но вскоре по небу разлился бледно-серый свет. Они съели часть припасов, которые им заботливо собрала с собой Хедвиг, и постарались уснуть, несмотря на холод.

– Почему мы не можем ехать днём? – спросила Лотта, когда солнце высоко поднялось и засияло на вершинах снеговых гор. – Это ведь не так подозрительно, и к тому же, если мы будем в пути только ночью, мы за целую вечность не доберёмся до места.

– Это слишком опасно, – возразила Биргит, но Франц покачал головой.

– Лотта права. Чем дольше мы тянем, тем больше вероятность, что правда выйдет наружу. Может быть, сестра Кунигунда уже рассказала всё, что ей известно, и нас ищут. – Не услышав возражений, он продолжил чуть более уверенным тоном: – Чем быстрее мы доберёмся, тем лучше.

Биргит помялась, переводя взгляд с одного на другого, и наконец кивнула.

– Хорошо. Будь по-твоему.

Франц завёл машину и выехал на дорогу. Часы тянулись с мучительной медленностью. Порой Лотта пыталась разогнать тоску и страх, расшевелив сестру разговором, но Биргит была не настроена поддерживать беседу.

– Где Ингрид достала машину?

– Не знаю.

– А бензин?

– Не знаю.

– Как ты думаешь, они что-то узнали от Кунигунды?

По лицу Биргит промелькнула тень, и она отвернулась.

– Не знаю.

– Кстати, а где ты познакомилась с Ингрид?

– В кофейне, много лет назад.

– Она коммунистка?

– Говорит, что да.

– А что ты сделала? Как ты ей помогла?

– Лучше тебе не знать, – буркнула Биргит, глядя в окно.

В конце концов Лотта перестала задавать вопросы, и они молча проехали мимо Лофера, Вейдеринга, Сент-Джона в Тироле. На пути попалось несколько машин, но их ни разу не остановили.

– Бог хранит нас, – заверила Лотта, когда они были всего в пятидесяти километрах от Ладиса. Они ехали почти два дня, она была измучена и цеплялась даже за самую призрачную надежду.

– Если мы доберемся туда целыми и невредимыми, – сказал ей Франц, – я поверю в вашего Бога.

– А если нет? – с вызовом спросила Лотта. – Бог есть Бог, что бы с нами ни случилось.

– Вот этого я и боюсь, – мрачно ответил Франц.

Проползли еще километров двадцать. Все молчали, и в машине ощущалось густое напряжение. Они были так близко. Так близко…

И вот наконец Франц свернул на узкую тропинку, ведущую к крохотной деревушке Ладис. Её деревянные домики, укрытые снегом, были похожи на ледяные сугробы, и всё казалось очень мирным.

– Тётин дом – предпоследний на главной улице, – тихо сказала Биргит. Они решили сначала в самом деле заехать к ней, потому что им нужна была помощь. Хотя они находились очень близко от швейцарской границы, они не могли ехать по главной дороге, а попытка пройти её пешком в январе, не зная ничего о местных условиях, несомненно, стала бы смертным приговором.

– Можем ли мы ей доверять? – спросил Франц, и Биргит пожала плечами.

– Мы должны. Мама сказала, что она хорошая женщина. Мы должны верить в её доброту.

Они довольно легко нашли дом. Поскольку уже стемнело, в главном окне горел свет. Они припарковали машину у входа и переглянулись. Её, конечно, нельзя было не заметить, поскольку других машин в деревне не наблюдалось, и если кто-то из местных жителей был на стороне нацистов, времени оставалось очень мало.

Франц тихо выбрался из машины, следом за ним Биргит и Лотта. Они прошли по расчищенной тропе мимо сугробов, доходивших им до пояса, к двери и постучали.

Женщина, которая им открыла, оказалась высокой и крепкой, её седеющие светлые волосы, такие же, как у Хедвиг, были стянуты в такой же тугой узел. На её лице читались подозрение и страх.

– Танте[18] Эльфрида, – сказала Биргит, – мы ваши племянницы, Биргит и Лотта. Дочери Хедвиг.

– Что, ради всего… – Эльфрида с изумлением смотрела на них, прежде чем наконец окинула испуганным взглядом тёмную улицу и решилась их впустить. – С Хедвиг всё в порядке?

– Да, у неё всё хорошо, и у папы тоже, – ответила Биргит. – Но нам нужна ваша помощь, танте Эльфрида. – Она перевела взгляд на Франца, и глаза тёти расширились – она всё поняла. – Срочно.

Меньше чем час спустя они ехали вдоль дороги, ведущей к швейцарской границе всего в нескольких километрах отсюда. Супруг Эльфриды Карл, которого Лотта совершенно не помнила, согласился, хоть и с большой неохотой, им помочь. Им нужно было проехать около километра, а горы Францу предстояло пройти пешком. Карл рассказал, что примерно в миле от них есть горная хижина, где можно укрыться на ночь, но нужно быть осторожнее, потому что здесь рыщут, выискивая контрабандистов и беженцев, пограничники с винтовками и немецкими овчарками, натренированными убивать.

– Мы уже совсем близко, – сказала Биргит, сжав руку Лотты. – Так близко. Всего в нескольких минутах.

Несколько минут. Вот всё, что им осталось пережить. Лотта кивнула и слабо улыбнулась.

Они молча ехали дальше, а потом Карл свернул с дороги. Капот уткнулся в сугроб. Выбравшись из машины, Лотта поразилась тому, как тихо и спокойно было вокруг – лунный свет блестел на затвердевшей снежной корке, белое полотно тянулось вдаль, во тьму. Как, Боже правый, Франц сможет перебраться через эти горы?

Он, по всей видимости, тоже задавался тем же вопросом, потому что наклонил голову и обвёл горы взглядом, полным решимости и отчаяния.

– Храни тебя Господь, Франц, – прошептала Биргит. – Ты будешь нам писать, когда сможешь?

– Да, когда смогу.

Он обнял сестёр по очереди. Карл ждал, скрестив руки и нетерпеливо притопывая ногой. Было очевидно, что ему не терпится от них избавиться.

Забросив рюкзак на плечо, Франц побрёл в направлении раскинутых перед ними гор. Глубокий снег хрустел под его ботинками. Узел, сдавливавший желудок Лотты, чуть ослабел. Они это сделали. Они правда это сделали.

Внезапно тишину разорвал шум мотора. Франц обернулся, окинул их ошарашенным взглядом и рванул вперёд так быстро, как только мог. Лотта и Биргит стояли, не шевелясь. Карл заслонил глаза ладонью от резкого света фар.

Лотта услышала, как хлопнула дверь машины, как залаяли собаки, а потом яркий свет фонаря высветил её фигуру. Она резко заморгала и съёжилась, весь воздух разом покинул её лёгкие, когда она услышала грубый, уверенный приказ:

– Хальт![19]

Глава двадцать третья

Иоганна

Зальцбург, январь 1942

Пять дней – и ни слова.

Иоганна велела себе не паниковать. Несколько дней явно ушло, чтобы только добраться до Ладиса, а на почту и в лучшие времена нельзя было очень уж полагаться. Может быть, Франц уже благополучно добрался до Швейцарии – она представила, как он потягивает кофе в кафе Женевы или Цюриха у окна с видом на озеро или горы – а сёстры решили погостить у тёти в деревянном фермерском домике в горах. Никакая опасность им не грозит, она просто ещё не знает, что всё хорошо. Письмо скоро придёт. Оно не может не прийти.

Она продолжала каждый день ходить на работу, печатала письма, и стенографировала, и старалась казаться спокойной. Поздними вечерами возвращалась, вдыхая воздух, горький от холода, в дом на Гетрайдегассе, теперь совсем опустевший. Она закрыла магазин, потому что отец, конечно, не мог больше работать, и заколотила окна. Вид пыльного и пустого магазина окончательно её расстроил. Это ощущалось как смерть – потому что жизнь, привычная и дорогая, прекратилась, а может быть, закончилась навсегда.

Вечера стали такими же мучительно тихими; они с матерью молча готовили ужин, молча ели, и это мрачное молчание их объединяло. По вечерам слушали радио, но выключали, когда начинались новости, потому что сводки в последнее время расстраивали отца, и он заламывал руки и вздыхал, что надрывало Иоганне сердце.

Иногда он задавал вопросы, печалившие её ещё больше: «Что случилось с Францем?» или «Куда же подевалась Биргит?». Она старалась как можно спокойнее и жизнерадостнее отвечать, что и Франц, и Биргит ненадолго уехали.

– Уехали? – Манфред морщил лоб, обеспокоенно всматривался в лицо дочери. – Куда же они уехали?

– В безопасное место, папа. Не беспокойся.

– Так лучше, – однажды очень тихо сказала мать, глядя, как отец листает книгу, не в силах понять смысл слов. – Ты понимаешь, почему.

Иоганна ничего не ответила, только кивнула. Да, хорошо, что отец не знал, какие опасности могли их подстерегать – или может быть, уже настигли. Мысль о том, что Лотта, и Биргит, и Франц… нет, всё должно было обойтись. Не могло не обойтись.

Но и следующая неделя ничего не изменила, и Иоганна, не в силах больше вынести этого ужасающего молчания, решила сама отправиться на поиски ответов.

В субботу она отправилась в аббатство Ноннберг. Шёл сильный снег, и она, низко опустив голову, чтобы защититься от ледяных хлопьев, надеялась, что не попадётся в ловушку. Она понятия не имела, что случилось с монахинями после ареста Кунигунды; она ничего об этом не слышала. Может быть, ничего и не случилось, а может быть, все они были арестованы. И то и другое представлялось возможным.

У женщины, которая подошла к двери, когда Иоганна позвонила в колокольчик, вид был хмурый и вместе с тем подозрительный.

– Я хотела бы видеть настоятельницу, – твёрдо сказала Иоганна. – Это связано с моей сестрой, Лоттой Эдер… то есть сестрой Марией Иосиф, – быстро поправилась она.

– Сейчас посмотрю, может ли она вас принять, – ответила монахиня и оставила Иоганну ждать на холоде. Несколько минут спустя её проводили в маленькую келью, обставленную весьма по-спартански. Увидев Иоганну, настоятельница улыбнулась.

– Фройляйн Эдер.

– Я до сих пор не получила новостей от сестёр, – выпалила Иоганна, слишком измученная и обеспокоенная, чтобы обмениваться любезностями. – Ни от одной, ни от другой, и Франц тоже молчит. Вы знаете, где они? Знаете, что с ними случилось?

С тем же раздражающе спокойным выражением лица настоятельница ответила:

– Я знаю так же мало, как вы, фройляйн Эдер. Но они в руках Господа.

– Господа… – язвительно повторила Иоганна. В этот момент она верила в Бога так же мало, как Франц.

– Да, Господа. В такие времена мы должны полагаться только на Него.

– В такие времена? – Как ни старалась Иоганна скрыть свои чувства, её нижняя губа презрительно изогнулась. – Вам тут всем, по-моему, очень уютно. – Она понимала, что говорит слишком грубо, но ничего не могла с собой поделать. Ей казалось, она сейчас взорвётся от страха и ужаса, закричит, вопьётся ногтями себе в кожу, чтобы ослабить чудовищное напряжение внутри неё. – Непохоже, чтобы арест сестры Кунигунды очень на вас повлиял.

Лицо настоятельницы на миг помрачнело.

– Сестра Кунигунда три дня назад была приговорена к смертной казни за участие в Сопротивлении, – сказала она так тихо, что Иоганне пришлось напрячься, чтобы расслышать. – Но допрос её не сломил. Она, насколько мне известно, не сказала ни слова.

– К смертной казни… – Внезапно ноги Иоганны задрожали, и она рухнула на стул перед столом настоятельницы, уронила голову на руки. В глазах затуманилось, она с трудом могла вдохнуть.

– Дышите, – мягко велела настоятельница, положив руку Иоганне на плечо. – Мне жаль. Для нас всех это тоже стало внезапным ударом. Я не должна была говорить вам об этом так резко.

– Я даже совсем её не знала. – Иоганна подняла голову, вытерла глаза.

– Она была хорошей женщиной. И преданно служила Господу.

– Если её убили… – Мысли Иоганны кружили, сталкивались, как шестерёнки в разбитых часах отца, уже не отсчитывавших время, не имевших смысла, – то, конечно, убили и Лотту, и Биргит, и Франца. Если их нашли, то… – Она согнулась пополам, обхватив себя руками. Всё её тело тряслось от рыданий. Осознание было слишком страшным. Они погибли. Они почти наверняка погибли.

– Они в руках Господа, – вновь сказала настоятельница. – Живы они или мертвы, Он о них позаботится.

– Но я не хочу, чтобы они были мертвы! – воскликнула Иоганна и вновь разразилась рыданиями. Она никогда не плакала, она считала себя слишком сильной для слёз, но сейчас ревела, как ребёнок, и ничего не могла с этим поделать.

– Но пока вы точно сказать не можете, – спокойно ответила настоятельница. – Есть ли возможность выяснить новости?

– Наверное, можно спросить Ингрид, – неуверенно предположила Иоганна, вытирая глаза и нос. Настоятельница протянула ей платок, и Иоганна взяла его, пробормотав слова благодарности.

Она никогда не видела Ингрид и знала о ней только то, что рассказывала Биргит – что с ней можно связаться в кофейне на Элизабет-Фордштадт. До неё было не так уж далеко.

– Да, пожалуй, это будет лучше всего, – сказала настоятельница. – Судя по тому, что мне известно – хотя это не так уж и много – она, скорее всего, может что-то знать. А пока… – она помолчала, подбирая слова, – наверное, для нас обеих будет лучше, если вы больше не станете сюда приходить.

Иоганна отправилась на Элизабет-Форштадт, хотя уже стемнело. Район оказался ветхим – обшарпанные склады, фабрики и полуразрушенные многоквартирные дома. Улицы были пусты, если не считать нескольких человек, которые торопливо куда-то шли, стараясь никому не попадаться на глаза.

Иоганна зашла в три кофейни с вопросом о том, можно ли поговорить с Ингрид, и только в четвёртой мужчина, стоявший за барной стойкой, кажется, что-то понял.

– Я не знаю никого с таким именем, – безразлично ответил он, не встречаясь с ней взглядом, но Иоганна заметила в его глазах проблеск узнавания и приблизила своё лицо к его лицу, понизив голос до шипения.

– Не сомневаюсь, что знаете. Не старайтесь это скрыть. Ингрид нам помогала, и если она хочет, чтобы мы вернули ей машину, ей лучше держать связь со мной.

– Я не знаю ничего о машине, – тем же скучающим тоном ответил управляющий.

– Зато она знает, – сказала Иоганна, хотя сильно сомневалась, что ей удастся получить машину обратно. Мужчина посмотрел ей в глаза с нескрываемой враждебностью.

– Ничего я не знаю, – повторил он. – Заказывайте напиток или выметайтесь к чёртовой матери.

К тому времени как Иоганна добралась до дома, её ноги и сердце горели от боли, пальто промокло от снега, и вся она промёрзла до костей. Когда она поднималась по лестнице, мать подняла на неё усталый взгляд и, увидев выражение лица дочери, даже не стала спрашивать, как дела. Иоганна рухнула в кресло, положила локти на стол.

– А если мы так и не выясним? – спросила она в никуда. Мать, помешивая в кастрюле суп – неаппетитное варево из свиного жира и картофеля, плававших в жидком бульоне, повернулась и строго ответила:

– Значит, мы никогда не выясним.

– Не могу же я… – начала было Иоганна, но тут же поняла, что вопрос не в том, может она или нет. Ей нужно было это выяснить, вот и всё.

Мать приняла новый удар судьбы с мрачной флегматичностью. Она уже пережила многое: двое её младших братьев умерли во младенчестве, всё детство она работала как могла на ферме отца, а в годы прошлой войны столкнулась с настоящей нищетой и голодом. Хедвиг Эдер научилась никогда не ждать ничего хорошего; все счастливые события она воспринимала с тревожной подозрительностью. Иоганна не хотела в этом быть похожей на мать, но сейчас, измученная страхом, чувствовала, что у неё может и не быть выбора.

Спустя несколько часов, когда родители уже ушли спать и она тоже собиралась ложиться, в дверь вдруг постучали – не как обычно, а словно подавая сигнал. Её сердце подскочило к горлу, она рванула вниз по лестнице, отодвинула занавеску, но никого не увидела сквозь стекло, а открывать так поздно ей не хотелось. Вдруг она заметила сложенную бумажку, которую кто-то, очевидно, просунул под дверь. Дрожащими пальцами она развернула записку. В ней были всего четыре слова:

Твои сёстры в Шанцлальме.

На следующее утро Иоганна отправилась в Шанцлальм. Так местные жители называли Зальцбургскую тюрьму, большое квадратное здание в старой части города, рядом со зданием суда. Она даже не сказала матери, куда направляется, чтобы не встревожить её ещё больше, пока не удостоверится хоть в чём-то. Ингрид могла ошибиться. Иоганна предполагала, что наспех нацарапанная записка была от Ингрид, хотя не могла знать наверняка. Она ничего не могла знать наверняка.

В записке, с болью отметила она, не было ни слова о Франце. Что это могло значить? Ингрид не знает, что с ним случилось, или он погиб? Но если бы он погиб, она, конечно, об этом бы сообщила. Мысли впивались в мозг Иоганны, разъедали его изнутри. Она до крови искусала губы, сгрызла ногти до основания.

Но когда она поднималась по ступеням Шанцлальма, всё её тело наполнилось отчаянной, холодной решимостью. Швейцар впустил ее в тесный приёмный зал. Она позвонила в звонок.

– Я ищу Биргит и Лотту Эдер, – сказала она с резкостью, за которой скрывался страх, когда к столу подошел человек в зелёной форме немецких правоохранительных органов. После аншлюса Федеральную жандармерию включили в их состав, а многие австрийские жандармы были уволены или заключены в тюрьму.

– С ними что-то случилось? – вежливо спросил он, и Иоганна устыдилась своей резкости.

– Я полагаю, их держат здесь, – ответила она. Поведение мужчины сразу изменилось.

– Заключённым не разрешается принимать посетителей, фройляйн.

Она сглотнула.

– Пожалуйста… Я просто хочу узнать, здесь ли они. От них нет вестей уже две недели, а моей младшей сестре, Лотте, всего двадцать два.

Мужчина чуть смягчился, вздохнул.

– А почему вы думаете, что они здесь? Они были арестованы?

– Я не знаю. Мне сказал один человек, что они могут быть здесь. – Поняв, что идёт по краю опасной территории, Иоганна тут же осеклась и беспомощно пожала плечами. – Прошу вас… Я не знаю, что случилось, и мама вне себя от беспокойства, а отец нездоров. Мы просто хотим узнать.

Мужчина колебался. Вид у него был недовольный. Наконец он неохотно буркнул «Ну хорошо» и вынул из-под прилавка тяжёлую бухгалтерскую книгу в кожаном переплёте. Открыв её, Иоганна увидела список, выведенный каллиграфическим почерком, так любимым нацистским режимом. Мужчина повёл пальцем вниз по странице, и Иоганна затаила дыхание. Его лицо напряглось, он почти чопорно поджал губы. У неё упало сердце.

– Да, они здесь. Их привезли сюда из Иннсбрука три дня назад. – Он поднял взгляд, сузив глаза и неприязненно скривив рот. – Они осуждены за укрывательство и подстрекательство к побегу лица еврейской национальности.

– Ой… – Иоганна была слишком убита горем, чтобы пытаться скрыть свои чувства. – Я не… это… а с ним что случилось?

– Я не сказал, что это мужчина.

– Я… просто так подумала. Это… неважно, – каждое новое слово давалось ей мучительнее предыдущего.

– С ним разберутся, – сухо ответил мужчина, закрывая книгу, и она не могла думать о том, что он имеет в виду. Она не могла сломаться прямо здесь, в помещении тюрьмы.

– Прошу вас… мои сёстры… мне можно с ними увидеться? Или хотя бы передать посылку?

– Посылку можете, – так же раздражённо буркнул он. – Хотя не знаю, сколько их тут продержат.

– А что будет потом? Будет суд?

Сержант пожал плечами, и паника охватила Иоганну, впившись когтями так глубоко, что несколько секунд она не могла дышать.

– Прошу вас! – Она едва не задыхалась, наклоняясь к нему через стол, шепча эти слова, хотя даже не знала, о чем именно просит.

– Больше я вам ничего не могу сказать, – так же холодно, без малейшего сочувствия ответил он. – Хорошего дня, фройляйн.

Иоганна медленно вышла из здания тюрьмы и спустилась по ступеням на Рудольфсплац, не зная, куда идти и что делать. Она не могла вернуться домой, к родителям, ничего не выяснив, и всё же понятия не имела, как узнать хоть что-нибудь.

Потерянная, опустошённая страхом и горем, не зная, куда идёт, и просто переставляя ноги, она брела по улице. Дул ледяной ветер, падал мокрый снег. Минут пятнадцать спустя она поняла, что идёт к Элизабет-Форштадт, сама того не сознавая. Ингрид была единственным человеком, который мог что-то знать.

Когда она вошла в кофейню, за барной стойкой стоял тот же мужчина, что и в прошлый раз. Он отвёл взгляд и нахмурился.

Дрожа от холода, отряхивая снег с пальто, Иоганна вслед за официантом прошла к столику. Она слишком устала, замёрзла и была измучена горем, чтобы пререкаться с управляющим, так что заказала кофе меланж, сняла мокрое пальто и шарф, повесила их на спинку стула. Когда она в последний раз обедала одна и было ли это хоть когда-то? На работе её обед состоял из кусочка ржаного хлеба, смазанного тонким слоем паштета, который она съедала прямо за столом, хотя другие секретарши часто выбирались куда-то вместе, посплетничать и покурить.

Принесли кофе, и первые несколько секунд Иоганна непонимающе смотрела на чашку, словно этот предмет был ей незнаком. Хотя она не сомневалась, что он приготовлен из цикория или желудей, пенка выглядела густой и соблазнительной. И всё же она не могла отхлебнуть ни глотка.

Она поняла, что плачет, лишь когда слёзы, скатившись по щекам, закапали на стол. Но даже тогда не смогла остановиться. Просто сидела, замерев, смотрела на чашку кофе и беззвучно рыдала.

Может быть, думала она, ей уже не суждено больше увидеть сестёр. А Франц… он, скорее всего, погиб, но даже если каким-то чудом выжил, она ничем не сможет ему помочь. Мысли о том, что могло с ним случиться, где он мог оказаться, были невыносимы. Может быть, его застрелили на месте, в поле или при попытке бежать? Она представила его скорченное тело, кровавые пятна на снегу. А может быть, его арестовали и теперь допрашивали в какой-нибудь мрачной дыре; может быть, он, испуганный, кричит от боли, когда ему ломают кости?

Желудок Иоганны скрутило. Она вздрогнула и отодвинула кофе.

– Ну как, нашла их?

Низкий голос и какое-то движение за соседним столом заставили её поднять голову, и она изумлённо заморгала, когда напротив неё села женщина. Ей было, судя по всему, чуть за тридцать, но в ней ощущалась зрелость, которой, как знала Иоганна, очень не хватало ей самой. У женщины были тёмные волосы и алые губы, и, несмотря на заляпанную рубашку и мужские брюки, она выглядела по-своему стильно.

– Ингрид, – тихо сказала Иоганна.

– Она самая. – Ингрид вынула из кармана сигареты, одну протянула ей.

– Нет, спасибо, – начала было Иоганна, но тут же протянула руку. – Хотя почему бы и нет? – Она ни разу в жизни не курила, но ей показалось, что сейчас самое время начать. Ингрид хрипло рассмеялась, зажгла обе сигареты, глубоко затянулась и откинула голову назад.

– Ну? – повторила она, выдохнув. – Ты их нашла?

– Вы были правы. Они в Шанцлальме, – Иоганна тоже затянулась и с трудом сдержалась, чтобы не закашляться, когда дым наполнил её тело и у неё закружилась голова. Она чуть обмякла на стуле. Ингрид сочувственно склонила голову набок.

– Мне очень жаль.

– Мне разрешили отправлять им посылки. – Голос Иоганны дрожал. Она вновь затянулась, с силой вдохнула дым. – Как вы думаете, долго их там продержат?

По лицу Ингрид промелькнула тень чего-то похожего на жалость, но она тут же отвела взгляд.

– Что такое? – спросила Иоганна. – О чём вы не хотите мне сказать?

– Я не знаю, сколько они пробудут в Шанцлальме, – медленно проговорила Ингрид, глядя в никуда, – но сомневаюсь, что они оттуда выйдут.

– Вообще? – Хотя Иоганна думала, что такой приговор возможен, он всё-таки её поразил.

– Помощь еврею в организации побега? В лучшем случае они до конца войны пробудут в трудовом лагере.

– В трудовом лагере, – повторила Иоганна. Может быть, это было не так ужасно.

– Так они их называют. – В голосе Ингрид послышались нотки горечи. Она стряхнула пепел с сигареты. – А правда заключается в том, что их заставляют работать до самой смерти. В буквальном смысле.

Иоганна сжала обеими руками угол стола.

– Откуда вы знаете?

Ингрид посмотрела на неё, скривила губы.

– Потому что мой муж погиб в таком лагере. – Она бросила окурок в пепельницу на столе.

– Ваш муж? – изумлённо повторила Иоганна. – Когда?

– В тридцать четвёртом. Его как коммуниста отправили в Дахау. – Ингрид скрестила руки на груди.

– Мне очень жаль.

Ингрид не ответила.

– А Франц? – помедлив, спросила Иоганна. – Вы знаете… это… как вы думаете, что с ним стало?

– Либо убили, либо сослали в лагерь. – Её тон стал резким. – Не думаю, что стоит давать тебе ложную надежду. Вряд ли ты когда-нибудь снова его увидишь. Если он и в лагере, всё равно скоро погибнет. Там мало кто выживает. Я слышала, их систематически убивают. Массовые расстрелы, газовые камеры.

У Иоганны вырвался крик, она зажала кулаком рот. Ингрид наклонилась ближе, в её глазах зажглась свирепая страсть, испугавшая и вместе с тем растрогавшая Иоганну.

– Лучше, когда тебе нечего терять, – сказала она уже мягче. – Когда у тебя ничего не осталось. Тогда тебе никто не причинит вреда. У тебя нечего отбирать. Ты становишься всемогущей.

– Я не чувствую себя всемогущей.

– Те, кто ни о чём не заботится, могут всё.

– Мой отец говорит, что те, кто ни о чём не заботится, перестают быть людьми.

Ингрид чуть слышно фыркнула.

– Тогда заботься о поражении зла и торжестве добра. Заботься об этом, и от тебя будет гораздо больше пользы.

– Пользы? – непонимающе повторила Иоганна. Ингрид посмотрела на неё блестящими глазами.

– Для дела. – Заметив, что взгляд Иоганны по-прежнему ничего не выражает, она добавила: – Вопрос в том, вступишь ли ты в наши ряды.

