Виктор Ремизов

Одинокое путешествие накануне зимы

(сборник)

© Ремизов В. В., 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Одинокое путешествие накануне зимы

Андрею Иллешу

Среди стынущих осенних гор

Широкая горная долина, где рождалась река, была хорошо укрыта снегами. В этом году рано, в начале сентября, повалило. Снег не переставая шел четверо суток. Насыпало так, что местами лось не проходил. Потом вернулось тепло, полдневные склоны и мари прорезались темной рябью камней и кустов, но снег уже лег основательно, до весны.

По утрам через перевалы со стороны Байкала выползали высокие, похожие на облака туманы, опускались в долину и завешивали все седыми, рваными понизу шторами. А вскоре так же легко затягивались обратно. Так бывало по нескольку раз за утро, и казалось, что озеро дышит. Дни стояли солнечные, тихие. В полдень пекло, таяло, кедровый стланик с пугающим шорохом распрямлялся из-под тяжести снега. Река негромко плескалась на перекатах.

Старый ворон сидел на кедре с обломанной вершиной и меланхолично смотрел то на скользящую под ним воду, то, склонив голову вбок, задумывался куда-то вверх по склону. Там, за редким лиственничным леском, уже ничего не было. Темные каменные осыпи, укрытые снегом, и холодное чистое небо.

Медведица, дневавшая в стланиках с медвежонком, встала, потянулась, прогибая спину, высунула морду из-под пушистой кедровой лапы, изучая склон. Тут же и малый вскочил и тоже уставился вниз по долине. Они переходили с берега Байкала поближе к ленским кедрачам, где был урожай орехов, следы многих косолапых вели туда, и мамаша была осторожна.

Солнце садилось, лодка медленно плыла в тени высокого берега.

Я ткнул веслом в снег, он был жесткий, рассыпчатый. Руки подмерзали. Река впереди плавно уперлась в вылизанную водой скалу и исчезла из виду. Я причалил, привязался за куст жимолости и пошел смотреть.

Водопад был метра три-четыре, из-за малой воды падал отвесно и на камни. Надо было разгружаться и обносить лодку, а я стоял на гладком валуне над рекой, глядел на падающую с грохотом воду, щурился на солнечные блики, на горы и, то ли от радости, то ли еще от чего, осторожно, опасаясь что-то здесь нарушить, улыбался. Солнце уходило за хребет, белые снега начинали синеть, а небо сияло ясным светом непозднего вечера.

Я стоял один среди стынущих осенних гор, и впереди у меня было две сотни верст такой вот безлюдной прекрасной реки.

Как я попал сюда, в верховья Лены, в начале октября, долго рассказывать. Так уж вышло, если коротко. Сегодня утром с двумя инспекторами заповедника занесли мы с Байкала через таежный перевал мое снаряжение.

Первый день на реке всегда особенный, подзабытые за год ощущения возвращаются, принюхиваешься и прислушиваешься, невольно вертишь головой, но голова сейчас не помощница. Что-то очень важное и нужное здесь поднимается из глубин и заново знакомит с жизнью. Так было и теперь — я остро чувствовал, как во мне что-то меняется.

Я впервые был на речке один, душа по-детски ликовала от встречи с первозданностью и свежестью окружающего мира, я все время улыбался внутренне и дышал полной грудью, но вел себя осторожно, и это было непривычно: осматривался лишне, искал следы зверей на снегу, думал, не надо ли всегда иметь на плече ружье, которое осталось в лодке. Один идешь тихо: в нагромождении камней и прибрежных скал столкнуться можно с кем угодно.

Один знакомый егерь, заходя в лес, начинал напевать. Такая у него образовалась привычка после того, как он оказался нос к носу с разъяренной медведицей. Она была с детьми. Я тоже пробовал напевать или хотя бы бормотать вслух. Но это было бессмысленно из-за шума водопада, а главное, отчего-то жутко стыдно, и петь я не стал. И все же я кряхтел и прокашливался без нужды, поднимаясь на терраску и не видя, что там за перегибом. Проще, конечно, было взять ружье на плечо, но я почему-то этого не делал. То ли не давал волю страху, то ли не хотел считать себя трусом.

Вечерело, пора было заняться лагерем, но ничего подходящего не наблюдалось. Берега, заросшие низким густым кустарником, или невысокие скалы, левый поворот сменялся правым. Я вертел головой по сторонам и скорее любовался осенними красками, чем искал стоянку. И почему-то совсем не опасался, что ночь застанет меня на воде.

Рябенькая самочка чирка неожиданно вылетела из-под берега и плюхнулась недалеко передо мной. Когда лодка приблизилась, утка, явно не понимая, что я такое, снова перелетела недалеко. Так повторилось несколько раз. Из четырех банок тушенки две мы съели с моими помощниками после перевала, а, с некоторой точки зрения, уточка как раз и была банкой тушенки. Стрелять в нее, однако, было совершенно невозможно… да и эхом греметь по безмолвным горам не хотелось. Так мы с ней и плыли. Она впереди, я за ней. Показывала мне дорогу.

В начале седьмого увидел ровную и длинную косу под высокой скалой. Она была по-зимнему глубоко уже укрыта снегом. Место было неплохое. Я причалил и достал бензопилу — у подножья скалы лежало присыпанное снегом толстое дерево. Это был кедр, почти не гнилой, тяжелые чурки отваливались одна за другой, пила резво верещала, насилуя ущелье громкими и неуместными здесь звуками.

Разгреб снег под костер, чурки перетаскал в кучу. Солнце садилось и подгоняло, а настроение поднималось. После хорошего дня, после перевала и обносов… у костра посидеть, чайку попить… я таскал вещи и бормотал: «Господи, за какие заслуги все это мне?» И улыбался с благодарностью, и стеснялся этого своего невольного бормотанья, как будто кто-то, кроме Него, мог меня здесь услышать.

Дело было не только в привычной радости от сплава. Мне стукнуло пятьдесят два, жизнь начала меняться, я это чувствовал — может быть, поэтому и был сейчас на реке один.

Одиночество придумали не вчера, оно ко всем приходит в свое время. Дети выросли, им, естественно, захотелось свободы, у жены обнаружилась своя жизнь, как будто бы вполне отдельная от меня, друзья сделались тяжелее и скучнее, и я подрастерялся, не зная, что со всем этим делать. Так и оказался здесь — попробовать, как оно, одиночество, в чистом виде. Есть ли на него силы?

Солнце опустилось за гору, подсвечивало еловое и кедровое воинство на хребте, стало резко холодать. Поторапливаясь, вытоптал в снегу место под палатку и уже развернул ее было, но задумался. Вспомнил слова охотоведа на берегу Байкала:

— Я бы не стал ставить палатку — тебя все видят, ты никого! Лучше под тентиком, костер опять же всегда поправишь.

Человек все же зависимое существо, особенно в таких вот необычных ситуациях. Я не стал ставить палатку. Приволок лодку и привязал к ней тент. Другой конец, обращенный к костру, поднял на веслах. Невысоко, но аккуратно вышло. Разжег костер, когда уже стало темнеть.

Было сумрачно и тихо. Далеко-далеко окрест не раздавалось ни звука. Лена монотонно шумела, иногда ясно было слышно, как перекатываются камни по дну. Я расстелил палатку, сверху разложил коврик и спальник. Вышло неплохо. Со спины прикрывал тент, а впереди горел кедровый, тихий и почти не бросающий искр костер.

Глотнул виски. Тьма окончательно спустилась в мое ущелье. Ни луны, ни звезд над головой, костер горел высоко, и вокруг ничего не было видно. В свете фонарика вода отблескивала холодно. Снег на склоне. Скалы, кусты тальника. Сильный луч доставал до леса на повороте реки. Очень непривычно было, в прежние сплавы рядом звучали голоса друзей, теперь же всюду царили ночь и безмолвие. Костер потрескивал, речка однообразно выводила свою вечную песню.

Есть не хотелось. Я повертел в руках банку тушенки, открыл ее и поставил на угли. Просто так открыл, чтобы что-нибудь сделать — на часах было всего полдевятого. Ложиться рано, и вообще все было так необычно, что я, всегда находивший себе дела, теперь просто рассеянно сидел у огня. Даже не думалось ни о чем.

Еще приложился. Виски был холодный. Вкус не чувствовался. Поставил банку с кипящей тушенкой на утоптанный снег и взял ложку. Я не ел с перевала, много работал, холодно было, в конце концов… я должен был хотеть есть, но я не хотел… У меня так бывает — когда вокруг много красоты, наступает восхитительное оцепенение. Самый простой случай — когда рядом очень красивая женщина.

Дров подбросил, положил рядом ружье, натянул лыжную шапочку на уши, чтобы поменьше слышать, и просто лежал, укрывшись спальником. Смотрел в огонь. Часы показывали полдесятого.

Костер разгорался, взметывал легкое желтое пламя, иногда щелкал и выстреливал пучком искр. Они долетали до тента и гасли. На небо выползло немного звезд. Река все шумела. Я засыпал, сознание начало ломаться, и тело двинулось куда-то, где оно не зависело от меня, и тут я услышал громкий, нарастающий и непонятный гул и плеск шагов по воде. Я замер с бешено колотящимся сердцем, пересилил себя и, скинув спальник, сел. Фонарик блуждал по мокрым камням в реке, ощупывал их зачем-то, потом пополз по берегу. Я знал, что там никого нет, но продолжал вести луч по склону. Снег, кусты, скалы и снег, и никого, ничего…

Я посидел, тупо глядя в огонь и думая, что так не высплюсь, снова как будто решительно залез в спальник и закрыл глаза. Не спалось. Я вертелся с боку на бок, зевал, думал о чем-то необязательном, гнал от себя мысли, а уснуть не мог. В который раз уже вспоминал медведей, которых видел немало, понимал, что зверь не сунется, не предупредив, ему тоже надо сначала понять, к кому он лезет… не помогало. Я искрутился, иззевался, иногда казалось, что вот-вот засну, но, когда начинал проваливаться в сон, в этот самый момент, возможно чем-то важный для человека, в ушах опять возникали необычные звуки — то плеск воды, то громкие и отчетливые шаги.

Я, доверяя свою жизнь ушам, был почти стопроцентное животное, и в этом смысле мало отличался от первобытного своего предка, даже куда ближе был к нему, чем к близким, что спали сейчас в Москве. Московские уши не различают таких шумов.

Заснул, когда небо начало предрассветно сереть. И проспал до одиннадцати.

Надо было подниматься, но я лежал под спальником, зевал мутно и не шевелился. Было отвратительно пасмурно, мгла висела над рекой. Верха каньона не было видно в сыром облаке. Казалось, темные стены уходят так высоко, что отсюда вообще нет выхода.

Собираясь сюда, я не предполагал, что так будет, я вообще не думал, как буду спать… Следующая ночь будет такой же? Мысль не была режущей и не вызывала страха, но думать об этом не хотелось. Когда я ехал один, я на что-то рассчитывал. На что? Пока это было непонятно.

Костер почти погас и раскатился. Я приподнялся на локте, сдвинул едва дымящиеся головешки, нашел какую-то этикетку, подсунул, посмотрел, как она обугливается, и, понимая, что так не разжечь, полез из спальника. Было морозно. Снег у костра стеклянно и грязно похрустывал под галошами.

Выпил чаю с бутербродом, поставил воды для кофе и снял тент. Лагерек мой раскрылся и превратился в скучный бардак из разбросанных шмоток. Сумки, гермомешки, спальник на коврике, примерзшая к земле палатка, весла, удочки, подмокший рюкзачок, парящий у костра, патроны, навигатор, прозрачные пластиковые банки с мукой, чаем, кофе, топор, веревка, насос, у берега канистра с бензином, ремнабор. Я долго ходил среди этого барахла и раскладывал его кучками вдоль тропы на застывшем снегу. Пытался определить, что в какой сумке поедет. Получалось бестолково. Сумки выходили полупустыми, места в лодке было с избытком, вся моя укладка лишалась смысла. Я рассматривал камни, торчащие из воды по всей реке, безнадежно серое небо. Настроение было на нуле.

Так у меня все и было развалено, сам я в свитере и галошах сидел у костра и второй раз пил кофе. В час дня, разрешая ситуацию, посыпался обильный мелкий дождь.

Вскоре я спихнул лодку на воду. Все было уложено, пусть и не так ясно, как хотелось, но уложено, увязано и затянуто тентом. На мне были непромокаемая куртка с капюшоном, такие же штаны и высокие сапоги. Все было более-менее, я хмуро вел лодку в поводу, протаскивал между камней, сам вспоминал глупые ночные страхи и думал, что моя жизнь если кому тут и нужна, то только мне.

Мелкие капли дождя закручивались ветром под капюшон и текли по лицу.

В каньоне

Речка сужалась, становилось глубже, скальные берега поднимались все выше. Я сидел на корме, подруливал с одной стороны, лодка слушалась. Из-за малой воды скорость выходила небольшая, мне сегодня не дойти было до середины каньона.

Дождь прекратился, было хмуро и тихо. Гулкие, покрытые трещинами скалы над головой местами заросли мхами. На выступах и карнизах лежал снег, тяжелые наросты сосулек гроздьями в несколько этажей свисали тут и там, по разломам пучились натеки белесого, сероватого льда. Пахло каменной сыростью и холодом.

Каньон все время петлял. Я чалился перед опасными закрытыми поворотами, вытаскивал лодку на снег и шел смотреть. Серьезных препятствий не было, иногда река наваливалась гибким прозрачным телом на скалу, пенилась, но быстро успокаивалась. Вода была низкая, осенняя, силы в ней не было.

Ближе к вечеру из скалистого ущелья, заросшего кедровым стлаником, пришел большой ключ, воды добавилось, речка повеселела, и я слегка обнаглел — пошел без разведки: вылетал из-за поворота, не видя, что за ним, и разбирался с камнями и прижимами по ходу дела. Душа пела безрассудную песню молодости.

Так я и вляпался. Это было самое узкое место каньона, скалы, зачалиться негде. Скорость увеличилась. Меня вынесло из-за поворота — впереди скала перегораживала реку. Вода исчезала куда-то вниз и налево, там могло опрокинуть. Я замахал веслом, перегреб поток, стараясь увидеть хоть что-то… река, разделенная камнем, двумя водопадами с грохотом падала вниз. Выбора не было — все было плохо! Я судорожно греб короткими гребками, стараясь хотя бы не зацепить камень, спина и руки трещали… река бугрилась пульсирующими валами, картина неизбежного переворота мелькнула в голове, но вдруг река подо мной вспухла и легко вытолкнула лодку на камень. Все замерло. Лодка дрожала и подскакивала, под кормой, прихватывая ее, проносились тонны дикой воды. Рядом с грохотом и ревом воевал со скалой громадный вал.

Лодку подняло и боком потянуло в слив, я, не думая, выскочил на камень и довернул нос, прыгнул в падающее уже судно. Сзади обрушился поток воды, но он же и вытолкнул. Меня сильно повлекло вперед, ударило о скалу и вынесло на ровное.

В лодке было по колено, сумки плавали, с лица и рук текло, с ободранного кулака капала кровь. Я проплыл некоторое время, соображая, как оно так вышло. Мне крепко повезло — не перевернуло, не порвало, я не остался на камне и даже не искупался. В руках было ружье, когда успел его схватить?

Причалил, достал котелок и стал отчерпывать воду. Я не боялся воды, это было ясно, не верил, что она может со мной что-то сделать. Мысль была крайне неосторожная, но если бы не она, я не поехал бы.

Напротив из реки торчали два больших камня, за ними образовывались затишья. Отличное место для рыбалки. Я поскреб затылок, глянул на серое небо. Времени на рыбалку не было, но попробовать хотелось.

Собрал спиннинг и аккуратно, никого не пугая, забрел в воду. Посмотрел, как сбиваются струи за камнем. Там могла стоять рыба. Я забросил несколько раз, но никто не заинтересовался моей блесной. Спустился ниже и бросил наискосок под скалку на другом берегу. Издали было видно, как, вращаясь, поблескивает приманка.

Лена хрустально переливалась, только поздней осенью она бывает такой прозрачной.

Я сделал последний, самый дальний заброс и почти уже вытянул пустую блесну, как спиннинг согнулся. Сердце застучало от волненья. Я осторожно подматывал и выходил из воды. Мелькнул желтый бок, это мог быть и ленок, и крупный хариус. Рыба рвалась на струю, легкий спиннинг отчаянно гнулся, мне и хотелось тянуть, и боялся, что сорвется. Аккуратно вывел в тихую воду. Это был ленок. Он устало шел за леской, но, когда я вытянул его из воды, заплясал отчаянно у сапог, разбрасывая снег.

Он был великолепен, я — счастлив. Гладкая коричневая спина в черных пятнышках переходила в желтое брюшко, красноватые плавники с белой каемочкой недовольно расщеперены во все стороны.

Вскоре пришло два притока подряд, река стала шире и спокойнее. Начали попадаться мысы с густыми кедрами, под которыми, наверное, можно было ставить палатку. Было около нуля, небо серое, я подрабатывал веслом и посматривал на часы, соображая, когда начнет темнеть.

Медведица с медвежонком ковырялись в снегу у воды. Я выплыл из-за поворота и увидел их совсем рядом, лодку прижимало течением к острым скалам, надо было отгребаться прямо на косолапых. Я слегка растерялся, стукнул веслом по баллону и крикнул: «Оп-оп-оп!» Лодку опасно навалило на скалки, я отталкивался веслом и напряженно следил за медведями.

Мамаша, крупная, почти круглая от сытости, поднялась на дыбы, свесив лапы, и смотрела в мою сторону. Я пришелся бы ей по плечо, если бы встал рядом. Это были строгие три-четыре секунды, конечно. Лодка приближалась, покрываясь мурашками, я захлопал в ладоши и заорал что-то грозно и даже злобно. Она крутанулась и тяжелыми прыжками рванула вверх по склону, оставляя в снегу глубокие следы-ямы. Малый не сразу расчухал, потом увидел, что матери нет, глянул на речку, на меня, я уже был совсем близко, гаркнул на него, не слишком, правда, громко, опасаясь, что матери это не понравится. Он нехотя, не очень, видно, понимая, чего она испугалась, поскакал следом за мамкой. Это был крупный пестун, размерами вполне с меня. Они взобрались на невысокий хребтик и исчезли в лесу.

Мне было неприятно за свою злобу, вызванную животным страхом. Сделать с этим я ничего не мог. Если бы она бросилась, страх мгновенно прошел бы, это я знаю точно. Работали бы только руки, а потом пуля. Возможно, я злился не на них, но на саму ситуацию, когда ты вынужден стрелять… Короче, целый клубок чувств, связанных с убийством, они всегда неприятны.

Медведи непредсказуемы. На охотах и сплавах я перевидал много косолапых, они, ясное дело, видели меня еще больше, и все было более-менее, мы как-то расходились.

Последний случай был пару лет назад на берегу Байкала. Мы с моим старым другом Васей поужинали, убрали еду, у костра осталась миска вареных хариусов из ухи, прикрытая другой миской. На Байкале стоял крепкий шторм с мелким дождичком, и мы завалились в палатку в десять вечера. Через час я проснулся от чувства, что у костра кто-то ходит, потом отчетливо услышал, как давится галька под тяжелыми лапами. Оружия у нас не было. Я бряцнул ножом по металлической кружке и услышал грузные прыжки. Мы выбрались из палатки — медведь отскочил метров на пятнадцать и поднялся на задние лапы. Мы разорались так, что самим стало страшно, и он убежал. Утром мы с Васей нервно посмеивались: а если бы он решил вернуться и доесть хариусов?

Но не все заканчивается так хорошо. Как-то в Охотске рыжий некрупный медведь увидел меня издали и рванул ко мне. Я клацнул затвором, заорал и замахал руками, но он летел на махах, не сбавляя скорости. Я стрелял с двенадцати шагов. Уже не жилец, он отскочил в сторону и встал на дыбы. Я хорошо помню, с каким недоумением рассматривал он своего убийцу. Так и осталось непонятным, чего он хотел. Ясно только было — если бы не стрелял, вряд ли бы теперь стучал пальцами по клавиатуре.

Я снова плыл, радуясь не очень сложной и не самой скучной работе. В своих путешествиях больше всего люблю именно плыть, то есть глазеть по сторонам. Берег золотых листвяшек отражается в осенней воде, синица пискнула… И все. Тишина. Смотришь, слушаешь с благодарностью.

Стало смеркаться, надо было присматривать стоянку. Я хоть и не спал толком прошлую ночь, не особенно устал, только погода немного давила. После вчерашнего солнца, синего неба и белоснежных просторов распахнутой долины было слегка тоскливо. Темные стены каньона терялись в мокром молоке облаков.

Речка впереди исчезала за поворотом. Надо было посмотреть. Я ткнулся в камни, вытянул на них лодку и направился к берегу. Под ногами было с полметра глубины и скользко, я шел осторожно, а сам все щурился вперед. За поворотом открывался широкий склон желтых лиственниц, и мне все казалось, что там солнце. Я улыбнулся, подумал, отчего люди так любят солнце, и поскользнулся — со всего маху шарахнулся лицом вперед. Выбрался на берег, стал опускать отвороты сапог, но было поздно — даже по спине текли холодные струйки, в рукавах и сапогах стало мокро. Я подождал, воды не прибавилось, в сапогах вроде не булькало, и я не стал выжиматься.

Надо было табориться, а я все плыл и плыл, притерпелся к этой пасмурной погодке и мокрым ногам и млел от окружающего меня снежного и тихого мира, темной осенней хвои, живой и юной речки и древних, разломившихся и местами осыпавшихся скальных стен. Холодно не было. Я посмеивался над своим дурацким характером, обруливал камни и деревья, склоненные над быстрой водой.

Иногда все-таки думал, как буду ночевать сегодня, буду ли спать. Мысль была не страшной, просто было интересно.

Справа тянулась открытая заснеженная коса, за ней крутой склон. Я причалил. На снегу не было ни следа. Только справа кто-то мог притащиться ко мне.

Так и жили во мне эти двое. Один все чего-то опасался, другой же морщился и делал вид, что ничего не знает о том, первом. Этот смелый почему-то был уверен, что мне не надо ничего бояться. Он и не боялся. Боялся осторожный. Не так, чтоб очень, но… побздохивал, как говорил покойный отец.

Саня Мальков, охотский друг и опытный охотникпромысловик, по поводу такого раздвоения улыбался спокойно: в тайгу заезжаешь, первые три дня каждого куста шарахаешься, потом привыкаешь.

Снег был мокрый, сумки на него класть не хотелось, под снегом оказалась крупная, косо уложенная галька, разъезжающаяся под ногами. Ровного места для палатки тоже не было. Можно было спать в лодке. Я поднял корму на камни, чтобы лечь лицом к лесу. Достал виски, сел на «буфет» и глотнул как следует. Я был весь мокрый, надо было переодеваться и сушиться. Но сначала хотелось просто посидеть.

Елки с неразвитой кроной, в лохмотьях лишайников казались больными, здесь, на высоте полторы тысячи метров, они все были такие. Вертикальные черные плиты противоположного берега выглядели безжизненно. Густые сумерки спускались в каньон реки, и место мрачнело на глазах.

Я долил бензина в пилу, свалил две нетолстые сушины и стал резать их на чурки, пила опять орала на все ущелье. Великий таежный бродяга, биолог и писатель Семен Климович Устинов считал, что в лесу надо вести себя тихо. «Тогда ты всех видишь раньше, чем они тебя». Неопытному человеку это сложно понять.

«В медвежьих местах живешь, карабин всегда на плече должен быть, — вспоминал свои таежные маршруты пожилой уже Устинов. — Даже когда просто лодку разгружаешь… А спать ложишься, костерок запалить не лишне, чтоб никто на тебя не наступил нечаянно… И сам напугается, и тебя переполошит».

Перетаскал чурки к костру, наколол ворох светленьких еловых полешек, натесал щепок, сложил и встал на колени. Было так сыро, что сухие дрова быстро набирались влаги из воздуха и не хотели гореть. Я нащипал совсем тонко… Костер на людей всегда хорошо действует. Я наложил полешек, посушил руки над все выше поднимающимся пламенем и начал раздеваться.

У меня с детства есть такая игра, называется «Северный полюс». Когда надо сделать что-то быстро, я воображаю, что в лютый мороз нахожусь на Северном полюсе. Я играю в нее, только когда у меня хорошее настроение.

Сейчас надо было переодеться. Это очень страшно — снимать с себя мокрую одежду, когда вокруг белая арктическая пустыня и минус пятьдесят. Страшно и от этого весело. Я содрал с себя все, прыгал на одной ноге, не попадая в трусы, отчаянно искал рубашку в гермомешке, напяливал, подбрасывал дрова в костер. Наконец сухие носки, рубаха, сухой свитер и шапочка… и еще пуховая безрукавочка сверху. Штаны были влажные, но запасных я не взял, а возле костра оно было ничего. «Северный полюс» опять не успел. Мокрые шмотки тяжелой кучей лежали рядом.

Натянул веревку и развесил одежду. Пока возился, набрал снега в галоши. Сидел, вытряхивал и думал, что не нравится мне этот лагерь. Все вроде сделано, костер горит, одежда сохнет, дрова есть — а какой-то он неправильный. Сырой, ходить скользко, все держится на соплях и, что бы я ни делал, лучше уже не будет. Надо быть честным — место выбиралось из трусливых «медвежьих» соображений. Это было глупо или как-то еще, но я ничего не мог с этим поделать.

Я глядел на себя глазами домашних, от которых свалил с видом серьезного дядьки. В душе была каша, такое впервые было на сплаве.

«Буфет» открыл — все у меня тут было: готовь не хочу. Я и не хотел. Но и перебиваться тушенкой тоже было не здорово, одна банка оставалась. Взгляд мой остановился на ленке, я совсем забыл о пойманной рыбе. Я обрадовался и достал нож.

Ленка, как и почти всех лососей, не надо чистить от чешуи, я выпотрошил, вымыл, порезал на тугие куски и бросил его в котелок, в холодную воду. Так в Охотске варят. Поставил на таганок, поправил огонь и сел рядом на бревнышко. Совсем стемнело. Дров я не жалел, огонь красновато отражался на мокрых скалах другого берега. Снег начало схватывать корочкой, куртка на веревке задубела от морозца.

Я полез в «буфет» — это такой непромокаемый пластиковый ящик с расходными продуктами, «буфетом» его назвал Захар. Так и пошло. Галоши в качестве вечерней обуви на сплаве тоже он придумал, а еще больше он сделал такого, что осталось в душе. Он был добрый, веселый и все успевал.

Захар умер три года назад на осенней гусиной охоте. Ему было пятьдесят два, как мне сейчас. Был мягкий теплый денек, полдень, он остался в лодке приготовить поесть, а Володька — они с Захаром не разлей вода были — поплыл на куласе собрать чучела. Вернулся, Захар лежит, молча глядя в небо. Володька сначала искусственное дыхание делал, потом просто волосы на себе рвал — это невозможно принять, когда твой друг, смеявшийся десять минут назад, ничего не говорит. И не отвечает на твои вопросы.

Я накрыл на «буфете», сам сел на чурбачок. Налил в кружку и подумал о Захаре. Потом неторопливо ел уху, пил чай, мыл посуду. Все это не заняло времени. На часах было девять, и я опять, как и вчера, поймал себя на том, что мне нечего делать.

У одного человека дел немного. Получается, люди друг другу создают дела. Последний раз мы сплавлялись вдвоем с Васькой. И все время были заняты. А когда бывали вчетвером-впятером, и вовсе… Я задумчиво крутил сохнущие вещи у огня. Выходит, желания людские не складываются, а перемножаются.

Еще налил чаю, подбросил дровишек, костер опять поднялся высоко. Звери боятся огня, одобрял осторожный, — значит, с этой стороны никто не придет…

Однажды мы вчетвером сплавлялись на Колыме. Трое из нас никогда не были на лососевой речке. В первый вечер плывем, присматриваем стоянку, наконец чалимся в отличном месте. Всем нравится. Красиво, дров полно, палатку, предлагаю, здесь поставим. Смотрю, они сошлись вместе и изучают медвежью тропу, натоптанную вдоль реки. Следы свежие, понятно. «Та-а-ак, — спрашивают, — это что?!» Хотя по их рожам видно — вопрос риторический. «Парни, — говорю, — следы везде будут. Лосось поднимается, медведь на речке…» Враз им это место разонравилось, я и сказать больше ничего не успел, они уже сидели в лодке с веслами в руках. «Давай, иди сюда!» — говорят. Так мы и плыли до полных сумерек, а когда наконец остановились, следов просто уже не видно было, они натаскали и зажгли вокруг лагеря четыре огромных костра. Я тогда над ними посмеивался…

Если бы я умел думать просто так, то сейчас сидел бы и думал. Время было. Увы, просто так не получается, все время сбиваюсь, мне скучно… Мне больше нравится бездумно смотреть в огонь или на реку. В такие моменты я спокоен, сосредоточен, и мысли, не выраженные словами, это как раз то, что надо. В шелесте падающего снега, в шуме дождя, в треске костра и остатках зари над тайгой есть смысл, не нуждающийся в словах.

Постелил палатку на дно лодки, положил сверху коврик и лег. Не спалось. Шумно от воды было, хуже, чем на берегу. Внутри лодки речка иначе гремела, и опять в момент засыпания шаги, всплески и еще какие-то звуки неведомые являлись.

Я повозился с час, выполз из лодки и раскочегарил костер. Весело затрещало. Под ногами приморозило, похрустывало, в черноте над каньоном показались звезды. И странно: мне вдруг хорошо сделалось. Не уснул вроде, и мысли всякие дурацкие, а вот так…

Когда я один, я серьезен и внимателен и не стесняюсь этого. С кем-то общаюсь мысленно, все интересно, глубина хорошая есть у этого общения. Когда же встречаюсь с теми, с кем так хорошо общались молча, то много чего уже нет. Какие-то шутки, глупости, водка, все поверхностно… адаптируемся, что ли, друг к другу? Это ужасно. Получается, наш общий уровень всегда ниже. Мне всегда хотелось обратного.

Я просто глядел в огонь, вспоминал своих друзей, с кем побродили немало. Был бы кто-то из них… конечно, хорошо было бы. Спокойнее. Веселее. Но не так. В одиночестве есть незащищенность, она и тяготит, но временами я ясно чувствовал еще и детскую радость, что я не один и как будто бы неплохо защищен.

Таня, Степа и Серега

В пять утра от чего-то неясного проснулся. Лежал и не понимал, что происходит. Слишком тихо было. Включил фонарик. Из черноты надо мной густо летели снежинки. Снег — штука тихая.

Окончательно проснулся в полседьмого. Снег шел по-прежнему, из-за него казалось, что темно, но я чувствовал, что ночь уже кончилась. Спальник подмок и руки тоже… по локоть почему-то, и за шиворотом было влажно. Сверху валило и валило, не переставая.

Вещи засыпало снегом, костра нет, все мокро, темно еще и голая коса — не укрыться нигде. Самое то, чтобы прокиснуть, но я чувствовал, как поднимается настроение. Все надо делать быстро и точно, иначе — конец. Замерзнешь. «Северный полюс»! Не обращая внимания на падающий снег, на то, что сам же и мочу барахло, стал устраивать крышу. Крутился по скользкой гальке с камнями и веревками, с веслами и удочками вместо подпорок… Косовато получалось. Тент был похож на уставшего Змея Горыныча с плохо сложенными перепончатыми крыльями. Места под ними, однако, хватило и вещи развесить, и для дров, и еще мне на коврике. Даже костер перенес под край. Светало. Мокрый и мелкий уже снежок шуршал по крыше. Костер потихоньку разгорался.

Я сидел промокший, но довольный, сушился и пил чай. Как-то все ладненько стало. Расцвело. Спальник, сумки под тентом, одежда на мне — все парило от костра. Колючий еловый дым временами лез в глаза, но это было ничего, а даже и приятно — дым был теплый. Пока возился, ровный белый слой прикрыл лодку, таял и сползал плюхами с бортов.

Колбасу и сыр порезал, нашел в застывшей ухе кусок ленка, зачерпнул воды в котелки и поставил на огонь. Я вспоминал свой рваный сон и думал, что утром, даже таким пасмурным, все совсем по-другому, что ночь — особое состояние природы. И люди, и звери ночью тоже особенные.

Филипп вдруг вспомнился… На одной из африканских охот дело было. Мы шли ночью руслом пересохшей речки. Нас было пятеро. Профессиональный белый охотник Филипп, трое черных следопытов и я. Следопыты по очереди несли добытого леопарда, у нас с Филиппом было только оружие. Ночь звездная, черная, какой она бывает только в Африке, под ногами речной песок разъезжается, а иногда вдруг лужа зачавкает — все, что от речки осталось. Русло узкое, извилистое, берега плотно заросли кустарником, до них где пять метров, где десять. Наши налобные фонарики время от времени выхватывали темные отверстия звериных лазов в колючей стене.

Я только что добыл леопарда, а до этого были всякие приключения, которые могли сильно плохо кончиться, но они кончились хорошо, и настроение было отличное. Я пытался заговорить с Филиппом, думая, что он тоже доволен, но он отвечал односложно, внимательно рулил следопытом, который светил по сторонам сильным фонарем. Карабин у Филиппа был снят с предохранителя. Я замолчал и тоже стал коситься на черные дыры в кустах, хотя и не очень понимал, чего он боится — двигались мы шумно, слышно было за километр…

Когда вышли к машине, Филипп разрядил карабин, бросил его на сиденье, достал пиво и улыбнулся. Одобрительно ткнул пивной банкой мне в плечо:

— Отличный выстрел. Он умер с куском привады во рту, — кивнул на леопарда.

— А чего ты так опасался на речке?

— На речке? — переспросил Филипп. Он не любил вопросов про опасности.

— Ну да, когда возвращались…

Он перестал улыбаться и посмотрел в темноту, вверх по той самой речке:

— Там тропа… львы были вечером.

— Ты же говорил, они боятся?

— Да… — Филипп качнул головой, — но ночью они охотятся.

Это было нелогично, но очень точно, и я хорошо запомнил. Он говорил о том же: ночь — особенное состояние природы.