Глава двадцать четвёртая

Биргит

Тюрьма Шанцлальм, Зальцбург, май 1942

Биргит потеряла счёт дням, неделям, скорее всего, месяцам. Все они слились в бесконечные серые будни, перемежаемые визитами охранника со скудной едой – утром и вечером. Всё остальное время она мерила шагами свою крошечную бетонную клетку и старалась не сойти с ума.

Над её головой было маленькое окно, и через него она могла видеть квадрат неба.

Ничего больше – ни деревьев, ни зданий – ничего, кроме чистого холста неба, то голубого, то серого, порой оранжевого или фиолетового. Она не знала, что делала бы без этого кусочка неба. Лишь он связывал её с внешним миром, давал хоть и смутное, но всё же ощущение реальности.

Сколько времени она провела в Шанцлальме? Первое время она пыталась считать дни, делая отметки на стене соломинкой. Их арестовали в конце января – минуты слились в сплошное пятно боли и страха. К ним мчались собаки, Франц обернулся с диким выражением лица и вскинул вверх руки. Может быть, он хотел бежать, но понимал, что далеко не уйдёт, и решил, что плен лучше выстрела в спину. Кто знает.

Это был последний раз, когда она видела Франца.

Их с Лоттой отвезли в тюрьму в Инсбруке, записали их имена, отобрали личные вещи, а потом просто о них забыли, судя по чёрточкам на стене, на несколько недель. Никто их не посещал, не вызывал на допрос и вообще не разговаривал с ними, лишь давали еду. Камеры располагались рядом, так что сёстры могли по крайней мере перешёптываться. Молитвы Лотты успокаивали Биргит, её прекрасный голос был настоящим благом. Она молилась весь день и умолкала, лишь когда начинал кричать охранник.

Примерно спустя неделю после ареста охранники затолкали их обеих в крытый кузов грузовика. Они вцепились друг в друга, слишком ошеломленные, чтобы говорить о чём-то, кроме того, что обе пока не пострадали.

– Я ни с кем не разговаривала, – прошептала Лотта, когда Биргит обняла ее.

– Я тоже.

Лотта сейчас казалась совсем юной. Светлые волосы понемногу начали отрастать и торчали клочьями. Как и на Биргит, на ней было бесформенное платье из грубой серой ткани. Охранники забрали у них всё.

Когда грузовик остановился у тюрьмы в Зальцбурге, Биргит и Лотта удивлённо уставились друг на друга. Они были всего в двух шагах от дома на Гетрайдегассе, но казалось, что их разделяет целый мир. В общем, так оно и было.

Их привели в Шанцлальм, снова велели назвать свои имена, адрес и дату рождения, прежде чем развели по камерам, на этот раз расположенным не настолько близко, чтобы они могли слышать друг друга. Биргит никогда ещё не чувствовала себя такой покинутой, такой одинокой.

Шли дни, недели и месяцы, мучительно медленные и неопределённые. Дважды Биргит получала драгоценные посылки от старшей сестры, дававшие то же ощущение реальности, что и клочок неба. Обе были вскрыты охранниками и вновь небрежно завернуты, но Биргит это совершенно не волновало. Она развязала верёвку, развернула коричневую бумагу – то и другое она сохранила – и долго любовалась сокровищами: банкой с вареньем, банкой с говяжьим борщом, вышитыми носовыми платочками, любимым старым свитером, тяжёлым и тёплым. Ей хотелось рыдать от тоски по родным и от благодарности к охранникам, передавшим ей всё это. Неужели ей осталось лишь одно – благодарность за то, что её не обманули и не ограбили?

В посылке было и письмо от Иоганны, очень короткое, чтобы охрана его пропустила: «Милая Биргит, у нас всё в порядке, у наших друзей тоже. Мы молимся о тебе каждый день».

Ещё через несколько недель пришла новая посылка с таким же письмом. Интересно, подумала Биргит, кого Иоганна имеет в виду под друзьями? Монахинь аббатства Ноннберг? Ингрид и её группу? Вернера?

Она часто вспоминала Вернера, думала, узнал ли он о её судьбе, каково ему там, на русском фронте, хранит ли его судьба от опасностей, насколько она может хранить солдата. По-прежнему ли он воюет, убивает или сумел противостоять всему этому, пусть даже тайно, в глубине души? Она думала о нём, молилась за него, знала, что по-прежнему его любит и всегда будет любить, пусть он и неидеален. Да и кто идеален? Может быть, нужно столкнуться с настоящим злом, чтобы понять, кто мы на самом деле.

Прошло несколько недель, и зима сменилась весной, судя по зловонному теплу в сыром воздухе и звукам птичьего пения, а Биргит по-прежнему ни с кем не говорила, разве что благодарила охранника, который приносил ей еду: тарелку водянистой серой каши утром и жидкую ячменную похлёбку вечером, иногда с хлебом, иногда без хлеба. Она не знала, где Лотта, она понятия не имела, что происходит с кем и где бы то ни было, и от этого незнания хотелось кричать или царапать бетонные стены камеры, восемь футов на восемь футов голого цемента с кучкой грязной соломы в углу, того, что теперь было её домом по крайней мере три месяца, а может быть, стало им навсегда.

Когда наступил, как она предполагала, май, что-то наконец произошло. Охранник открыл дверь камеры и, строго глядя на Биргит, поманил её выйти.

Биргит впервые за несколько месяцев покинула камеру. Её сердце колотилось, ноги дрожали. Освобождение ошеломляло, но вместе с тем наполняло страхом. Куда её вел охранник?

Как оказалось, недалеко. Пройдя пару коридоров, они оказались как будто в другом мире. В комнате, где они очутились, был ковёр, покрытый замысловатыми турецкими узорами в синих и красных тонах, стол из полированного дерева, несколько мягких кресел. Биргит едва не ахнула. Она так долго обходилась без всей этой роскоши, что почти забыла о её существовании.

– Прошу вас, садитесь. – Охранник ушёл, закрыл за собой дверь, и мужчина, ожидавший в комнате, в одном из кресел, улыбнулся Биргит с искренним, как ей показалось, дружелюбием. Растерянная и испуганная, Биргит с подозрением смотрела на мужчину, на воротнике которого блестел значок с изображением «мёртвой головы». Но его лицо казалось умным и добрым, карие глаза за очками лучились добротой и мягкой иронией. Он закинул ногу на ногу, положил руки на колено и переплёл пальцы.

– Вы, наверное, хотите пить, – предположил он. – Я распорядился, чтобы вам принесли чаю.

Чаю? Биргит молча таращилась на него. Это явно была какая-то уловка.

– Прошу вас, – мужчина указал на кресло напротив, – садитесь.

Медленно, не зная, есть ли у неё выбор, Биргит подошла к креслу и осторожно села. Обивка, ощущаясь сквозь грубую ткань бесформенной робы, казалась неправдоподобно мягкой. Офицер улыбнулся.

– Я оберлейтенант Вольф, – представился он, и Биргит лихорадочно кивнула. – А вы Биргит Эдер.

Она вновь кивнула. Вернулся охранник с чаем на подносе, который довольно неловко поставил на столик между ними.

– Я вам налью, – сказал оберлейтенант Вольф, и Биргит ощутила внезапное нелепое желание расхохотаться.

– Не понимаю, почему вы так ко мне добры, – хрипло пробормотала она, глядя, как он разливает ароматный дымящийся чай. Оберлейтенант посмотрел на неё, приподняв брови.

– Потому что хочу вам помочь.

– Помочь мне? – У неё вырвался едкий смешок. – Вот уже три месяца меня держат в бетонной камере, оберлейтенант. Как именно вы хотите мне помочь?

– Если вы расскажете мне всё, что вам известно, всё пойдёт на лад. Я лично займусь этим вопросом.

– Ах да, конечно. – Биргит кивнула, скрестила руки. По крайней мере, он не угрожает мне пытками, подумала она. Пока. – Так что конкретно вы хотите узнать?

– Почему вы решили отправиться так далеко от Зальцбурга? – Его голос был приятным, выражение лица почти ласковым. Как ни странно, он напомнил ей отца – этим добрым, чуть насмешливым взглядом, наклоном головы, мягкостью. Горло Биргит сжалось.

– Хотели навестить тётю в Ладисе. Это маленькая деревня. Знаете такую?

– Увы, с вашими тётей и дядей уже поговорили, – сказал оберлейтенант Вольф. – Они сообщили, что вы приехали неожиданно.

Биргит молчала. Она понимала, что не стоит винить родственников, которых она почти не знает, за их желание спасти в первую очередь себя. Её потрясла дотошность, с которой работали гестаповцы. Не потому ли они продержали её здесь столько времени, чтобы собрать улики против неё? Возможно, этот оберлейтенант разговаривал и с её родителями, живущими всего в нескольких кварталах отсюда. Конечно, он должен был с ними разговаривать.

– Я знаю, что вы пытались отправить еврея в Швейцарию, – терпеливо продолжал он. – Зачем же вы мне лжёте?

– Если вы уже знаете, зачем спрашиваете?

– Скольким ещё вы помогли бежать?

– Больше никому, – ответила Биргит, – он был единственным. – Ей оставалось только надеяться, что он не знает о других её занятиях. Если он узнает, её неминуемо приговорят к смертной казни.

– А где вы взяли машину?

– У моего жениха, – выпалила Биргит. Она не могла выдать Ингрид. – Вернера Хааса. Он служит в Первой горнострелковой дивизии, которой командует сам фюрер. Он разрешил мне взять машину, чтобы поехать к тёте, но ни о чём другом, конечно, не знал. Он предан фюреру. – Она наконец посмотрела оберлейтенанту в глаза, не дрогнув, выдержала его взгляд, но что-то в нём её испугало. Почему она вообще решила упомянуть Вернера?

– Ах да, гауптман Хаас. – Его губы изогнулись в попытке изобразить сочувствие, а может быть, пародию на него. Да, он казался добрым, но Биргит понимала, что доверять ему не стоит. К чаю она не притронулась.

– Что вы имеете в виду? – Откуда он мог знать о Вернере? Хотя… чему она удивилась? Эти люди знали всё.

Вольф тяжело вздохнул, будто вопрос – или ответ – его смутили или даже опечалили. Биргит бессознательно скопировала его позу – положила ногу на ногу, переплела пальцы рук. – Гауптман Хаас был арестован несколько месяцев назад.

– Что? – она ахнула. – Почему?

– За подозрительную деятельность, направленную против рейха. Он отказался выполнять приказ, – Вольф посмотрел ей в глаза, и Биргит поняла, что ему известно гораздо больше, чем он ей скажет. Что сделал Вернер? Отказался убивать русских? Она была бы счастлива, если это оказалось бы так, но…он был арестован.

– Это он, – добавил Вольф, чуть наклонив голову и глядя Биргит в лицо, – рассказал нам о сестре Кунигунде. Должен признать, что неохотно. Увы, это заняло много времени.

Биргит смотрела на него. Эти слова, сказанные таким приятным голосом, никак не доходили до её затуманенного разума. Она опустила голову, чтобы он не видел, какими чувствами наполнен её взгляд, и постаралась сосредоточиться на том, чтобы глубоко вдыхать и выдыхать.

– Вы его убили? – пробормотала она наконец, когда смогла снова заставить себя говорить.

– Его отправили в лагерь. Как и вашего еврея. – По его лицу вновь промелькнула тень сочувствия, и Биргит заметила это краем глаза. – Я подумал, вы захотите узнать.

Биргит с трудом подняла голову.

– Да. Спасибо, – пробормотала она, хотя ей по-настоящему хотелось лишь одного – наброситься на него и бить, бить, пока он не будет лежать без чувств, окровавленный, как лежал Вернер… но нет. Она не могла позволить себе об этом думать. Только не теперь, когда ей нужно было держать чувства под контролем.

– А моя семья? – спросила она, раз уж он, судя по всему, был не прочь делиться новостями.

– А что ваша семья?

– Вы с ними говорили?

– Да. – Он поменял ноги местами, отхлебнул глоток чая. – Ваш отец совершенно неадекватен.

– Его забрали гестаповцы безо всякой причины, и с тех пор он изменился до неузнаваемости, – резко ответила Биргит. – Но, наверное, это вы тоже знаете.

Оберлейтенант Вольф склонил голову набок в знак согласия.

– Ваши сестра и мать ничего интересного нам не рассказали. – Он широко развёл руками. – Мы не глупые люди, фройляйн. Мы никого не арестовываем без причин. Мы не хотим наказывать и даже беспокоить невинных людей, которые как могут стараются служить рейху.

Биргит ничего не ответила.

– Так что с машиной? – вновь спросил он. – Гауптману ведь она не принадлежит.

– Откуда вы знаете?

Он пожал плечами.

– Знаю.

Она молчала, и он вздохнул.

– Фройляйн Эдер, в самом деле, всем будет лучше, если вы просто ответите на вопрос. Чья это машина? Мы в любом случае выясним, и вы это знаете. Скрывая информацию, вы только себе навредите.

– Не знаю, чья это машина, – искренне ответила она. Ингрид ей не говорила. – В книжном магазине в Эйгене была какая-то женщина. – Она приподняла подбородок, с вызовом посмотрела ему в глаза. Теперь можно было вести себя дерзко – в конце концов, она уже ничего не теряла. Если её решат пытать и убить, их право. Теперь она была больше готова к такой судьбе, чем прежде, когда была свободна. – Я не знаю, как её зовут. Вот она и достала мне машину.

Оберлейтенант сузил глаза.

– Книжный магазин в Эйгене? Как он назывался?

– Не помню.

Он покачал головой.

– Снова лжёте.

– Не могу же я говорить вам о том, чего не знаю. Они и сами стараются сказать как можно меньше, чтобы их не выдали.

– Как вы о ней узнали? – Не получив ответа, он устало продолжал: – Я всё равно так или иначе выясню, можете не сомневаться.

Она не могла выдать им Ингрид и других участников сопротивления. И вместе с тем боялась, что недостаточно сильна, чтобы молчать.

– Фройляйн…

– Мне рассказал о ней Вернер. – Такая версия звучала правдоподобно, и Вернеру уже не могли навредить ещё больше, раз уж он оказался в их чёртовом лагере. Но всё же от острого чувства вины желудок Биргит свело. Что, если она сделала ему ещё хуже? Эта мысль была невыносима, но она не могла обвинить никого из тех, кто пока был на свободе.

– Откуда вы узнали, как связаться с этой женщиной?

– Я пошла в книжный магазин за сборником рассказов. Вотт либен Готт унд андерс. – «Истории о Господе Боге» Рильке были одной из самых любимых книг отца. Биргит, не мигая, смотрела в глаза оберлейтенанту, поражаясь, как спокойно может врать – слова слетали с её губ прежде, чем она успевала о них задуматься, и тон был таким убедительным, что она готова была сама себе поверить. Оберлейтенант поджал губы.

– И что было потом?

– Потом эта женщина связывалась со мной, обычно посылала записки. А я писала ей в ответ.

– Значит, вы никогда её не видели?

Помолчав, Биргит сказала:

– Видела один раз. – Ей показалось, что настаивать, будто ей незнакома внешность этой женщины, будет слишком подозрительно.

– И как она выглядит?

– Светлые волосы, голубые глаза, средний рост. – Полная противоположность Ингрид. – Ну, насколько я помню.

– Значит, вы послали ей записку, вы попросили её дать вам машину, и вы виделись всего раз. – Когда Биргит кивнула, его брови вновь поползли вверх. – И на основании этого не сказать чтобы близкого знакомства она предоставила вам машину и достаточно бензина, чтобы проехать несколько километров, хотя он, как вы знаете, строго нормируется?

– Она хотела помочь.

Он долго молчал, а потом медленно и сочувственно покачал головой. Биргит с замиранием сердца поняла, что он не поверил ничему. Она была так глупа, что думала, будто он поверит, будто она достаточно умна, чтобы его обмануть. Она отвела взгляд, пытаясь не выдать своё отчаяние и не расплакаться. Она понимала – теперь её не ждёт ничего хорошего.

– Знаете, фройляйн, – сказал он неожиданно тихо и печально, – мне тоже близок Рильке, – помолчав, он продекламировал:

Пусть испытаешь ты и красоту, и страх,

Лишь продолжай идти. Ничто не вечно.

Вам знакомы эти строки?

– Это из «Часослова», – ответила Биргит, и он улыбнулся.

– Да. Выходит, вы и впрямь любите Рильке.

– Мой отец часто читал его вслух.

– Я часто думаю, что это значит – красота и страх, в одной строчке. Она так много в себя вобрала, верно?

Биргит смотрела на него, совершенно не понимая, какой смысл он пытается до неё донести, но зная, что ей всё ещё нужно быть начеку.

– Да, полагаю.

– И мы должны позволить всему этому случиться с нами, – задумчиво продолжал он. – У нас нет выбора в этом вопросе. Мы должны просто позволить им войти в нашу жизнь, и красоте, и страху, и тому, и другому, и молиться, чтобы мы всё это выдержали.

– У меня выбора нет, – не удержалась Биргит от резкого ответа. – А у вас, кажется, много вариантов, оберлейтенант.

Он одарил её грустной улыбкой.

– А вот тут вы неправы. Во многих отношениях у меня так же мало свободы, как и у вас. Может быть, мои цепи вам незаметны, но от них мне никуда не деться.

Биргит нахмурилась, обвела взглядом его лицо в поисках ответа. Что он пытается до неё донести?

– Я очень хотел вам помочь, фройляйн, – тихо сказал он, не сводя с неё взгляда. – Но вы мне солгали, и я не могу передать такие невнятные показания своему начальству. Вы это, конечно, понимаете? Я в такой же ловушке, что и вы.

Биргит хотела что-то сказать, но промолчала. Она понимала, что верит ему; он в самом деле пытался чуть облегчить её ношу. Но она не собиралась говорить ему правду, чего бы ей это ни стоило.

– Что со мной будет? – наконец спросила она. – И с моей сестрой? – Он вздохнул, разочарованный их разговором, и повернулся к стене, чтобы нажать на кнопку. – Прошу вас, скажите. Вы должны знать. Что с нами будет?

– Это от меня не зависит, – печально ответил оберлейтенант. Вернулся охранник и отвёл её обратно в камеру. Она не сделала ни глотка чая.

Глава двадцать пятая

Лотта

Июль 1942

Жара в крошечной камере стояла удушающая, но для Лотты это не имело значения. Прижавшись головой к бетонной стене и закрыв глаза, она тихо шептала молитву к Пресвятой Богородице: Aperi Domine, os meum ad benedicendum nomen sanctum… Отверзи, Господи, уста мои, чтобы благословить святое имя Твоё…

Было странно и чудесно, что в течение прошедших трёх месяцев эти слова по-прежнему успокаивали её душу. Они, как давние друзья, успокаивали, ободряли, укрепляли, наполняли жизнью. Она множество раз читала эти молитвы в аббатстве, но они никогда не значили так много, как сейчас, когда стали единственным, что у неё осталось.

Уже рассвело, яркие лучи солнца пробивались сквозь крохотное окошко в верхней части камеры. Лотта знала, что к полудню воздух станет совершенно спёртым и ей будет отчаянно нужна вода, которую ей не дадут до вечера. Она знала, что привыкнет обходиться и без воды. Это не имело значения.

Как странно, не раз думала она в эти долгие пустые дни: «Случилось то, чего я боялась больше всего, и всё же я чувствую, что это свобода».

Да, она была свободна даже в этой камере, в изоляции, где не говорила ни с одной душой, кроме охранника, который бурчал в ответ что-то неразборчивое. И ещё вскоре после того, как её отправили в Шанцлальм, ее допросил человек по имени оберлейтенант Вольф. Он был по-своему добр, но напорист. Лотта рассказала ему всё, что знала, но она не знала почти ничего.

– Единственного знакомого мне человека, который этим занимался, вы уже арестовали, – спокойно сказала она.

– Вы имеете в виду сестру Кунигунду?

Она кивнула, и Вольф довольно резко ответил:

– Она погибла. Её приговорили к смертной казни за измену родине.

Лотта тихо склонила голову.

– Теперь она свободна.

– Если вы хотите настоящей свободы, фройляйн, вы должны рассказать мне всё, что знаете. Я хочу вам помочь.

Она подняла взгляд, широко раскинула руки.

– Мне больше нечего вам сказать.

Он, должно быть, поверил, потому что отпустил её и больше никогда не вызывал к себе. Шли недели, переходя в месяцы, и она думала, что о ней уже забыли, лишь регулярно приносят еду и воду да ещё доставили две бесценные посылки от Иоганны.

Лотте было легко, если не считать беспокойства за Биргит: как она там? В безопасности ли? Лотта не видела сестру и ничего о ней не слышала с самого приезда в Зальцбург в феврале.

Но однажды изменилось и это. В дверь заколотил охранник: с вещами на выход. Шнелле, шнелле![20]

Лотта собрала свои скудные сокровища – свитер, присланный Иоганной, чётки, которые у неё каким-то чудом не забрали, и расчёску. Больше у неё ничего не было. Чётки и расчёску она завернула в свитер, связала узлом. Ей пришлось прождать у двери ещё несколько часов, прежде чем наконец пришёл охранник.

Было ясно, что вместе с ними выходило ещё много людей, поскольку охранники слонялись вокруг, крича всем, чтобы они строились в пять рядов. Вздрогнув, Лотта обвела глазами тех, кто выходил из камер и моргал от яркого света. Когда они собрались во дворе тюрьмы, ей показалось, что здесь человек тридцать – несколько женщин, но по большей части мужчины. Она искала глазами Биргит и наконец увидела её в дальнем конце двора, измученную и настороженную. Лотта попыталась помахать ей, но охранник крикнул, чтобы она опустила руку. Оставалось лишь надеяться, что им выпадет возможность пообщаться.

Возле Шанцлальма у обочины стоял автобус без сидений, с затемнёнными окнами. Охранники с силой вталкивали туда заключённых, стуча их кулаками между лопаток. Лотте вскрикнула от радости, когда увидела Биргит, стоявшую сзади, и поспешила к ней, проталкиваясь сквозь толпу.

– Ты здесь! – вскричала Биргит, и её посеревшее лицо расплылось в улыбке. – Слава Богу. – Ослабевшая, она неловко обняла сестру. – У тебя всё в порядке, Лотта?

– Да, всё очень хорошо. – В автобус впихивали других заключённых, и Лотта теснее прижалась к сестре, чтобы дать им пройти. – Как ты думаешь, куда нас повезут?

– Скорее всего, в лагерь. – Биргит сложила руки на животе, на лбу появилась хмурая складка. – Куда же ещё?

В лагерь. Лотта, конечно, знала о существовании лагерей, но знать – не значит увидеть и тем более туда попасть.

– Тебе страшно? – спросила она. Сестра пожала плечами.

– Просто устала. – Её голос чуть задрожал. – Я так устала.

Лотта обняла Биргит, та благодарно улыбнулась.

– Прости меня, Лотта, что втянула тебя в это всё.

– Тебе не за что просить прощения.

– Ты всего лишь хотела остаться в аббатстве. Вести спокойную мирную жизнь…

Лотта покачала головой.

– Было неправильно этого хотеть. Теперь я понимаю.

– Разве неправильно хотеть служить Богу?

– Я служила лишь собственному благу. – Она обвела глазами переполненный автобус, накалявшийся на полуденной жаре. – Может быть, здесь я научусь служить Богу по-настоящему.

Биргит с сомнением посмотрела на неё, но Лотта была уверена в своей правоте. Теперь она гораздо лучше понимала то, о чём говорила настоятельница. Послушание и жертвенность должны были проявляться в тюремной камере, в переполненном автобусе, даже в лагере, а не только в мирном уединении аббатства. Там было просто; здесь стало по-настоящему тяжело. Она поняла это; она чувствовала правоту этого. Здесь я научусь служить Богу по-настоящему.

– Посмотри на всех этих людей, Биргит, – прошептала она. – Они сломлены и отчаялись, так нуждаются в любви. – Она поймала взгляд мужчины, лицо и тело которого были покрыты лиловыми синяками, и улыбнулась ему, но он отвернулся.

Биргит недоверчиво фыркнула.

– Этим людям нужна не любовь, Лотта, а еда и вода, безопасность и свобода.

– Любовь и есть свобода, – твёрдо ответила Лотта.

Биргит только покачала головой.

Решительный оптимизм Лотты не угас, пока они несколько часов ждали на удушающей жаре, измученные жаждой, прежде чем автобус наконец тронулся. Это был короткий путь, только до главного вокзала, где на платформе уже ждал поезд, состоявший из деревянных товарных вагонов с заколоченными окнами.

Когда они вышли из автобуса, охранники отделили женщин от мужчин и подтолкнули к вагону, открытая дверца которого показалась Лотте разинутым чёрным ртом. Биргит первой вошла внутрь и тут же отшатнулась, зажав рот и нос.

– Боже правый!

Лотта вошла вслед за ней и изо всех сил постаралась сдержать рвотный спазм, так ужасно здесь смердело грязью, по́том, фекалиями и смертью. На полу лежало несколько буханок чёрного хлеба. Желудок Лотты сжался при виде этого зрелища. Как долго они пробудут в поезде, если для них выделено столько хлеба?

Несколько других женщин проковыляли следом за ними, и все с тревогой смотрели друг на друга.

– Скоро придут другие, – сказала одна, старая, иссохшая и уже ко всему равнодушная. – Устраивайтесь поудобнее, пока можете.

Дверь закрыли, и вагон погрузился в абсолютную тьму. Солнечные лучи пробивались сквозь деревянные ставни и чертили на полу тонкие полоски света. Лотта глубоко вздохнула и тут же пожалела об этом – с закрытой дверью тошнотворный запах усилился. Они с Биргит забились в угол, поджав ноги, и сжимали в руках свои жалкие пожитки. Обе молчали, но вдруг Биргит сдавленно всхлипнула, встряхнула головой и зажала кулаком рот.

– Мне так жаль…

– Ну что ты, Биргит.

– Так жаль… – Она прижалась к стене вагона и закрыла глаза. – Ты знаешь, что Вернер тоже в лагере?

– Да? – Лотта знала о Вернере лишь по рассказам Иоганны, которая с неприязнью отзывалась о нём как о «женихе-нацисте».

– Да, они его арестовали, когда он отказался подчиняться приказам. – Биргит едко, горько рассмеялась. – Он был смелым, неважно, кто и что о нём думает, и я хотела стать его женой. – Она отвела взгляд. – Но это он выдал Кунигунду. Его пытали и вытянули из него это имя, которое он узнал только потому, что я ему сказала, хотя меня никто не просил. – Она вновь всхлипнула. – Это всё моя вина.

– Нельзя обвинять себя в поступках других, – мягко сказала Лотта. – А Кунигунда теперь свободна. Не плачь о ней, Биргит. Ей там легче, чем нам здесь.

– Как я могла быть такой глупой? – прошептала Биргит, вытирая слёзы. – Гналась за глупой мечтой. Теперь она никогда не сбудется. – Она вновь встряхнула головой и отвернулась к стене.