Мы забрались в открытый джип и поехали в лагерь. Допили по дороге со следопытами весь запас пива и один из них, бедолага, так и остался спать в кузове…

Снова большими хлопьями густо повалил снег. Все исчезло. Небо, скалы другого берега, деревья в лесу, лодка. Даже речка притихла. Было так беззвучно, спокойно и одиноко, будто окружили чем-то, что вроде и есть, а вроде и нет ничего. Я глядел в рябую сероватую глубину снежной завесы и думал, что всю свою жизнь прожил вот так же — окруженный такой же кажущейся стеной дел и забот. Многое так и осталось за ней. Таню вспомнил, мы вместе прожили двадцать пять лет… Я сидел, уткнувшись взглядом в мокрую, черную и блестящую гальку под ногами. Я не умею долго думать о жене: либо расстраиваюсь отчего-то, либо начинаю тосковать.

Река небыстро текла узким руслом. Скал поубавилось, стали подходить заросшие лесом распадки с ручьями и таежными речонками. Я подрабатывал веслом, направляя лодку, поглядывал из-под капюшона, снежинки падали на лодку, на вещи, закрытые тентом.

И тут же таяли, и хлюпали под сапогами. Мои ноги в этих сапогах, расправленных доверху, были приятно сухими. Под непромокаемой курткой тоже было сухо и тепло. Есть какая-то наивная радость, когда ты защищен от непогоды. Кажется, что и от всего другого ты так же защищен…

…Три крохаля с неожиданным шумом взлетели из-под берега, напугали хлопаньем крыльев, над речкой ровненько потянули. Крупные утки, серые с белыми зеркальцами в середине крыльев. С рыжеватой хохлатой головой и длинным клювом, крючочком загнутым на конце.

Как-то весной на медвежьей охоте я наблюдал, как крохали ловили в море селедку. Было это на Дальнем Востоке, сельдь огромными косяками нерестилась вдоль охотского берега, и тут были все: медведи, белоплечие орланы, чайки, топорки, разные утки. Самыми ловкими были как раз крохали, они ныряли в косяк и выскакивали с бьющейся селёдиной в длинном клюве. Рыбины телом были почти как утки, но крохаль перехватывал трепещущую селедку с головы, задирал клюв к небу, и рыба в конце концов оказывалась внутри. У них, правда, не часто это получалось. Чаще отнимали чайки, они не доставали до селедки в глубине и поэтому внимательно следили за крохалями. Огромные орланы косолапыми безрукими пеньками бродили, а иногда бегали вприпрыжку по берегу, наблюдая это безобразие. Им пока вообще мало что перепадало. Потом штормануло и набросало на берег и селедок, и ламинарий, обвешанных селедочной икрой. Тут уж все поели…

Я все не мог позвонить. Телефон не брал в каньоне.

Два года назад мы всем семейством сплавлялись здесь. Мы не шли через перевал, а залетели на вертолете ниже каньона. Конец августа был, плыли по прекрасной летней речке, рыбачили, купались, пировали, день рождения Сережи как раз пришелся…

Серега, мой старший, двадцать один ему как раз здесь, на Лене, исполнился, мне кажется, равнодушен к природе. Никакого особенного любопытства у него к ней. Может, и зря я расстраиваюсь: обычный городской парень — в Москве ведь ни дождя, ни снега не бывает, ни восхода.

Маленький он был совсем другой. Мы не пропустили ни одного выходного на даче, чтобы не пойти в лес. Жгли костерок из сучочков, жарили на нем сосиски или хлеб. Он очень это любил.

Позже я много брал его с собой, мы охотились в Африке, сплавлялись на Дальнем Востоке. С моей подачи ходил он с друзьями пеший маршрут по прибайкальской тайге… не помогло. Чем старше он становился, тем меньше в нем оставалось естественной детской тяги, что водила нас в лес «жарить хлебушек». Мне говорят, позже, с возрастом все к нему вернется. Не думаю. Сама жизнь разворачивается куда-то в другую, в силиконовую сторону, и с этим ничего уже не сделать.

Каньон кончался, скалы сменялись невысокими крутыми сопками, заросшими тайгой, меж ними болотины стали попадаться с торчащими из-под снега кочками. По навигатору еще километров пять-семь оставалось до Малой Лены. Там можно было обедать.

Дождь, теперь это был просто дождь, то затихал, то снова принимался, я причалил и стал отчерпывать воду. Изрядно налило. Я черпал и осматривался… Наконец разогнулся, окончательно узнавая — я нечаянно причалил к тому месту, откуда двадцать лет назад мы с друзьями начинали мой первый сплав по Лене.

Я в тот год готовился выпустить новый журнал, работы было по горло, ни сплавиться, ни вообще куда-то выбраться не удалось. Сентябрь заканчивался, мне становилось все хуже, просыпался по ночам, курил, чай ставил, понимая, что осень уходит, а мне никак нельзя. Любое быстрое путешествие требовало денег на вертолет. Денег не было. И вот, когда все это дошло до края, я пошел к своему издателю. Мы были друзьями, но мне было сильно неловко, когда просил его о командировке на Байкал. Я, правда, и цель придумал, похожую на дело, — журнал был туристический. Но издатель, дай бог ему здоровья, не стал вникать, просто дал денег на вертолет. Немаленькие были тогда деньги.

С этого места мы начинали. Только воды в Лене было меньше, коса, на которой мы надували лодку, теперь была накрыта водой. Мы накачались, сварили супчик из тушенки, по полкружки разлили и счастливые, не передать какие, рванули вниз. Погода звенела, была слегка морозная, мы смотрели друг на друга, не веря глазам своим — над нами светило солнце, которое принадлежало только нам! Вчера еще были в Москве, а теперь все заботы остались там: мой незапущенный журнал, Федор разводился с женой, у Вадима через месяц была защита кандидатской, которую он толком и не начинал, и временами был крепко задумчив. Мы шутили над его кандидатской, хотя, как Вадим потом, через много лет, признался, дело было не в ней. У него родился внебрачный ребенок, и он здорово переживал, искал, видно, какое-то решение… И вот — Вадим варит суп на костре и бегает с фотоаппаратом, Федор — чемпион мира по гребле среди юниоров — накачивает лодку и травит байки…

Вот здесь все было, на этой косе, что сейчас под водой. Двадцать лет назад. Почти ничего тут не изменилось, только воды много утекло.

В голове две картинки накладывались одна на другую — та, далекая, солнечная и радостная, и теперешняя — слегка пасмурная, с заснеженной черно-белой речкой, на которой я почти старый.

У меня родился второй сын — Степа и был уже выше меня ростом, у Федора, вновь женившегося вскоре после сплава, двое красивых детей, потом он что-то не поделил с женой, скорее всего собственную свободу, оставил их и женился в третий раз. Вадим тоже женился еще раз. Детей ни в первом, ни во втором браке у него не было, так что тот внебрачный мальчик оказался единственным, и у них со временем сложились отношения. Что мы можем знать…

Настроил спутниковый телефон, приладил его на болотную кочку, ожидая сигнала. Поляна, на которой я стоял, переходила в распадок и поднималась в перевал. Редкие островерхие елки и бурые от дождливой мороси листвяшки понуро темнели на снежном склоне. Сигнал был слабый, появлялся и тут же исчезал. Я еще подождал, сложил телефон и поплыл дальше.

Вскоре Лена спокойно вышла в широкую долину. Отсюда мы начинали наше путешествие с Таней и детьми.

Вертолетчики были явно не иркутские: видно, не часто работали в тайге, сели метров двести от воды, и, пока мы разгружали вещи, они все фотографировали друг друга на фоне окрестных гор. Опытные летчики сажают машину прямо к воде. Когда они улетели, мы с пацанами стали носить снаряжение на берег. По кустам и заросшим водомоинам.

Только перетаскали, закапал дождичек. Я поглядывал на своих — они были еще совсем городскими: чистенькие и растерянные от тайги, дождя и комариного звона. Серега, правда, был молодец — работал молча, тринадцатилетний Степан ленился, важничал, делал задумчиво-суровый вид, он годом раньше сплавлялся со мной на Дальнем Востоке. Медведя добыл с подхода. Бывалый. Рыбак и охотник. А старший брат, значит, так себе. Серега спокойно на все это смотрел и качал лодку.

Степа в тот год начал тянуться, сипловатый басок появился, взгляд стал угловатым. Из нежных очертаний лица и характера проступили резкости, бас мешался с подростковым фальцетом. Он был забавный, а местами и растяпа, но с природой у него были очень вдумчивые отношения и вокруг он видел намного больше старшего брата.

Я причалил к левому берегу и полез наверх. От воды поднимался крутоватый бугор, снег был мокрый, он лежал на плотных, упругих кустиках карликовой березки, и я проваливался во все это дело выше колена. А иногда и по пояс. В руке телефон, на плече — ружье. Отчего-то было немного тревожно. Я давно не разговаривал со своими.

Телефон Тани оказался занят, потом пропала связь. Терпеливо топча тропу в заснеженных кустах, выбрался на самый верх сопки. Здесь дул ветер, я стоял среди просторной речной долины, во все стороны расходились таежные сопки и хребты. Ни одной двуногой души не было сейчас в этих горах. Звери, лиственницы, ели, снег да ветер. «И тысячу, и сто тысяч лет назад здесь было так же!» — привычно шевельнулось. Всегда, когда я об этом думаю, мне делается спокойно на душе.

Все эти горные хребты и речные долины легко сейчас достижимы для современного мира — два года назад мы просто заказали в Иркутске вертолет и через полтора часа были здесь. Я поднял ворот куртки от холодного ветра. Совсем не так давно все было иначе — сам исток Лены был описан всего пятьдесят лет назад, — попасть в эти места можно было только ногами, как и в середине семнадцатого столетия, когда здесь впервые появились бородатые мужики с кремневыми ружьями и крестами на шеях.

Но описан он был ошибочно, и только в 1996 году замдиректора Байкало-Ленского заповедника по науке Семен Климыч Устинов нашел и описал настоящий. Лена начиналась из маленького озерца километрах в двенадцати от Байкала, если напрямую. Так, кстати, и доносили казаки в отписке воеводе.

На следующий год старший лесничий заповедника Владимир Петрович Трапезников поставил часовню на этом месте. Это, конечно, не входило в его обязанности. Немолодой уже Трапезников половину материалов для часовни на своем горбу занес, через тайгу и гольцы. Цельнометаллический купол и тяжелый крест они тащили полторы недели с одним английским волонтером (интересно, крещеным ли?) по имени Джон.

А нынешним летом в Чанчуре, куда я теперь спускаюсь, Трапезников поставил памятный камень «Казаку Курбату Иванову, первопроходцу к Байкалу». Сводил по случаю богатых иркутских ребят на берлогу и потом, под рюмочку, попросил помочь с камнем. Те прислали зимником красивый, тонн в семь-восемь, редкий гранит из Саян. Отшлифованный с одного боку и с надписью.

Жизнерадостный крепкий батюшка, приезжавший святить камень, начал уже было, но вдруг уставился на семидесятилетнего Петровича, держащего большую икону:

— А ты сам-то крещен ли?

— Да нету… — Петрович смутился, но не очень, икону все равно некому было держать.

Но батюшка имел в виду другое. Он завел Петровича, а с ним и еще одного егеря и какого-то мальчишку, они всегда под ногами вертятся, в ледяную Лену и крестил.

Батюшка этот погиб вскоре в Иркутске, в аварии, Царствие небесное.

— Привет!

— Привет, ты чего не звонил? — спросила так, словно я где-то рядом. Будто мы договорились созвониться через час.

— В каньоне… не было связи. Как дома?

— Все нормально.

— Баба с дедой? Пацаны?

— Нормально.

— Я звоню с того места, где мы начинали… где нас вертолет высадил… — сердце мое колотилось лишнего, соскучился, я прямо видел их сейчас на другой стороне речки, накачивающих лодку.

— Тебя плохо слышно…

Я молчал, не зная, что сказать.

— Плохо тебя слышу! — голос у нее все такой же. Будто никто никуда не уезжал.

— Да все нормально у меня… — ответил, ревнуя к той действительности, что ее окружала.

Таня любит город, я — лес… даже о погоде не спросила. Так что мы недолго говорили. Не было у нее ко мне вопросов, а мне не захотелось навязываться со своей Леной… Или с нашей Леной?

Сложил антенку телефона и стал спускаться к реке. Она была в шести тысячах километров от меня, но дело не в этих тысячах… Людям невозможно понять друг друга, как-то так устроено… — я пробирался по своей же тропе в снегу, — впрочем, тут же и понятно было, что все справедливо. Чтобы понять, нужно пытаться. Мы с женой плохо пытались. Просто эксплуатировали друг друга двадцать пять лет. И не то чтобы не хотели понять, были дела поважнее — хлопотали о сытости, о здоровье, о веселье. И вот теперь… не очень знаем друг друга. Она кажется мне равнодушной, я ей тоже могу казаться не тем, что я есть. Может быть, тоже равнодушным, хотя я точно знаю, что это не так.

Я постоял, разглядывая пасмурное небо, взял лодку в повод и пошел пешком по мелкой реке. Лодка цепляла дном, я оскальзывался сапогами по камням. Никого вокруг не было, и мне было… не плохо мне было. Мои сейчас далеко, конечно, но они есть, и у них все более-менее.

Стало глубже. Я забрался в лодку и поплыл.

Человек одинок в своей глубине. Если бы не наш создатель, единственный, знающий нас такими, какие мы есть, и любящий нас такими, одиночество было бы смертельно. Только Он бережно сохраняет наши связи с миром.

Справа у самой воды стояла одинокая высокая лиственница. С красивой кроной, видная отовсюду. Ее в прошлый раз сфотографировал Серега, и она теперь висит у него на стене: туман после дождя поднимается над рекой, лиственница вершиной чуть склонилась над водой, зеленая и пушистая. Она и сейчас была ничего, но уже буро-желтая, снег под ней лежал.

Речка разбилась на две протоки. Я пошел по правой, дугой обтекающей низкий галечный остров с мелкими кустиками. Остров был вытянутый, в широкой его части, в двадцати метрах от меня торчали оленьи рога. Я присмотрелся, сначала увидел взгляд, а потом и всю морду. Изюбрь лежал и следил за мной, медленно поворачивая голову. Лодку нехорошо несло под дерево, нагнувшееся над водой, я стал отгребаться, и этого зверь не выдержал. Поднялся и спокойно, недлинными прыжками стал уходить в дальний конец острова. Он не понимал, кто я, он вообще мог никогда не видеть человека. Перепрыгнув протоку, олень встал боком. Стройный с могучими раскидистыми рогами.

Я причалил на другой берег. Бык долго лез в крутую каменистую гору, поросшую редкими елками. Останавливался, и мы подолгу глядели друг на друга. Наконец он исчез, перевалив хребет. Странный трепет всегда возникает в душе, когда наблюдаю животных в живой природе. Как будто сам вот-вот могу стать таким же свободным, как они.

Дождь прекратился, было пасмурно и тихо. Река спокойно несла мою лодку. Я достал виски и сделал глоток, хорошо стало, не пьяно, а хорошо, тепло. Скалы гляделись в воду, с елок громко капали остатки дождя. Хотелось плыть и плыть по этой осторожной тишине и нетронутости.

Не было никаких пятидесяти, то есть это не имело значения, я стал тих и доверчив. Осеннее небо, чистая река, напоенный горьковатым осинником вечерний воздух — больше мне ничего не нужно было. Я отлично принадлежал этому правильному миру, был его частью и сам странным образом владел всем этим. Пребывал в тихой и радостной растерянности и опять бормотал про себя что-то очень личное и благодарное.

Зачалился на мысу ровного, выглаженного водой острова. Вниз по течению открывались три живописных таежных поворота реки. Сзади поднимались высокие снежные горы.

Через час были наколоты дрова, стояла палатка, на веревке под тентом подсыхали куртка, носки, полотенце. Костер мокро трещал и разбрасывал искры. Было еще светло и полно времени, неторопливый супчик варился на огне, тучи резко потащило в стороны, на западе, как раз над Леной, сначала прорисовался голубой кусок, а потом ненадолго показалось солнце. Я дожарил лук, выскреб его в котелок и вышел из-под тента. Начало резко холодать, и небо сильно похорошело. Солнце, ушедшее за гору, отражалось красноватой и золотой каемкой по неровным краям туч. Крыша палатки забелела инеем.

Я рассматривал свой аккуратный костер и лагерь, тент, натянутый до барабанного гула. И вспоминал мокрую и неудобную утреннюю стоянку, где этот же тент болтался кое-как. Под ним только что не текло, но мне было ничего… неплохо.

Так и в жизни, которую я все обустраиваю на свой лад, как будто знаю, как надо. А важно другое — это ли нужно тем, для кого ты строишь. Понять, что им действительно нужно, может, и не благополучие вовсе, а ты сам, твое внимание. Но до этого уже руки не доходят.

Увы, другой попытки не предоставляют.

Заря гасла за гору, сумерки густели на глазах, краски снежных вершин и вечернего неба потускнели, растворялись в сером холодеющем воздухе. Расстояния стали непонятны, а звуки загадочнее и резче. Почему-то звуки обостряются к ночи — или это моя бдительность обострялась? Странно все-таки мы устроены — при такой неловкой жизни думать о своей безопасности.

Суп тем не менее получился вкусный.

Когда забирался в палатку, она хрустела от мороза.

Молчание

Морозило. Огонь осторожно лизал мелко колотые полешки и окоченевшие руки. Вода для кофе начала позванивать в котелке. Было пятое октября. Потихоньку оттаивало новое утро на реке. Не верилось, что только начал сплав… Я грел руки в пламени, отклонялся от дыма, события этих трех дней слились в одно большое что-то: вода, всякая-разная вода, дождь и снег, горы, тенты и костры, косы заснеженные, звери, тайга…

столько всего вместилось. Время — штука непростая:

все пространство этих дней было до отказа наполнено редкими чувствами.

Заварил кофе. От ясного утра легко было на душе, мысли прямо скакали, и вся эта бесполезная и радостная энергия должна была бы передаться рукам и ногам, но я ничего не делал, сидел на пенечке у костра, поглядывал на небо, ожидая солнца, и на огромный склон на другом берегу, где должны были появиться первые лучи, грел чай и сам грелся. Мороз бодрил и предлагал действовать, и он же не отпускал от тепла. Все вещи были коловые, в руки не возьмешь, что должно было гнуться — ломалось: заиндевевшая палатка, миска с остекленевшим супом, даже камни примерзли друг к другу.

Солнце едва уловимо возникло на вершине горы, лесок и скалки сначала чуть сбрызнулись, но вскоре зазолотились. И это нежное цыплячье пятно разгорелось в рыжую курицу вершины, потом, захватывая соседние скалки, превратилось в пестрый куриный двор и поползло вниз, ко мне. Я прикидывал, как быстро оно достигнет палатки, — это такая приятность, когда все становится теплым и мягким.

Спустился к летящей мимо тугой стеклянной струе, зачерпнул из нее котелком, снял шапочку и умылся. Хороша была водичка. Не холодна и не тепла, в самый раз. Куст тальника, тяжело изогнувшись, играл обледеневшими ветками на слабом обратном течении, вода то засасывала его вглубь и начинала журчать, то отпускала и затихала. Так он и вмерзнет через неделю-другую на всю долгую зиму.

Я собирался неторопливо, подклеил лодку, чай пил. Вся эта рассеянная заторможенность была от хорошего тихого настроения. Я больше на горы, на речку да на бездонное голубое небо таращился.

Отчалил в полдень, в одном свитере, даже кепку снял, пекло приятно, лучисто пробивало воду, расцвечивая камни на дне, сушило по берегам траву, то тут, то там хотелось причалить, запалить костерок и варить чай не спеша. Но и плыть хотелось, по берегам глазеть, караулить растяпу-лося или изюбря… или мишку. Я улыбался на млеющую на солнце тайгу, на то, что я тут один и мне хорошо.

Есть вопросы, на которые не стоит искать ответы, дали тебе такую вот чокнутую душу, так благодари, и точка. А нет рядом никого, кто такой же чокнутый, радуйся, что и сил дали, и уменья управиться одному. Так уж, видно…

Лодка плыла сама собой по спокойному зеркалу реки, по небу, почти голубому на этой глади, по белым облакам и вершинам острых елей скользила. В темных отражениях деревьев зеркало открывало свою глубину — колыхались травы, проплывали рыбы.

Как не любить было это последнее осеннее солнце и облетающие лиственницы под ним, ручей, ледяным водопадиком радостно булькотящий в речку, строгие таежные тени на белых северных склонах… или полдневные покати, сухие и теплые, где лежат сейчас лесные звери, и тоже греются, и смотрят на блистающую под солнцем Лену и на меня… А я просто плыву по осенней речке, делаю хорошо знакомую мне работу, и нет в этом ничего особенного, а душа скачет и радуется.

Впереди показалось хорошее место, всякий рыбак остановился бы — островок разделял русло надвое. Я причалил. Мелкая протока меня не интересовала, а основная у дальнего берега была глубока и нетороплива, стройные молодые лиственницы заглядывали в нее и наверняка видели ленков, стоящих в тени. На первом сплаве двадцать лет назад здесь поймали несколько больших ленков. Мы везли с собой эмалированный бак литров на пятьдесят, а времена были несытые, коммунистические, и мы солили рыбу домой. Последний же раз, с детьми, ничего этого уже не было, и мне запрещали ловить больше, чем мы могли съесть, что и правильно, конечно.

Со второго заброса взял некрупный ленок, я вывел его на берег, полюбовался и положил в лодку. Вспомнил, как мое семейство протестовало, не стал больше забрасывать. Просто посидел на теплом борту лодки. О них думал, разглядывая плывущие мимо рыжие хвоинки.

Два года назад в этом месте на дне лежала елка, теперь ее не было, унесло, должно быть, половодьем. Я не помню две трети того, чему меня учили на филфаке, а речки помню. Иногда мне кажется, что могу вспомнить в мельчайших деталях все тридцать с чем-то речек, что проплыл за годы. Дела, кстати, в бизнесе даже и двухлетней давности не помню совсем.

Речка стала затихать, пошла неторопливыми, задумчивыми плесами. Солнце уже цеплялось за сопки, иногда тонуло в них наполовину или совсем, но после нескольких поворотов реки снова возникало над вершинами елок. Лодку несло ровно, и я положил весло. Вода всхлипывала по бортам, пахло мокрыми мхами и травами с берегов, осенней тайгой. Не было никакого меня. Совсем не было. Только темнеющая вечерняя речка, елки, прозрачные и красноватые в закатных лучах, блестящие паутины меж них, высокое небо… меня не было. Это были совсем другие отношения с миром.

Одиночество, как и молчание, бесценно.

Остановился, когда уже сильно завечерело. Пока возился с палаткой и дровами, стемнело. Поставил сковородку на таганок, ленка порезал на куски. Лена, невидимая в темноте, негромко поплескивалась.

Мне было двенадцать лет, когда я первый раз ночевал один на волжском острове. Я все сделал так, как это бывало у нас с отцом: сварил уху, чаю напился, постелил телогрейку у костра, другой накрылся. Я все-таки опасался чего-то — весла вынул из лодки и положил рядом и топор под руку. Проснулся среди ночи. Погода испортилась, Волгу штормило, со всех сторон на меня недобро смотрели гигантские спруты, ночные чудовища, я лежал не шелохнувшись, ветер налетал сильными порывами, гнул деревья. Казалось, чудовища бродят вокруг и вот-вот найдут меня. Я скинул телогрейку, сжал топор и шагнул им навстречу. Цепенел от ужаса, топор не держался в руках, но я ударил, потом еще и еще, щепки летели… Это были высоко вымытые водой корни спиленных когда-то тополей — пеньки, как огромные головы, а корни, они были выше меня, как лапы. Нарубившись, я разжег из чудищ огонь, успокоился и уснул. С тех пор я спокойно ночевал один, но случай тот, тот шаг навстречу своему страху не раз потом повторялся в жизни. В куда более неприятных ситуациях. Может, и на Лену я рванул по той же причине. Почувствовал слабину перед длинными осенними ночами, перед одиночеством, вообще перед чем-то неизвестным в жизни.

Куски рыбы шкворчали на всю тайгу, стреляли маслом и загибались вокруг толстой шкуры. Я снял сковородку и уселся к костру. Рыба отчего-то получилась слегка резиновой, у таких поваров, как я, такое бывает.

Ленок всегда шел у нас вторым сортом. Хариус намного лучше, голец, кижуч, нерка, чир или омуль, или таймень, наконец… Хотя иногда ленок выручал. Однажды — в Хабаровском крае дело было — мы лепили из ленков пельмени. Мясорубки не было, мы толкли рыбье мясо обтесанными тупыми палками, а потом лепили. У Мишки лучше всего получалось; он скульптор. Потом, наверное, у Моста, потому что он считает себя хорошим поваром. Мост, кстати, и затеял эти пельмени — у него случился день рождения. Мы с Андрюхой были на последнем месте. Какими по вкусу вышли те пельмени — не помню, конечно. А вот прокуренные Мишкины пальцы помню, под внимательное кряхтенье хозяина они любовно лепили тесто. Мишка не про еду, ему нравилась их форма. Даже очки нацепил.

Пару лет назад на Байкале мы с Мишкой сидели на бревнышке у самой воды, глядели в озерные дали и размышляли, что красота имеет особенное свойство напитывать человека сама по себе. Не хуже, чем еда. Даже и лучше, уверенно уточнил тогда Мишка.

Позвонил Андрею. Это мой друг. Мой, Мишкин, Моста… Мы прошли вместе много таежных речек. Он учил нас с Мостом журналистике, той, какой уже нет, да и «Известий» тех уже нет.

Андрей сейчас в больнице, что-то серьезное, он не вдается в подробности, отшучивается, как всегда.

Я достал телефон.

— Андрюха, терапевт беспокоит, послушай, как трещит таежный костер! — подношу телефон к огню.

Потом он попросил поставить «ночную речку». Слушал внимательно, крякнул довольно, выспросил про сплав в одиночку, про рыбалку и тут же стал составлять планы на следующий год. Потом попросил, чтобы еще потрещал ночной костер…

Вздохнул благодарно:

— Давай, аккуратнее там, салага!

Через полтора месяца Андрея не стало.

С уходом близких у нашей жизни появляются новые измерения.

Моему другу Андрею Иллешу посвящены эти записки…

Андрей внимательно слушал, как поет ночная речка. Так и сказал: как поет!

Я выключил телефон и снова остался один: глухой перестук камней в реке, переливы струй, и вдруг все стихает, ни звука, только костер потрескивает, но вот снова всхлипы, переливы и бормотания ночной воды… ни одного звука не повторяется, а звучит как целое. Сколько же у дирижера нашего мира нот! Спокойно, независимо, неустанно звучит и звучит музыка реки в ночном зале. Только для меня! Невозможная для людей щедрость!

Я лежал в палатке среди тайги и смотрел на себя глазами других людей. Меня вряд ли кто понимает за такое опасное одиночество, но только опасность, о которой так все пекутся, — пустяковая плата. Здесь и один я нечаянно понимал то, чего не мог знать иначе.

Я совсем не был здесь одиноким, это все яснее чувствовалось, страхи и опасения оказались пустыми. Кто-то, любящий и спокойный, как отец в детстве, всегда был рядом.

Покой

В палатке было влажно. Вставать не хотелось. Я слушал, что делается снаружи. Лена шумела, ворон стелил над тайгой неторопливое горловое ро… ро… ро… Увидел, видно, потроха рыбьи у воды. Есть и мне хотелось. Я высунулся наружу. Тепло и тихо было от тумана. Седая пелена уже приподнялась над рекой, но еще скрывала лес на другом берегу, резко пахло речной сыростью и погасшим костром. Я начал было выбираться, но замер, услышав ясные всплески.

Через речку шла лосиха. Поглядывала на лодку, тихо застывшую на берегу, на мою палатку. Неглубокая вода ей никак не докучала, и она переходила на мой берег, слегка забирая от лагеря вверх по течению. Аккуратно ставила ноги, принюхивалась к реке, будто разглядывала что-то на дне. На середине лосиха остановилась и обернулась назад.

Там из тальников торчала такая же губастая морда. Большой уже, почти с мамашу, лосенок, беспрестанно настраивая уши в разные стороны, осторожно шагнул в реку. Постоял, смешно вскидывая голову, как будто не мог выбрать, что нюхать — воздух или воду, и вдруг бодро и шумно, оскальзываясь и высоко задирая ноги-ходули, зашагал к мамке. Двинулась и соха-тиха. Они перебрели речку, зашли в кусты, лосенок тут же потянулся вверх к вкусным веткам. Я надел свитер, нашарил кепку и осторожно высунулся снова… среди реки стоял сохатый. Большой, горбатый, почти черный, с белыми чулками выше колен. Он смотрел вверх по реке, потом повернул тяжелую голову на мой лагерь. Широкие лопаты над его головой были в размах рук, со множеством отростков. Незнакомые предметы на берегу настораживали зверя.

Эта была редкая ситуация. Быки и коровы с телятами обычно живут порознь. Но теперь был конец гона и самец, возможно успокоившись уже, просто так бродил за матухой. Бык перешел реку и исчез в кустах. Теленок стоял возле матери, мне показалось, прижавшись к ней. Для людских детенышей матери, видно, тоже важнее, чем отцы.

Когда звери скрылись, я осторожно прошел берегом. Их не было. Зверем, если быть точным, в этих местах называют оленя-изюбря. Лось зовется сохатым. Не было сохатых. Ушли. Вряд ли они меня услышали, у шумящей реки к ним можно подойти. Просто ушли куда-то на дневку.

Пока умывался и заваривал чай, солнце обозначилось над лесом. Сначала просто чуть понятным пятном, потом от этого пятна пошло тепло, а вскоре и вовсе растащило туман. Палатка быстро подсыхала, я вынул из нее все и разложил на солнце.

Рябчик опять засвистел призывно. Я ответил в манок. Мы с ним все утро так разговариваем. Занятная курочка. Неброско, но элегантно одетая, рябенькая, с хохолком. И, увы, вкусная. Я надел сапоги и пошел в лес.

Тихо, туманно в тайге. Какие-то мелкие щелчки слышны, листья слетают, посверкивая, висит на хвое роса, капает слышно. Ветерок доносит от реки запах обсыхающих водяных мхов и камней, еще чего-то свежего и утреннего, сильно пахнет прелым осинником, а временами, или это мне кажется, откуда-то сладковато тянет изюбрем…

Рябчик засвистел тонко и ровно, потом выдал нежную переливистую трель и закончил коротким призывным вопросом: ты где?

Я ответил ему и пошел прямо на свист. Надо было спугнуть. Просто так его не увидеть в кроне. Рябчик срывается шумно, летит недалеко, быстро и вертко меж деревьев. Садится и застывает. Тогда к нему зряче можно подойти, шагов на десять-пятнадцать подпускает. Я уже был где-то под свистуном, но тот застыл крепко. Надо мной уходили в небо красноватые стволы корабельных сосен, просторно было, и рябчик наверняка меня видел. Я внимательно рассматривал деревья, понимая, что затаившуюся птицу не высмотреть. Пошел к речке, улыбаясь мудрости природы.

Рябчик с шумом сорвался сзади, пролетел над головой и сел в нескольких метрах впереди. Он был как на ладони, небольшой петушок, черные икринки глаз поблескивали. Рябок прошелся по ветке, вскидывая хохолок, уселся, по-домашнему распушившись, и уставился на двуногое чудо. Чудо осторожно прислонилось к сосне.

В рябчике не было никакого волнения, он сидел пушистым пестрым шариком с маленькой шишечкой головы и спокойно изучал меня.

— Ну, на кого я похож? — я удивился своему голосу, давно ни с кем не разговаривал так вот, глаза в глаза.

Рябок на мгновение «сдулся», вытянул шею и склонил голову набок, присматриваясь внимательнее, но вскоре принял прежнюю спокойную позу. Приятно было, что мне так доверяют.

Небо уже вовсю синело и обещало отличный день. Неглубокий мох мягко пружинил под сапогами, туман поднимался от просыхающей земли, и солнечные лучи косо серебрили его меж сосен.

Речка тянулась длинными, блистающими под солнцем плесами. Сосны гляделись в полированную гладь. Вдоль берега бежала тропинка, то спускалась к речке, то взбиралась на бугор, присыпанный снегом и желтой хвоей. Хотелось пойти по ней. Кедровки перелетали с дерева на дерево и скрипели, и причитали на весь лес. Их резкие одинокие крики подчеркивали молчаливость тайги.

Речка вся уходила под небольшой залом. Я причалил. Два года назад все так же было: Серега пошел смотреть, как обносить лодку, а мы со Степой забросили блесны и повели из-под залома. И тут случилось невероятное — за нашими искусственными рыбками под водой гнались три настоящие утки. Это были крохали, в прозрачной воде было отлично видно, как они машут короткими крыльями. Двое, что настигали мою снасть, увидели, видно, рыбака, свернули в сторону и, выскочив на поверхность, тут же нырнули обратно под залом. Степин же уткнулся ему в ноги, обалдевший, вывернулся наверх и заметался между нами. Степан застыл, блесна уже качалась в воздухе, наконец крохаль сообразил нырнуть и исчез в зеленой темноте омута. Ошалевшие не меньше уток, мы молча смотрели друг на друга. Большими, видимо, глазами!

Я достал «спутник» и стал настраивать. Уже слышал, как обрадую Степу. Сигнала долго не было. Потом мне сказали, что мой сын недоступен. Набрал Таню и долго слушал длинные гудки, на экранчике значилась полная решетка сигнала, но трубку так никто и не взял. Так я и стоял с бесполезным телефоном в руках, разглядывал мокрые камни под ногами. Они были разноцветные.

Это ничего, что она не взяла трубку. Телефон могла забыть в машине. Да и что бы я сказал? Вот, мол, я сейчас в каком месте! Помнишь?! Она там что-то делает, дети, заботы, подруги, а тут я с крохалями и заломами. Вздохнул судорожно. Всего полчаса назад я отлично чувствовал себя один. Я повертел головой по берегам, на чистое небо взор поднял, — я и сейчас, в общем-то, отлично себя чувствовал.