Поезд несколько часов не отходил от станции, и к тому времени женщин в товарном вагоне измучила жажда. По крайней мере, солнце село, что принесло немного прохлады. Наконец поезд тронулся в бесконечной тьме, и Лотте стало интересно, куда они направляются. Понятно, что в лагерь, но в какой? Лагеря были разбросаны по всей Германии и Польше, были даже на востоке. Может быть, им придётся ехать несколько дней или даже недель. Выживут ли они? Дадут ли им поесть? Попить?

Она взглянула на пожилую женщину, полураспростертую у борта вагона. Она спала, приоткрыв рот, и её тощие, иссохшие конечности дергались при каждом движении поезда. Они ехали всю ночь, часто останавливаясь без видимой причины, иногда на несколько часов, прежде чем двинуться дальше.

Где-то в середине утра следующего дня, когда у Лотты совсем пересохло во рту, а язык так распух, что она едва могла говорить, дверь открылась. Спустя несколько тревожных минут, когда никто не пришел, одна женщина решилась высунуть голову и тут же отшатнулась.

– Тут повсюду охранники, – прошептала она. – И женщины тоже. Мы на станции… тут очень много людей. Мне кажется, мы в Вене.

Прошёл ещё один бесконечный час, и в вагон стали заходить новые женщины – десять, двадцать, а потом Лотта сбилась со счёта. Стало так тесно, что никто не мог сесть, тела были вплотную прижаты друг к другу, и приходилось низко опускать головы, чтобы не столкнуться лбами, пока поезд трясло. Запах пота и страха был невыносим. Охранник сунул в машину ведро с водой, выплеснув почти половину. Биргит сдавленно вскрикнула, увидев пролитую воду.

– Простите, – прошептала Лотта пересохшими губами. – Моя сестра хочет пить. Мы ехали всю ночь.

Она знала, что только милость Божия позволила и ей, и Биргит, и другим женщинам, ехавшим с ними, выпить по несколько глотков воды. Дверь с лязгом закрылась, и женщины зашевелились, пытаясь найти способ устроиться поудобнее. Лотту шатало из стороны в сторону, и она думала: сколько же это может продолжаться? Когда она встречалась с кем-нибудь взглядом, она пыталась улыбнуться, дать им надежду, но все, казалось, были слишком ошеломлены. Я хочу сделать что-то хорошее, думала она, но всё, что она могла – ждать.

Они ехали три дня, часто останавливаясь на несколько часов, а из еды у них были только те несколько буханок. На полпути им дали еще одно ведро воды, но пили её только женщины у дверей – к тому времени, когда ведро дошло до Лотты и Биргит, оно уже опустело.

– Мы едем на север, – объявила одна женщина, когда однажды вечером через крошечную дыру в ставнях выглянула на улицу и определила это по звёздам. Никто не ответил. На север значило, конечно, в сторону Германии, куда никто из них не хотел.

На третий день поезд наконец остановился. Лотта поняла это по длинному, низкому шипению двигателя, по тряске товарных вагонов, которые качнулись назад и замерли. Стало ясно – дальше поезд не поедет.

Женщины, кто-то в ступоре, кто-то почти без сознания, беспокойно переминались с ноги на ногу, их лица словно остекленели. Лотта огляделась в поисках старухи, ехавшей с ними из Зальцбурга, желая помочь ей сойти с поезда, но с ужасом поняла, что та уже какое-то время мертва. Она схватила Биргит за руку, не желая, чтобы сестра это увидела, но взгляд Биргит с усталым безразличием скользнул по телу мёртвой женщины.

– Мы все так закончим. Это всего лишь вопрос времени, и, скорее всего, не такого уж долгого.

– Не говори так, Биргит. – Лотта ласково сжала руку сестры. – Надо верить.

– Верить? Во что?

– В Бога. В Его любовь и милость, даже теперь. Особенно теперь. – Лотта вглядывалась в лицо сестры, серое от усталости, перепачканное грязью. – Разве ты больше в Него не веришь?

– Не знаю, – холодно ответила Биргит. – Я слишком много видела и пережила, чтобы знать что-то ещё.

Сдвижная дверь товарного вагона распахнулась. В зал хлынул яркий, резкий солнечный свет. Женщины инстинктивно отшатнулись; за последние несколько дней они привыкли к темноте, к зловонию, усталости, голоду и жажде.

– Пошли, пошли! – закричали охранники, не слишком бережно вытаскивая женщин из поезда. – Пошли! Шнелле, шнелле!

Лотта взяла Биргит за руку, когда их вместе с остальными согнали с поезда. Зрелище, представшее ей, поразило ее своей простой красотой: под сенью платанов синело глубокое озеро, белый церковный шпиль вдалеке был устремлён в небо, до боли яркое. Лотте показалось, что это знак.

– Вода, – с тоской пробормотала Биргит, и Лотта подтолкнула её к озеру.

– Пойдём. Попьём, умоемся.

Вокруг слонялись ошеломлённые женщины, несколько молодых охранников смотрели на них с ленивым, скучающим безразличием. Лотта подтолкнула Биргит к озеру, пригнулась, чтобы набрать ладонями кристально чистую воду, и, сделав глоток, поразилась её вкусу, такому чистому, такому свежему. Напившись, она ополоснула водой лицо и волосы, стёрла грязь со щёк. Биргит последовала её примеру, но нерешительно; она казалась слишком усталой, чтобы чувствовать что-то ещё.

– Разве это не счастье – быть чистой, Биргит? – воскликнула Лотта, глядя, как вода стекает между пальцами и хрустальные капельки отражают солнечный свет.

– Какие уж мы чистые, – пробормотала Биргит. – Вот смотри, – она вытянула вперёд исхудавшие руки, обвела взглядом своё измождённое, грязное тело.

– Всё равно, – настаивала Лотта, и сестра с раздражением посмотрела на неё.

– Не надо так уж стараться, – язвительно прошипела она. – Ты не станешь ещё большей святой, если будешь благодарить Бога за каждый глоток воды.

– Я и не пытаюсь! – воскликнула Лотта. – Биргит, ты же знаешь, я всю свою жизнь старалась поступать правильно, найти счастье, и покой, и… принадлежность к чему-то, и так и не смогла их обрести вплоть до этого дня.

Биргит недоверчиво посмотрела на неё и ничего не ответила.

– Я серьёзно, – продолжала Лотта. – Это ужасно, что они делают, что они сделали. Это неправильно и несправедливо. Я ни в коей мере этого не отрицаю. Но Бог здесь, Биргит. Он здесь, с нами. – Она подняла голову, обвела глазами женщин, которые так и слонялись вокруг. Одни пили, другие просто сидели на траве и ошарашенно смотрели перед собой на слонявшихся вокруг охранников. – Мы можем совершить здесь что-то хорошее, – мягко сказала она. – Я чувствую это. Не знаю, зачем мы здесь, но… явно не просто так.

– Может, ты здесь и не просто так, – отрезала Биргит, – но не я. Я здесь, потому что любопытный сосед нашей тётки нас выдал. – Она с трудом вышла из воды, когда один из охранников свистнул, а другой крикнул, чтобы они построились в шеренги.

Ни одна из сестер не произнесла ни слова, когда они выстроились в шеренгу с тремя другими женщинами и, подгоняемые охраной, начали медленный, утомительный марш вдоль берега озера, который тянулся милю или больше. Тело и ноги сводило болью.

Лотта упивалась красотой этого дня – ослепительной синевой неба, солнцем, которое лилось сверху, как масло, превращая всё вокруг в золото. Пока они шли, несколько детей подбежали к ним, осторожно улыбаясь. В их невинных глазах читалось любопытство.

Лотте улыбнулась в ответ, а Биргит просто отвела взгляд. Что дети должны были подумать об этих оборванных женщинах, о шеренгах скелетов, одетых в лохмотья, выходивших из поезда, чтобы тут же исчезнуть за стенами из колючей проволоки? Уже показался лагерь – море серых бараков, обнесённых проволокой, с деревянными сторожевыми вышками на каждом углу.

Сердце Лотты трепетало от страха впервые за всё это мучительно тяжёлое путешествие. Лотта тяжело сглотнула. Выйдет ли кто-то из них из серых ворот, в которые они сейчас войдут?

У неё не было времени думать об этом, потому что охранники подталкивали их вперёд к воротам в огромную палатку, где земля была покрыта грязной соломой, кишевшей, к ужасу Лотты, вшами.

– Это не имеет значения, – справившись с собой, сказала она Биргит. – По крайней мере, мы будем не на солнцепёке.

Поскольку охранники так их торопили, Лотта думала, что их сразу же поведут дальше, но оказалось, что им снова предстоит ждать. Они несколько часов простояли, пока наконец не решились опуститься на солому.

– У нас всё равно будут вши, – сказала Биргит, пожав плечами, – не теперь, так после.

Уже наступил вечер, когда им велели выстроиться перед женщиной с каменным лицом и руками, похожими на куски мяса на крюке мясника. Она смотрела на них всех с холодным пренебрежением, нетерпеливо наблюдая, как они строятся, словно она тратили впустую ее драгоценное время.

Лотта старалась не шататься. В поезде ей досталось лишь немного хлеба, а сегодня – только пара глотков воды из озера. Её тело казалось скелетом, кое-как скреплённым сухожилиями и кожей.

Вскоре их провели в помещение, похожее на бетонный сарай. За столом сидели несколько скучающих офицеров, которые спросили их имена и возраст, а затем указали на груду вещей – потрепанных чемоданов и ковровых баулов, кожаных сумочек и потёртых наволочек, набитых бесценными вещами – всё теперь перемешалось.

– Вещи класть сюда! – рявкнул один из охранников.

Лотте вспомнилось, как она отдала настоятельнице веточку эдельвейса, чувствуя себя такой великодушной, такой святой оттого, что пожертвовала этим драгоценным предметом. Теперь она бросила в кучу свой свернутый свитер с расчёской и чётками, лишь на миг ощутив лёгкое сожаление. Да, без чёток будет непросто, но ведь молитв у неё никто не отнимет.

Потом их отвели в душевую и заставили раздеться под пристальным взглядом другого охранника, молодого человека с тёмными волосами и густыми бровями. Пальцы Лотты дрожали, когда она стягивала тюремную одежду, с ужасом осознавая свою наготу. Ни один мужчина прежде не видел её раздетой.

Когда она поспешила мимо мужчины к крану, из которого текла только струйка ледяной воды, он шлепнул ее по ягодице, как фермер шлёпает по боку кобылу. Лотта отшатнулась, и он рассмеялся.

– Хорошенькая, – сказал он ей, и желудок Лотты скрутило. Она отвернулась от него, прикрываясь, как могла, пока на неё капала холодная вода.

Глава двадцать шестая

Иоганна

Санкт-Георген-ан-дер-Гузен, Верхняя Австрия, январь

– Документы, пожалуйста.

Без малейшего трепета Иоганна передала бумаги охраннику, стоявшему у дверей безобидного на вид здания с красной крышей, где размещалась компания, управлявшая каменоломнями концлагеря Маутхаузен. Он пролистал их и без слов вернул ей. Высоко подняв голову, Иоганна вошла в здание, чтобы начать свой первый рабочий день в компании, куда ей помогла устроиться Ингрид.

Когда год назад Ингрид спросила её, готова ли она сотрудничать с ними, Иоганна мгновенно, не задумываясь, ответила согласием. Ингрид была права – ей уже нечего было терять. Сёстры и Франц пропали без вести, отец стал бледной тенью прежнего себя, а мать подчинила всю себя заботе об отце и жила только ради него. Иоганне хотелось лишь одного – мстить. Ярость горела в ней, как пламя, сжигая любые сомнения и страхи.

– Ты многое потеряла, чтобы кое-что усвоить, – сказала Ингрид. – Ты можешь сделать много хорошего для нашего дела.

Но в следующие полгода не произошло ничего, и никакой пользы Иоганна не приносила. Она продолжала работать в унылой бухгалтерии, по вечерам возвращалась домой, чтобы поужинать и перед сном послушать радио с родителями. Когда она спросила Ингрид, что можно сделать, та лишь поджала губы и покачала головой.

– Лучше затаись, пока риск слишком велик. Пока никто не забыл о том, что натворили твои сёстры и этот еврей.

– Франц, – сквозь зубы пробормотала Иоганна. – Его зовут Франц.

Она увидела во взгляде Ингрид сочувствие и вместе с тем раздражение.

– Тебе нужно поменьше думать о людях, – буркнула Ингрид. – Есть причины и поважнее.

– Главная причина и есть люди, – парировала Иоганна. – Нет дела без личностей, и нет победы без их усилий. Я буду продолжать думать о людях, потому что только это и делает меня человеком. Когда мне будет наплевать, я потеряю человеческий облик.

К её удивлению, Ингрид рассмеялась.

– Да, да, так сказал твой замечательный отец. Очень хорошо. Кстати, может быть, я смогу выяснить, что случилось с твоим Францем.

– И сёстрами, – быстро сказала Иоганна. – Мне нужно знать, где они.

Ингрид сдержала слово. Спустя несколько месяцев она сообщила Иоганне, что Биргит и Лотта находятся в Равенсбрюке, к северу от Берлина, Франц – всего в ста километрах от него, в Маутхаузене, лагере, отведённом для политзаключенных и представителей интеллигенции.

– Этот лагерь считается одним из худших, – предупредила Ингрид. – Эсэсовцы прозвали его «Кнохенмюле» – Костомол. Ты меня извини, конечно, но мало вероятности, что твой Франц выживет. Скорее всего, он уже мёртв. Хуже всего они обращаются с евреями, и путь вниз к каменоломне называется Лестницей смерти. Они…

– Я поняла, – резко ответила Иоганна. – Не будем об этом.

И все же Ингрид сказала достаточно, потому что образы, всплывавшие в воображении Иоганны – кости, истертые в пыль, и лестницы, ведущие в ад, – мучили её в минуты слабости, когда она позволяла себе думать об этом. Что, если Ингрид права и Франц уже мёртв? Она подумала, что почувствует, если он умрёт, но эта мысль тут же показалась ей глупой и наивной. Как она могла почувствовать?

Спустя ещё полгода Ингрид наконец связалась с ней.

– Я нашла тебе работу. Будешь машинисткой в Маутхаузене.

– Маутхаузене? – повторила Иоганна, с удивлением и тревогой глядя на Ингрид. – Там, где Франц?

– Это компания, которая контролирует карьер. Она находится в Санкт-Георген-ан-дер-Гузен, примерно в десяти километрах от лагеря. – Какое-то время Ингрид молчала, курила. Её лицо осунулось, морщины глубоко врезались в кожу, тело стало казаться худым и угловатым, в чертах читалось страдание. Она начала стареть, подумала Иоганна.

– Как вы это устроили? – спросила она. Ингрид покачала головой.

– Лучше тебе не знать. У нас есть там свои люди.

– Но Маутхаузен находится больше чем в ста километрах от Зальцбурга, – пробормотала Иоганна, – как же я смогу там работать?

– Тебе придётся жить в деревне. Между прочим, очень красивое место – горы, озеро. Большинство жителей делают вид, что лагеря не существует. – Ингрид скривила губы и резким движением погасила сигарету.

– И что я буду там делать? Чем это вам поможет? – Мысли Иоганны метались, слишком много на неё свалилось новой информации.

– Пока просто работай и веди себя как трудолюбивая, порядочная девушка, преданная рейху. Твоё время ещё не пришло.

Иоганна сглотнула ком в горле и кивнула. Работать в конторе, связанной с концлагерем, под руководством людей, управлявших жизнью и смертью тысяч других людей, – и поблизости от лагеря, где находится Франц! Это казалось одновременно чудом и кошмаром.

– Я смогу его увидеть? – спросила она. Её голос дрожал от надежды и отчаяния. Ингрид скорчила гримасу.

– Не знаю. Вряд ли, но, может, когда-нибудь и сможешь. Если он ещё жив. А пока делай своё дело и больше ничего. Как я уже сказала, ты должна быть предана рейху. – Она смерила Иоганну свирепым взглядом, и та понимающе кивнула.

И вот она, склонив голову, стояла в почтительном молчании перед фрау Вест, строгой женщиной, заведовавшей машинописным отделением. Когда та указала ей место, Иоганна положила пальто на стул, села и начала печатать первый из длинного списка документов. Работа была такой же унылой, как в бухгалтерии, но в то же время постоянно действовала на нервы. Мужчины с зачёсанными назад волосами, пропахшие сигаретным дымом, мужчины, время от времени выходившие из кабинетов, были убийцами.

Это была дочерняя компания крупного строительного предприятия, принадлежавшего СС как часть его обширной коммерческой империи. Эсэсовцы контролировали каменоломни, шахты, заводы по производству оружия и боеприпасов и, как сказала Ингрид, заставляли узников концлагерей работать до смерти.

Несмотря на страх, первый день Иоганны на новом месте прошел без происшествий, даже скучно, как и последующие недели и месяцы – каждый день она печатала документы и письма, не содержавшие никакой важной информации, а потом шла в деревенский домик, где снимала обшарпанную комнату, ужинала тушёным мясом с картофелем и обычно сразу после этого ложилась спать. Она просто отмечала день за днём, ожидая, когда что-нибудь произойдёт.

Так прошёл год, и наконец это случилось. Мужчина с ничего не выражавшим лицом прошёл мимо стола Иоганны и, даже не взглянув на неё, бросил папку ей на стол.

– Немедленно напечатать, – сказал он и пошёл дальше.

Иоганна удивленно подняла голову, но мужчина уже исчез. Она взглянула на жёлтую картонную папку, точно такую же, как остальные, но… остальные не передавали лично ей. Все они ложились на деревянный стол, а затем фрау Вест распределяла работу между сотрудницами.

Осторожно оглядевшись, чтобы убедиться, что её не заметили, Иоганна открыла папку. Там лежала только одна страница, на которой были быстро нацарапаны несколько строк, явно зашифрованных. Иоганне показалось, что это напоминает стихотворение. Она в изумлении смотрела на них, не понимая, что это может означать.

– Фройляйн Эдер? – Голос фрау Вест резко прервал лязг и стук пишущих машинок. Иоганна резко закрыла папку, положила на стол. Её сердце тревожно заколотилось, когда фрау Вест подошла ближе. – Вам нужно больше работы?

Иоганна покачала головой.

– Нет, фрау Вест. Данке[21]. – Она взяла чистый лист бумаги и пропустила его через пишущую машинку. Папка лежала всего в нескольких дюймах от её начальницы. Она заставила себя не смотреть туда. Наконец, когда прошла, казалось, целая вечность, фрау Вест двинулась дальше.

Остаток дня Иоганна работала, не отрываясь, изо всех сил стараясь сохранять спокойное выражение лица, но её мысли метались. Что означали строки стихотворения? И что ей делать с этой информацией? Она полагала, что ответ на первый вопрос не имеет значения; что касается второго, единственное, о чём она могла думать, это о том, чтобы рассказать Ингрид. Она запомнила строки и уничтожила папку, а приехав в Зальцбург, куда приезжала раз в месяц, сходила в кофейню на Элизабет-Форштадт и оставила странное послание мужчине за барной стойкой, понятия не имея, что вообще сделала.

Всё это происшествие подало ей идею: мужчина, оставивший папку, скорее всего, пришёл из лагеря, чтобы передать сообщение оттуда во внешний мир. Что, если она сама отправится в Маутхаузен и попробует найти Франца? Ведь это же было возможно? Да, глупо, безусловно, опасно, но возможно.

Некоторые из её начальников регулярно перемещались между конторой и лагерем; бригадиры, одежда которых была покрыта тонким серым слоем гранитной пыли, приносили отчёты, а офицеры СС ходили осматривать заключенных, чтобы убедиться, что те в состоянии работать. Десять километров – неплохое расстояние, но если надо, она готова была пройти его пешком. Ей просто нужен был предлог, чтобы попасть в сам лагерь.

Она начала мечтать о встрече с Францем, сметая все препятствия – колючую проволоку, сторожевые вышки, охрану и пушки – и представляя только их одних, бегущих навстречу друг другу под широким голубым небом. Он подхватывал её на руки и нежно целовал, и мир вокруг них таял.

Спустя несколько дней ей на стол легла ещё одна папка. Иоганна выпрямилась и увидела, что мужчина быстро отходит прочь.

– Фройляйн Эдер… – окликнула её фрау Вест, но Иоганна пробормотала, что ей нужно в туалет, и пулей вылетела за мужчиной. В коридоре она его догнала.

– Майн герр, прошу вас, – прошептала она, – мне очень нужно узнать… – Иоганна вцепилась в его рукав, и он отдёрнул руку, смерил её хмурым взглядом. На нём была униформа чиновника, штатского, работавшего на СС в лагерной администрации. – Пожалуйста, – прошептала она. – Вы из лагеря. Мне очень туда нужно. Мне нужно найти одного человека.

Мужчина смотрел на неё, и в его глазах читалась скорее ярость, чем страх. Иоганна поняла, как безрассудно она себя ведёт, и ради чего? Она ведь не могла спасти Франца или хотя бы помочь ему. И, связавшись с этим человеком, работавшим, как и она, на группу сопротивления, она могла поставить под угрозу всю операцию и подвергнуть опасности их жизни. И всё же теперь, когда она зашла так далеко, она чувствовала себя обязанной упорствовать. – Его зовут Франц Вебер. Он еврей, из Вены, потом жил в Зальцбурге. Вы можете мне сказать, в каком он блоке?

Мужчина поджал губы, покачал головой и побрёл прочь. Иоганна в отчаянии смотрела, как он уходит, а ещё через несколько дней он бросил ей на стол новую папку. В ней тоже лежало непонятное письмо, но в самом его низу было наспех нацарапано: Блок 13.

На следующий день, закончив работу, Иоганна сложила в папку свои документы и поехала на автобусе в Маутхаузен, маленький городок на берегу Дуная. Остаток пути она прошла пешком. Найти лагерь оказалось просто: громаду казарм, колючую проволоку, сторожевые башни, устремленные в небо, и витавший в воздухе запах страданий и смерти трудно было не заметить. Она прижала папку к груди, высоко подняла голову и, напустив на себя деловито-официальный вид, подошла к воротам лагеря.

– Я к коменданту Штуберу, – заявила Иоганна. Эту фамилию одного из комендантов лагерной администрации она увидела в штатной книге канцелярии. – Я должна немедленно доставить секретную информацию с Гранитверке. – Она помахала папкой со штампом Гранитверке на лицевой стороне, но охранник даже не взглянул на неё.

– Ваши документы, – сказал он и протянул руку, и она отдала их. – А папку?

– Увы, она засекречена. Спросите у коменданта Штубера, если хотите знать, что там содержится. – Она хладнокровно выдержала его взгляд, почти поверив собственной истории, и, пожав плечами, он махнул ей рукой.

Иоганна вошла в лагерь на дрожащих ногах, изо всех сил стараясь выглядеть так, словно знала, куда идёт. Был ранний вечер, быстро сгущалась тьма; она надеялась, что рабочие карьера вернулись в лагерь.

Охранник уже забыл о ней, даже не проверил, идёт ли она к блоку административных зданий в конце обширного комплекса. Она быстро развернулась и пошла в другую сторону, к казармам. Увидев мужчину, шаркающей походкой идущего к одному из блоков, она застыла на месте. Он выглядел… он выглядел… как скелет. Она в изумленном ужасе смотрела на его руки и ноги, кожу, натянутую на кости. Она могла даже разглядеть очертания его голени, похожей на две переплетённые ветки. Он едва ли был похож на человека, и всё же его, как и всех остальных, наверняка посылали работать в каменоломню на десять или больше часов в день.

Внезапная ярость, свирепая ярость, какой Иоганне ещё не доводилось испытывать, вспыхнула в ее груди. То, что совершалось в этом и других лагерях, нельзя было назвать даже чудовищным. Это было за пределами того, что любой человек мог представить как зло. Постичь весь ужас этого было невозможно; она прижала папку к груди и, с трудом разбирая дорогу, направилась дальше в поисках Блока 13. Ей нестерпимо хотелось увидеть Франца. Вдруг он в таком же состоянии, как этот мужчина? Или ещё худшем? Господи, главное, чтобы он только был жив.

Наконец она подошла к нужному блоку и остановилась перед деревянным бараком, таким же, как десятки других. Её сердце колотилось, ладони взмокли. Ей так хотелось войти внутрь, и всё же она с трудом смогла себя заставить это сделать.

– Иоганна? Иоганна Эдер?

Она повернулась на звук голоса и резко заморгала, с трудом узнавая мужчину перед ней. Он не был таким исхудавшим, как тот человек, что брёл к казармам, но был измучен и бледен, наголо обрит, и в его взгляде застыло затравленное выражение. Он, не отрываясь, смотрел на Иоганну, словно не мог поверить своим глазам.

– Я…

– Ты меня не помнишь? – из его груди вырвался хриплый звук, отдалённо напоминавший смех. – Господи, ну конечно, я же так изменился. Я Вернер Хаас. Вернер, жених Биргит.

– Что ты тут делаешь? – изумлённо прошептала она.

– А ты? – Он огляделся, а потом взял её за руку и подвёл к той стороне барака, где их с меньшей вероятностью могли увидеть. – Как там Биргит? Она…Я слышал, её арестовали?

Иоганна смотрела на него, слишком поражённая, чтобы ответить. До неё только теперь дошло, что на нём полосатая униформа.

– Ты… ты заключённый? – глупо спросила она, хотя это было очевидно. Уголок рта Вернера дёрнулся.

– Да, я здесь уже два года.

– Но почему? То есть ты же… – Она осеклась, и он горько рассмеялся.

– Нацист, да? Я пытался им быть, но мне не хватило сил. – Он покачал головой. – Я стыжусь самого себя. Но прошу тебя, скажи мне, что с Биргит всё в порядке. После того, как меня арестовали… мне пришлось им сказать…

– Так это ты? – У Иоганны так сильно кружилась голова, что ей казалось, она вот-вот упадёт в обморок. – Ты сказал им о нас? О Франце? – Его имя прозвучало как крик.

– О вас? Нет. Я ни слова им не сказал о вас. Только о сестре Кунигунде. Я знал только это имя. Но я никогда не сказал бы им о Биргит. Этого они из меня вытянуть ни за что бы не смогли.

– Кунигунду приговорили к смертной казни, – холодно сказала Иоганна. – Ты это знал?

Вернер опустил глаза.

– Я предполагал, что так будет, – тихо ответил он.

– Как же ты мог…

Вернер кивнул, принимая её гнев как должное.

– Я не такой смелый, каким себя считал. – Он протянул Иоганне руку, и она не смогла сдержать стон. Его ладонь была мёртвой, бесполезной, изуродованной, пальцы искривлены до невозможности. Казалось, это кошмарный муляж, слепленный из воска.

– Мне очень жаль, что так вышло с Кунигундой, – пробормотал он. – Но… Биргит…

– Их с Лоттой отправили в Равенсбрюк.

– О господи! – Вернер отвернулся, ссутулился. Иоганна оглянулась и увидела, что к ним идут два офицера СС.

– Вернер, я пытаюсь найти Франца Вебера. Папиного помощника, помнишь такого? Он еврей, и я думаю, что он в одном из этих бараков. Ты его видел?

– Франца? Да. – Дождавшись, когда офицеры пройдут мимо, он повернулся к ней…

– Он жив? – Облегчение наполнило всё её тело, и она с трудом удержалась на ногах, схватившись за стену барака. – Ты можешь привести его сюда? Пожалуйста? Мне нужно с ним поговорить, нужно его увидеть…

Вернер нахмурился, покачал головой.

– Как ты вообще сюда попала, Иоганна?

– Я работаю в конторе неподалёку. Я сказала, что должна доставить сюда папку с документами.

– Иоганна, это опасно…

– Я знаю, – отрезала она. – Но я готова рисковать. Только пожалуйста, пожалуйста, приведи сюда Франца.

Какое-то время Вернер смотрел на неё, а потом кивнул.

– Хорошо, постараюсь. Но, Иоганна… когда вернёшься в Зальцбург, можешь кое-что передать моему отцу? Его зовут Георг Хаас, он живёт в Эйгене, на Траунштрассе, дом двадцать два. Скажи ему… скажи ему, что теперь он наконец-то может мной гордиться.

Сглотнув ком в горле, Иоганна ответила:

– Я постараюсь.

– Спасибо.

Вернер побрёл обратно в казарму. Иоганна ждала, закрыв глаза, всё её тело было напряжено.

Она услышала, как дверь открылась и снова закрылась, следом послышались шаги. Она открыла глаза.

Этот человек не Франц, – была ее первая безумная мысль. Он не может быть Францем. Он, этот человек перед ней – ведь он же старик! Ему никак не меньше пятидесяти, ему не может быть неполных тридцать. Его голова была выбрита, гладкий череп сиял белизной, кожа была натянута так туго, что проступали кости, полосатая роба болталась на тонком, как палка, теле.

– Иоганна…

Этот голос прозвучал чуть громче хрипа, но она его узнала. Она вскрикнула и зажала рот рукой.

– Зачем ты сюда пришла? – спросил Франц. Его голос казался сердитым.

Иоганна бросилась к нему, обхватив его руками, ощутив острые кости. Его тело стало таким болезненно тонким, что она боялась сломать его пополам. От него ужасно пахло, он совершенно не был похож на Франца, но это был Франц.

– Мне нужно было тебя увидеть, – прошептала она.

Франц обнял её, притянул к себе и покачал головой.

– Я очень не хотел, чтобы ты видела меня таким, – выдавил он, а потом, к ее ужасу, расплакался.

– Франц… Франц….

– Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким, – повторил он, и слезы потекли по его морщинистым, иссохшим щекам. – В таком месте… о Господи, это ужасное, ужасное место.

– Однажды это закончится, – прошептала она. – Иначе и быть не может.

– Что стало с Биргит и Лоттой?

– Они в Равенсбрюке.

– Как твой отец?

– Всё так же.

– А ты? Господи, как ты вообще сюда попала?

Она в двух словах рассказала ему о своей работе, и он отшатнулся.

– Ты что… работаешь на них?

– Это… это не так, – поспешно ответила она. Ей не хотелось обременять его знанием деталей, информацией, которую из него можно было бы выбить пытками, если бы кто-нибудь что-то заподозрил. Какое-то время он смотрел на неё, а потом, понизив голос так, что ей пришлось изо всех сил напрячь слух, спросил: – Ты имеешь в виду, что занимаешься… другой работой? Рискуешь жизнью?

– А как иначе? После всего, что произошло? Если мы не будем рисковать своей жизнью, ничего не изменится.

– Но твоя жизнь, Иоганна…

– Это всего лишь одна жизнь. – Она думала об Ингрид, её словах о том, что нужно служить делу, а не спасению тех или иных людей. Теперь она лучше понимала её слова и всё же в первую очередь боролась за них двоих. За то, чтобы они были вместе, чтобы жизнь, о которой они могли только мечтать, стала реальностью.

– Если ты обещаешь остаться в живых, – сказала она ему, – то и я обещаю.

Франц грустно улыбнулся, его губы прижались к деснам, его лицо было таким болезненно худым.

– Не знаю, смогу ли я дать это обещание.

– Ты должен. – Она крепко сжала его плечи, глядя ему в лицо, желая наполнить его своей силой. – Помнишь нашу квартиру в Вене? Она ведь ждет нас. Зеркала, картины на стенах, вид на Штефансплац. Клянусь тебе, она нас очень ждёт.

На миг, не больше, она увидела в его глазах прежний озорной блеск.

– А как же ферма в Тироле?

– И она тоже, – твёрдо ответила Иоганна. – И, конечно, Париж. Ты же должен отвезти меня в Париж. – Когда у него вырвался хриплый смех, больше похожий на всхлип, она добавила: – Уж я тебя заставлю. Только попробуй меня туда не отвезти. Ты не представляешь, как я разозлюсь. Я ведь ужасно хочу увидеть Эйфелеву башню, Франц.

– Нет-нет, сердить тебя я не рискну, – сказал он и слабо улыбнулся. Его глаза блестели от слез.

Где-то раздался свисток и залаяла собака. Франц испуганно обернулся назад.

– Тебе пора. Это так опасно для нас обоих. Тебе повезло, что за эту казарму отвечает Вернер. Он хороший человек, в отличие от некоторых других.

– Так он капо? – воскликнула Иоганна. В конторе иногда обсуждали, что эсэсовцы выбирают охранников из числа заключённых, и они начинают издеваться над своими же сокамерниками ради тех или иных привилегий или даже просто потому, что могут.

– Он самый лучший капо. Он делает что может: старается получше нас накормить, отправляет в лазарет, если мы больны. Не осуждай его. И уходи, – он легонько подтолкнул её в спину. – Если ты хочешь, чтобы мы оба сдержали наши обещания, ты должна уйти. Немедленно. Не надо больше так рисковать, Иоганна. Это того не стоит.

Иоганна кивнула, хотя ей хотелось кричать и рыдать. Она заставила себя улыбнуться, ещё раз обняла Франца, запоминая ощущение его тела, совсем не похожего на то, которое она обнимала прежде, и долго смотрела, как он возвращается в барак, ссутулившись, как старик.

После того как дверь за ним закрылась, она, не видя перед собой ничего, побрела обратно через лагерь, через ворота, в ночь. Пройдя всего несколько метров в сторону города, она рухнула на колени у обочины дороги и разрыдалась.

Глава двадцать седьмая

Биргит

Равенсбрюк, Германия, август 1944

По лагерю пронёсся шепот, опасный, как лесной пожар. Союзники вторглись в Германию. Никто не мог этого знать наверняка, хотя в небе часто пролетали истребители, и их рычание наполняло заключённых тихой радостью, которую они изо всех сил старались не выдать и молча продолжали выполнять свою работу: таскать камни, чистить грязь, делать, изо всех сил саботируя, ракетное оружие, которое Германия отчаянно пыталась отправить на запад.

Охранники, рыскавшие вокруг, стали злее, придирались и кричали по самому нелепому поводу, по вечерам вталкивали бак с кашей или похлёбкой и ещё один с цикорием или водой в их барак с такой силой, что большая часть проливалась. Они могли избить заключённого за один взгляд, который показался им дерзким, по утрам заставляли часами стоять на перекличке под беспощадно палящим солнцем совершенно безо всякой причины.

Никто даже не пытался протестовать. Раз они злятся, значит, им страшно, сказала одна измождённая женщина, и её глаза ярко заблестели. Они проигрывают, они наконец-то проигрывают, и скоро всё закончится, иначе и быть не может.

Биргит не была так уверена. Видит Бог, она хотела надеяться, но время и страдания заглушили в ней надежду. Она уже больше не могла себе представить, как ни пыталась, другой мир, кроме царства ужаса, которым правят нацисты. Она забыла, что такое свобода, что значит лечь в мягкую постель и вытянуться, прогуляться по улице, даже просто умыться. И даже слыша шёпот о поражении и отступлении, не верила этим слухам, не чувствовала ничего, кроме тоски и отчаяния.

Конечно, нацисты будут сражаться до последнего, и даже если они проиграют, какова вероятность, что они позволят заключённым выжить, не перебьют их всех заранее, чтобы уничтожить доказательства своего зла. Нет, Биргит не видела будущего, в котором они с Лоттой – и Вернер с Францем – покидали лагерь, невредимые, здоровые и свободные.

Лотта, несмотря на почти два года в Равенсбрюке, каким-то образом продолжала поддерживать свою неутомимую силу духа, несмотря на голодный паёк, непосильную работу, бесконечные оскорбления. Она молилась каждое утро и вечер, взывала к Господу и возносила Ему хвалу, шепча слова едва слышно, чтобы не привлекать внимания охранников. Шли месяцы и годы, и понемногу к ней стали присоединяться другие женщины, католички из Польши и православные русские, очень слабо владевшие или вообще не владевшие немецким, находившие радость даже в своём ужасном состоянии. Вера, за которую они держались, сияла в их глазах, на их лицах; низко опустив головы, они горячо шептали молитвы Богу, веря, что Он услышит и когда-нибудь ответит.

Биргит не молилась никогда. Она не могла себя заставить, как ни убеждала себя, что это может помочь ей, как помогает Лотте и остальным. Она была слишком зла на Бога, Который не делал ничего, чтобы помочь людям облегчить эти ужасные страдания, Который просто исчез, бросив их одних.

– Бог здесь, Биргит, – настаивала Лотта, и её прекрасное лицо, болезненно исхудавшее, расплывалось в слабой улыбке. Теперь она казалась ещё более неземной – её глаза сияли, тело стало совсем тонким, золотые локоны свисали спутанной массой. В отличие от евреек и полячек немецких женщин не брили наголо, пусть даже это означало, что им приходилось ходить с нечёсаными, грязными, полными вшей волосами. – Он во всём, даже если ты этого не замечаешь. Просто нужно верить.

– А мне нужно видеть, – огрызалась Биргит. – И я не вижу. – После таких разговоров с сестрой она казалась себе злым человеком, но эта злость, пусть даже направленная на Бога, порой оставалась единственным, что её поддерживало. Без этой силы она сдалась бы на милость отчаяния, и тогда её борьба была бы закончена. Она уже не могла бы сохранить в себе волю к жизни, просыпаться каждое утро, вдыхать и выдыхать, преодолевать голод и холод, побои и жестокость и, что самое страшное, захлёстывающее чувство бесполезности.

Когда они только что прибыли в лагерь и изо всех сил пытались приспособиться к миру, ещё более жестокому, чем тот, где они жили раньше, Биргит ждала, что её сразу убьют. Она хотела этого, потому что перспектива существования в этом живом аду до тошноты её пугала. Смерть была, конечно, предпочтительнее, если она была бы быстрой.

Смерть от пули в голову была как раз такой, и множество женщин безо всякой причины были выхвачены из очереди во время переклички и поставлены к стене; их жизнь оборвалась в один миг. Всего несколько месяцев спустя Биргит перестала на это реагировать. Она чувствовала лишь усталость и порой даже раздражение, что приходится стоять и ждать, пока других расстреливают.

Ещё были газовые камеры, которые строились в первые месяцы её жизни в лагере, а потом с пугающей регулярностью использовались, как правило, по большей части для евреев и цыган. Всё равно, думала Биргит, когда-нибудь может настать и её черёд, это лишь вопрос времени – и такие мысли приносили только облегчение.

Она видела груды мёртвых тел, брошенных в повозки; оттуда свисали их руки и ноги. Она видела детей, бродивших по лагерю, как голодные бездомные собаки, понемногу чахнувших и умиравших, если только их не убивали надзирательницы просто для развлечения. Некоторые женщины, охранявшие лагерь, были даже более жестокими, чем мужчины. Одну из них, с каменным лицом, любившую мучить заключённых особо извращёнными методами, они прозвали «Зверем Равенсбрюка».

Время от времени евреек выстраивали в шеренги и уводили куда-то, откуда они никогда не возвращались. Полячек забирали поодиночке, и порой они приходили обратно, но уже не могли ни работать, ни даже передвигаться, а их глаза становились остекленевшими от пережитого ужаса. Биргит слышала, что над этими несчастными, которых называют «канинхен» – кроликами, ставят медицинские эксперименты. Эти слухи были невыносимы, хотя ей и казалось, что больше она не услышит ничего, что способно удивить её или испугать. Она чувствовала себя цепенеющей, каменеющей, будто душа вытекала из неё день за днём, капля за каплей, и с этим ничего нельзя было поделать.

Теперь, проведя здесь почти два года, она уже ничего не чувствовала, кроме усталости, и всё же не умирала. Каждое утро их с Лоттой и сотнями других заключённых посылали разгребать грязь, и Биргит казалось, что бесполезнее этого занятия трудно и придумать и что этот тяжёлый, изнурительный труд, без отдыха, почти без еды убьёт их обеих; женщин, которые падали, не в силах продолжать, избивали или пристреливали на месте.

Но однажды кто-то из начальников лагеря узнал, что до войны Биргит была часовщицей, и отправил её на фабрику «Сименс» делать двигатели для ракет «Фау-2». Лотту отправили на другую фабрику, таскать металлические листы, так что они виделись лишь по вечерам, за скудным ужином, после которого Биргит падала в постель, а Лотта начинала вечерние молитвы.

Работать на фабрике было легче, чем чистить грязь, но в то же время ужаснее. Биргит понимала, что эти ракеты будут использованы против невинных людей и против союзников, которые должны были спасти её и всех, кто ей дорог, хотя она уже не молилась об этом и почти в это не верила.

Работа, которую здесь выполняли, была гораздо важнее для военных действий Германии, чем уборка грязи, поэтому заключённых постоянно патрулировали хмурые надзирательницы, не щадившие тех, кто, с их точки зрения, работал слишком медленно. Почему-то надзирательницы думали, что побои ускорят процесс, но Биргит знала, что это не так.

Проработав с месяц, Биргит как-то обвела глазами груду деталей двигателя на своём рабочем столе, и до неё дошло, как можно с помощью простого поворота пальцев сделать так, что двигатель станет неисправным, и никто не узнает об этом, пока не станет слишком поздно – пока ракета не будет запущена.

Помедлив всего секунду, она чуть повернула деталь и не моргнув глазом продолжила работу. Её пальцы даже не дрожали, когда она складывала остальные детали вместе.

Наказанием за саботаж была смерть – либо повешение, либо пуля в голову, и то если повезёт. Хуже всего приходилось тем, кого выбирали своими жертвами садистки-надзирательницы: они могли стрелять по заключённым, как по мишеням, или травить их собаками, огромными слюнявыми овчарками, которые хрипели и рвались с цепи.

Но я же в любом случае здесь погибну, думала Биргит, принимаясь за новый двигатель. Почему бы и не рискнуть?

Надзирательницы, патрулировавшие их, не смогли бы понять, что Биргит делает не так, но она всё равно понимала, что может попасться. Каждый двигатель был пронумерован, и номер был связан с заключённой, делавшей этот двигатель. Если ракета не взорвётся, выяснить, по чьей вине это произошло, не составит труда, думала Биргит… но к тому времени или война закончится, или меня не станет. Это осознание, как ни странно, её успокаивало. Когда надзирательница прошла мимо, Биргит в третий раз сделала то же самое. На этот раз женщина, сидевшая рядом с ней, Фрида, заметила это и тихо ахнула. Биргит с безмолвной мольбой перехватила её взгляд. Надзирательница вновь направлялась к ним. Фрида могла сдать Биргит, чтобы спасти собственную шкуру.

– Шау вег, – прошептала Биргит. Смотри в сторону.

Фрида отвернулась, и Биргит набрала в грудь побольше воздуха. Выдаст, не выдаст? Может быть, это её последние минуты. Что ж, пусть будет так.

Надзирательница приблизилась, и Биргит бросило в ледяной пот. Она была до смерти испугана и в то же время совершенно спокойна – её тело дрожало, но рассудок был спокоен. Когда надзирательница отошла, Биргит рискнула взглянуть на Фриду. Женщина чуть заметно улыбнулась ей и едва слышно прищёлкнула пальцами. Ликуя от облегчения, Биргит продолжила работу.

Так шли месяцы, над головами узниц пролетали самолёты, и бомбы падали на Берлин, находившийся всего в семидесяти пяти километрах отсюда. Иногда они слышали треск и стук, и небо освещалось странным, потусторонним оранжевым цветом – это значило, что город неподалёку от них бомбят.

– Уж лучше бы меня убила бомба, чем нацист, – однажды ночью шепнула Биргит Лотте, когда они лежали на досках, служивших им кроватью, с обеих сторон зажатые другими женщинами и накрытые тоненькими одеялами, хотя был сентябрь и по утрам земля покрывалась инеем. Слышался далёкий треск бомб, рычание самолетов.

Лотта обняла её, но не сказала ничего о Боге; она перестала говорить о нём с Биргит, поняв, что этим только раздражает сестру.

– Скоро всё кончится, – просто сказала она. – Непременно кончится. Мы должны продержаться, Биргит, ещё немного.

В лагере шептались и шептались, пожар разгорался всё сильнее. Союзники освободили Париж, бормотали себе под нос заключённые. Парижане танцуют на улицах. В сентябре освободили Бельгию, а вскоре настанет черёд и Нидерландов! Они идут! Идут американцы и британцы!

Но ещё были советские солдаты, о зверствах которых надзирательницы любили с садистическим удовольствием рассказывать заключённым. Биргит старалась зажимать уши и не слушать их мерзких слов об убийствах и изнасилованиях, но чувство безысходности её всё равно не покидало. Советские войска доберутся до Берлина и Равенсбрюка раньше американских и британских, думала она.

– Мы не можем точно знать об этом, – настаивала Лотта, но Биргит знала. Никакой надежды не было – обе они оказались здесь, Франц и Вернер или погибли, или тоже попали в такой же лагерь, отец сошёл с ума и тоже, вполне возможно, погиб. А мать и Иоганна? Биргит даже представить не могла, где они, как они, живы ли они вообще.

Так почему бы не случиться новому злу? Богу на всё плевать. Биргит не говорила об этом Лотте, потому что не хотела задеть её чувств, но горячая обида жгла ей сердце и желудок.

В конце сентября, когда лето угасло и воздух стал холодным, Биргит начала кашлять. Сначала в груди появилась какая-то щекотка, ощущение, что она не может как следует отдышаться. А потом однажды утром, проснувшись, она почувствовала, что её горло словно пылает в огне и в него впились бритвенные лезвия. Каждый глоток давался с невыносимой болью.

С больными заключёнными здесь не церемонились. Никого не отправляли в больницу, лишь иногда тем, у кого была лихорадка и высокая температура, позволяли на день остаться в ледяном бараке под тонким одеялом. Тех, кто был слишком болен, чтобы приносить пользу, на носилках оттаскивали в грузовики, маршрут которых никогда не проходил дальше газовых камер и крематория. Как бы сильно Биргит ни хотелось умереть, так она умирать не хотела.

– Нужно держаться, – повторяла Лотта, без колебаний отдавая сестре своё одеяло, свою миску супа. – Они скоро придут, Биргит. Я тебе клянусь.

– Кто же? Американские солдаты или советские? – этот мрачный вопрос потонул в приступе судорожного кашля, разрывавшего грудь Биргит, пронзавшего её раскалёнными ножами. Её тело покрывал ледяной пот, она безудержно дрожала, едва могла выстоять утреннюю перекличку, и всё же из последних сил боролась, потому что альтернатива была ещё хуже. Её злило, что, пережив две зимы в лагере, она заболела теперь, когда в воздухе ещё витал намёк на лето, словно злая насмешка.

– Это оттого, что ты так ослабла, – мягко объясняла Лотта, смачивая лоб сестры и с ложки кормя её супом. – Твоё тело просто сдаётся.

– Но я не могу сдаться. – Отчаяние, мучившее её так долго, сменилось горячим желанием сопротивляться до конца. Теперь, когда победа была – может быть – такой близкой, оставалось лишь верить в неё.

Так что она продолжала вставать и, шатаясь, ходить на работу. На фабрике она с трудом возилась с деталями – пальцы словно распухли, стали неловкими, сознание путалось, и она с трудом могла сосредоточиться. Работа замедлилась, и Фрида тайком, когда никто не видел, стала ей помогать.

– Без лечения ты долго не протянешь, – пробормотала она себе под нос, когда их вечером вели в бараки, и Биргит споткнулась. Она упала бы, если бы Фрида не схватила её за локоть.

– Вот как, лечения? – прохрипела Биргит и попыталась ядовито рассмеяться, но не вышло. Всё тело болело, голова раскалывалась, в глазах плыло, а грудь пылала огнём. Смерть казалась почти – почти – желанной. – Что же мне, попросить у них лекарство? Тёплый компресс? Или…

– Даже один день в больнице тебе поможет, – ответила Фрида. В её тёмных глазах читалось беспокойство. Она была полячкой с примесью еврейской крови, и Биргит поражало, что она ещё жива, ещё здесь. Большинство евреев уже были отправлены в газовые камеры. – Ты хорошая работница, а им сейчас как никогда нужны чёртовы двигатели. Они не захотят тебя терять.

Но если они и не хотели, они никак это не выразили, потому что когда тем же вечером, по настоянию Лотты, Биргит всё же решилась обратиться в лазарет, её без разговоров отправили обратно после долгого ожидания в обшарпанном коридоре с другими женщинами, которые, несмотря на отчаянный кашель и нездоровый румянец, столкнулись с таким же равнодушием.

– Прошу вас, – прошептала Биргит медсестре, прежде чем та захлопнула перед ней дверь. – Уверена, у меня лихорадка…

– Кровати переполнены, – ответила медсестра, но не без сочувствия. У неё были несчастные глаза, и Биргит подумала, как, должно быть, тяжело заботиться об этих бедных женщинах, измученных болезнями, голодом и страданиями, понимая, что большинство из них в любом случае погибнут или будут убиты.

– Прошу вас… – снова прошептала Биргит, цепляясь за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. Ей внезапно стала невыносима мысль о том, чтобы вернуться в казарму – к жёсткому деревянному настилу, который она должна была называть кроватью, к рваным одеялам, почти не дававшим тепла. Перекличка, иногда уже в четыре часа утра, одиннадцать часов работы… она не могла этого вынести. Она не могла. – Мне не нужна кровать. Подойдет даже стул… – По крайней мере, в лазарете было тепло, и можно было сидеть, и спать, и ощущать тепло… в тот момент это казалось настоящим чудом. – Прошу вас, – сказала она в третий раз и по глупости потянулась костлявой, похожей на птичью лапу рукой к медсестре. Та отшатнулась. Её доброта имела границы.

– Прости, – отрезала она, на этот раз твёрдо, и закрыла дверь.

Биргит какое-то время стояла, не в силах пошевелиться, покачиваясь на неверных ногах. Другие женщины уже ушли; она была одна, и никто не мог ей помочь. Десятиминутная прогулка до барака ощущалась как десять километров. Она не думала, что сможет их пройти. Она была уверена, что не сможет.

Лотта хотела пойти с ней, но Биргит отказалась, потому что у сестры могли возникнуть неприятности оттого, что она вечером без разрешения покинула барак. Даже если бы надзирательница, дежурившая в этот вечер, разрешила бы отлучиться, другие могли решить иначе. Но теперь ей отчаянно хотелось, чтобы Лотта была рядом и, если она упадёт, помогла ей подняться. Если её обнаружит надзирательница, думала Биргит, ничем хорошим не кончится.

Она медленно повернулась и оглядела лагерь. В темноте однообразные, квадратные бараки вдруг показались ей похожими на буханки хлеба в окне витрины булочника. Хлеб… тёплый, белый хлеб, только что из печи, с золотистой корочкой, которая так хорошо получалась у мамы, тающее в его волшебной мягкости масло… Когда она в последний раз ела что-то настолько прекрасное?

С кропотливой медлительностью Биргит переставляла ноги. Требовалось предельное внимание, чтобы управлять каждым шагом. Она сделала всего десять или одиннадцать, а потом споткнулась и едва не упала. Каким-то образом мысли о хлебе и маме, которая его пекла, помогали держаться.

Так что она представила добрую улыбку отца, и свой футляр для инструментов, футляр из мягкой кожи, с её инициалами, выгравированными на крышке… Представила, как Франц играет на пианино, и все дружно поют… Воспоминания пронеслись в её голове калейдоскопом красок, тепла и любви. Первый поцелуй Вернера, который так её удивил, и его улыбка, лучше всяких слов говорившая, что Биргит ему очень-очень нравится. Солнце, встающее над Зальцкаммергутом, утренний перезвон колоколов, мамины прюгельторте, золотисто-пышные, наполненные сливками… какими юными тогда были сёстры! Какими свежими, каким невинными, с каким любопытством смотрели на мир! Всё было впереди… всё…

Ещё один шаг; ноги тряслись, колени совсем ослабли. В глазах потемнело. Я не могу сейчас вот так погибнуть, осознала она с внезапной, ошеломляющей ясностью. Лотта права. Всё может закончиться совсем скоро – через несколько месяцев или даже недель. Я вновь увижу семью… Вернера… Я не могу сейчас погибнуть. Не могу…

Слова вспыхивали в голове, но всё тело отчаянно сопротивлялось. Она сделала ещё щаг и вновь споткнулась, рухнула на колени.

Не могу, не могу…

Руки с силой ударились о землю, голова закружилась. Где-то вдалеке залаяла собака, одна из жутких овчарок, любивших рвать заключённых на кровавые ошмётки.

Я должна встать, думала Биргит, должна. Прежде чем собака до меня доберётся…

Но тело не слушалось, как она ни умоляла. Руки тряслись, и, с трудом поднявшись, она вновь рухнула на землю, впечаталась щекой в застывшую грязь. Голова вдруг перестала кружиться.

Собака лаяла, а Биргит лежала, распластавшись, на земле; последние силы наконец её покинули. Всё было так спокойно, небо – такое тёмное и мирное, в воздухе витала прохлада…Скоро наступит октябрь, и если она сможет повернуть голову, она увидит звёзды…

Её глаза сами собой закрылись. Собака залаяла снова.

Глава двадцать восьмая

Лотта

Сентябрь 1944

Прождав около часа, Лотта решила пойти и посмотреть, как там сестра. Она с самого начала хотела проводить Биргит до лазарета, долго настаивала на своём, но Биргит была решительнее.

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, – прохрипела она между приступами кашля, сотрясавшими всё её худое тело так, что она сгибалась пополам. – В любом случае меня отправят назад, и всё. Ты же понимаешь.

– Они не посмеют! – воскликнула Лотта. Биргит, похоже, не понимала, насколько больна – её лицо было очень бледным, щёки лихорадочно пылали, и, приложив ладонь к её лбу, Лотта тут же отдёрнула руку – таким горячим был её лоб.