Здесь, на речке, в одиночестве, я все принимал как есть, и все было отлично, в Москве же меня было чересчур много. Из-за этого слишком многого хотелось от окружающих. Простая вещь. Так же ли много я им давал, как хотел от них?

Так я раздумывал, заранее зная ответ.

Мы не видим себя со стороны. Иной раз и смешно, и грустно бывает. Кто-то дает, к примеру, деньги, а в ответ ждет любви.

Тихо было в природе. Сопки золотились под ясным небом. Я снял свитер, щурился на солнечных зайчиков, играющих на ряби реки, и неторопливо опускал в воду весло. Денек стоял, какие бывают в конце августа, теплый, прозрачный, а было начало октября, между прочим. Это больше, чем подарок.

Такое у нас бывало.

Однажды в начале октября сплавлялись мы в Охотске. Какой бес занес нас туда так поздно? Снега должно было быть по колено, а не было! Мы залетели на вертолете в верховья речки, накачивали лодку, радовались осеннему солнцу, сами на небо посматривали, непохоже, чтобы долго такая благодать простояла. Может, завтра еще? Ну ладно, и так хорошо. Следующий день и правда был хорош, даже еще лучше, но к вечеру ветерок поднялся, и мы настроились на тучки с утра. На позднюю осень, как оно и быть должно. Утром же только чуть облака погуляли, а потом опять звенело целый день — будто ангелы держали над нами нежную синеву, блестела на солнце тихая осенняя паутина, пичужки тоненько попискивали. И мы выпивали у вечернего костра за отличный день и за небесную канцелярию.

И вот в конце уже, один день оставался, сидели мы с Мостом раненько утром у костерка. Лагерь наш стоял среди старых тополей на лесной поляне, с реки временами закручивал ветер — огонь испуганно шарахался и метался, но потом наступала прежняя тишина, и опять нехотя кружились над нами желтые тополиные листья. Погода менялась. Тучи непроглядной темнотой заходили со стороны океана. И я понял вдруг благодарно, что все эти десять ясных дней были нам подарком. «Вот так бы провести весь сплав, — подумал тогда вслух, — просто в тишине у костра посидеть, на речку, на тайгу поглазеть…» Мост как раз снимал кофе с огня, уставился на меня: а я, мол, что делал? И это было правдой. Он единственный из нас не охотился. И рыбачил редко.

Теперь такого молчаливого созерцания у меня было сколько хочешь.

Я довернул лодку по ходу движения и посмотрел на небо. В горах глупо загадывать, все может повернуться неожиданно, и все же показалось, что желтосиняя благодать над головой еще побудет. Ненастные дни, стоявшие перед этим, должны были пронести непогоду. Перекат кончился, лодку вынесло над омутом. Речка почти остановилась и разгладилась. Тихо было так, что различалось легчайшее журчанье ручейка на берегу. Перекидывая весло с борта на борт, зачалился. Это был не ручей, а ручееныш, он только учился разговаривать, даже кружкой из него не зачерпнуть. Насекомые какие-то звенели. Я вытащил «буфет», таганок поставил у ручейка, наломал с елок сухих веток. Полянка была маленькая, все под рукой. Вскоре к тишине добавилось легкое потрескивание костра.

Я лежал на сухой траве и смотрел на темно-зеленую гладь с желтыми силуэтами лиственниц, облака меж них плыли. Так все задумчиво и тихо, так все серьезно было.

Я ни о чем не думал, просто провалился куда-то в глубины своей жизни, где и невозможно уже ни о чем думать. Костер мой прогорел, вода в котелке, начавшая пускать пузыри и шуметь, примолкла. Между ясной жизнью природы и моей собственной душевной пустотой возникло беспокойство, не тревожное, а просто как факт. Я пытался думать о себе, о прошедшей и предстоящей еще жизни, и мне становилось скучно, как скучно глядеть в пустоту.

Вспомнился один давний случай, мне тогда и тридцати не было. На Дальнем Востоке, в маленьком аэропорту на берегу океана. Каменистая взлетная грунтовка, окруженная тайгой, да деревянный барак довоенной постройки, полосатый колдун над ним раздувался на ветру.

Стояла затяжная непогода, рейс в очередной раз отменили, немногие пассажиры разошлись, мои товарищи тоже ушли в поселок, и я остался один. Ветер гнал с моря беспросветную мокрую сыпь и серость, раскатисто скрипело и хлопало окно где-то в здании, и некому было его закрыть. Не читалось, я спрятал книжку в рюкзак. В диспетчерской никого не было, пульт жил своей жизнью, что-то иногда мигало, настольная лампа освещала засаленный пухлый журнал, сломанную ручку с изжеванным хвостиком стерженька, литровую банку-пепельницу, полную окурков, голов и шкурок от вяленой корюшки. Стекла однообразно дребезжали на ветру, окно хлопало, и никаких больше звуков — безжизненная, вынимающая душу тишина безлюдья. И в этой тишине вдруг начинала шипеть и кричать что-то неразборчивое большая рация.

Вокруг полосы было пусто, ни техники, ни сараюшки какой-нибудь, только измученные ветром кусты ивняка с вывернутыми наизнанку листьями. Серое небо ползло и ползло над землей, оставляя длинные следы влажной холодной испарины за всем, что сопротивлялось стихии. Ветер дул сильно и ровно, казалось, его гонит не океан, а какой-то громадный и злой механизм. Я стоял на каменистой взлетной полосе среди безликого пространства, из которого вынули душу, и меня вдруг опутал ужас. Показалось, что уже никогда не выбраться из этой пустоты, что ни товарищи и никто другой сюда никогда уже не вернутся.

Иногда я задумываюсь, что мне еще жить лет, может, пятнадцать или двадцать… становится так же тоскливо и пусто. Вспоминается тот ветер и печальный скрип забытого окна.

К вечеру доплыл до одной нашей давней ночевки, таскал вещи на опушку леса и вспоминал тот первый сплав, который я организовал сам. Вадим с Федором вообще впервые попали на таежную речку, поэтому и волнение, и хорошее напряжение было. Морозило, изюбри ревели по ночам, тайга стояла золотая. И мы все время пребывали в щенячьем восторге, так что запас водки кончился на полпути.

На этом месте — я тогда простыл, температура поднялась к вечеру — ребята пошли смотреть место для ночлега. Ушли за поворот, и вдруг Федор бежит, руками призывно машет. Оказалось, большой изюбрьрогач стоял на открытой косе и, увидев людей, одним прыжком перемахнул речку. Поставили лагерь, я заполз в палатку, не ужиная, Вадим лечил мою простуду какими-то таблетками и носил горячий чай, а Федька кашеварил и рассказывал что-то смешное. Его голос отражался негромким ночным эхом на другой стороне Лены.

Утром я проснулся здоровым. За ночь все промерзло, покрылось седым налетом, вода на перевернутой лодке застыла огромной прозрачной пластиной, и мы фотографировались через нее и пили чай на морозце.

Молодые были, полные сил и надежд! Надежды, кстати, и наполняют молодость содержанием, но да что об этом, важно, что мы были тогда здесь, той далекой поздней осенью. Красота, радость, любовь — они и помнятся.

Я напилил дров для костра. Воду поставил на таганок, вискарика глотнул за то глупое, здоровое и прекрасное время.

Потом просто сидел на поваленном тополе и смотрел, как густеют сумерки. Огонь костра становился ярче, вскоре небо было уже темно-синим и только на западе над лесом чуть светлела оранжевая полоска. Все сделалось неясным, Лена глухо и таинственно зазвучала.

Искры костра улетали и улетали в небесную тьму, добавляя звезд.

Все у меня было в порядке. И сам я был тут весьма уместен. Все было так хорошо и ясно, что я чувствовал, как возвращается прежнее, молодое ощущение жизни. Чувство, что впереди много всего. Даже воздуха в груди становилось больше. Много-много отличного молодого воздуха. Я прищуривался снисходительно на самого себя, но соглашался, что все действительно неплохо и я все еще успею.

Каша вышла вкусная, с тушенкой и с пережаренным луком.

Ваську набрал.

— Здорово, Егорыч!

— Ай, молодец! — обрадовался Васька. — Ты где?

— Ниже Малой Лены, треть примерно…

— Как вода?

— Маленькая. Каньон три дня скребся…

— Маленькая лучше, чем большая… Зверья не видел?

— Лосей видел, медведицу с медвежонком…

— Та-ак… а погода?

— Да ничего вроде, помочило маленько… Что с ленком делать? — вспомнилось вдруг. — Вчера пожарил, он как подметка. Сагудай можно из него?

— Конечно! — сказал Васька восхищенно и обиженно за ленка. — Мы всегда делали…

— Мы из хариуса делали.

— А, ну да. И из ленка можно. Как вообще-то одному?

— Совсем другое дело. Так все остро, так тихо… И тебя самого как будто нет… плывешь, как дух.

Легкий ветерок потянул вдоль реки. Еще посидел у костра, ни о чем особенно не думая, прикрыл продукты и забрался в палатку. Угнездился, пригрелся, слушал, как трещит и стреляется костер, отражаясь от леса. Речка узкая, место глухое… Вспомнил про ружье. Оно осталось в лодке. Идти было лень. Я лежал и улыбался в темноте палатки.

Вокруг была тайга, и не было в ней никого, кто хотел бы мне зла.

Охотник и добыча

Почти одиннадцать часов проспал. Слегка еще сонный, не спеша натягивал рубашку. Потом штаны, свитер.

Вход был расстегнут, предбанник палатки за ночь обмерз колючками инея. Морозная ночь обещала солнце. Скоро оно поднимется над лесом и согреет мою ночевку. Я сунул ноги в галоши и затарахтел молнией выхода.

Рядом с лодкой, в десяти метрах от палатки сидел глухарь. Огромный — выше борта лодки. Он слышал подозрительную возню в палатке и застыл, вытянув шею в сторону воды, только чуть косил на меня гладкую змеиную головку с бородатым клювом. Я замер в неудобной позе на одном колене и смотрел сквозь щель. Только в первое мгновение руки дрогнули в охотничьей судороге, но тут же унялись.

Петух вдруг развернулся боком, сделал осторожный, совершенно куриный с резким поворотом головы шаг и снова замер. Сизо-черный, коричневатые крылья, невысокие ноги, обросшие мелким рябым пером. Большой светлый клюв загнут на конце и испачкан брусникой. Огромная летающая курица, очень древняя…

Неожиданно раздался громкий шум и даже грохот, я отшатнулся внутрь палатки и тут же выглянул. Бородач взлетел, сухо хлопая крыльями, сильно и ровно поднялся над рекой и вскоре исчез в непрозрачной утренней мгле над лесом.

Было холодно и серо, вода парила. Речка выписывала поворот вокруг лагеря, всхлипывала, плескалась негромко в заломе, вспучивалась из-под него и выносила в прозрачное улово узкие ивовые листочки. Солнца еще не было, и ни речка, ни листочки не имели как следует цвета. Из-за мороза не было и запахов, только ясная утренняя свежесть. Я умылся на том месте, где только что гулял глухарь, и уселся на «буфет», поджидая, пока высохнут лицо и руки. Был приличный минус, лицо мерзло, чай и в кружке, и в котле превратился ночью в мутный коричневый лед. С тополя, почти совсем голого, время от времени с хорошо различимым стукотком падали последние бурые листья.

Разжег костерок, по осыпающейся гальке спустился к воде, присел и погрузил котелок в прозрачную Лену.

Я делал простые и привычные дела и завидовал сам себе. Во всей этой маленькой, малюсенькой конфигурации жизни было столько ясности и покоя. Все тут было правильно. Ничего не нарушено. На душе тихо и хорошо. Никого я не обидел в этот день и знал, что не обижу, в душе плескалась простейшая, ни от чего, радость. От чистой говорливой воды, от предвкушения восходящего солнца, от легкого прозрачного пламени, трепещущего над утренней косой. Оно заварит мне сейчас кружку крепкого чая. От того, наконец, что все это досталось мне просто и честно.

Каша моя замерзла крепкими комками, я постоял, соображая насчет завтрака, и увидел ленков, разложенных с вечера на гальке. Рыба застыла до крепости дерева. Выбрал покрупнее и настрогал топором на бревне. Посолил, поперчил и стал есть с хлебом. Ленковая строганина жирно таяла в руках.

К десяти лагерь был собран, все увязано в лодку, и я наконец настроил удочку. Я ждал этого момента. Удочка была длинная, легкая и прочная, на конце тонкой лески парила в воздухе искусственная мушка — темненькая со светлой головкой, похожая на личинку насекомого. Солнце вовсю уже освещало речку. Тут было неглубоко — метра полтора, под заломом чуть больше, — просвечивалось до дна и никакой рыбы не было видно. Хариуса редко видно, привычно рассуждал я, забредая чуть выше по течению, из-под ног ловишь, а не разглядеть.

Пустил муху на струю, ее потянуло под залом, где ее должны были караулить хариусы. Это всегда рискованно — под заломом полно хлама и можно зацепиться… Я ждал поклевки, но она, как всегда, случилась неожиданно — удочка согнулась звонкой дугой, леска запела, я боялся пересиливать, гасил рывки удилищем, иногда его кончик резво гнулся и уходил под воду, и мне казалось, что леска не выдержит. Рыба рвалась на струю, под залом, я же потихоньку выходил на берег и ругал себя за слишком тонкую леску, я целый год не ловил такой рыбы. Хариус все не показывался, временами лишь проблескивало что-то серебристое или тень мелькала в прозрачной, золотистой от солнца воде. Наконец хариус устал и вышел из струи. Но увидев меня, волчком завертелся в заводи, на поверхность выскочил, пытаясь освободиться. Я аккуратно подтягивал. И вот он заплясал на камешках, разбрасывая сухие листья.

Темно-золотая спинка, высокий радужный верхний плавник, брюшко светлое с золотыми продольными нитками. Он все никак не сдавался, прыгал, я счищал с него прилипшие палочки и листья и любовался красивой, редкой рыбой. Снова пустил муху.

Хариусы брали верно, засекались надежно, я выудил пятерых, клевать перестало, поменял муху на верховую, ту, что не тонет, а изображает моль или поденку, и на нее поймал еще трех. Потом кто-то покрупнее, скорее всего ленок, согнул удочку так, что у меня сердце ушло в пятки, а тот неизвестный уверенно поволок леску под залом и оборвал…

Улыбаясь своему рыбацкому счастью, я собрал рыбу, положил в нос лодки и отчалил. Время было уже полпервого, а мне сегодня предстояло пройти километров сорок.

Хариус — удивительная тварь божья. Не живет там, где некрасиво.

Своего первого хариуса я поймал в семнадцать лет. Работал тогда в геологической экспедиции в среднем течении Ангары. Наш небольшой палаточный лагерек, человек на десять, стоял на берегу Тагары. Речка маленькая, в самом широком месте не больше трех метров, она бежала по глухой тайге, часто исчезала с поверхности в карстовые полости, потом снова появлялась. Из-за высокого содержания железа вода в ней была ржаво-коричневая. Прозрачная, правда. Там и компас дурил из-за железа: стоишь — вроде показывает север, присаживаешься к земле — стрелка начинает крутиться в растерянности в разные стороны.

Я, выросший на большой реке, сомневался, что в таком ручье может быть рыба, но местные уверяли, что обязательно есть и даже хариусы должны быть. Однажды я сделал удочку и пошел на рыбалку. Речку в любом месте можно было перешагнуть, она петляла, бежала по рыжим каменистым перекатикам, замирала над небольшими ямками в тени деревьев. В этих ямках исправно ловились гальяны — маленькие угольно-черные рыбки, похожие на бычков, я брезгливо выбрасывал их. Вскоре те несколько червяков, что удалось отыскать, кончились, такая рыбалка мне надоела, и я пошел обратно. На одном из перекатов что-то всплеснулось, серебристое, как мне показалось, я поймал на себе овода и, оторвав крыло, пустил по течению. Он закрутился, заскакал между камешков, а перед самым омутом исчез с небольшим всплеском.

Следующего я насадил на крючок.

Переходя от быстрины к быстрине, где, как оказалось, и держались хариусы, ушел далеко, несколько раз терял речку и находил ее по гулу под землей, у меня кончилась мазь и зажирал гнус, кирзачи промокли, я забыл о времени, пропустил обед и ужин и вернулся в лагерь, когда меня уже собирались идти искать… в кармане начинающего харюзятника лежали шесть темненьких, измятых рыбок в пол-ладони размером и в палец толщиной. Мужики смеялись, а я был счастлив.

Времена меняются. Мой Степа уже в одиннадцать лет попал на прекрасную дальневосточную речку.

Мы залетели в верховья на вертолете, разгрузились ниже водопада и стали накачивать лодку. Степе делать было нечего, и я собрал ему спиннинг. Я не очень верил, что он там поймает, слишком быстрой и с большими камнями была река. Вскоре, однако, раздались пыхтенье и всплески, я обернулся, Степка тянул здорового, не меньше килограмма, харюзину. Спиннинг дугой, временами рыба выскакивает из тугой струи, Степка падает, молчит и тащит. Я кинулся помогать, но все уже было сделано. Первый в его жизни длинноперый красавец прыгал среди камней, а сам рыбак стоял над ним со спиннингом, рассматривал и о чем-то думал. Я, счастливый больше сына, пожал ему руку, поздравил с таким прекрасным трофеем. Пока мы качались, он выдрал еще несколько.