– Посмеют и отправят, – буркнула Биргит. Надзирательница, у которой она попросила разрешения выйти, угрюмо кивнула, и она поднялась и вышла в ночь.

Лотта начала читать молитвы, но слова почему-то казались лишёнными всякого смысла. Боже, приди к нам на помощь. Господи, помоги нам…

Сейчас они были важны как никогда и всё же не проникали в её сознание. Что, если они в самом деле отправят Биргит обратно? Магда, католичка из Украины, которую пощадили за её незаурядные медицинские навыки, уничтожив её родную деревню, коснулась её руки.

– Всё будет в порядке, – сказала она на ломаном немецком, – ей помогут.

Лотта кивнула и попыталась улыбнуться.

Но время шло, и её беспокойство росло с каждым словом молитвы, слетавшим с губ. Как она могла отпустить Биргит одну? Она была больна, так сильно больна. Поднявшись, Лотта проскользнула мимо надзирательницы и направилась к лазарету.

Заключённым не стоило разгуливать по лагерю в одиночку без серьёзных на то оснований. Надзирательницы были жестоки, и их жестокость росла с каждым днём. Они любили показывать на примере провинившихся, что бывает с теми, кто им не подчиняется, а ещё таким образом развлекались, стараясь развеять скуку и страх.

Лотта быстро шла к лазарету, стараясь держаться в тени. Хотя был конец сентября, воздух уже стал холодным, и она беспокоилась за сестру всё сильнее и сильнее. Наконец лазарет показался в поле её зрения, и в нескольких метрах от него она увидела распластанное на земле тело. Биргит.

Лотта рванула к ней, опустилась на колени, сжала в объятиях.

– Биргит… Биргит…

Лицо сестры пылало, но тело было холодным, обмякшие руки и ноги казались бескостными. Она приоткрыла глаза и тут же вновь закрыла. Лотта закусила губу, чтобы не расплакаться.

– Я придумаю, как тебе помочь, – пообещала она и огляделась, но никого не увидела. И кто здесь вообще мог им помочь? Присмотревшись, она различила вдалеке зловещую фигуру охранника СС в сером пальто, тащившего за собой овчарку на цепи. Он словно явился из её ночных кошмаров. Но выбора не было. Лотта поднялась с колен и протянула ему руку в отчаянной мольбе.

– Пожалуйста, пожалуйста, вы не могли бы нам помочь? Моя сестра очень больна. Она работает на фабрике «Сименс»…она очень хорошая работница, она раньше была часовщицей.

Охранник подошёл ближе. Собака рвалась вперёд, натягивая цепь. Не двигаясь, Лотта выдержала скользивший по ней взгляд тёмных глаз. Его волосы под козырьком фуражки были такими же тёмными, щёки – румяными, взгляд – проницательным и оценивающим. Лотта не представляла себе, что он сейчас сделает: выхватит пистолет, натравит на её сестру собаку или, ради всего святого, согласится помочь. Боже, приди к нам на помощь…

К изумлению Лотты, он привязал собаку, наклонился к Биргит и подхватил её на руки. Она, конечно, весила не больше связки веток, так легко он её нёс… но куда? У Лотты вырвался не то жалобный, не то протестующий стон. Охранник обернулся и сосредоточенно посмотрел на неё.

– Я отнесу её в больницу.

– Спасибо, – прошептала Лотта, но мужчина продолжал смотреть на неё с пугающей настороженностью.

– Ей предоставят кровать, лечение, время на отдых.

– Спасибо, спасибо вам. – Лотта с трудом верила в то, что слышит. Спасибо Тебе, Господи…

– Но ты должна будешь заплатить.

Его уверенный голос отозвался во всём теле Лотты, смотревшей ему прямо в глаза. Она, конечно, поняла, что он имеет в виду. Среди заключённых находились женщины, которые шли на такое, и другие их презирали, ненавидели, иногда даже избивали. Лотта сглотнула, кивнула.

– Да. Хорошо.

Мужчина улыбнулся, и Лотта внезапно поняла, что уже его видела. Это он два бесконечных года назад назвал её хорошенькой и хлопнул по заду, когда она шла в душ.

Она отступила в сторону, давая ему пройти. Холодный ветер усилился, и она, обвив себя руками, ждала, когда он вернётся, не зная, что делать, как себя вести. Вдруг он потребует прямо сейчас пойти с ним и… Она не могла позволить себе думать о том, что произойдёт.

Спустя всего несколько минут он вышел из лазарета.

– Всё улажено.

– Спасибо, – вновь сказала Лотта. Она не знала, можно ли ему доверять. Он мог просто, наслаждаясь собственной жестокостью, пообещать помочь, только чтобы закинуть Биргит в тележку и распорядиться увезти её в крематорий. Лотта постаралась отогнать эти мысли. Надо было верить.

Охранник мотнул головой в сторону той части лагеря, где заключённые никогда не бывали, – в сторону казарм охранников СС, отдельного анклава.

– Пошли.

Она молча последовала за ним, оцепеневшая, как во сне. Именно это она чувствовала, когда шла от аббатства Ноннберг до Гетрайдегассе – словно она была кем-то другим, лишь наблюдавшим со стороны и с отстранённым, кротким любопытством гадавшим, что будет дальше.

Казармы охранников оказались роскошнее, чем она ожидала. Помимо бараков на этой территории располагались небольшой магазин, конференц-зал и даже кинотеатр. Это был, можно сказать, уютный маленький городок среди разрухи и зла, городок, который построили сами для себя те, кто творил это зло. Вокруг слонялись несколько надзирателей, как мужчин, так и женщин, но никто даже не взглянул на неё. Лотта предположила, что они к этому привыкли; охранники довольно часто брали с собой заключённых, и до нее доходили слухи об их романах с надзирательницами. Здесь, в этом анклаве, жизнь обладала определёнными нормами, о существовании которых она забыла.

Охранник провёл её в барак, в отдельную комнату. Лотта увидела кровать, стул, умывальник, несколько крючков для одежды. Он закрыл за собой дверь, его пальто коснулось руки Лотты.

– Сперва помойся, – велел он, чуть скривив губы. Лотта поняла, что от неё смердит. Кровать скрипнула, когда охранник на неё уселся, и Лотту пронзило осознание, что он будет наблюдать за процессом. Она осторожно подошла к умывальнику, на котором стоял кувшин с водой, лежали кусок мыла и грубое полотенце.

– Мне… – начала она, потому что брать мыло охранника для заключённого могло считаться дерзостью, за которую ожидала смерть.

– Да, – нетерпеливо пробормотал он, указав на мыло.

На миг, всего только на миг, Лотта подумала, что не может вот так пожертвовать гордостью и честью, но тут же осознала бессмысленность сопротивления. Если она его разозлит, он может причинить вред Биргит. И потом, она ведь уже согласилась, значит, между ними была заключена сделка, и она должна выполнять её условия. Она не станет бороться, она будет послушна даже в этом.

Внезапно её пронзило воспоминание – в луче света перед ней появилось доброе лицо настоятельницы, говорившей: религиозная жизнь – это жизнь, полная мучительных жертв, абсолютного повиновения, добровольного унижения.

Лотте казалось, что она поняла эти слова много лет назад, когда дала обеты, позволила остричь себе волосы, надела рясу. Но теперь они поразили её с новой силой. Вот какой оказалась её жертва, её повиновение, её унижение ради другого человека. Ради жизни другого человека. Неужели она могла оставаться монахиней, даже поступая как шлюха? Как ни поразительно – да. Она плеснула немного воды на кусочек мыла, принялась оттирать лицо и руки.

– Платье, – скомандовал охранник, и на этот раз она не медлила. Она стянула грязную робу и вымыла всё тело, провела полотенцем по рукам, животу, между ног.

– Волосы, – велел он, и она полила их водой из кувшина как могла, намылила их и ополоснула. Она знала, что должна быть благодарна за возможность вымыться, и решила, что будет благодарна.

– Хорошо, – сказал охранник, когда она закончила мыться и стояла перед ним, голая, дрожащая. – Иди сюда.

Лотта подошла к нему. Каждый шаг давался с трудом, потому что теперь её трясло не только от холода, но и от страха. Она так мало знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но даже ей было ясно, что священный, полный любви союз мужа и жены совершенно не похож на то, что случится с ней.

– Ужас до чего ты отощала, – заметил он, проводя мозолистой рукой по её телу от плеча к бедру. – А была когда-то такая хорошенькая.

Лотта не знала, что ответить, и ничего не ответила. Другой рукой он обвил её шею и притянул к себе, заставляя его поцеловать. Его губы были твёрдыми и мясистыми, он проталкивал язык ей в рот с такой силой, что она с трудом пыталась не задохнуться. Внезапно он оттолкнул её и смерил раздражённым взглядом.

– Ты что, никогда не целовала мужчину?

– Нет, – просто, не задумываясь ответила Лотта. Охранник вновь пристально посмотрел на неё, выругался, а потом повернулся к ней спиной, стал доставать сигареты. Лотта неуверенно смотрела на него, чувствуя, что вызвала его неудовольствие. Ему неприятна её неопытность? Он ожидал найти здесь, в лагере, куртизанку? Она знала, что в других лагерях существуют бордели для охранников, и многих женщин для этих борделей привозят из Равенсбрюка.

Он зажёг сигарету и молча курил, пока Лотта ждала и дрожала. Она не успела как следует вытереться, и капли воды стекали по её телу. Наконец он повернулся, холодно посмотрел на неё.

– Врёшь. Как ты могла ни разу не целоваться? На вид тебе явно больше двадцати. – Его тон был обвиняющим. Лотта испугалась, что разозлит его ещё больше.

– Я… я раньше была монахиней, – нерешительно пробормотала она. – Я пришла в аббатство, когда мне было восемнадцать.

– Монахиней? – Охранник с изумлением взглянул на неё и вновь выругался. Он ещё долго курил и смотрел на неё, а она молча ждала, что случится дальше. Потом он внезапно бросил сигарету на пол, примял сапогом, повернулся к Лотте, схватил её за плечи и, вжавшись в её тело бёдрами, впился ей в губы с такой силой, что она едва не вскрикнула. Лотте закрыла глаза, когда он швырнул ее на кровать. Она слышала, как он возится с пряжкой ремня, а потом чудесным образом почувствовала, будто парит над комнатой. Это происходило не с ней. Она была высоко, высоко над этим миром, она парила, не чувствуя тяжести его тела, его прерывистого дыхания, острой пронзающей боли…

Спустя вечность, хотя, конечно, всего несколько минут, он скатился с неё на кровать. Лотте казалось, что она возвращается в своё тело, её душа снова занимает эту изломанную оболочку. Она чувствовала слабость, липкость, боль. Она не шевелилась, потому что не знала, можно ли.

Он судорожно вздохнул, глядя в потолок.

– Знаешь, до всего этого я ведь не был плохим человеком, – сказал он и посмотрел на неё. Помедлив, Лотта повернула голову и увидела в его глазах бесконечную тоску. – Не был, – сказал он снова.

Она колебалась, не зная, что ответить.

– Как ваше имя? – наконец спросила она, и он приоткрыл рот от удивления.

– Оскар, – ответил он какое-то время спустя, и его голос дрожал. Лотте показалось, что он может расплакаться, но его глаза тут же снова наполнились ледяной яростью. Он скатился с кровати, схватил изорванную робу Лотты и швырнул в неё.

– Убирайся, – холодно пробормотал он.

Когда Лотта вернулась в барак, несколько женщин посмотрели на неё, сузив глаза.

– Почему у тебя мокрые волосы? – задала вопрос одна из них, и у Лотты не нашлось ответа.

– С Биргит всё в порядке? – спросила Магда, и Лотта кивнула.

– Да, её распорядились положить в больницу.

Женщина, спросившая насчёт волос, поджала губы.

На следующий день сразу после ужина Лотте удалось незаметно покинуть барак и пробраться в лазарет. У двери её, как она и ожидала, развернули и велели идти обратно, но ей нужно было прояснить ситуацию.

– Пожалуйста, скажите, моя сестра здесь? Заключённая 66482? Её принёс вчера вечером один из охранников. Он обещал, что её начнут лечить…

Медсестра нахмурилась, уже собираясь закрывать дверь, но вдруг посмотрела на Лотту.

– Да, думаю, я поняла, о ком речь. Она здесь.

– Её кашель прошёл? – В груди Лотты разлилось горячее облегчение. Биргит в безопасности, она поправится. Всё будет хорошо.

– Я-то откуда знаю? – пробурчала медсестра и захлопнула дверь.

Вечером, когда Лотта молилась с остальными, надзирательница внезапно выкрикнула её имя и указала большим пальцем на дверь.

– Тебя вызывают, – сказала она, и все женщины в комнате поняли, что это значит, и застыли, глядя на Лотту. Она поднялась с колен и на неверных ногах вышла из комнаты. Вслед ей послышалось шипение.

Опять? Так скоро? – ошарашенно думала она, направляясь к анклаву охранников, думая, могут ли её остановить, избить, даже застрелить. Заходить на эту территорию заключённым не дозволялось, но, видимо, правила были другими для таких женщин, как она. Несколько охранников, шатавшихся вокруг, посмотрели на неё, но ничего не сказали.

Оскар – могла ли она думать о нём как об Оскаре, как о человеке, которого знала? – ждал её возле барака, скрестив руки, и вид у него был нетерпеливый. Лотта застыла перед ним, не уверенная, как его приветствовать. Ей хотелось спросить, сколько это будет продолжаться, но она понимала, что не посмеет задать этот вопрос, и к тому же, кажется, уже знала ответ. Столько, сколько он захочет.

Он молчал, заходя в барак, и она побрела за ним, отчаянно надеясь, что сегодня ощутит то же успокаивающее онемение, как и прошлой ночью. Но в этот раз всё было иначе; она слишком хорошо чувствовала и своё громко стучавшее сердце, и боль между ног, и неизбежность ужаса, о котором старалась не думать, и отчаянную решимость.

Едва она переступила порог его комнаты, он захлопнул дверь, схватил Лотту и с такой силой толкнул на кровать, что она ударилась щекой об дерево, а в ушах зазвенело. Она хотела что-то сказать, пусть даже не знала что, но он уже тянул вверх её платье, рвал тонкую ткань, прижимаясь всем телом к её спине. Закрыв глаза, она чувствовала щекой его горячее дыхание.

Когда всё закончилось, он рухнул рядом, будто измученный, и накрыл глаза рукой. Лотта поправила платье, её ноги так дрожали, что она боялась, что не сможет стоять прямо.

Господи, дай мне силы устоять. Она оперлась одной рукой о дверь, чтобы не упасть.

– Я велел им держать твою сестру в лазарете по крайней мере две недели, – сказал он. – А когда она поправится, перейдёт в бригаду вязальщиц. И ты тоже.

Лотта приоткрыла рот от изумления. Вязание носков для солдат было самой легкой обязанностью, предназначенной для женщин, которые пользовались особой склонностью начальства или которые были не в состоянии делать что-либо ещё. Некоторые даже умудрялись связать себе свитера из остатков шерсти. За этой бригадой почти никто не следил, у неё было намного больше свободы, чем у остальных.

– Спасибо, – прошептала она. Оскар отвёл руку от глаз, смерил её полным тоски взглядом. – До войны я работал бухгалтером, – сказал он и, казалось, ждал ответа.

– Вы скучаете по той работе? – спросила она, и он сдавленно рассмеялся, вновь накрыл глаза рукой, словно не мог вынести её вида.

– Да, – тихо ответил он, – очень скучаю. – Он отвернулся от неё, ссутулился. – Можешь идти.

Лотта какое-то время смотрела на него, чувствуя странное, но сильное желание утешить его – его, человека, причинившего ей боль, способного на зло, которое она испытала на собственном опыте, и зло, о котором она даже не подозревала, – ибо только небесам было известно, что он ещё совершил – и всё же человека. Человека, которого можно было простить.

– Бог вас любит, – вдруг выпалила она и тут же задала себе вопрос, не сошла ли она с ума, если говорит такие слова в такой момент.

Оскар долго молчал, а потом устало рассмеялся.

– Нет. Он не может меня любить. – Он указал на дверь, по-прежнему стоя к Лотте спиной, и уже твёрже добавил: – Уходи.

Глава двадцать девятая

Иоганна

Маутхаузен, Гранитверке, январь 1945

Вот уже около года Иоганна передавала Ингрид зашифрованные сообщения, непонятные ей, но, очевидно, очень важные. Каждый месяц она с этой целью исправно приезжала домой – чаще, увы, не получалось. Работы стало больше, автобусов – меньше.

Несколько месяцев назад Ингрид велела ей больше не приходить в кофейню, потому что это стало слишком подозрительным, и велела переписывать код и оставлять сложенный листок под решёткой скамейки в Мирабельгартене, всегда в три часа дня в субботу.

Иоганна старалась не думать о том, почему это стало очевидным, хотя причина, в свою очередь, тоже была очевидной. За ними следили – или, по крайней мере, Ингрид подозревала, что за ними следят. Каждый раз, когда незнакомец бросал папку на её стол, Иоганна задавалась вопросом, что, если это её последнее задание. Если всё выяснится, думала она, их обоих расстреляют. Дни сливались в месяцы, и уверенность в таком исходе событий всё крепла. Наверняка это был лишь вопрос времени.

Однако пока она продолжала печатать, стенографировать и передавать коммунистам информацию так регулярно, как только могла. Ей очень хотелось снова отправиться в лагерь, чтобы увидеться с Францем. Однако она знала, что больше не может так рисковать, а еще чувствовала в глубине души, как бы сильно ни стыдилась этого чувства, что не хочет видеть его в таком же или ещё худшем состоянии, и для него самого это тоже будет тяжело. Осознание этого наполняло её сердце тоской и вместе с тем решительностью. Как-нибудь они всё это переживут. Как-нибудь…

К новому году настроение в Гранитверке стало еще отчаяннее. День за днём, пока Иоганна печатала, в коридорах хлопали двери и стучали шаги, она слышала настойчивый шёпот и внезапные крики. Надзиратели то и дело раздражались. Все молчали, все были напряжены и в любой момент готовы столкнуться с опасностью. Другие секретарши, прежде вместе выходившие пообедать, поболтать и покурить, теперь, как и Иоганна, неотрывно сидели за столами, сгорбившись над пишущими машинками, ни с кем не встречаясь взглядом.

Всё это говорило Иоганне об одном: Германия проигрывала войну, что становилось слишком явным. Американские и британские союзники уже освободили Францию, Нидерланды, Бельгию. Советские войска приближались к границам самой Германии. Почти каждую ночь самолёты обстреливали небо, и фотографии разрушений – «зверств союзников» – были очень убедительны. Они тоже доказывали факт, который, как бы газеты ни изображали «стратегическое отступление» немецкой армии, оставался фактом: вермахт проигрывал.

Тридцатого января Иоганна вместе с женщиной, у которой она снимала комнату, слушала выступление Гитлера по радио. Она старалась сохранять спокойное выражение лица, когда он ругал большевизм и евреев с пронзительным маниакальным отчаянием. Когда он заговорил о великих жертвах, на которые нужно решиться, Иоганна украдкой взглянула на хозяйку, а та быстро отвела глаза. Они не обменялись ни словом, но обе поняли, что призыв Гитлера к победе на самом деле был признанием поражения.

Но пока трубы над лагерем всё чаще выпускали в небо густой чёрный дым, и Иоганна сходила с ума от ужаса и горя. Даже сейчас, когда нацисты были, несомненно, на грани капитуляции, они продолжали творить зло. Это было так жестоко, так немыслимо и несправедливо, что всё её существо кричало, пока она степенно печатала: Sehr geehrte herren… Уважаемые господа…

А потом, второго февраля, всё изменилось. Утром пятницы, войдя в контору Гранитверке, Иоганна ощутила всеобщее странно приподнятое настроение. Воздух словно дрожал от ликования. Подойдя к столу, она услышала сдавленный смех, и один из эсэсовцев, выходя из кабинета, отпустил шутку о том, что тоже собирается охотиться на зайцев. Что-то в его голосе, какое-то жестокое удовольствие заставило Иоганну напрячься, и она изо всех сил постаралась сохранять спокойствие.

– О чём они говорят? – спросила она одну из машинисток, надеясь, что её голос звучит как обычно, села за стол и пододвинула машинку поближе, будто ответ не слишком её интересовал.

– Ты что, вчера не слышала сирены? – Машинистка, Анна удивлённо приподняла брови. – Из лагеря был побег.

– Побег? – Увы, голос всё-таки дрогнул. – В смысле – заключённые сбежали?

– Ну а кто ещё-то? – Анна закатила глаза. – Человек пятьсот, кажется.

– Но как? – неужели Франц…

– Я-то откуда знаю. – Анна равнодушно пожала плечами. Ей уже надоел этот разговор.

За утро Иоганна выяснила ещё несколько подробностей: пятьсот заключенных, вооруженных только брусчаткой, огнетушителями и кусками угля, бросились к сторожевым вышкам и набросили мокрые одеяла на электрические заборы, чтобы замкнуть их.

– Конечно, они просто отчаялись, – вполголоса пробормотала другая машинистка, Эльза. – Они были из блока двадцать, советские политзаключенные. Оттуда никто не вышел бы живым. – Она быстро отвела взгляд, как будто сказала слишком много.

– Все пятьсот из блока двадцать? – спросила Иоганна с беспокойством, которого не должна была показывать. Эльза кивнула.

– И им… удалось бежать? То есть я имею в виду…

– Нет, конечно, они были слишком слабы. Большинство из них сразу же задержали. Остальные… – Она сглотнула, украдкой огляделась по сторонам. – Разве ты не слышала выстрелов?

Иоганна покачала головой. Она так привыкла к шуму по ночам – шуму, о котором старалась не думать, что научилась спать, несмотря на него.

– За ними до сих пор охотятся, – добавила Эльза ещё тише. – Некоторые мужчины из города пошли их искать, в основном гитлерюгенд и старики. – Эльза скривила губы, а Иоганна смутно вспомнила, что сквозь сон слышала хлопанье дверей и крики, но не придала этому значения. Она давно свыклась с мыслью, что если придут за ней, она ничего не сможет сделать. – Это называется «Мюльфиртельская охота на зайца», – помолчав, добавила Эльза и скорчила гримасу. – Всем, кто в ней участвует, велели никого не оставлять в живых.

Желудок Иоганны скрутило, она кивнула и отвела взгляд. Новость не должна была её испугать с учётом всего, что она видела и слышала, но всё же испугала. Такие новости всегда пугали.

Остаток дня ушёл на то, чтобы попытаться сосредоточиться на работе, но мысли метались. Франц не мог быть с этим связан, она понимала, но понимала и то, что такие акты восстания ведут к репрессиям. Суровым репрессиям для всех, не только для причастных.

Это не имеет значения. В любом случае он уже вряд ли жив. Ты не видела его почти год, а чёрный дым из труб валит почти каждый день…

Она с такой силой закусила губу, чтобы не плакать, что почувствовала вкус крови. Но до конца дня мрачные мысли её не покидали, на сердце было тяжело. Уже стемнело, и с гор дул хмурый ветер, обещавший снег. Где они, эти люди – прячутся в лесах, надеются, борются за жизнь или их всех уже скрутили и расстреляли? Она перешла улицу и почти добралась до дома, как вдруг кто-то налетел на неё с такой силой, что она вскрикнула.

– Они всё знают, – тихо и уверенно сказал он ей в самое ухо. – Не ходи домой. Немедленно уезжай.

Слова дошли не сразу. Иоганна ещё потирала плечо, чувствуя нелепое раздражение, когда налетевший на неё мужчина, незнакомец в униформе, уже шёл прочь.

Они всё знают. Она застыла, руки обречённо повисли вдоль тела. Может быть, это уловка? Они ждали, чтобы увидеть, сбежит ли она, чтобы потом предъявить ей обвинение? Или действительно знали? Вдруг попытка заключённых освободиться обнажила слабое звено в цепи сопротивления?

Сердце словно сжималось в груди. Она думала, что смирилась с возможностью быть обнаруженной, но в тот момент она знала, что это не так. Она сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться, обвела глазами улицу и с облегчением увидела, что за ней никто не наблюдает… до поры до времени. И тот человек уже скрылся из вида.

Медленно, чтобы не привлекать внимания, она развернулась и побрела к вокзалу. Она понятия не имела, когда будет следующий поезд в Зальцбург и будет ли он вообще в этот день. Поезда стали редкими и ненадежными. Даже если она сядет в поезд, думала Иоганна, в какой-то момент у неё почти наверняка спросят документы. Если они узнают, что она участвовала в сопротивлении, это будет равносильно смертному приговору. Что делать? Куда пойти?

Иоганна шла и шла, предаваясь этим мыслям, не находившим выхода и неизбежно упиравшимся в тупик. В дом, где она снимала комнату, она вернуться не могла. Сесть на поезд – тоже. Если это уловка, пусть так, но если это не она, рисковать Иоганна не могла. Зальцбург – дом – находился в ста пятнадцати километрах отсюда. Линц – в пятнадцати, но идти до него всё равно было долго, потому что приближалась ночь, а погода была очень холодной. И ни еды, ни пристанища.

Шаги Иоганны становились всё медленнее. Ситуация складывалась немыслимая. Это была не головоломка, где требовалось найти недостающий элемент, и не игра, где существовали определённые правила. Это была её жизнь, и она не понимала, как действовать.

Сзади приближалась машина, и Иоганна отскочила в сторону, услышав рёв. Она прижалась к ближайшему зданию, джип пронёсся мимо. Краем глаза она заметила нескольких эсэсовцев с прижатыми к плечам винтовками. Они ехали охотиться на зайцев.

Глубоко вздохнув, она продолжила путь. Нужно было как-то добраться до Зальцбурга или по крайней мере Линца, чтобы где-то спрятаться. Но до каких пор? И что, если война продлится ещё несколько месяцев?

Домой, решила Иоганна, она не вернётся, потому что не может ввязывать в это родителей. К Ингрид тоже не пойдёт, потому что Ингрид, скорее всего, уже и так могут выслеживать. Но как же быть? Должно же быть какое-то безопасное место?

Неожиданно в памяти всплыл адрес: Эйген, Траунштрассе, 22. Вернер почти год назад просил её туда съездить. Она собиралась, но заботы о родителях и работа на Сопротивление занимали всё её свободное время, все её мысли. А вот сейчас, поняла она, самое время туда отправиться. По крайней мере, попытаться.

Иоганна свернула на грунтовую дорогу, которая тянулась вдоль заснеженного поля. Наступала ночь, и в темноте можно было спрятаться, но она слишком хорошо понимала, что эсэсовцы ищут сбежавших заключённых и, несомненно, будут стрелять во всё, что движется.

Господи, а если она сглупила? Если тот человек поиздевался над ней или просто ошибся? Бродить здесь, в лесу, зимней ночью было самоубийственно, даже если не принимать во внимание эсэсовцев, патрулировавших местность, и бог знает кого ещё.