Мы сходили к водопаду. Тысячелетия точила вода эти базальты, три мощные ступени с поворотом на девяносто градусов получились. Стоишь в начале водопада, конца не видно, всюду радуги водяной пыли и многотонный гул падающей воды.

Вернулись и стали варить уху из Степиных хариусов. Сам рыбак от избытка эмоций, не дождавшись еды, ушел спать и спал до утра, а мы — Васька, наш охотский товарищ Саня Мальков и я — сели бражничать. В первый день это святое. Только приняли по первой, разразился чудовищный ливень. Мы друг друга не видели, но как сидели, так и остались, даже успели за ливень выпить, прикрывая кружки руками. Он был теплый, лил недолго, а потом вышло солнце.

Лена шла прямо, по левому берегу рос высокий сосняк, где-то здесь должно было быть зимовье. Я зачалился, привязал лодку и, хватаясь за корни, влез на крутой сыпучий обрыв. Осмотрелся. Троп от реки не было, лес стоял нетронутый, я пошел вдоль берега. Тропинка тянулась над обрывчиком, но не самым краем, а пряталась за кустами — так звери и ходят: они видят, а их не видно. Глухарь взлетел где-то неблизко, но все равно напугал громким хлопаньем среди таежного безмолвья. Я искал следы людей, но их не было. Только очень старые — вот двумя ударами топора свалена сосна в руку толщиной. Зимой рубили, по снегу, пенек высокий остался. Но когда это было? Не сказать. Я пнул торчащий из мха стволик, тот легко упал и рассыпался в рыжую труху. Кто и когда срубил здесь высокую сосенку? В этом ничем не приметном месте тайги? Шест под капкан заготовил, или что-то починить понадобилось, а может, застрявшую в ветвях белку доставал. Тридцать лет назад? Или пятьдесят? Кто знает? Тайга долго помнит человека.

Избушка стояла ниже. Вокруг было порядочно вырублено и выпилено, старые, мятые ведра валялись, тазы дыроватые, ржавые банки из-под консервов… Коптильный сараюшка, в хлам разоренный местными косматыми хозяевами. Аккуратно заглянул в избушку, я почему-то всегда осторожно веду себя возле зимовеек. Дверь была вырвана и валялась на земле, внутри мишка тоже все осмотрел, печку переставил по-своему и вышел в окно. Нежилое было зимовье, стояло бы на берегу, кто-то чайку остановился бы сварить, кто-то переночевал, присматривали бы, поправляли, и все было бы иначе.

Вернулся к берегу. На зеленой мшистой полянке над рекой темнели остатки костра. Два года назад мы здесь обедали с моими. Вид на Лену и на сопки за ней был отличный, ветерок тянул вдоль реки, разгоняя комаров. Припекало, Таня сидела под старой сосной, чистила картошку, пацаны набрали сучков и шишек, сделали небольшой костерок, и Степа, была его очередь, варил уху. Он, кстати, неплохо это делает. Остатки костра сохранились так хорошо, будто жгли его здесь неделю назад. Словно не прошло двух зим с сугробами, дождями и ветрами… К сосне была прислонена тонкая палочка. Она была затесана с одной стороны, и я вспомнил, как Серега от нечего делать тесал ее ножом, потом накалывал ею шишки и подкладывал в огонь.

День был жаркий, ленивый, мы наелись, и нам не хотелось никуда двигаться. Лежали на мху вокруг погасшего огня и шутили по поводу обжорства. Наконец кто-то что-то ляпнул, мы расхохотались и, заражая друг друга, долго не могли остановиться. Ползали на коленках по поляне и умоляли прекратить…

Из-за утренней рыбалки времени на обед у меня не было, но я достал из лодки котелок и пошел собрать дров. Приятно было хоть чайку тут попить, о своих вспомнить.

Я разулся, подсушивал сапоги у небольшого огонька из наших же сучочков и пил чай с хлебом. Посередине полянки росла сосенка, Степа с Сереней огородили ее палочками, чтобы мы не растоптали, такая она была маленькая. Теперь ей исполнилось три годика, она поднялась почти на полметра и раскинула пушистые колючие лапки, а заботливые палочки все стояли, защищая ее.

Погода портилась, и часа не прошло, что я был здесь, а небо с севера совсем закрыло тяжелой чернотой, налетали такие порывы, что я встал и перевязал лодку за большое дерево. Достал непромокаемую куртку и подбросил сучьев в костер. Небо почти все заволокло, временами только меж туч пробивалось нехорошее, строгое и чужое солнце. Ветер гнал волны по плесу, поднимал вороха листьев с косы, они крутились в вихрях и взвивались высоко над лесом. Особенно доставалось другому берегу. Большие деревья раскачивало, молодые елки и сосенки гнуло вдоль опушки.

Я был закрыт от ветра лесом, но и над моей головой вразнобой опасно скрипели сосны, ветки летели. Вдруг сзади зашумело, захрустело, я обернулся — высокая сосна медленно заваливалась неподалеку, круша все на своем пути, выворотень с громким треском лопающихся корней поднялся из земли. Где-то за зимовьем зашумело, падая, еще одно дерево.

Лодка стояла под обрывом, чалка была туго натянута, тент, прикрывающий вещи, временами начинал отчаянно хлопать по борту. Плыть было опасно. Я поглядывал на черное с седыми прядями небо и думал, не надо ли вытащить все на берег и устроиться в зимовье. Я не очень понимал, куда вся эта круговерть повернет.

Но вскоре ветер стал слабеть, только порывами налетал, потом совсем стих и все подозрительно и даже неприятно замерло. Штормовой гул удалялся по тайге. Я встал, озадаченно озираясь, собрал веток, наломанных ветром, собрался подложил в огонь, но замер. Со стороны зимовья тайга седела на глазах. Это был снег. Рябая белесая завеса приблизилась, с тихим шелестом прошла через меня и нависла над рекой. Мохнатые хлопья падали ровно и густо, другого берега не стало видно. Такая тишина наступила в природе, что я, очарованный, вышел на берег. Пухлые, разной формы снежинки были красивы. Я ловил взглядом одну, чем-нибудь особенную, и провожал до воды.

Снежинка была прекрасна, пока летела.

Снег неуклюже выглядел на траве и листьях, вскоре он уже не таял и на моей одежде, и вокруг все стало похоже на зиму. А он все падал и падал, засыпая наш веселый летний обед.

Я очнулся, снял котелок с огня и, спустившись к речке, ополоснул. Когда идет снег, вода всегда кажется теплее. Я не верил в этот снег, чувствовал, что это ненадолго. Ясно лишь было, что погода испортилась, а мне сегодня предстояло еще плыть.

Река стала уже достаточно глубокой, и я достал из сумки свой безотказный двухсильный «судзуки». Прикрутил на транец, залил бензин и отчалил. Мотор залопотал негромко, толкая лодку.

Снег летел косо, мелко и колюче. Холодно становилось. Я подтянул молнию куртки, надел капюшон и перчатки. Вскоре снежинки превратились в мелкий и обильный дождь, я плыл будто в облаке, радуясь, что не надо работать веслом в такую погоду, а за меня пыхтит моторчик.

Через несколько поворотов вырулил на прямой участок. У левого берега сквозь колеблющуюся завесу дождя маячила большая коряга, напоминающая медведя. Так часто бывает — какой-нибудь выворотень на берегу очень смахивает иногда. Я невольно пригляделся — это не мог быть медведь, он стоял в воде в какой-то странной позе, как будто на задних лапах, передними на что-то опираясь. Медведь повернул ко мне голову. До него было метров сорок, не близко, я заволновался, как ни глупо было, а заволновался от неожиданности, стукнул рукой по баллону, медведь услышал, не понял, откуда звук, вздыбился и завертел головой, я встал, крикнул что-то и замахал веслом. В два мощных прыжка зверь исчез в кустах.

Я выключил мотор, следил за берегом и посматривал на камень или корягу, на которую он опирался. Лодка приближалась, из коряги торчал… лосиный рог. Сохатый был очень большой, он лежал на мелководье, задняя часть была хорошо съедена. Только тут я понял, каких размеров был медведь. Переложил ружье под руку. Но хозяин сохатого никак не проявился, хотя наверняка наблюдал за лодкой.

Вскоре река снова стала глубже и спокойнее, и я достал виски. С выпивкой и под дождем неплохо. Все было, конечно, мокрое, кроме меня и прикрытых тентом вещей. Сделал пару глотков. Вечерело, через часок можно было начинать искать место для ночлега. Медведь был очень крупный, если напал на такого лося.

Скорее всего, он задавил его в реке, дотащил до мели, но в тайгу поднять не осилил. В лосе было не меньше полутонны. Могло, правда, и так случиться, что сохатому досталось от другого сохатого, дерутся они как следует во время гона, и медведь просто добрал раненого в реке. Но даже если так, вытащить полтонны к берегу… сильны косматые!

Справа открылась хорошая коса для ночлега. Речка очерчивала вокруг нее почти правильный полукруг. Я заглушил мотор, и природе вернулось одно из главных ее свойств — тишина. Слышно было, как мелкий дождик шипит по воде. Я вытянул лодку, разгрузил вещи и пошел смотреть, где можно поставить тент. Дождь сеял и сеял. Мелкий и не особенно холодный. Я прищурился на серое, скрывающее вершины елок небо и подумал, что привык уже к этому дождю и он мне никак не мешает. Стянул с себя дождевые куртку и штаны. Так легче было работать. На куст их повесил.

Во мне снова взыграла наивная молодая вера, что все у меня получится. Вообще все. Мокрые руки уверенно вязали растяжки тента, и вскоре дождь уже стучал по тугой надежной крыше, рядом горел высокий костер, а я колол дрова.

И тут дождь кончился. Видимо, устал. Мочил, снегом заваливал… не вышло!

Я разложил у воды утренний улов, некоторые хариусы еще сохранили цвет, стал чистить. Рыба приятно упругая, нож легко снимает золотистую чешую, я взрезаю их и полощу в ледяной воде. Отец покойный никогда не промывал рыбу, считал, что так уха будет жирнее. Наверное, это правильно для волжской рыбы, но сейчас это неважно — осенний хариус и так жирный.

Было еще с час до темноты. Я сидел на пенечке и слушал, как трещит мой костер через речку в лесу напротив. Лена неторопливо оплывала косу и посматривала на мой костер. И мне, хлебнувшему «огненной воды», казалось: она меня одобряет. Мне было важно ее мнение. А иногда мнилось, что ей двадцать лет, девчонка совсем и смотрит на меня с восхищением — такой из себя мачо, один тут управляется. Прямо как с пачки «Мальборо». До чего же с виски легки сделались мысли! Забыл, что не бывает девчонок, которые так смотрят на потрепанных жизнью пятидесятилетних мужиков. Забыл и тоже весело на нее посматривал.

Лена и вправду была совсем юная. Нежная и шаловливая. Болтушка.

Вода закипала, в котелке возник звонкий гундеж, потом зашелестело и забурлило, и я стал опускать хариусов в котел…

Рев раздался так близко и неожиданно, что я замер с рыбиной в руках, не веря своим ушам. Изюбрь крикнул в долине, вниз по реке, не дальше трехсот метров. Я ждал, бык должен был повторить крик или ему должны были ответить. Пауза длилась долго, я уставился в сторону рявкнувшего зверя, от напряжения начал уже сомневаться, что все это было. Но он снова запел.

Над тайгой летел древний брачный призыв лесного красавца. Моя поляна, освещенная костром, стремительно раздвигалась — раскатистый крик звенел над морозными таежными сопками, уносился в глубину ночного неба над головой и возвращался, и возвращался эхом от звезд.

Изюбрь был молодой, кричал тонко, но трубил так близко, что я боялся пошевелиться. За рекой заревел другой. Этот был крутой. Голос тяжелее, начал яростно и визгливо, потом раскатился грубо и широко по тайге и закончил злым предупреждающим визгомхрюканьем. А через короткую паузу снова заревел грубо, но закончил тонко, красиво и чисто. Звук долго висел в морозном ночном воздухе.

Третий заревел в горе. Он стоял в вершине сопки, может, с километр, но слышно его было не хуже. Он был здесь главный. Я прямо видел, как гордо красуется могучий бык, поблескивая светлыми штыками рогов… где-нибудь на скале, выступающей из леса, слушает, как внизу кричат эти двое. Спокойно смотрит на матух, пасущихся рядом на склоне, и просто так, ради того, чтобы его дамы знали, кто есть кто, начинает задирать благородную голову. Широко и мощно несется недвусмысленное предупреждение. Песня как будто и не очень громкая, но это не крик драчливой ярости и не вопль раздираемого страстью молодого, это почти музыка. Ясная музыкальная фраза, обращенная не к соперникам, но к нежным слушательницам.

Молодой молчал, тот, что за моей спиной, взвыл коротко и через паузу протрубил звонко и с переливами. У него тоже ничего получалось.

Уха кипела вовсю, пенилась через край, я отодвинул разгоревшиеся чурки и плеснул в кружку виски.

Быки продолжали реветь. Молодой подошел совсем близко к лагерю. Я не подбрасывал дров, чтобы не дымить лишнего, и слушал. Сердце затрепетало в охотничьей страсти, потом унялось и пребывало в растерянности от сложного чувства. Мне посчастливилось оказаться в непуганом краю и в это страстное время.

Драматичны отношения охотника и зверя. К ним можно по-разному относиться, но они настоящие. В них есть кровь. Живая кровь древнего противоборства.

Лет двадцать назад здесь же, на Лене, ниже заповедника это было, охотились мы с Трапезниковым «на реву». Первый день той охоты мне на всю жизнь запомнился.

Ночевали в деревне, а утром, потемну еще, вышли пробежать, как говорил Владимир Петрович, по окрестным сопкам. Впереди он в суконке, сапогах, с пустой понягой за плечами и кедровой трубой под мышкой. За ним я с ружьем. Тайга серая, застывшая, моховая тропа за ночь промерзла, по болотцам лед… На первую сопку заползли, Петрович кончик трубы послюнявил, чтоб лучше, с хрипом звучала, склонил голову набок, трубу к самой земле опустил и, задирая ее к небу, сильно потянул в себя воздух. «У-у-у-оу-оу-у-у!» — разнеслось эхо по сопкам… Потом еще пару раз позвал, но никто не откликнулся поблизости. Вдали только пели.

К одиннадцати мы намотали километров десятьдвенадцать, подустали и шли высоким и чистым сосновым лесом к ручью, о котором знал Петрович, собираясь перекусить. Рябчик взлетел из-под ног и сел неподалеку. Я показал на него Петровичу: сварим, мол, на обед. Петрович шел, думая о чем-то, посмотрел в сторону птицы:

— А если бык рядом?

— Так крикни… — я присел на валежину.

Петрович нехотя оглядел место, явно не собираясь «петь», он любил кричать с вершин.

— Тут до ручья с километр… Ну давай, — согласился Петрович и стал прилаживать трубу в угол рта.

Протрубил, замер, слушая тайгу. Тихо было, ветка где-то хрустнула, он нетерпеливо махнул трубой по ходу движения, я начал подниматься, и тут совсем рядом загремел бык. Я вперился взглядом в Петровича. Тот присел, не меньше изумленный, и зашептал:

— Вон туда пройди… да ти-ихо! — Петрович сделал болезненное лицо.

Я двинулся, крадучись, навстречу быку, веткисволочи потрескивали под ногами, дошел до толстой, обросшей мхом валежины, присел за нее. Лес был почти без подроста, хорошо все видно. Сзади «запел» Петрович, и ему немедленно отозвался бык. Он шел к нам, и он был зол. Петрович убавил уверенности в голосе, прокричал тише и в сторону. Изюбрь стоял в сотне метров, на взгорке, трубил грозно… шум ломаемых веток доносился… у меня сердце останавливалось.

Наконец бык показался. Шел твердо, не прямо к нам, а верхом, чуть стороной. Это был крупный седой зверь. Метров семьдесят-восемьдесят до него было… Я целился и не смел стрелять. Казалось, для ружья далеко и можно промазать. Бык постоял на одном месте, крикнул коротко пару раз и развернулся обратно. Когда он скрылся, я бросился к Петровичу:

— Чего не стрелял? — зашептал тот.

— Далеко было, дай твой карабин! — взгляд у меня, наверняка, был безумный.

Петрович передернул затвор и отдал:

— Подойдем к нему немного… так вот иди!

Я двинулся, спотыкаясь о кочки и озираясь на Петровича. Наконец тот замахал трубой: садись, мол. И все повторилось. Изюбрь снова вышел. Теперь он был осторожнее. Долго стоял в кустах, одну голову с огромными рогами было видно. До него было метров сто, я снял карабин с предохранителя, прицелился, но стрелять не решался, ждал, когда покажется весь. Наконец бык вышел и встал на чистом. Я затаил дыхание и потянул спуск. Выстрела не было. Я давил сильнее, курок почти уперся в скобу — карабин не стрелял. Я сполз за бревно, осмотрел предохранитель, он был спущен, и снова, осторожно высунувшись, поймал оленя на мушку. Потянул курок. Бык рыл копытом мох, крутил и тряс головой, потом замер. Я, совершенно не понимая, в чем дело, давил и давил все сильнее, выстрела все не было, и вдруг он грянул. Это было так неожиданно, что я глянул на карабин, потом на быка. Тот ровно уходил, скрываясь за кустами.