Около часа она продвигалась на запад, ориентируясь на холмы, окружавшие горизонт. Её пальцы онемели в тонких перчатках, пальто плохо защищало от арктических ветров, температура с наступлением ночи неуклонно падала.

Наконец она наткнулась на фермерский дом и хлев. Обошла ферму, стараясь не попасться на глаза лающим собакам и любопытным людям. Тихо пробралась в сарай и, моргнув несколько раз, смогла различить стог сена, коров, мирно сопящих в своих стойлах, и двух мужчин, скорчившихся на полу. Она тихо выдохнула, один из них поднял глаза и, казалось, впился в неё взглядом.

– Битте, – сказал он, и его голос звучал скорее гневно, чем умоляюще.

– Я ваш друг, – прошептала Иоганна и закрыла за собой дверь. Корова низко замычала, и Иоганна вздрогнула. Она не привыкла к животным. Теперь она разглядела, что мужчины были худыми и грязными, их полосатая униформа – рваной и запятнанной. Вот два зайца, убежавших от этой проклятой охоты, подумала она с мрачным удовлетворением. И если она может хоть чем-то им помочь, она не позволит им попасться. – Я не сделаю вам плохого, – добавила она, надеясь, что они поймут, потому что они, вне всякого сомнения, были русскими. Мужчина молча кивнул.

– Эсэсовцы всё ещё там, – сказала Иоганна, подойдя ближе. Ей очень хотелось поделиться с ними едой или водой, но у неё ничего не было. – Сидите здесь, пока они не уйдут.

– Да, – хрипло ответил мужчина. – Спасибо.

Иоганна кивнула и опустилась на стог сена, свернулась, подтянув колени к груди. В хлеву было теплее, но ненамного, мычание и возня коров были непривычны. В животе урчало; она ничего не ела с обеда, да и он состоял лишь из кусочка чёрного хлеба с паштетом. Она не знала, когда снова сможет поесть и как вообще доберётся до Эйгена.

Но тут она подумала о том, что пережили эти мужчины, скольким они были готовы рискнуть ради свободы, и страха и жалости к себе как не бывало. Если им хватило храбрости, чтобы вырваться из лагеря, охраняемого вооруженными солдатами и обнесённого электрическими заборами, то и она справится со своей задачей.

С этой мыслью она свернулась поудобнее, и напряжение, сковывающее тело, начало её отпускать. Звуки, которые издавали коровы, больше не тревожили, а, напротив, убаюкивали.

Путь до Эйгена занял почти неделю. Большую его часть Иоганна прошла пешком. Русских она оставила в том хлеву, поскольку все трое считали, что безопаснее передвигаться поодиночке.

Она питалась картошкой, которую понемногу воровала в амбарах, талым снегом и надеждой. Однажды ночью в сарай, где она заночевала, пришла хозяйка и принесла миску супа и кусок хлеба. Иоганна с жадностью набросилась на еду. Женщина смотрела на неё скорее угрюмо, чем с сочувствием.

– Когда придут союзники, – сказала она, – не забудь, что я тебе помогла.

В Линце её подвёз фермер – в его фургоне она проехала почти пятьдесят километров. Он не задавал вопросов и, очевидно, не хотел слышать ответов. Иоганна была слишком измучена дорогой, чтобы её это беспокоило. Грязная, голодная, испуганная, она уже не чувствовала себя вполне человеком. К тому времени как она добралась до Эйгена, вид у неё, должно быть, стал совершенно дикий и безумный, хотя она как могла постаралась привести в порядок волосы и пальто.

Но вот она была здесь, на Траумштрассе, и, шатаясь от усталости, искала дом номер двадцать два. Проходя мимо дома тридцать четыре, она остановилась; она знала, что элегантная желтая вилла с коваными перилами и частным парком прежде принадлежала семье фон Траппов, а теперь стала летней резиденцией Генриха Гиммлера.

Она вспомнила встречу с Марией фон Трапп много лет назад – какими простыми и счастливыми казались ей теперь те годы! Какой наивной девчонкой она была, как хотела чего-то добиться, как злилась на мать, не позволявшую ей учиться на секретаршу… Иоганна не знала, чего ей больше хочется – смеяться над собой или вернуться в прошлое и задать той девчонке хорошую трёпку. Ты была дурой, сказала она себе, но, по крайней мере, могла себе позволить роскошь ею быть. Она продолжала путь.

Дом номер двадцать два был куда скромнее, но всё же красивым, хотя краска облупилась, а одна ставня была перекошена. Подождав немного, Иоганна решилась постучать.

Человек, который шаркающей походкой подошёл к двери, выглядел старым и измученным. Его редеющие волосы были совсем седыми, плечи – сутулыми. И всё же он был похож на Вернера: те же карие глаза, те же проблески дружелюбия, сиявшие сквозь пелену боли и страха.

– Да? – настороженно спросил он, наполовину приоткрыв дверь.

– Вы Георг Хаас? – уточнила Иоганна, и он с подозрением посмотрел на неё, сузив глаза.

– Да.

– Вы меня не знаете, – поспешно сказала она, – но ваш сын Вернер просил меня кое-что вам передать.

Он напрягся, крепче сжал ручку двери.

– Как мой сын мог просить вас что-то мне передать?

– Он в Маутхаузене. Я там была. Я работала на Гранитверке, компанию, которая управляет карьером, – она говорила очень быстро, оглядывая пустую улицу. – Пожалуйста, можно мне войти?

Георг Хаас был в замешательстве от испуга и нехороших подозрений, но, поколебавшись, молча кивнул и впустил её в дом. Внутри всё оказалось таким же ветхим, как и снаружи, выцветшие обои были сплошь покрыты квадратными пятнами – видимо, там когда-то висели картины. Из мебели в узкой гостиной с высоким потолком были только изъеденная молью вельветовая кушетка и несколько кресел, блестевших от старости.

Иоганна присела на край кресла, Георг Хаас остался стоять, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на неё сверху вниз. Это был измученный человек, утративший силы и интерес к жизни, ставший лишь пустой оболочкой; его лицо было покрыто морщинами, седые волосы всклокочены.

– Ну? – спросил он.

Сбивчиво, подавляя страшную усталость, которая теперь, когда Иоганна была в относительной безопасности, навалилась с новой силой, она рассказала о своём разговоре с Вернером и о том, что он просил передать.

– Он помогает в лагере, – осторожно сказала она, внезапно осознав, что не может быть уверена, на чьей стороне симпатии Георга Хааса, хотя, основываясь на намёках Вернера, надеялась, что они не на стороне нынешнего режима. Да поможет ей Бог, если это не так. Она рисковала, явившись сюда, но у неё не было другого выбора. – Он помогает заключённым, старается, насколько может, облегчить их страдания. Он надеется, что теперь вы им гордитесь.

Губы Георга задрожали, он утёр слезу и покачал головой.

– Бедный мальчик, бедный мой мальчик. – Он судорожно вздохнул. – Они сильно его мучили… гестаповцы? Я знаю лишь, что его арестовали и допрашивали.

– Его рука, – тихо сказала Иоганна, – она… искривлена.

Георг кивнул, осмысливая услышанное.

– Выходит, вы его видели год назад?

– Да, примерно так.

Георг опустился в кресло, обхватил голову руками.

– Слава Богу. Может быть, он всё ещё жив.

– Я молюсь об этом, герр Хаас.

Он поднял голову, оценивающе посмотрел на Иоганну.

– Вам нужна еда. Одежда. Вам вообще некуда пойти?

Она покачала головой, закусила губу.

– Эсэсовцы… у меня есть основания полагать, что они меня ищут. Я могу навлечь на вас опасность. Простите меня.

Он отмахнулся от её слов.

– Останетесь тут, – это было не предложение, а команда. – Война скоро закончится, – сказал он твёрдо, и в его усталых глазах вспыхнул свет. – Всё это время вы будете в безопасности.

Глава тридцатая

Биргит

Равенсбрюк, Германия, февраль 1945

Прошло четыре месяца с тех пор, как Биргит выписали из лазарета и направили в бригаду вязальщиц. Даже здесь заключённым был доступен своего рода саботаж – петли на пятке и носке они делали свободнее, чтобы носки быстрее изнашивались. Этот незаметный бунт позволял сохранять самообладание, когда конец был уже совсем близок. И всё же, сама того не желая, Биргит ощущала слабое, едва уловимое сочувствие к ничего не подозревающим солдатам, у которых в этих злосчастных носках будут мёрзнуть ноги.

Это внезапное сострадание, удивлявшее и расстраивавшее её, она впервые почувствовала в лазарете. Первые дни она просто спала, наслаждаясь немыслимой роскошью лежать в кровати, какой бы она ни была, и отдыхать. Лихорадка долго не унималась, и всё тело ломило, но благодаря отдыху и лекарствам Биргит наконец начала поправляться.

Женщине, лежавшей рядом с ней, повезло меньше. Её кожа жёлтого цвета напоминала воск, но она улыбалась, ласково и блаженно. Когда Биргит смогла сидеть в кровати, они познакомились.

– Тебе явно лучше! – воскликнула женщина на немецком, вполне приличном, хотя и было понятно, что это не родной её язык. – Я так рада. Я знала, что ты поправишься. Ты молодая, тебе есть ради чего жить. – Она улыбалась, её морщинистое лицо лучилось добротой. Биргит непонимающе смотрела на неё. – Меня зовут Бетси, – сказала она. – Бетси тен Бом. Моя сестра Корри как-то меня здесь навещала – у тебя ведь тоже, кажется, есть сестра?

– Да, но откуда вы знаете?

– Ты звала её во сне. Я подумала, что это, наверное, твоя сестра. Лотта, да? Уверена, с ней всё в порядке.

Биргит не знала, что отвечать; Бетси тен Бом говорила уверенно, как прорицательница. Это тревожило, и в то же время ей хотелось верить.

– Вы давно в лазарете? – спросила Биргит.

– Да только вчера положили. Это просто чудо, что мне так повезло. Бог очень добр, правда?

Биргит в недоумении смотрела на неё. Как эта тяжело больная женщина могла такое говорить, попав в концлагерь, скорее всего безо всякой на то причины, и, судя по её виду, находясь на две трети пути к смерти? Она несла ту же чушь, что и Лотта, но ведь была гораздо старше и казалась мудрее.

– Знаешь, я тут видела сон, – сказала Бетси, и эта внезапная смена темы удивила Биргит ещё больше. – Хотя это не совсем и сон, а больше пророчество. Когда война закончится, у нас с сестрой будет дом, красивый дом. – Бетси опустилась на тонкую подушку, мечтательная улыбка смягчила её черты. – Самый красивый дом на свете – больше, чем Беже, – так называлось наше поместье в Харлеме, – с мозаичными полами, и статуями, и широкой лестницей. Я так ясно всё это видела.

– Как прекрасно, – вежливо ответила Биргит, хотя ей показалось странным, что такая возвышенная натура, как Бетси, может мечтать о чём-то столь материальном.

– Да, это прекрасно! – сияя, воскликнула Бетси. – Я знаю, что так и будет. И это будет дом для всех людей, которые так пострадали от этой войны, от этой жизни, – она обвела рукой палату и кивнула, и Биргит не сразу поняла, что Бетси тен Бум имеет в виду не бедных, истощенных больных на соседних койках, большинство которых, скорее всего, не переживут и следующие несколько дней, а медсестёр и охранников. Их преследователей и мучителей.

– О чём вы говорите? – возмущённо спросила Биргит, но Бетси лишь улыбнулась в ответ ласковой, понимающей улыбкой.

– Им нужно показать, что любовь побеждает, разве ты не видишь? Ты можешь представить, что такие поступки творят с душой того, кто их совершает? Это сломанные люди, гораздо более сломанные, чем ты и я. Только любовь может починить их и исправить.

У Биргит отвисла челюсть. Она застыла от изумления, вслед за которым резко вспыхнула ярость.

– Ведь это же зло! Вы защищаете зло!

– Да нет же! – Бетси улыбалась, но Биргит видела – её задело, что собеседница так о ней подумала. – Нет-нет, как раз потому, что они совершили столько зла, им и нужна помощь. Нельзя совершать такие поступки и не сломаться. Я верю в прощение. Я верю в исцеление по милости Бога. Вот каким будет наш дом. Дом для всех. – Она свернулась поудобнее. – Место, где можно исцелить душу. Там будут цветы… столько цветов…Представь, как хорошо будет возделывать сад… – Бетси говорила всё медленнее, она засыпала.

Биргит отвернулась, всё её тело жёг гнев. Дом для охранников концлагеря, где они будут выращивать цветы? Нет уж, пусть горят в аду. Вот во что верила Биргит.

– Ненависть в твоём сердце – как яд, который ты пьёшь, – пробормотала Бетси, не открывая глаз, – и ждёшь, что от него погибнет кто-то другой.

Она уснула, а Биргит ещё долго смотрела на неё, поражённая, и в то же время чувствовала, что она говорит правду. Пару дней спустя Бетси выписали, и Биргит время от времени задавалась вопросом, увидятся ли они снова. Сбудется ли её пророчество? Биргит не знала, хочет она этого или нет. Прощать людей, совершивших столько зла, казалось ей несправедливым, и в то же время она не могла отрицать, что Бетси права и яд в её душе отравляет лишь её саму.

Как-то, проснувшись, Биргит увидела, что у её кровати сидит сестра.

– Лотта! – Она попыталась сесть, но слабость даже спустя неделю в больнице была слишком сильной. – Что ты тут делаешь? Я думала, посетителям сюда нельзя.

– Нельзя, но медсестра очень добрая. – Лотта накрыла её ладонь своей. – Я так рада тебя видеть, Биргит.

Окончательно проснувшись и вглядевшись в лицо сестры, Биргит увидела, что у неё под глазом синяк, а вдоль щеки идут красные царапины. Это было так странно, так неправильно, что она не удержалась и воскликнула:

– Лотта, что с тобой случилось?

Сестра резко встряхнула головой, опустила глаза и, глядя на Биргит из-под светлых ресниц, ответила:

– Неважно.

– Тебя кто-то избил? Охранник? – Лотта не отвечала, и Биргит внимательнее всмотрелась в царапины – это были следы ногтей, явно женских, и вряд ли так поступил бы кто-то из надзирательниц. – Другие заключённые, да?

Лотта молчала.

С чего вдруг заключённым избивать Лотту – Лотту, всегда такую милую и добрую, Лотту, которая молилась вместе с женщинами, с которыми никто не говорил: с русскими крестьянками, со слабоумными, с проститутками, с теми, кто делал аборты! В каждом бараке была своя иерархия, обнажавшая порочность каждой человеческой души, и всё же Лотта каким-то образом смогла над всем этим возвыситься. Но вот теперь она сидела здесь с расцарапанным лицом и подбитым глазом.

– Лотта…

– Это совершенно неважно. – Лотта сжала её руку. – Важно то, что ты здесь и поправляешься. А когда тебя выпишут, ты перейдёшь в бригаду вязальщиц. И я тоже. Ну разве не чудесно?

Биргит смотрела на сестру, и до неё понемногу доходил смысл сказанного. В так называемую бригаду вязальщиц просто так не переводили.

– Как это могло получиться? – прошептала она. – Больше недели в лазарете… и лечение… – Ей показалось, что она сейчас задохнётся, – и бригада вязальщиц… – Это было уже слишком. – Лотта… Лотта…что ты сделала? – Биргит смотрела на сестру с таким отчаянием, что она отвела взгляд.

– Если нужно, я сделаю это снова, и с радостью, – тихо ответила она. Биргит покачала головой, по её щеке скатилась слеза. Лотта крепко обняла сестру, прижалась к ней щекой. – Всё хорошо, честное слово. Не думай об этом, Биргит, прошу тебя. Война почти закончилась.

И всё же Биргит не могла не думать о том, чем её сестра добровольно пожертвовала ради неё. Дело было не только в самом поступке, но и в том, с каким презрением ей пришлось столкнуться. Ей ещё не раз ставили синяки, особенно когда узнали, что их с Биргит перевели в бригаду вязальщиц. Особенно усердствовала Марта из Дрездена, которую отправили в Равенсбрюк за воровство. Она не упускала ни одной возможности поиздеваться над Лоттой, поставить ей подножку или толкнуть. Как в школе, только намного хуже.

Но Лотта оставалась со всеми милой и жизнерадостной, несмотря ни на что. Она воспринимала издевательства и побои как должное, не отвечая своим мучительницам, даже Марте, и терпеливо дожидаясь, пока они утихнут. Она хорошо вязала и, выполнив дневную норму, помогала отстающим, улыбалась и мило со всеми беседовала, пока её пальцы с зажатыми в них спицами быстро сновали туда-сюда. Охранники редко заходили в комнату, поэтому можно было свободно ходить, разговаривать и молиться, чем Лотта и пользовалась.

К удивлению Биргит, здесь она снова встретила Бетси тен Бом. Впрочем, здесь было не так уж много удивительного – Бетси была слишком слаба для любой другой работы. Она вязала так же быстро и весело, как Лотта, и по-прежнему рассказывала всем о доме, который у неё будет после войны.

– И вы по-прежнему хотите заселить его надзирателями? – спросила Биргит скорее недоверчиво, чем цинично, и Бетси рассмеялась.

– Там будут жить все, кто пострадал. Мы должны снова научиться жить, Биргит, снова научиться любить. Люди способны на ужасные поступки, но способны и на чудесные. Я не верю, что есть живая душа, которая не может научиться любить, если у неё есть возможность и поддержка.

– Даже Гитлер? – спросила Биргит. Её недоверие боролось с любопытством. Бетси отложила вязание и серьёзно посмотрела на неё. Её обычно жизнерадостное лицо вдруг помрачнело. Биргит поняла, что она серьёзно обдумывает вопрос, вкладывая тот смысл, какой она сама и не думала вкладывать. Конечно, Гитлера простить было нельзя.

– Да, – тихо сказала Бетси, – даже он, – и продолжила вязать.

По мере того как становилось холоднее, настроение в лагере становилось всё более напряженным и выжидательным. Земля была тверда, как железо, и покрыта хрупкой снежной пылью. Заболевших женщин не пускали в лазарет, и Биргит видела, как больных и немощных, занимавших койки, которые когда-то занимали они с Бетси, загружали в грузовик. Она знала, куда их везут, и ей было больно и противно. Как долго это могло продолжаться? Господи, как долго?

В середине февраля Бетси вдруг не вышла на работу. Биргит спрашивала всех, но никто не знал, куда она пропала. Это всегда был плохой знак, и в этот раз Биргит испугалась сильнее, чем могла от себя ожидать.

– Её кашель усилился… сестра уже спрашивала о ней, – наконец ответила одна из женщин. – Будем надеяться, её отправили в лазарет.

Лазарет, подумала Биргит с внезапным страхом, теперь был просто местом, куда людей привозили умирать, а потом от них избавлялись. В тот вечер она выскользнула из барака и по снегу добежала до лазарета. Её, конечно же, выгнали, как она и думала, но она пробралась через заднюю дверь и через окно влезла в вонючую уборную с переполненными туалетами. Подойдя к двери, она увидела груду тел, сложенных у стены, словно хлам, и у неё скрутило желудок.

Но она увидела и Бетси – Бетси, вновь лежавшую в постели. Её кожа была жёлтой, как пергамент, а глаза навсегда закрылись. Биргит попятилась, зажала кулаком рот. Это её не удивило, совсем не удивило, и всё же… всё же…

Как же их дом, прекрасный дом, который они собирались строить после войны, дом с перилами, статуями и цветами? В тот момент Биргит поняла, что верила в него почти так же сильно, как Бетси. Ей нужно было поверить хоть во что-то, но и эта призрачная надежда умерла вслед за остальными.

За декабрём наступил январь, за ним февраль, и в Биргит что-то изменилось самым неожиданным образом. Жгучая обида и ненависть к охранникам, гнев, который только и придавал ей силы, – всё это сгорело, не оставив ничего, кроме пепла.

Было странно не чувствовать ничего. Она слушала, как надзирательницы кричат на них по утрам, смотрела на их выпученные от ярости глаза и летящие слюни и думала: мне вас жаль.

Как поразительно необычно, как поразительно странно было это чувствовать после долгих лет ненависти, горечи и обид. И это стало освобождением. Как будто тяжесть, которую Биргит даже не осознавала, упала с её плеч; как будто повязка на глазах, о которой она не подозревала, исчезла, и она смогла видеть мир через совершенно другую линзу.

Она смотрела на охранников, патрулировавших лагеря, которые, подняв винтовки, стояли на сторожевых вышках, и думала: вы творите такое зло, что ваши души покрыты гораздо более страшными шрамами, чем моё тело.

Она думала о доме Бетси, и ей хотелось увидеть этот дом, увидеть, что мечта Бетси стала реальностью. Может быть, её сестре Корри это удастся.

В феврале по лагерю прошёл слух, что лагеря на востоке уже начали освобождать, что их переносят куда-то за сотни километров, чтобы спастись от приближающихся советских войск. Большинство заключённых погибали в пути.

– Так будет и с нами? – как-то вечером задумчиво спросила Биргит, сидя рядом с Лоттой.

– Только Бог знает, – ответила Лотта. – На всё Его воля.

– Может быть, твой охранник тебе поможет, – сказала Биргит скорее с надеждой, чем с сарказмом. Она знала, что Лотта по-прежнему приходит к охраннику, который пусть и эгоистично, но спас жизнь им обеим. Она знала и то, что у её сестры не было выбора. Она только надеялась, что это не слишком сильно скажется на состоянии Лотты.

– Я так не думаю, – ответила Лотта, опустив взгляд.

– Ты… – Биргит замялась, подбирая слова. – Он тебе небезразличен, Лотта?

Лотта быстро подняла глаза, выражение её лица стало настороженным, прежде чем она поняла, что Биргит говорила искренне. Некоторые женщины, несмотря ни на что, привязывались к своим любовникам из СС. Биргит не стала бы винить Лотту, если бы так случилось и с ней. Может быть, он был к ней добр или, по крайней мере, добрее других.

– Он мне небезразличен, как все люди, – спокойно ответила Лотта. – И мне жаль его как человека, который сломлен и отчаялся.

– Но не более того?

– Я не люблю его в том смысле, в каком женщина может любить мужчину, – сказала Лотта, и в её голосе послышалась холодность, какой Биргит раньше не слышала. – Нет, дело не в этом. – Она чуть помолчала, глубоко вдохнула. – Но я не испытываю к нему зла. В моём сердце больше нет места гневу.

– Ты говоришь как Бетси, – заметила Биргит и вновь ощутила резкую боль, удивившую её саму. Она почти не знала эту женщину, так сильно её изменившую.

Лотта улыбнулась. Они с Бетси познакомились уже здесь, в бригаде вязальщиц.

– Я рада, – просто ответила она, и Биргит улыбнулась в ответ.

Оглядываясь назад, Биргит думала, что должна была понять это раньше. Дни они с Лоттой проводили вместе за вязанием, вечерами спали рядом, тесно прижавшись, чтобы согреться под тонкими одеялами Конечно, она должна была понять, учитывая все обстоятельства; другие женщины в их бараке, видимо, поняли раньше, чем она, потому что она просто не хотела понимать.

Однажды вечером, когда они уже выполнили свою норму по вязанию носков – носков, по поводу которых Биргит задавалась вопросом, будут ли их носить солдаты, учитывая, что война подходила к концу, осознание пришло к ней внезапно и неотвратимо. Лотта взяла несколько лоскутков шерсти и сплела каждой из них по маленькому эдельвейсу – стебли цвета хаки, горчично-жёлтые цветы. Немного не те цвета, но Биргит всё равно узнала.

– Ты помнишь? – спросила Лотта, слабо улыбаясь, рассматривая в пальцах маленький цветочек.

– Конечно, помню.

– Сёстры Эдельвейс. Кажется, это было целую вечность назад. – Она положила руку на живот, и вот когда Биргит заметила под тканью её платья вздувшийся бугор, который должна была заметить уже давно. Лотта так болезненно исхудала, что он был очевиден, но мешковатое бесформенное платье сглаживало очертания, а нежелание Биргит вглядываться довершило остальное.

– Лотта… – В её голосе было что-то такое, что сестра выпрямилась, безвольно уронила руку, печально улыбнулась и отвела взгляд. – Он знает?

– Нет, хотя если бы он посмотрел на меня как следует, я полагаю, он бы смог понять, – она говорила тихо, просто, мрачно констатируя факт.

– Матерь Божья. – Биргит покачала головой, понизив голос до шёпота. – Что же ты будешь… как же ты сможешь…

Иногда у женщин в лагере рождались дети, и их тут же отбирали. Некоторых, по большей части детей евреев и цыган, топили в бочке с водой прямо у казармы; других, если они были достаточно арийской внешности, оставляли жить, отдавая на усыновление «расово чистым» парам.

– Не знаю, – просто ответила Лотта. – На всё воля Божья, – Она молчала, грустно, умоляюще глядя на сестру. – Этот ребенок невиновен, Биргит. Не вини его – или её – ни в чём.

– Я и не виню, – честно ответила Биргит. Она просто боялась за сестру. Война почти закончилась, но будущее по-прежнему оставалось неопредёленным. Как Лотта сможет родить ребенка в таком месте? Позволят ли ей оставить его себе? Или выбросят, как мусор, потому что всем будет уж точно не до того? – А сколько…

– Я не знаю. Цикл давно прекратился. – Она печально рассмеялась. – Чудо, что со мной такое произошло. Но она уже какое-то время толкается. – Она посмотрела на Биргит почти с вызовом. – Я знаю, что это девочка.

– Лотта, ты должна сказать ему, – зашептала Биргит, наклонившись вперёд. Она до сих пор не знала, как зовут того охранника, и не хотела знать. – Вдруг он сможет помочь тебе, помочь ребёнку. Ты должна сказать ему, ради своей жизни, ради её…

– А если он не захочет знать? – перебила Лотта. – Если он не захочет помогать? Это его разозлит. – Она вновь прижала ладонь к животу, словно защищая его. – Я не буду рисковать жизнью моего ребёнка ради собственного блага, Биргит.

– Но как же она…

Лотта лишь покачала головой, и Биргит села на место, всё ещё не веря в происходящее. О господи, думала она, почему это? Почему сейчас?

– Скоро ты уже не сможешь от него скрывать, – предупредила она. – Я поражаюсь, как он ещё не заметил, при том что…

Лотта вновь покачала головой.

– Порой мне кажется, что он вообще меня не видит. Я для него просто… пустое место. Но если Бог даст, война скоро закончится и больше я его не увижу.

Да, подумала Биргит с нараставшим отчаянием, но что будет потом?

Глава тридцать первая

Лотта

Апрель 1945

Мир был охвачен огнём.

Лотте казалось, что это уже было – когда в её родном городе бушевала Хрустальная ночь, когда Гитлер объявил войну Польше, когда её затолкали в грузовик и повезли бог знает куда, но сейчас он был по-настоящему охвачен огнём, она видела и чувствовала искры.