— Что у тебя за карабин?! — кинулся я к Петровичу.

— Попал? — Петрович не видел быка.

— Да какое «попал»! Что за спуск-то у тебя?!

Много-много раз потом вспоминал я тот случай. И еще, видно, буду вспоминать. И красавец-бык все будет стоять перед глазами. На самом деле, мне невероятно повезло, что так все вышло и я хорошо видел быка. Чаще всего скрадывать и стрелять приходится в густом лесу. Три осени приезжал я потом к Петровичу, пока не добыл наконец свой трофей. Не одну сотню километров намотал по тайге.

Но самое ужасное, что, став опытнее, я с горечью понял, что, скорее всего, я тогда попал в быка. От расстройства я заявил, что промазал, снега не было, и мы не стали внимательно искать кровь, но когда мы двинулись в ту сторону, куда ушел бык, вскоре подняли с лежек четырех оленух. Скорее всего, бык рухнул где-то недалеко от них, они решили, что он лег, это означало, что все спокойно, и поэтому не убежали после выстрела и охотников подпустили на двадцать-тридцать метров. Это невозможно было ни при каких других обстоятельствах. Они лежали потому, что лежал бык.

Всякий раз, когда мне вспоминается тот случай, я здорово расстраиваюсь. Дело это серьезное, и тут есть о чем жалеть. Охотник любит и уважает зверя, и погубить его просто так, а тем более из-за своей неопытности, непростительно.

Я снял уху и подбросил дров в костер. Порезал хлеб, нашел ложку… Молодой, видно, подошел слишком близко, учуял меня и замолчал. Потом замолчал на горе. Тот, что за речкой, рявкнул пару раз коротко в черноту и тоже затих. Лену не видно, только слышно, как шелестит осторожная ночная вода.

Достал пару дымящихся хариусов в миску, добавил юшки до краев. Чего-то мне не хватало. Дружков, наверное… Не то чтобы я как-то очень соскучился, просто уху все-таки лучше есть не одному. Особенно, когда ревут изюбри. Я поел, прислушиваясь к тайге и чему-то тихо радуясь.

Никогда ни этого ночного пения, ни красоты этой ночи не передать.

В полночь над тайгой снова раздались древние брачные песни. Певцов добавилось, противоборствуя, звучали высокие и низкие трубы, переливы, визги и вой… Грех было слушать их лежа.

Я выбрался из палатки на волю и расшевелил костер.

Страсть

Утро было серое, но неплохое. Тихое. Пламя костра спокойно стремилось вверх, сушило мои вещи, пахло только что сваренным кофе. От теплого прозрачного дыма колыхались бурые листочки ивы, росшей рядом. Больше листьев нигде не было. Ни на тополях, ни на тальниках, березы стояли облетевшие, готовые к зиме. И только елки, умытые дождем, выглядели весело. Как будто ждали снега.

Собирался неторопливо. Укладывал вещи в гермомешки и вспоминал ночные серенады. Однажды во время такой охоты «на реву» я наткнулся на место боя двух быков. На пятнадцать-двадцать метров вокруг вся тайга изрыта, мох сорван, не было ни одного деревца в кулак толщиной, они были вырваны с корнем или сломаны. На больших деревьях остались глубокие отметины и рваные канавы от могучих рогов.

Дождик опять начал засевать мелким пшеном речку и лес. Моторчик на малых оборотах стучит, светлая вертлявая струйка вьется за ним пузырьками. Не скучно. Посматриваю по сторонам. Там вид откроется милый на осенние сопки, тут листвяшечки склонились над гладкой Леной, насорили тонких хвоинокзолотинок и вычертили затейливую береговую линию по песку, или вдруг омут под тобой… черно, дна не видно, под толщей зеленой воды на глубине торчат толстые стволы… бог весть когда и натащило их туда… один слой замыло, другой, третий… сто, двести, а может, и пятьсот лет назад.

Я заглушил мотор и сплывал, не торопясь. На дождливые сопочки, на облака любовался. Облака плыли по реке рядом со мной, а я с ними… Бесцельное, бездумное существование. Чем я отличаюсь от этих облаков или березового листка, плывущего рядом? У меня сейчас так же, как у них, никаких дурацких желаний, я никому не могу причинить зла.

Впереди открылся Сухой Лом. Речка упиралась в большой завал из деревьев — залом, или лом по-местному, — и почти вся с легким шипением и всплесками уходила под него. Только справа оставался проход. Я вытащил лодку на косу перед самым заломом.

В последний раз с детьми здесь была дневка.

Утром я проснулся рано и сидел у костерка. Слушал нежное посапывание моих из палатки. Вдруг вижу: что-то непонятное летит через речку. Точно на меня! Сейчас схвачу рукой. Птица? Когда она приблизилась, я понял, что это сойка тащит в клюве огромную кедровую шишку. Ноша явно не по ней, ее ломает в полете, хвост то в одну сторону, то в другую, крылья как-то странно… Я хлопнул в ладоши, шишка упала прямо мне под ноги. Отличная, крупная целехонькая кедровая шишка. Я так обрадовался, что хотел немедленно своим все рассказать, даже палатку расстегнул… Но они так сладко спали.

После обеда Серега со Степой делали баню. Обложили таганок камнями и три часа жгли большой костер. Потом таганок вытащили, камни собрали в пышущую жаром кучу, а сверху поставили тент от палатки. Он сразу разбух от горячего воздуха. Мы долго парились, прыгали в ледяной прозрачный омут, сидели голые на борту лодки, а мама носила нам чай…

Дождик рябил поверхность, я прицелился и бросил, легкая блесенка плеснулась точно перед заломом, под который уходила гладь воды, туда же нырнула и моя блесна. Я подождал и совсем тихо повел, давая приманке битым мальком «покатиться» по дну… Я ждал этого удара! Их там было много! Хариус, я не сомневался, что это он, отчаянно упирался, тряс кончик удилища, кидался в стороны, но леска была прочная, и вот уже золотистый красавец заскакал по мокрым камням.

Три заброса подряд дали по рыбке, еще несколько штук попались под другим берегом, потом я бросил неудачно и зацепил блесну в заломе.

Рыбацкая страсть — штука труднообъяснимая. Что заставляет человека, под дождем, когда рыба не особенно-то и нужна, а нужно как раз плыть, ловить и ловить? Менять блесны, ходить по берегу и искать лучшие места? Кто, наконец, настойчиво требует от тебя сложить спиннинг и взять длинную удочку с мухой и обнаружить, что с этого берега ею ловить нельзя, а поэтому переплыть на залом, выбраться на скользкие бревна, под которыми прет вода? «Безумие!» — скажут спокойные люди и будут правы.

Я осторожно шел по предательски качающимся бревнам залома и вел лодку, придерживая за борт одной рукой. В другой была шестиметровая удочка, я следил, чтобы она не задела леской за торчащие отовсюду сучки… Мне оставалось пройти пару метров, когда почувствовал, что лодка дальше не идет, что-то ее не пускает. Я был в таком неустойчивом положении, что не мог обернуться и посмотреть, что там зацепилось. Стал приседать, чтобы положить удочку, и нога провалилась внутрь залома. Борт выскользнул из руки, и лодка стала быстро уходить по струе. Внутри все сжалось. Нырять было бессмысленно и опасно, бежать по залому невозможно. По берегу тоже не догнать — Лена в этом месте разбивалась на несколько лесных проток, ничего хуже нельзя было придумать…

Лодка вдруг замедлилась и, задрав нос против течения, начала ходить из стороны в сторону — чалка зацепилась за торчащее из воды бревно. Веревка едва держалась на сучке, я подошел как мог близко и замер, балансируя на бревнах и не зная, что делать. Метра два было — не достать ни до чалки, ни до лодки. Я судорожно искал вокруг палку или что-нибудь… и увидел, что лодка отцепилась и поплыла. Я прыгнул! Не думая! И попал в лодку! Не на борт, не мимо, что было реальнее всего, а в саму лодку! С качающегося в воде скользкого бревна… Если бы хоть на секунду задумался, не прыгнул бы… «Какая дурость!» — ругал самого себя, выгребая со струи.

Дальше речка помчалась узкими и бурными протоками, я поднял мотор и взял в руки весло, временами дождь припускался, кипятил воду вокруг, вздувая пузыри по темной поверхности, по лодке лупил громко, а по мне мокро.

В тихой боковой протоке стояла лосиха. Задом ко мне, опустив голову под воду. Лодку поднесло совсем близко, я постучал потихоньку по веслу, она спокойно вынула голову и повернулась ко мне, не поворачивая корпуса. С темной губастой морды текла вода, из угла рта свисала водяная трава. Она проводила меня одними глазами, принимая, видно, за проплывающий пень, и снова сунулась под воду.

Было уже полчетвертого, надо было где-то обедать. Посушиться заодно. Дождик как раз стал пореже, а временами и вовсе прекращался. Это очень приятно, когда поверхности реки никто не касается. Не падает сверху во множестве, мелко или покрупнее, и не разбегается мокрыми комариными кружками. Дождь шел уже третий день, я так к этому привык, что теперь удивлялся. Откинул капюшон и недоверчиво прищурился на глаженый шелк реки. Я прямо чувствовал, как меняется мое и без того неплохое настроение. И опять улыбался, как дурачок. И очень рад был себе такому. Быть самим собой — нечастое удовольствие в жизни.

И место для обеда тут же нарисовалось. Я ткнулся в берег к небольшой моховой полянке меж елками — как раз на одного мокрого путешественника. Набрал сушняка, и вскоре над поляной заплескалось легкое жаркое пламя. Дождь и вправду прекратился, только с тальников, склоненных над водой, срывались крупные капли. Это было не в счет. Я разделся, развесил повялиться куртку и непромокаемые штаны. Приятно возиться у костра в одном свитере. И ловко, и подсыхаешь.

Еда из свежих хариусов готовится быстро. Я плеснул масла на сковородку и, пока она нагревалась, вычистил рыбку покрупнее. Солью натер. Харюзок зашипел, забрызгался маслом, запах сковородки вкусно мешался с запахом дыма, багульника и хвои. А я уже стягивал шкуру с другого хариуса, срезал пластинки прозрачного мяса и раскладывал на тарелке. Потом посыпал перцем, солью и полил оливковым маслом. Лимон разрезал и выдавил сверху.

Это быстрое блюдо, быстро и съедается, вкус его описывать негуманно…

Собрал кусочком хлеба желтый лимонно-оливковый соус с крапинками перца, облизал пальцы и с благодарностью глянул на речку, которая дала мне эту рыбу и этот костерок.

Потом был жареный хариус с корочкой. В первый сплав Вадим все время жарил, сковорода у нас была большая, и вот он полную нажарит… он всегда готов был это делать — хоть вечером в темноте, хоть утром. Мы выпивали водочки, закусывали малосольной рыбкой и приступали к сковородке. Вадим все время ходил или выпачканный сажей и мукой, или с забинтованным обожженным пальцем. Мы с Федькой ждали, когда же ему надоест, но так и не дождались, и нахваливали его, и регулярно пили за повара.

Виски — хороший напиток, но не компанейский. Виски — цинично честный, в отличие от водки, он не притворяется, что объединяет людей. Русские не очень верят друг другу, но водке верят. Что делать, если мы растем в собственных глазах, только когда выпьем? Решая, что взять на речку, я сначала по привычке взял водки. Потом передумал.

Никто, с кем мне приходилось здесь общаться, водку не пил. Ни речка, ни елки, ни небо.

Чай дымился в кружке, парили куртка, перчатки, сопки вокруг. Небо перестало быть скучно-серым, облака обозначились, костерок был такой уютный, что подмывало поставить еще чайку, но я стал собираться.

И снова начались лесные петли с тихим течением. Лена кралась вдоль берегов узкая и настороженная, временами зависала, чуть кружась, над темными омутами. Елки клонились к воде. В тот далекий первый раз мы сидели притихшие, тайгу слушали. Федор вдруг повернулся: «Сейчас индейцы выскочат с криками из леса и стрелы засвистят!» Было очень похоже. Теперь же еще и небо было низкое и серое, и казалось, вот-вот наступит ночь. За спиной потихоньку стрекотал не знающий устали япончик.

Дождик то затихал, то снова начинал что-то шептать или с неприятным шипеньем и шумом пускался в холодные пляски на воде, ручьями тек по куртке. Он мне уже порядком надоел. Пора было останавливаться, и я поглядывал по берегам. Везде было круто, густо рос шиповник, палатку не поставить.

Было уже четверть восьмого, сумерки все вокруг сделали серым, до полной темноты оставалось полчаса, но речка все текла глубоким руслом по темнохвойной тайге без кос, без полян. С круто подмытых берегов в воду клонились елки. Я шел на моторе на самом малом, поворот за поворотом, дождь налил по щиколотку в лодке, надо было что-то делать… Надо ночевать прямо в лесу, понял я и стал смотреть, где можно зацепиться за берег.

В одном месте исхитрился заплыть между берегом и упавшим деревом, привязал лодку и, цепляясь за траву и корни обрыва, вылез наверх. То, что с воды выглядело как ровное место, оказалось кочковатым болотом. Под ногами во мху хлюпала вода. В лесу было совсем темно. Достал пилу.

Первая сухая елка, я их на ощупь, по отслаивающейся коре понимал, нашлась метрах в двадцати от берега. Свалил, порезал на полутораметровые поленья и перетаскал в лодку, потом еще одну разделал. Лодка стала тяжелее, и это была приятная тяжесть. Она успокаивала. Я понимал, что в конце концов найду ровный кусок берега, пусть и без дров. Ладонь только порвал острым сучком, она щипала, и перчатки были разного цвета.

Когда совсем стемнело, заглушил мотор и взял в руки весло. Неприятно тихо стало и совершенно черно вокруг. Но какой-то свет все же сочился с неба… Я угадывал очертания склоненных над водой деревьев, под которые мне никак не надо было. Перекаты журчали, я застревал на мелком, вылезал осторожно за борт и тянул лодку по черной воде. Так я проплыл несколько поворотов. Дождь временами прекращался, тяжелые капли гулко падали откуда-то в воду. Вокруг меня была неприятная тихая и мокрая тьма, я ничего не видел, но каждое мое движение отдавалось в тайге громким ночным эхом.

Справа обозначилась узенькая косичка, деревьев на ней, кажется, не было… Я причалил, прошел, щупая ногами ровное место, дождь как раз снова полил, палатку ставить некуда, везде тальниковая поросль по колено, но это уже было не важно.

Я разгрузился, нацепил налобный фонарик, прикрыл все тентом. Дождевик мешал, и я снял его — через полчаса буду в палатке, а в гермомешке есть сухие вещи. Я ходил в напитанный, как губка, лес, ощупью, ногами искал и пилил валежины, таскал их, скользкие и грязные, и ими растягивал палатку. Перчатки совсем порвались, их пришлось бросить.

Наконец мой тряпичный домик встал как надо, даже с избытком хорошо, кусты из-под него я вырубил, растяжки звенели. Можно было и забираться внутрь, я уже прилично промок, но настроение было такое, что я стал пилить и колоть дрова. И когда все это проделал, дождь кончился.

Костер разгорался, а я все подкладывал и подкладывал. Огонь поднимался, и вскоре стало хорошо видно мою плохонькую, заросшую тальниками косу, палатку у самой воды и даже оранжево бликующие от костра стволы тополей по краю леса. Есть не хотелось. Достал бутылку и устроился у огня.

Я был весь мокрый, конечно, но все было очень неплохо. Огонь взлетал выше головы. Сделал хороший глоток. Пар шел от штанов и свитера.

Грел руки, кружку с вискарем и, расслабленно улыбаясь, думал: зачем я здесь? Сижу вот на сырой ночной косе, жгу костер…

Так я просидел долго. Просто глядел в огонь.

Виски кончился.

Дрова тоже.

Крылья

Я пил чай и рассматривал свой неловкий вчерашний ночлег. Кусты, вырубленные и отброшенные на другие кусты, выгоревший круг большого костра, палатка у воды. В нормальных условиях и не глянул бы сюда, не то что ночевать.

Было немного жаль, что так пришлось. Места стоянок хорошо запоминаются. Пока тент ставишь, у костра возишься… закатом полюбуешься, утром солнце поднимается над лесом… Много красивых мест осталось в памяти. Это, наверное, не останется. Так я думал, прихлебывая из кружки. Тут и запоминать-то нечего было. Как невзрачный, неяркий человек, встретившийся в жизни и помогший тебе… не помнишь его потом. И даже почему-то не стыдно.

Слил воду из лодки, сложил вещи. Пустая, косичка стала совсем скучной. Отчалил и все смотрел на нее.