Мир горел, и большая его часть уже стала пеплом. Ей казалось, она находится в горящем здании, всё вокруг трещит, обваливается и дымится, и нет выхода.

Охранники Равенсбрюка были в полнейшей панике. Когда Лотта перемещалась по лагерю, стараясь никому не попадаться на глаза, она видела, как они бегают туда-сюда, уничтожая какие-то улики, и их лица были перекошены от страха и ярости. Приближались советские войска, и эсэсовцы пытались скрыть доказательства своего зла, но их было слишком много и было слишком поздно.

Они начали куда-то перевозить заключённых; каждый день выкрикивали несколько номеров, и эти женщины забирались в грузовики. Никто не знал, куда их девали.

– Скорее всего, переводят в другие лагеря, – сказала Биргит. – Хотя кто знает? Может быть, просто вывозят в поле и расстреливают.

Мир был охвачен огнём, и никто не знал, что делать, кроме как позволить ему гореть.

– Что будешь делать, когда война закончится? – как-то вечером, в начале апреля, спросил Оскар. Всё ещё стояли холода, но в воздухе витал намёк на весну, на тепло грядущего мира, которому Лотта ещё не могла доверять.

Оскар стал относиться к ней лучше по сравнению с теми первыми ужасными встречами, когда после торопливого соития отпихивал её от себя, словно с отвращением. Лотта подозревала, что он в самом деле чувствует отвращение, но не к ней, а к самому себе. Ему было противно собственное поведение, а Лотта своим видом напоминала ему об этом. Думая так, она всё сильнее жалела Оскара, пусть даже всё её тело болело оттого, как грубо он с ней обращался.

Он сел на кровати, прижался спиной к стене и, казалось, больше интересовался сигаретой, зажатой в зубах, чем Лоттой. Она поправила платье, которое он больше не требовал снять, постаралась скрыть живот. Она была по меньшей мере на шестом месяце, хотя живот казался небольшим. Поразительно, как он ещё не заметил то, что заметила Биргит и все остальные. Несколько женщин в бараке ей сочувствовали, хотя большинство осуждали. Первое время её даже били, и безо всякой видимой причины. Она терпела – ей был понятен их гнев, их презрение и в какой-то мере зависть.

Когда она в третий раз вернулась от Оскара, чувствуя усталость и боль во всём теле, Марта, женщина из Дрездена, которую отправили в Равенсбрюк за то, что она украла продуктовые карточки, набросилась на неё с побоями.

– Грязная шлюха! Лживая тварь! – кричала она, молотя Лотту кулаками и впиваясь ногтями ей в лицо. Лотта даже не пыталась защищаться, так она была измучена, и к тому же она чувствовала, что обвинения Марты справедливы. Не каждая женщина в лагере соглашалась стать любовницей охранника, многие отказывались, когда им предлагали. Неужели она думала, что если она сделала это ради Биргит, её поступок будет считаться благородным?

Другие женщины с трудом оттащили Марту. Лотта лежала на полу, избитая, окровавленная, а надзирательница безразлично наблюдала за ними – казалось, драка её даже забавляет.

– Да наплюй, – шепнула другая женщина, Магда, помогая Лотте обработать раны. – Она просто завидует.

– Завидует! – изумлённо воскликнула Лотта и покачала головой.

– Думаешь, она бы отказала охраннику, если бы он её захотел? Кто же виноват, что у неё рожа как чернослив. – Магда улыбалась, но Лотта не нашла в себе сил улыбнуться в ответ. Ей было жаль Марту, как и всех несчастных, кто здесь оказался.

– Если мы будем ссориться, мы не сможем это пережить, – устало пробормотала она, и Магда понимающе кивнула.

– Осталось немного. Нужно оставаться сильными.

– Да. – Лотта слышала, что война закончится в считаные месяцы. Но сколько она протянется на самом деле?

Теперь, глядя на Оскара, она начинала чувствовать, что так и есть. Осталось совсем немного, несколько дней, может быть, недель. Она не представляла себе жизнь после Равенсбрюка, после войны.

– Не знаю, что я буду делать, – осторожно ответила она. – Я пока так далеко не заглядывала. Не могу себе представить.

– Она закончится совсем скоро, ты это знаешь.

Лотта молчала, понимая, что любое её слово может его разозлить. Его эмоции были подобны фейерверку – внезапный взрыв, и вот она уже ошарашена ужасом и болью.

– Меня, скорее всего, арестуют. Может, даже убьют. Если советские войска… – Он сдавленно выдохнул и покачал головой. – Когда всё это началось, мы были героями. Все были на нашей стороне.

– Вы никогда не были героями, – тихо ответила Лотта, не в силах сдержать этих слов. Он посмотрел на неё, и на одну жуткую секунду в его глазах вспыхнула ярость. Он поднял руку, и Лотта ожидала удара, но его рука тут же безвольно упала.

– Да, не были, – признал он, глубоко затянулся сигаретой. Лотта выдохнула. – Я тебе говорил, что был бухгалтером, да?

– Да.

– В СС я вступил, чтобы обрабатывать их чёртовы документы. Сюда я попал только в сорок третьем.

Примерно в то же время, что и я, подумала Лотта, но ничего не сказала.

– Я ведь таким не был, – сказал он почти умоляюще, глядя на Лотту так, будто просил прощения, и хотя Лотта готова была его простить, она знала, что это должна сделать не она. – Когда я впервые увидел газовую камеру, я сказал начальнику, что это неправильно. – Его тон вновь сменился, стал резким, почти раздражённым. – Я сказал – раз уж вы собрались такое творить, можно же как-то гуманно. – У него вырвался то ли вздох, то ли стон. – Я пытался.

Лотта по-прежнему молчала. Она не могла сказать ничего, что оправдывало бы его действия. Если он хотел отпущения грехов, оно должно было прийти с истинным покаянием.

– А что я должен был делать? – Он бросил на пол сигарету, теперь по-настоящему разозлившись; перепады его настроения были как вспышки молнии. – Когда ты уже в это ввязался, что ты тут можешь сделать? Ты в ловушке. Я понятия не имел, что они на такое способны, прежде чем сюда притащился! Я не знал! И никто не знал! Кто мог представить… – Он покачал головой. – Я был просто винтиком, бесполезным винтиком, мне никто ничего не говорил. А когда узнал – скажи, что я должен был делать. – Он посмотрел на неё с вызовом, и Лотта спокойно выдержала его взгляд.

– Вам виднее, – сказала она наконец, и Оскар снова застонал, уронив голову на руки.

– Не знаю я, не знаю, – мычал он. – Да, конечно, никогда я не любил евреев, этих жадных ублюдков, развелось их до чёрта, – но я же не ожидал такого. – Он смотрел на неё сквозь пальцы, его лицо было перекошено отчаянием. – Они будут считать меня злодеем. Садистом, извращенцем, тем, кому всё это нравится, кто всё это продумал, но не тем, кем я был.

Лотта молчала. Да, из всех охранников он определённо был не самым худшим. Оправдало ли это его? Прощение всегда приходило вслед за покаянием, но в земной жизни приходилось сталкиваться и с другими последствиями зла. Она не знала, с чем столкнётся Оскар.

Он потянулся за очередной сигаретой, зажёг её, его пальцы дрожали.

– Неважно, – сказал он, глубоко затягиваясь. – Наверное, я заслужил всё, что получу. – Он взглянул на Лотту теперь почти безразлично, отчаянная боль уже сменилась усталым смирением. – Лагерь скоро эвакуируют, через неделю или две. Останутся только больные. Остальных отправят в Мекленбург.

Лотта молчала, обдумывала его слова. Значит, война в самом деле почти закончилась.

– Мекленбург. – Она не знала, где это.

– Подальше от Берлина. Около ста километров отсюда на северо-восток.

– Но никто из нас не сможет пройти пешком такой путь. Мы слишком слабые.

Он пожал плечами.

– Либо это, либо узнаете, что могут вытворять некоторые из солдат. Слышала, что творилось в Восточной Пруссии? Этим женщинам никогда не прийти в себя. – Он встряхнул головой, его губы скривились. От Лотты не укрылась мрачная ирония того, что этот человек говорил с ней о солдатах, насилующих женщин, но сейчас ей было не до иронии. Она колебалась, зная, что стоит на краю пропасти и внизу зияет бездна. Она не могла предугадать, как Оскар отреагирует на самые безобидные слова, не говоря уже о чём-то по-настоящему важном. Но всё же Биргит была права. Лотта должна была рискнуть ради спасения её ребёнка.

– И что вы будете делать? – спросила она. Оскар вновь пожал плечами.

– Уходить. Уходить на восток. Лучше сдаться американцам, чем советским войскам, это уж я точно знаю.

Значит, он будет спасать себя. Лотту это, конечно, не удивило, но всё же она ощутила странное разочарование, обиду, которая казалась до нелепого личной.

– Я беременна, – сказала она, и от осознания степени риска у неё закружилась голова. Оскар сузил глаза, зажал сигарету в пальцах.

– Врёшь.

Вместо ответа Лотта поднялась, натянула платье на уже заметный бугор живота. Тем, что он до сих пор ничего не заметил, она была обязана его абсолютному, циничному безразличию к ней и больше ничему. Зачем она вообще ему рассказала? Лишь чтобы выяснить, есть ли у неё шанс?

Он долго молчал, его лицо ничего не выражало. Лотта присела на краешек стула, от волнения едва не теряя сознание.

– Ну и чего ты от меня хочешь? – спросил он наконец равнодушно и устало.

– Помогите мне, – искренне ответила Лотта, – ради вашего ребёнка.

Он ещё какое-то время молчал, глядя на зажатую в пальцах сигарету, потом пробормотал:

– Говоришь, ты раньше была монахиней? Где?

– В Зальцбурге, в Австрии. В аббатстве Ноннберг.

– А твоя семья?

– Отец был часовщиком. У него был свой магазин на Гетрайдегассе. – Не то чтобы он очень хотел выяснить подробности, но, произнося эти слова вслух, она ощутила такую тоску по дому и семье, по простоте жизни, которую вела и которая ушла безвозвратно, что ей захотелось говорить об этом ещё. Даже если все члены её семьи пережили войну, ничего уже не будет таким, как прежде.

– Мой отец был подёнщиком из Бреслау, – буркнул Оскар и криво ухмыльнулся. – Если бы мы встретились до войны, ты была бы слишком хороша для меня.

Лотта не знала, что на это ответить. Она не могла себе представить их встречу в каких-то других обстоятельствах, кроме этих. Каким он был до войны, до того, как все эти зверства его сломали? Сам этот вопрос вызывал у неё острую боль. Если бы не война, он, наверное, был бы порядочным человеком, клерком в какой-нибудь скромной конторе. Женился бы на местной девушке, завёл бы детей, ходил бы с ними в кино и на прогулки. Она представила себе всё это – простую жизнь, которую ему прожить не суждено.

– Я сделаю всё что смогу, – сказал он наконец, но она понимала, что этого ответа недостаточно.

– Ещё у меня есть сестра, – сказала она. – Та, которой вы тогда помогли. Мы должны оставаться вместе. Мы не можем потерять друг друга сейчас…

Его лицо вновь стало раздражённым, он глубоко втянул сигаретный дым.

– Я же сказал, сделаю всё, что смогу.

Лотта узнала, что это означало, неделю спустя, когда рано утром всем заключённым велели выстроиться в единую колонну и идти к воротам лагеря.

– Они хотят, чтобы мы покинули лагерь, – прошептала Магда, её глаза блестели от волнения и ужаса. В последнюю неделю всеобщее ожидание стало почти невыносимым. Неужели они погибнут сейчас, когда свобода так близка? Надзиратели нервничали сильнее, чем когда бы то ни было, и наказывали за малейший проступок. Только вчера женщину застрелили за то, что она споткнулась по пути на перекличку. – Советские войска, видимо, близко. – Она кивнула в сторону охранников. – Как думаешь, они нас отпустят?

– С чего бы им нас отпускать? – язвительно поинтересовалась женщина позади них.

– Ну а с чего бы им нас собирать и вот так выстраивать? – парировала Магда, отчаянно цепляясь за малейшую надежду. – Мы уже совсем близко, так близко!

И вместе с тем очень далеко. Лотта знала, что их отправляют в Мекленбург, и знала, что большинство женщин в этой колонне не переживут долгий путь без еды, воды и крова. Они покидали лагерь, но это не была свобода. Обведя взглядом покорное лицо сестры, она поняла, что Биргит того же мнения.

Выкрикнули номер Лотты и вместе с ним несколько других. Она бросила взгляд на Биргит, взволнованно обводившей глазами женщин, выступивших вперёд.

– Похоже, они все немки, – шепнула она, – арийской внешности. Думаю, это хороший знак, – она крепко обняла Лотту. – Иди. Может, это твой охранник всё-таки решил тебе помочь.

– Я тебя не оставлю…

– Иди, – Биргит крепко сжала её руку. – Это твой шанс, Лотта. Я уверена. Не упусти его, ты ведь должна думать и о ребёнке.

– Биргит… – Лотта поняла, что плачет. Слёзы ручейками бежали по щекам, рассудок туманился. Она не могла оставить сестру. Не могла.

– Иди. И да хранит тебя Господь. Мы обязательно встретимся, Лотта, на Гетрайдегассе или на небесах, – Биргит вновь её обняла и чуть подтолкнула вперёд, пытаясь улыбнуться дрожащими губами. Лотта, пошатываясь, подошла к женщинам, сбившимся в неуверенную стайку; их было по меньшей мере несколько сотен. Вдруг их выбрали ради чего-то плохого?

Испуганные, взволнованные, они остались стоять, а длинная колонна остальных заключённых направилась куда-то дальше. Было так странно смотреть, как все они маршируют прочь от смерти и разрушения, среди которых жили так долго, но куда? Господи, куда?

Когда они дошли до озера и скрылись, к оставшимся женщинам подошёл охранник. Лотта почувствовала напряжение, охватившее всю группу, страх и надежда слились воедино, дойдя до пугающего, бешеного апогея.

– Вы свободны, – крикнул он, указывая на них, как будто они были стадом овец, которых он должен был пасти. – Уходите из лагеря. Направляйтесь на запад. Советские войска будут здесь к концу дня, – он повернулся и пошёл прочь.

Уходить? Просто уходить?

Лотта взглянула на распахнутые ворота. На сторожевых вышках никого не было, и вдалеке она различила силуэт охранника, швырявшего сумки в джип. Все отчаянно хотели уйти, и всё же ни одна женщина не двинулась к тем воротам, к свободе. Что, если это был трюк? В такие жуткие игры играли и раньше, когда охранники говорили о свободе только для того, чтобы расстрелять заключённых за так называемую попытку побега.

Минуты шли, солнце уже высоко поднялось. Нужно было в считанные часы собраться и покинуть лагерь; советские войска могли быть в миле отсюда. Лотте казалось, что она уже слышит рёв их машин и шум танков, мчащихся вперёд. Будут ли солдаты добры к ним, как к жертвам, или они будут видеть в них только немецких женщин, побеждённых врагов? Лотта понятия не имела и не хотела это выяснять.

Прижав руку к животу, она медленно побрела к воротам. Между лопаток покалывало. Она представила, как ей в спину упирается винтовка, представила властное «Хальт!» за секунду до выстрела.

Но этого не последовало.

Она прошла ворота, постояла с другой их стороны, щурясь на утреннем солнце, ошарашенная своим путешествием всего в несколько метров. Она была свободна. Свободна. Но, Господи, что ей было делать с такой свободой?

Она не представляла толком, где находится. Сюда её привезли на поезде, она не знала даже ближайшей деревни. Охранник велел двигаться на запад, но что было на западе? Город, гора, железная дорога?

Понемногу к воротам стали подходить другие женщины. Они неуверенно топтались на месте, тоже не понимая, куда идти, что делать. Наконец решившись, они двинулись на запад по разбитой дороге, организовав свою собственную колонну и, возможно, свой собственный марш смерти.

Они шли весь день, изнывая от жажды и голода, испуганные, слабые. Кто-то отстал, кто-то спрятался в лесу у просёлочной дороги, не в силах идти дальше. Лотта кое-как переставляла ноги, потому что ей казалось, что остановиться – значит столкнуться с опасностью, может быть, даже смертельной. Когда они остановились у ручья, чтобы попить, она услышала далекий гул.

– Танки, – сказал кто-то.

Так близко, подумала Лотта, задрожав от удивления и ужаса. Её чувства казались странно далёкими от неё самой, от этого весеннего дня у чистого журчащего ручья, под солнцем, сиявшим высоко над головой.

– Мы должны идти дальше, – сказала другая женщина, отходя от ручья.

– Может они будут добры к нам, – предположила третья, а четвёртая недоверчиво фыркнула.

– Серьёзно? Добры? К беззащитным немецким женщинам? Лично я рисковать не стану.

Нестройной колонной, медленным шагом они двинулись прочь от ручья, дальше вдоль дороги. Лотта понимала, что танки легко их догонят, но, может быть, советские войска собирались остановиться в лагере. Или солдаты станут искать недостающих заключённых? Кто они – освободители или такие же мучители?

Надзирательницы часто рассказывали им жуткие истории о том, как эти солдаты насиловали женщин Восточной Пруссии, в которых видели только врагов и агрессоров. Почему с ними должны поступить по-другому? Все они были светловолосыми голубоглазыми немками, пусть и в арестантских робах.

К ночи Лотта поняла, что дальше идти не сможет. Низ живота разрывала нестерпимая боль, ноги дрожали при каждом шаге. Голова кружилась, её шатало, один раз она упала на колени и с трудом смогла подняться. Она с прошлого вечера ничего не ела.

Увидев на обочине дороги ферму, она вновь рухнула на колени. Всё её тело пронзила боль и вместе с тем облегчение, что она наконец остановилась. Как хорошо было бы лечь прямо здесь и лежать…

Но кто-то резко поднял её, хотя всё её тело противилось.

– Только не здесь. Мы должны идти дальше.

Содрогнувшись от новой вспышки боли, Лотта оттолкнула руку помощи.

– Не могу… – Она ничком повалилась в грязь, свернулась в клубок. Всё вокруг плыло в тумане.

– И долго уже болит?

Она подняла голову и, отчаянно моргая, увидела Марту, свою мучительницу.

– Несколько часов.

– Ну, тогда скоро родишь.

– Что? – Лотта смотрела на неё невидящим взглядом. – Но ещё совсем рано. Просто тянет живот, и всё…

– У меня трое детей, – ответила Марта, – уж я-то знаю. – Она помогла Лотте подняться, и та каким-то чудом удержалась на ногах. – Пошли вот в этот сарай.

– Но советские солдаты…

– Насиловать роженицу не станут даже они, – сухо ответила Марта. – И, Бог даст, они нас не найдут.

Лотта позволила увести себя подальше от женщин, неверной походкой идущих вперёд, в сумрак маленького ветхого сарая; ужас и боль мешали ей осознать, что происходит вокруг. Марта уложила её на пол, и она почувствовала что-то мягкое и колючее, пахнущее сладостью и сыростью. Соломенную постель.

– Не лучшее место для родов, видит Бог, но сойдёт.

– Если наш Спаситель родился в хлеву… – прошептала Лотта, и Марта невесело рассмеялась.

– Так и хватаешься за свою веру? Что ж, она тебе пригодится.

Боль снова пронзила всё тело Лотты, и у неё вырвался крик. Её малыш в самом деле собирался родиться – здесь, в этом затхлом сарае, в деревне, к которой подходят советские войска! Как она справится без еды, воды, одежды? Всё это было совершенно немыслимо. Она вцепилась в рукав платья Марты.

– Спасибо, – выдавила она между приступами боли, – что осталась…

– Я не могла бросить тебя одну. – Марта отвела взгляд. – И вообще, не надо было над тобой издеваться. Ты сделала что могла ради сестры. Видит Бог, я это понимаю. – Она повернулась к Лотте, выражение её лица было мрачным и вместе с тем решительным. – Я украла карточки, чтобы накормить детей. Но самый младший всё равно умер от рахита. Ему нужно было лишь хорошее свежее молоко.

– Ох, Марта…

– Ну ладно, хватит обо мне. – Она встряхнула головой, её взгляд прояснился, стал уверенным, почти жизнерадостным. – Твой малыш будет жить. Раз уж он так долго прожил в тебе, от которой остались кожа да кости! – Марта улыбалась, и Лотта, несмотря на боль, попыталась улыбнуться в ответ.

– Это девочка, – выдохнула она, пытаясь отдышаться между схватками. Марта рассмеялась.

– Вот как? Ну, девчонки сильнее, особенно поначалу. Раз уж решил родиться раньше срока, лучше ему быть девчонкой.

Следующие несколько часов прошли в красноватом мареве боли. В какой-то момент они услышали гул машин, хлопанье дверей, крик. Марта забросала Лотту соломой, зажала ей рот рукой.

– Ради всего святого, молчи, – прошипела она. Лотта не смогла бы крикнуть, даже если бы она захотела; как будто её тело вновь отделилось от разума, как будто её душа вновь воспарила над ним. Какое блаженство быть вдали от всех этих страданий и стремлений. Отпустить всё это, наконец-то сдаться, не чувствовать ничего, кроме счастья и покоя…

Должно быть, она потеряла сознание, потому что когда очнулась, обнаружила себя в глубине сарая, за копной сена и грудой старых инструментов. Лицо Марты, склонившейся над ней, было хмурым.

– Пришли солдаты. По очереди надругались над фермершей. Слава Богу, уже ушли. – Она перекрестилась. – Бедная женщина. Но, наверное, могло быть и хуже.

Лотта ничего не ответила; когда она попыталась перекреститься ради фермера и его жены, её рука безвольно повисла. Марта положила руку ей на живот, принялась ощупывать напряжённую плоть.

– Ребёнок, похоже, застрял, – тихо сказала она, – такое иногда бывает. – Она смотрела в остекленевшие глаза Лотты, и её взгляд всё больше мрачнел. – Я попробую его протолкнуть, но… – Марта не договорила, но Лотта всё поняла. Она не переживёт роды. Эта мысль её нисколько не удивила. Рожать в таком истощённом состоянии, в сарае, где нет ни медикаментов, ни воды, ни даже одеяла… Это было не просто трудно. Это было невозможно.

Всё возможно с Божьей помощью…

Её внезапно охватил блаженный, сладостный покой. Она наконец-то возвращалась домой.

– Сделай, что можешь сделать… – прошептала она, сжимая руку Марты, – ради моего ребёнка…

А потом не было ничего, кроме боли, ослепительной и острой, пронзающей, как нож, стирающей страх, стирающей все мысли. Время от времени она теряла сознание, а когда открывала глаза, видела лицо Марты, надавливавшей ей на живот, и чувствовала такую боль, будто её разрывало на части.

Она ощущала влагу между бёдрами и понимала, что это кровь. Слишком много крови.

– Лотта, тужься…

Она не столько тужилась, сколько подчинялась настойчивой воле своего тела, обладавшего силой, которая исходила не от её разума или решимости, а от чего-то более сильного – словно гигантская рука выворачивала её наизнанку. Мир расплывался, и её тело содрогалось в спазмах, рождая новую жизнь, пока её жизнь утекала капля за каплей.

Лотта вновь схватила Марту за рукав и, понимая, как мало времени у нее осталось, из последних сил зашептала:

– В Зальцбурге, на Гетрайдегассе, есть магазин часов…

– Что ты… – перебила Марта, но Лотта не дала ей договорить.

– Над ним вывеска с веточкой эдельвейса… отнеси ребёнка туда… а если магазина там нет, то в аббатство. Монахини там добрые. Они знают, что делать…

– Лотта…

– Пожалуйста. Обещай мне. – Она посмотрела Марте в глаза и внезапно с удивительной силой сжала её плечи. – Пожалуйста, ради моего ребёнка.

– Да. – Марта была ошарашена, но, казалось, полна решимости. – Да, хорошо.

Лотта откинулась на спину. Солома впитала кровь, мир услышал крик. Марта сдавленно всхлипнула.

– Да, это девочка!

Глаза Лотты закрывались, губы расплывались в улыбке. Она видела мерцающий свет, маяк вдалеке, и безмятежный золотой поток ласково, нежно уносил её вдаль. Она почувствовала, как Марта положила ей на грудь тёплое тяжёлое тельце, и из последних сил обхватила руками ребёнка, которого у неё не было времени узнать. Великий покой манил её, Небесный отец раскрывал ей объятия, призывал в мир, где не было боли и слёз. Наконец… наконец…

Воздух прорезал новый крик, тонкий, мяукающий, правильный. Лотта улыбнулась, и её глаза закрылись в последний раз.

Глава тридцать вторая

Зальцбург, май 1945

Дом на Гетрайдегассе был тих, в окнах торчали неровные зубья выбитых стёкол, всё внутри было покрыто толстым слоем пыли. Переступая битое стекло и сломанные часы, Иоганна пробиралась вперёд. Сквозь пустые окна лилось майское солнце. Война закончилась три дня назад.

Последние несколько месяцев Иоганна провела в доме номер двадцать два на Траунштрассе, не решаясь навестить родителей, хотя ей очень хотелось. Она не знала, следят ли за ними; она не хотела подвергать их опасности.

Георг Хаас сделал всё что мог, чтобы выяснить хоть какую-то информацию, осторожно задавал прохожим вопросы. От него Иоганна узнала, что Ингрид арестовали и расстреляли ещё в феврале. Группа сопротивления, которой она руководила, несомненно, распалась.

В марте отец Вернера видел женщину, по описанию Иоганны похожую на её мать, выходившую из дома на Гетрайдегассе. Она постарела и выглядела измождённой, но по крайней мере была жива. Иоганне было достаточно уже этого. Она могла подождать. Она решила подождать.

Сейчас, продвигаясь по руинам, она поражалась тому, как изменилось всё вокруг. Часы с кукушкой от Иоганна Баптиста Беха, всё её детство исправно отбивавшие каждую четверть часа, теперь лежали на полу среди обломков. Скамья, на которой когда-то сидел Франц, лежала в углу, опрокинутая. У Иоганны вырвался крик, но такой тихий, что он скорее походил на вздох. Она очень устала, в её душе уже не осталось места для нового горя. Она не позволяла себе слишком много думать о Франце.

Скорее всего, он погиб. Ты это знаешь. Конечно же, ты это знаешь.

Она повторяла это каждый день в течение последних нескольких месяцев, но знала, что этого недостаточно, чтобы погасить искру надежды, продолжавшую слабо гореть в её душе, как бы Иоганна ни пыталась смириться.

Она медленно начала подниматься по лестнице, не имея ни малейшего понятия, что увидит – другие пыльные, заброшенные комнаты, в которых отдаётся эхо пустоты? Родители, скорее всего, давно покинули дом и жили теперь, дай Бог, где-нибудь в более безопасном месте. За последние несколько месяцев почти половина Зальцбурга была разрушена бомбами, хотя старая часть города, к счастью, уцелела.

Поднявшись по лестнице и свернув на кухню, Иоганна внезапно остановилась и схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, потому что у стола стояла её мать и, склонив голову, чистила картошку. В тишине был слышен только скрежет ножа – чирк-чирк.

Казалось, что и не было никакой войны, что время повернуло вспять и Иоганна только что захлопнула дверь перед носом Яноша Панова. Воспоминание об этом давнем, глупом раздражении казалось обрывком полузабытого сна. Как это могло произойти? Мать подняла глаза.

– Иоганна… – хрипло прошептала она, со стуком отбросила нож и, пошатываясь, подошла к дочери, раскинула руки. Иоганна рухнула в её объятия.

– Я не думала, что ты здесь, – с трудом проговорила она между вздохами и всхлипываниями. Все чувства разом обрушились на неё, переполнили усталую душу.

– Мы остались. А куда нам было деваться? И мы надеялись – Господь милосердный, мы надеялись, что хоть одна из дочерей к нам вернётся.

– Мама…ох, мама. – Иоганна закрыла глаза, крепко обняла мать. Хедвиг похудела, постарела, высохла, но, как ни удивительно, осталась себе верна. Она чистила картошку! Иоганна готова была рассмеяться. Какое-то время они просто молча стояли, сжав друг друга в объятиях, а потом она решилась спросить:

– Как папа?

Мать сникла, её исхудавшее лицо осунулось от забот и тревог.

– Он лежит в постели, – помолчав, ответила она. – Несколько месяцев назад ему стало плохо. Врач сказал – инсульт.

– Инсульт…

– Он жив, но… – Хедвиг развела руками. – Я старалась сделать для него что могла, видит Бог, старалась, но, кажется, это бесполезно… – Она сдавленно вздохнула. – Он должен знать, как я его люблю, как я всегда его любила. Я только в это и верю.

– Конечно, он знает, мам. – Иоганна сжала руку матери, медленно вошла в мрачную родительскую спальню, обставленную тяжёлой тёмной мебелью. Шторы были задёрнуты. Отец лежал в кровати, его хрупкое тело под одеялом казалось едва заметным бугорком.

– Здравствуй, папа, – прошептала она. Он пошевелился, открыл глаза, но в них не было ни узнавания, ни искры жизни, ни радости воспоминания. Ни озорной, ни грустной улыбки. Иоганна присела на край кровати, склонив голову, и сжала его тонкую иссохшую руку.

Потом они с матерью, сидя на кухне, пили горький цикорий. Непривычная тишина – ни самолётов, ни бомб, ни криков – действовала на нервы. Да, старая часть Зальцбурга, по счастью, избежала самых страшных бомбардировок, но окраины стали руинами, как и вся страна, весь рейх. Миллионы людей, оставшихся без крыши над головой, с ошеломлёнными лицами бродили по улицам. Война наконец закончилась, но никто ещё не знал, что теперь будет и что с этим делать.

– Ты что-нибудь слышала о Биргит или Лотте? – спросила Иоганна. Мать покачала головой.

– Все эти годы не слышала ничего.

– О Франце и Вернере, конечно, тоже. – Иоганна проглотила горький напиток. – Наверное, не стоит больше и надеяться.

– Чепуха, Иоганна, – неожиданно твёрдо возразила мать. – Надежда – всё, что у нас теперь осталось. Надежда и вера.

Иоганна покачала головой. Усталое отчаяние окутывало её, как туман, и не было сил бороться.

– Неужели ты правда веришь, мама? После всего этого?

– Конечно. – Лицо матери, постаревшее и измождённое, было изрезано морщинами, волосы совершенно поседели, но в её глазах светилась сила. – Больше ничего не остаётся. Несомненно, проклятая война нам это доказала.

– А если никто не вернётся живым?

– Значит, так тому и быть. – Хедвиг расправила плечи. – Это, на мой взгляд, ничего не меняет.

– Но… – Иоганна осеклась и не стала заканчивать фразу. Может быть, мать была права. Может быть, им нужна была вера, чтобы жить дальше. Но Франц, господи, Франц, и Лотта, и Биргит, и даже Вернер…

Что с ними стало?

Следующие несколько недель Иоганна искала ответы. Город лежал в руинах, в нём царил хаос, но понемногу кропотливо восстанавливался порядок. Были созданы конторы, которые помогали с жильём, занимались поиском пропавших людей. Но к какому бы усталому бюрократу Иоганна ни обратилась, американцу или немцу, ни у кого не было никакой информации о тех, кого она любила. Она читала списки погибших, пропавших без вести, попавших в тюрьму, но дорогих ей имён ни в одном из списков не было. Где они?

К началу июня она почти совсем отчаялась. Отец по-прежнему неподвижно лежал в постели, а мать продолжала чистить картошку и готовить из тех скудных продуктов, какие могла достать, как будто жизнь могла идти своим чередом, но хозяйство было важнее всего. Вместе они привели в порядок магазин, заколотили витрины, потому что стёкол не было. И молча надеялись.

Хотя Иоганна с твёрдой решимостью твердила себе, что Франц, Биргит, Лотта и Вернер, скорее всего, погибли, ей всё ещё нужны были ответы. Доказательства. Возможно, тогда она могла наконец расстаться с призрачными надеждами.

И вот в начале июня раздался стук в дверь. Иоганна спустилась вниз, думая, что это, должно быть, очередной нищий – их стало теперь так много, и открыла дверь женщине, которую не сразу узнала.

– Биргит!

Её костлявое лицо расплылось в улыбке.

– Да, это я.

Она пошатнулась на ногах, когда Иоганна сжала её в объятиях. Она была закутана в грязные лохмотья, обута в мужские ботинки, у одного из которых оторвалась подошва. Она была растрёпана, волосы свисали спутанными клочьями. Иоганна нежно обнимала её, не сводя взгляда с её лица.

– А Лотта? – спросила она, и её голос дрогнул. Биргит покачала головой.

– Я не знаю, что с ней. В самом конце нас разделили. Меня отправили в Мекленбург, а её освободили.

– Почему?

– Не знаю. Когда объявили конец войны, меня отправили в лагерь для беженцев. Опять лагерь! Последнее, чего мне хотелось. – Биргит мрачно усмехнулась. – Наконец мне удалось поговорить с человеком, который позволил мне вернуться домой. Я всюду спрашивала о Лотте, но тут такой бардак. Никто мне, конечно, не ответил.

– Может быть, её тоже отправили в лагерь. – Теперь, когда Биргит была совсем рядом, в её объятиях, Иоганна ощущала горячую, пьянящую надежду. Если вернулась Биргит, почему не может вернуться Лотта? И Франц, и Вернер тоже? Она любила весь мир, ей хотелось, чтобы все выжили. Чтобы все были живы.

– Иоганна, – тихо сказала Биргит, разжимая её руки, – Лотта… она ждала ребёнка. Сейчас он, наверное, уже родился.

– Ребёнка? – изумлённо воскликнула Иоганна. Биргит рассказала ей, что произошло, и она долго печально качала головой.

– Бедная, бедная Лотта.

– Она была такой сильной всё это время, Иоганна. – Глаза Биргит наполнились слезами, она быстро их сморгнула. – Её вера была такой сильной. Ты ходила в аббатство? Может, там знают?

– Нет, я что-то не подумала. – Как ни странно, ей не пришло в голову обратиться в аббатство, возвышавшееся над городом. Может быть, она старалась не думать о нём, о том месте, которое в определённой мере забрало дорогих ей людей, принесло их в жертву. – А что они могут знать?

– А вдруг знают? Давай надеяться.

Иоганна кивнула.

– Хорошо, я туда схожу. Но первым делом ты должна увидеть маму.

Лицо Биргит напряглось.

– А папу?

– Он… он ещё жив, – осторожно произнесла Иоганна, и лицо Биргит резко помрачнело.

– Что значит – ещё?

– Пойдём наверх, – велела Иоганна. – Там увидишь и его, и маму. Она так тебе обрадуется.

Но прошло ещё несколько дней, а Иоганна так и не посетила аббатство, отчасти потому что сомневалась, что монахиням известна какая-то информация. Откуда им знать? Если Лотта была жива, она пришла бы на Гетрайдегассе или, если по какой-то причине вернулась бы именно в монастырь, из аббатства пришло бы оповещение.

К тому же у них было слишком много дел – заполнять документы, встречаться с администраторами, стоять в очереди за пайками. Жизнь медленно становилась похожа на ту, какой была до войны, пусть даже Австрию разделили на две части, Красная армия взяла под контроль Вену, а британцы и американцы – западную часть страны.

Лишь через неделю сёстры отправились на Ноннбергштиге. Был прекрасный летний день, по ярко-синему небу плыли пушистые, похожие на клочки хлопка облака, воздух был тёплым и сонным. В такой день, подумала Иоганна, хорошо гулять по Зальцаху или пить кофе меланж в придорожном кафе, наслаждаясь солнечными лучами. Но они стояли у старой обшарпанной двери аббатства и ждали новостей.

Молодая, улыбчивая монахиня, которая открыла им дверь и велела ждать у сторожки привратника, была незнакома им обеим.

– С вами готова встретиться сама настоятельница, – сказала она, вернувшись, и сёстры переглянулись с внезапным волнением.

Когда они вошли в кабинет настоятельницы, она поднялась им навстречу и приветливо улыбнулась, хотя её взгляд был серьёзным. Она почти не изменилась – может быть, чуть постарела, но выглядела всё такой же безмятежной.

– У меня нет новостей о сестре Марии Иосиф, – без лишних слов сказала она, – то есть Лотте Эдер. Но… – Она осеклась, и Биргит нетерпеливо выступила вперёд.

– Но что?

– Недавно в монастырь подбросили ребёнка. Совсем крошечную девочку, на вид ей всего несколько недель, хотя я не особенно разбираюсь в младенцах. – Она вновь улыбнулась, но её глаза были полны печали. – Она лежала в деревянном ящике, была прикрыта одеялом. Но в нём лежала веточка эдельвейса, сплетённая из шерстяных ниток.

Биргит вскрикнула. Настоятельница открыла ящик и вынула из него сплетённый цветок.

– Вот, узнаёте?

– Его сплела Лотта, – сказала Биргит. Её голос звучал странно отстраненно, когда она с недоверием смотрела на потёртый, испачканный клочок шерсти. – В Равенсбрюке. И она была… она ждала ребенка. Это была не её вина…

– Я и не собираюсь её осуждать, – сказала настоятельница. – Вы думаете, это ребёнок вашей сестры?

– Это… наверное, да… но почему… почему она не пришла на Гетрайдегассе?

Повисла тишина, и все осознавали страшную правду.

– Значит, она погибла, – глухо прошептала Биргит. – И кто-то другой принес сюда ребёнка. Видимо, она его попросила.

– Мы можем увидеть ребёнка? – спросила Иоганна, пытаясь за серьёзностью тона скрыть боль, грозившую захлестнуть её бурной волной. Лотта погибла. Но её ребёнок жив.

Настоятельница кивнула и позвонила в колокольчик. Спустя несколько минут в комнату вошла молодая монахиня, приветствовавшая их у дверей, и внесла небольшой свёрток. Иооанна тупо уставилась на него, а Биргит подбежала к монахине и выхватила у неё ребёнка.

– Иоганна… Иоганна, смотри, она так похожа на Лотту!

Иоганна обвела ошарашенным взглядом крошечное сморщенное личико. У малышки были губы Лотты, похожие на бутон розы, и тёмные глаза незнакомца.

– Мы собирались отправить её в сиротский приют, – сказала настоятельница, – но надеялись, что кто-то её признает.

– Так вы поняли, что это ребёнок Лотты? – возмутилась Иоганна. Она так боялась боли, что её место занял гнев. – Почему же вы нам не написали? Не сообщили?

– Мы могли только предполагать. И, по правде говоря, у нас было много других дел. – Настоятельница нежно, заботливо улыбнулась спеленатой малышке на руках у Биргит. – Если вы готовы забрать её себе, я очень рада.

– Ну конечно, – твёрдо сказала Биргит, хотя Иоганна и задалась вопросом, как они справятся. Они были совсем не готовы к ребёнку, у них не было денег и с трудом хватало еды. Но всё равно это был, конечно, единственный вариант.

– У нас есть кое-какая одежда и необходимые вещи, – сказала настоятельница, – сестра Тереза вам всё передаст.

Следующие несколько недель были полны радости и горя. Все старались как могли подготовить дом на Гетрайдегассе для нового члена семьи. Хедвиг, стоически справившись с осознанием, что её младшая дочь погибла, пришла в восторг от внучки. Они назвали малышку Шарлотта Мария, в честь Лотты, но почему-то прозвали Мими, и на это ласковое прозвище она вскоре научилась реагировать беззубой улыбкой.

Понемногу страх сменялся уверенностью. Франц, конечно, погиб, и Вернер тоже. Иоганна рассказала Биргит об их встрече с Вернером в Маутхаузене, и Биргит долго плакала, улыбаясь сквозь слёзы.

– Я всегда знала, что он хороший человек.

Пришло лето, и понемногу они привыкли к новой реальности, какой бы странной она ни казалась. Им, конечно, нужна была работа. Иоганна вскоре устроилась в контору американских оккупантов, печатать бесконечную переписку тех, кто теперь правил миром, перекроенным войной. А Биргит всех удивила чуть позже, в сентябре, заявив, что уезжает в Нидерланды работать вместе с женщиной, о которой узнала в Равенсбрюке, Корри тен Бом. Мать и сестра изумлённо уставились на неё, а Биргит чуть виновато улыбнулась в ответ, но выражение её лица было решительным.

– Я понимаю, вы такого не ожидали, но сестра Корри, Бетси, в Равенсбрюке была ко мне так добра, и самое главное, она… она изменила меня. Корри тен Бом создаёт реабилитационный центр для выживших – не только заключённых, но и охранников, и так называемых коллаборационистов. Так много людей пострадало от этой войны. Я хочу им помочь. Я намерена помочь.

– Но это так далеко… – прошептала Хедвиг.

– Центр будет в Блуменсдале. Над его созданием придётся много работать, но ведь не всю жизнь. Бетси приснился дом, где люди растят цветы – я знаю, это звучит глупо, но Корри нашла в точности такой дом, со статуями и огромной лестницей! Разве не чудо? Я написала ей, и она ответила. Всё устроено. – она накрыла ладонь матери своей. – Этот проект – не навсегда, но именно им я хочу заниматься сейчас. Я хочу помочь исцелить… всех. Восстановить то, что разрушено, с помощью любви.

– А как же Вернер? – дрожащим голосом спросила Иоганна. – Если он вернётся…

– Он не вернётся, – тихо ответила Биргит и прижала ладонь к сердцу. – Я чувствую это здесь. Я знаю.

– Не говори так. – Иоганна понимала, что, если Вернер не вернётся, то Франц тем более. И всё же, несмотря ни на что, несмотря на все попытки убедить себя, что он погиб, в глубине души она продолжала надеяться.

Спустя неделю Иоганна проводила Биргит на станцию. Хедвиг осталась дома, присматривать за Манфредом и Мими, и на прощание они с дочерью крепко обнялись.

– Я вернусь, мама, я обещаю.

– Уж постарайся, – ответила Хедвиг и попыталась улыбнуться.

Посадив сестру в поезд, Иоганна долго стояла на платформе, и тоска с новой силой сжимала её сердце. Биргит было чего ждать, на что надеяться, ради чего жить – а ей? Конечно, она была рада и благодарна судьбе, что теперь в их жизни есть маленькая Мими, но её не покидало ощущение, что всё подходит к концу. Здоровье отца продолжало ухудшаться, мать, какой бы сильной женщиной ни была, тоже держалась с трудом, работа на американцев не давала никаких гарантий, и что ждало впереди? Каким становился мир, меняясь, восстанавливаясь, набираясь сил? Какое будущее её ждало, что она могла предложить Мими?

Эти вопросы не давали Иоганне покоя всю долгую дорогу домой. Её шаги становились всё медленнее, пока она брела по Гетрайдегассе, которая снова стала родной, спустя семь лет наконец избавившись от знамён со свастикой. Иоганна взяла выходной, чтобы проводить Биргит, но сейчас ей хотелось с головой уйти в работу, лишь бы её отпустило это новое ощущение тоски и беспокойства. Нужно было не думать об этом, нужно было верить, что из руин получится построить что-то новое – но она не знала, что.

И внезапно она услышала голос, хриплый и уверенный:

– Иоганна…

Она замерла. Надежда, тлевшая в её сердце, как уголёк, внезапно вспыхнула горячо и ярко. Этого не могло быть… она столько раз представляла это в мечтах, и всё же… этого не могло быть…

Она подняла глаза и увидела, что он стоит у магазина, под искорёженной и обшарпанной вывеской с надписью «Часовщик Эдер» и нарисованной жёлто-белой веточкой эдельвейса.

Он был болезненно худым. Его волосы были подстрижены очень коротко и из тёмных стали почти совсем седыми. На нём были потрёпанная крестьянская блуза и штаны, подвязанные куском верёвки, и то и другое было ему слишком велико. Его лицо было таким измождённым, что Иоганна едва не расплакалась, несмотря на переполнявшую её радость.

Франц.

Медленно, как во сне, она приблизилась к нему.

– Я думала… я думала, ты погиб…

– Порой я тоже так думал.

– Но прошло столько времени! Где же ты был? – Сейчас это было неважно, но мысли Иоганны метались, голова кружилась. Она не могла поверить в то, что видит его своими глазами, что он совсем рядом. Что он жив. Он правда жив.

– Меня оставили в лагере, когда его расформировали, – объяснил Франц с озорной улыбкой, которую она так хорошо помнила. – Я болел… сильно болел. Я не мог ходить, с трудом помнил собственное имя, – он покачал головой, его взгляд стал печальным. – Когда меня выписали из больницы, меня перевели в лагерь для беженцев. Я сказал им, что я из Вены, но надёжной связи с ней нет. Там сейчас Красная армия. В конце концов нашли информацию о моей семье…. – он покачал головой. – Все погибли – братья и сёстры, тёти и дядя. Все. В Освенциме.

– Господи, Франц… – Она знала, что больше ничего не может сказать.

Он кивнул, решительно глядя на неё – человек, переживший страшное горе.

– Им потребовались месяцы, чтобы оформить документы и разрешить мне покинуть лагерь, чтобы я мог приехать сюда. И вот я здесь. – Он широко раскинул руки, и Иоганна, нервно смеясь, бросилась в его объятия.

– Не могу поверить… – Она была так ошарашена, что не могла ни плакать, ни смеяться. Руки Франца обвили её, прижали крепче, тонкие, такие чудесные.

– Я уже не тот, – тихо сказал он, предупреждая, и Иоганна чуть отодвинулась, чтобы заглянуть ему в лицо.

– И думать не смей, Франц Вебер! И думать не смей. Я не стану слушать никаких оправданий. Я ждала тебя и ждала, я почти совсем состарилась!

Франц улыбнулся ей, но улыбка была полна боли. Может быть, подумала Иоганна, со временем ей удастся его исцелить.

– Тебе всего тридцать…

– Тридцать один. Ты женишься на мне как можно скорее, – сообщила она ему с притворной строгостью, дрожащим от волнения голосом, – а не то пожалеешь!

Он хрипло рассмеялся и подхватил ее на руки. Иоганна прижалась к нему, ещё крепче обхватив его руками.

– Если ты всё ещё этого хочешь…

– Конечно, хочу! Что за глупый вопрос!

– Есть другие вопросы, которые я должен задать, – серьёзно сказал Франц. – Что с Биргит? И Лоттой?

Иоганна покачала головой и рассказала ему всё, что знала: о Биргит, Лотте, Мими.

– Ребёнок, – изумлённо-радостно пробормотал он. – Хоть что-то хорошее из этого всего.

– Ты же не против? – неуверенно спросила Иоганна. – Раз Биргит уехала в Блумендаль… Я подумала, что я – теперь уже мы – будем растить её как нашу дочь.

– Сочту за честь.

Она вновь обняла его, её переполняли эмоции.

– Настоящая семья, – тихо сказала она. Франц кивнул, крепко обнимая её. – А что Вернер? – спросила она, помолчав, хотя почему-то, как и Биргит, уже знала.

– В последние дни его застрелил охранник. Он пытался спасти тех из нас, кому суждено было попасть в газовую камеру. Он отдал за нас жизнь, Иоганна. Он оказался гораздо лучше и храбрее, чем мы все могли представить.

– Упокой Господь его душу, – прошептала Иоганна, прижимаясь щекой к костлявому плечу Франца. Она с трудом могла поверить, что он здесь; ей нужно было обнимать его, чтобы знать, что он действительно здесь, живой, настоящий. Он не исчезнет, как сон. – Я так счастлива, – удивлённо пробормотала она. – Я забыла, каково это.

– Дай Бог, чтобы у тебя было много возможностей это вспомнить. – Франц крепче прижал её к себе. – Я позабочусь об этом и начну с Парижа.

– Париж… – Иоганна рассмеялась и покачала головой.

– Однажды мы непременно туда отправимся, – пообещал Франц.

– Я знаю. – Она поверила в это, как поверила в их собственное будущее, которое наконец-то засияло перед ней, неясное, но достижимое. – И я знаю, что буду счастлива, – заявила она с твёрдой решимостью. Счастье было драгоценным сокровищем, но вместе с тем выбором. Она знала, что должна быть счастлива – во имя Лотты, во имя Вернера, во имя Ингрид, и Кунигунды, и всех, кто отдал свои жизни, чтобы они могли жить и любить. – Буду, – повторила она и, взяв Франца за руку, повела его в дом на Гетрайдегассе, вверх по лестнице.

Если вам понравился роман «Сёстры Эдельвейс», не пропустите «Самый тёмный день» Кейт Хьюитт. Эта книга о жизни Лондона и Европы в годы Второй мировой войны не оставит вас равнодушными!

Письмо от Кейт

Дорогие читатели,

Я хочу сказать вам огромное спасибо за то, что познакомились с сёстрами Эдельвейс. Если вам понравилась эта история и вы хотите быть в курсе моих последних книг, просто зарегистрируйтесь по ссылке. Ваш адрес электронной почты никто не узнает, и вы можете отказаться от подписки в любое время.

Я благодарю своего замечательного редактора Изобель за то, что вдохновила меня написать роман о трёх сёстрах из Зальцбурга. Всё, что я знала о Зальцбурге, я знала лишь по фильму «Звуки музыки» и недолгому путешествию туда в годы юности, так что было очень увлекательно углубиться в исследование и узнать, насколько Австрия во многих отношениях отличается от Германии.

Хотя сёстры Эдер – вымышленные персонажи, в книге есть несколько реальных: Мария фон Трапп, настоятельница аббатства Ноннберг Вирджилия Лутц, Корри и Бетси тен Бом. Первый публичный концерт фон Траппов действительно состоялся в «Электролифте» в 1934 году, и последние дни Бетси тен Бом в самом деле прошли в лазарете Равенсбрюка, где она делилась своей мечтой о доме, в котором пострадавшие от войны могли бы исцелиться. О подробностях жизни в Равенсбрюке я узнала благодаря мемуарам Корри тен Бом, в том числе прекрасной книге «Убежище». Нет никаких доказательств того, что аббатство Ноннберг участвовало в какой-либо деятельности сопротивления (хотя в финальной сцене «Звуков музыки» монахини помогают фон Траппам!), но, зная то, что я узнала о Вирджилии Лутц, приятно думать, что так могло быть.

Надеюсь, вам понравились «Сестры Эдельвейс», и если да, то я была бы признательна, если бы вы написали отзыв. Мне бы очень хотелось узнать, что вы думаете – это особенно важно, когда помогаешь новым читателям впервые открыть для себя одну из моих книг.

Я люблю получать сообщения от своих читателей и буду рада, если вы напишете мне в Фейсбуке, Твиттере, на Goodreads или на моём веб-сайте.

Спасибо,

Кейт.

Благодарственное слово

Прежде всего я должна поблагодарить моего редактора Изобель, которая подала мне идею, воспламенившую моё воображение! Без неё эта книга никогда бы не появилась на свет. Спасибо, Изобель, за доверие!

Я также хотела бы поблагодарить весь состав Bookouture, компании, которая помогает представить мои книги миру: рекламщиков Пету, Ким и Сару, цифровых маркетологов Алекса и Ханну, редакторов Радхику и Алекса, Альбу, которая работает с аудио, Терезу, Саида и Лауру, которые держат меня в курсе деловых событий.

Спасибо моей подруге Дженне, которая всегда слушает мои размышления и помогает сформулировать мысль, и всем милым писателям, которые так меня поддерживают.

Наконец, я хотела бы поблагодарить свою семью – Клиффа, Кэролайн, Эллен, Тедди, Анну и Шарлотту. Во время локдауна нам пришлось провести много времени в одном помещении, много играть в карты и «Марио», много гулять с собаками. Я обожаю вас всех и очень благодарна за всё это время, даже если иногда оно сводило нас с ума. Люблю вас!

Примечания

1

Слова песни написаны Генрихом Гейне в 1824 году, перевод С. Я. Маршака.

2

Чудесно (нем.).

3

История Марии фон Трапп впоследствии легла в основу бродвейского мюзикла «Звуки музыки» (1959).

4

Девиз и форма приветствия детской организации гитлерюгенд с 1926 по 1945 год.

5

Моё сокровище (нем).

6

Здравствуйте, господин (нем., уст.).

7

Австрийский сливочный кекс.

8

Блюдо венской кухни, говядина, отваренная с суповой зеленью и сервированная яблочным пюре с добавлением тёртого хрена.

9

Курт Алоис Йозеф Иоганн фон Шушниг (1897–1977) – федеральный канцлер Австрии с 1934 по 1938 год.

10

Август Грубер, был связистом Зальцбургской железнодорожной и трамвайной компании, членом социал-демократической партии и после запрета социал-демократии в феврале 1934 года член нелегальных революционных социалистов Австрии (RSO). При нацистском режиме железнодорожники с их небольшими ячейками на второстепенных железнодорожных ветках представляли наиболее организованное сопротивление. Грубер организовал группу RSO в SEuTG, набирал членов и собирал деньги для нуждающихся товарищей. 5 февраля 1942 года 76 железнодорожников, в том числе Грубер, были арестованы после того, как гестапо удалось внедрить шпиона в сеть железных дорог и разоблачить его. Август Грубер был казнен 23 марта 1943 года.

11

Благословен (лат.).

12

Господь (лат.).

13

Традиционные нюрнберские пряники с цитроном и миндалём.

14

Песня, написанная активистом Национал-социалистической немецкой рабочей партии Хорстом Людвигом Весселем, её официальный гимн Национал-социалистической немецкой рабочей партии.

15

Мышка (нем.).

16

Милая (нем.).

17

Любимая (нем.).

18

Тётя (нем.).

19

Стоять! (нем.)

20

Быстро, быстро! (нем.)

21

Спасибо (нем.).

Content

Кейт Хьюитт
Сестры Эдельвейс

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Письмо от Кейт

Благодарственное слово

Примечания