Всего через сотню метров река плавно огибала просторный чистый мыс с чьим-то старым кострищем. Я только усмехнулся, как нами распоряжается судьба. Вчера ночью ей надо было поступить со мной так.

Лена по-прежнему катила таежная, неторопливая. Елки и сосны замерли по берегам, какие-то клонились к реке, а часто и лежали в воде, еще зеленые и живые; в их струящейся, журчащей тени стояли жирные осенние ленки. Я обруливал деревья, ленки осторожно отходили в сторону.

Так и плыл. Сначала заголубели прорешки в облаках, потом явилось солнце. Поверхность реки и берега парили, лодка быстро просыхала, я снял куртку. Вокруг веселело на глазах. Желтые сопки грелись под солнцем, и снова стало много синего, слегка выцветшего за лето неба. Начали попадаться уютные лесные поляны. К одной из них я вскоре и пристал.

Наломал веток с сухих сосенок, поставил котелок и улегся на траву у огня.

Люблю такие места. Полянка небольшая над речкой, в сухом сосняке… багульником пахнет, костер белый дым стелет по реке. Вода прозрачная, над замшелыми каменными плитами ее и не видно, только неторопливо и загадочно вьются водяные пряди. Смотришь на них и кажется, вот-вот что-то поймешь в этой жизни.

В котелке будто комары зазвенели, я приготовил заварку, и тут пошел снег, а вместе с ним дождь крупными редкими каплями, они летели быстрее беззаботных снежинок. Необычно было — небо высокое и чистое, а дождь пятнал солнечную речку, и снежинки вместе с дымом уплывали вниз по реке. Бросил в бурлящую воду горсть чая и снял котелок.

Странное со мной творилось. Я не ужинал вчера, утром только чаю попил, а есть не хотелось. Я никуда не торопился, вообще не думал об этом, и меня совершенно не волновало, где сегодня придется ночевать и что есть.

Опять в голову забрели те вольные облака, спокойно плывущие по темной воде рядом с лодкой.

Когда тебя нет, тогда-то все и правильно, когда же тебя слишком много — тогда беда… — так я думал, беззаботно глядя в небо.

Ничего не хотелось, а было просто спокойно и хорошо. Словно наступило время вечного блаженства. И душа, и даже мое полувековое тело были в таком отличном порядке, что не было никаких мыслей и желаний. Кроме удовольствия любоваться окружающим, и, щурясь от нежности, вспоминать близких людей, и улыбаться этому тихому осеннему солнцу.

Две елки с двух берегов склонились навстречу друг другу над самой водой и почти касались вершинами.

Так, видно, и мы с Таней — на разных берегах выросли и тянемся друг к другу, как можем. Когда коснемся, упадем уже, и что будет дальше, никому еще не удалось выяснить. Наверное, все будет хорошо… Я звонил ей сегодня.

Сосны в вечернем солнце желтели последним теплом. Костерок прогорел. Дым поднимался вверх, прямо к небу, как моя молитва о красоте этого мира.

Это любовь. Вот как это называется. К высокому небу, к солнцу, растворенному в воде, к рыжим листвяшкам, к запаху костра и морозца, к желтому и синему осеннему.

И к близким, конечно.

Слава Богу, что она есть.

Тихо было. Светленькие, почти бестелесные насекомые побольше комара, поменьше бабочки пытались перелететь речку. У них не получалось, много-много безжизненных их плыло по реке. Может, впрочем, кто-то и перелетал, их же много было. Крылышки слабенькие, почти призрачные, но они старались. Теплый от реки воздух поддерживал их.

Обязательно кто-то должен был.

Рассказы

Один старик, кот да пес

Погода стояла сырая, туманы висели. Конец февраля, ни зима, ни весна, не пойми что. Дни тянулись длинно, серо, и старик спал помногу, коротая время, но только отлеживал кости, чувствовал себя еще хуже, и думалось ему сквозь дрему, что эту весну он уже не посмотрит. Он спокоен был возле этой мысли, она его не пугала, иногда совершенно ясно понимал, что уже бы и хватит. Пса вот только с котом надо было кормить.

Грачи прилетели вечером. Он шел от поленницы с охапкой дров, замер, поднимая голову. Необычно тихие сидели они на тополе у своих гнезд. Старик обычно бывал им рад и веселел — птицы приносили тепло, а тут набрякшее холодом белесое небо, снега по колено… Зима кругом лежала тяжело. Нахохлившиеся, усталые птицы подтверждали это, и ему непонятно было, зачем они прилетели.

К утру мороз завернул как следует — изба выстыла, и окна заморозило. Север гудел в трубу, брякал чем-то в худом дворе. Старик лежал, ни о чем особенно не думая, перебирая всякое в голове, вставать не хотелось, спать тоже, и он просто глядел на угол стола с треснутым чайным бокалом, ложечка из него торчала. Про птиц вспомнил. Прислушался, не слышно их было. Солнце как раз начало подниматься, заиграло холодно морозными узорами окон.

Сполз с койки, подержался за металлическую спинку, распрямляясь. До фуфайки дотянулся и присел к печке на скамеечку. Тут у него по привычке все было заготовлено. Дрова, растопка. Натолкал, поджег и той же спичкой, обжигая скрюченные пальцы, «Приму» подкурил. Прислушался, сигарета сегодня неплохо, без кашля курилась, приятно. Ольховые поленья темнели и занимались огнем.

Солнце поднималось. Старик подошел, прищурился в незатянутый верх окна. Не было грачей. Небо морозно голубело сквозь корявые ветки старого тополя. На гнездах, как и раньше, лежал снег. Улетели куда-то. Может, и обратно… К концу жизни он перестал оценивать происходящее вокруг. Все вели себя так, как вели, и почему так, а не иначе, никогда не понять было. Мелкие блестки инея, искрясь на морозце, легко сыпались с дерева.

Холодно еще было в избе, и он пил чай в фуфайке, шапке и валенках. Он давно уже ничего не ел по утрам. Не хотелось. Грелся чаем. В окошко глядел на укрытую снегами пойму Тихомандрицы. Небо синело, снега искрились, речка протаяла темными вытянутыми пятнами и парила под солнцем. Тальники и высокие речные травы застыли в инее, будто посыпанные сахаром. Лицо старика казалось непроницаемым и даже скучным, но самому ему тепло и мягко было на душе от всего этого дела. Он мысленно брел вдоль солнечной Тихомандрицы, и ни глубокий снег, ни холод не могли помешать его неторопливому пути. Воспоминания не стареют, он знал это, они становятся спокойнее.

Пол-ложечки сахара насыпал, помешал, почмокал беззубым ртом, заглянул в банку с песком, где не больше четверти оставалось. Стал вспоминать, что у него есть на обед, но не вспомнил и пошел в сени посмотреть в кастрюлях. По дороге подгорающую собачью еду унюхал и отставил в сторону, в печке ярилось красное, жадно выскакивало наверх. Старик столкнул на место печные кружки, взял парящий чугун рукавами фуфайки и, осторожно переступая высокие пороги, выбрался на улицу. Старая суконная ушанка развязалась и смешно кивала одним ухом.

На Нюшкиной избе сидел грач. Изба давно завалилась, один передний угол торчал с куском крыши, со многими слоями щепы. На нем и сидела черная птица. Втянула голову в плечи, не встревожилась, увидев человека. Может, и не видела…

Старик, мелко щупая ногой, спустился по обледеневшим деревянным ступеням. Дунай, побрякивая цепью, кивал когда-то рыже-черной, а теперь седой облезлой мордой со слеповатыми глазами, пытаясь унюхать, что там у него сегодня. Сегодня было, как и вчера — картошка вареная с кусочком старого сала — Колька, дай бог ему здоровья, осенью привез мешок свиных обрезков. Большой мохнатый пес благодарно вильнул хвостом. Васька, просыпаясь, выбрался из собачьей будки, оттягивал поочередно задние лапы. Когда-то кот тоже был большой, черный и пушистый. Облез от старости. Старик считал кота старее себя, тот своей пушистой задницей напоминал ему древнего, выжившего из ума дедка, который портки до половины надел, а дальше забыл, да так и идет. Старик прямо смеялся над ним — было занятно, что есть кто-то, кто старше и слабее, за кем хочешь не хочешь, а надо ходить. И нет ничего хуже, когда самый старый ты.

Он перехватил чугунок ловчее и стал переливать. Дунай, как и хозяин, забыл уже, когда ел жадно и помногу, и теперь сидел на расстоянии и посматривал на своих друзей. На старика, который его кормил и брал с собой в лес, и на Ваську, с которым они много лет уже спали в одной будке, когда бывало не очень холодно. В холода кот уходил к старику.

Васька направился было к миске, но дед пихнул его в бок. Кот и внимания не обратил. Сел и стал вылизываться со сна. Потом поднял на деда круглую голову, уши на ней были давно отморожены, и мявкнул что-то сипло и грубо.

— Я тебе дам… иди за мышами вон сходи! — выругался беззлобно старик и стал распрямляться, покряхтывая. С утра его всегда кособочило, иногда, правда, и целый день…

Он вернулся в избу, постоял, раздумывая. Потрогал шершавое тепло печки, заглянул внутрь и закрыл задвижку. Печка, занимающая почти четверть избы, была небеленая, осенью подмазанная глиной и растрескавшаяся уже, а так и небеленая. Дома ничего делать не хотелось, лучше на улицу. На солнышко морозное посмотреть.

Старик надел уличные валенки с глубокими галошами, неторопливо застегнул фуфайку до самого верха, шапку завязал под подбородком и вышел на крыльцо.

Ему повезло, что один жил в Тупиках. С Катей лучше было, оно ясно, но когда Катя померла, он остался один на всю деревню. Летом в два дома приезжали дачники, но они к нему редко заходили, а уж с осени до весны он жил один. Никто не мешал.

Цветущее, синее и желтое грибное лето сменялось серой мокрой осенью, потом дождь превращался в снег, мело, изба трещала от морозов, день становился короток… а потом опять являлось тепло, снега тяжелели и садились, речка вздувалась, поднимала лед, бурлила грязной водой… и снова все пробивалось сквозь мертвую корку, распускалось и наливалось жизнью. Из года в год. Умершее оживало, и все возвращалось на круги своя. В этом круговороте был большой смысл, и его приятно было наблюдать.

Сам старик жил иначе, он шел сквозь эти круги жизни, внешне все слабее в них участвуя, на самом же деле все больше и больше им принадлежа. Ему оставался последний шаг — тоже как-нибудь иначе устроиться в этом мире. Он чувствовал, что это совсем неплохо.

— Как же так? — приставал какой-нибудь выпивший заезжий рыбачок. — Одному-то скука, дед!

Старик и не пытался ничего объяснить. Вот сейчас он знал, что ничего не будет делать, а ему будет хорошо. Так хорошо, что лучше не надо. И никто его не будет принуждать ни к чему. Раньше он от работы так бывал доволен. От скошенного, валками лежащего луга, вспаханного поля или высокой морозной кучи наколотых дров у дома. Когда-то они радовались, даже выпивали по маленькой с Катей, если у них что-то появлялось, а теперь он перестал любить вещи. Не надо ничего уже было, и от этого, оттого, что ничего ему не надо, было хорошо. Мог взять и пойти, куда хочет. Как в детстве или даже лучше, потому что в детстве все равно что-то надо от жизни — не тебе, так отцу с мамкой. А теперь вот, слава богу, ничего не надо.

Он взял лыжи, увязанные веревочкой, и краем обледеневшей дорожки стал осторожно подниматься за избу, в огород. Дунай всегда заранее знал, куда старик пойдет, и теперь лежал в той стороне рядом с дорожкой. Старик нагнулся и легко расстегнул ветхий ошейник.

Васька не пошел, раньше всегда до озера с ними ходил по дедовой лыжне, иногда проваливался по самые уши, замирал, недовольно обернувшись, и Дунай его носом под брюхо выпёхивал… теперь не пошел. Да и сам старик ни разу в этом году не сходил на рыбалку. С лыжами на плече он тащился мимо старого дровника, полного трухлявых, сгнивших от времени и почти негодных уже дров, мимо сенного когда-то сарая, куда он каждый год подкашивал свежего сена. Он не знал, зачем косит, ворошит, а потом носит это сено взамен старого — ни коровы, ни коз давно не было. Может, и для запаха. Заезжим рыбакам, не знавшим деревенской жизни, нравился запах свежего сена в сарае. Они хранили там свои резиновые лодки и удочки, а иногда и ночевали… Старик раньше знал их по именам, а потом перестал различать — люди и люди. И они перестали обращать на него внимание. Сами чинили сенник, заходили в дом, брали или оставляли ключи.

Старик уже вышел за осек[1], но остановился. Назад обернулся. Посмотрел на старые ветлы над речкой, они едва различались за тихо сыплющимся снежком. Судя по тишине, грачей и там не было. Улетели, зима, значит, возвращается, — в который уже раз шершавая эта мысль поерзала в голове. Старику не хотелось, чтобы они улетали. Он и сейчас-то шел поглядеть, нет ли где проталин в полях, где им было что поклевать.

Когда долгую зиму просидишь, когда ночи такие длинные, что и не знаешь иногда, утро ли, вечер, то уж, конечно, соскучишься. Весной и Колька со своей автолавкой начинает к нему заворачивать, хоть раз в неделю, а бывает. Зимой почти не ездит. Дорогу не чистят.

Деревня никогда не была большой, хотя иногда ему казалось, что была. Дорога — когда-то брусчатка, мощенная ровным камнем, — подходила к Тупикам сверху из Мишелевского леса, в середине деревни сворачивала вниз, к речке, гремела каменным, помещичьим еще мостиком через Тихомандрицу и дальше виляла берегом, потом шла ровной лесной просекой. Следующая деревня была Поповка, там тоже никого не осталось.

Дворов шестьдесят было когда-то в его Тупиках. Не повезло деревне. Сначала укрупняли, в райцентр переселили, потом разрешили вернуться, а потом вообще передали в другой район. Он вспомнил, как переселялись, ломали хороший, только что перекрытый двор, как выла мать, а ему, пацаненку, было страшно. Отец, нестарый еще тогда, не стал в Поповке отстраиваться, такие же, как он, переселенные, без дворов собутыльники нашлись, выпивать начал и замерз пьяный. Остался их наспех собранный дом без сеней и даже без забора вокруг.

Хорошо когда-то было в его деревне, теперь, правда, и не угадывалось ничего, и надо было объяснять, что растащили, что в землю ушло, а что заросло без людской заботы… но его никто не спрашивал. Давнымдавно уже не спрашивал. Как, мол, оно раньше-то было? Старик иногда с удивлением об этом думал. Ему было очень интересно, что раньше, например, было что-то хорошо придумано, а теперь совсем никак. Это важно было понять. Но люди — они тоже стали разными — те, что жили здесь давно, и сегодняшние. Старику мнилось иногда, что те прежние люди бесследно исчезли с этой земли, а эти нынешние родились как-то сами по себе, совсем другими и ни к тем прежним, ни к этой земле отношения уже не имеют.

Он тащился крепким снежным настом, мелко переставляя лыжи, опирался на палку и думал о грачах. Что они едят? Червяков — это понятно, за плугом, за бороной собирают… А чего же сейчас? Они всегда прилетали, когда поля начинали чернеть из-под снега, вдоль дорог собирали, когда по тем дорогам ездили на лошадях. Кое-чем кормились. А теперь-то как?

Нельзя было сказать, что он как-то уж особенно любил этих грачей, даже скорее и не любил за гомон да изгаженный пометом двор, но потом уже, когда Катя померла, стал ждать их каждую весну. Двор оживал, галдел птичьими заботами. Многое в жизни стало неважным, а это наоборот почему-то.

Заранее начинал поглядывать на небо, прикидывал, когда объявятся в этом году, и чаще всего утром вдруг слышал знакомый разговорчик сквозь стены. Вскоре и таять начинало как следует. Грачи были верной приметой.

Он стоял на опушке, глядя на крышу своей избы у речки, на другие повалившиеся и еще стоящие, давно опустевшие жилища людей. Катю свою вспомнил. Когда она жива была, полегче было. Он ее носил. Обезножела Катя, полола в огороде и упала, как скошенная трава. Смотрит на него, а ногами не может шевельнуть. В больнице долго лежала, но так и осталось. Он придумал коляску из велосипедных колес, и она все из нее делала — и в огороде, и у плиты, пол даже мыла… Ну и носил, конечно. В огород, в баню носил свою Катю на руках. Нетяжелая была. Она и вообще-то никогда не была толстая, только когда беременная. Хоть и старый уже, а поднимал, справлялся. Даже смеялись они вместе на это дело, когда он брал ее на руки, как молодую. Катя так и говорила тихо: молодую-то, мол, не носил. Или он принесет ее в баню… хоть и старик уже, а бывало и стеснялся… Всю жизнь они стеснялись друг друга — отчего это?

Он потоптался еще, разглядывая деревню, и пошел обратно.

Было двадцать третье февраля. Старику всегда в этот день непонятно на душе бывало. И тяжеловато, и всяко-разно, иногда, правда, и ничего. Сынок Нюшкин родился двадцать третьего февраля. Они пьянствовали с дружком Колькой. По-соседски начали, а потом Колька еще полдеревни напоил — у них с Нюшкой детей больше десяти лет не было, и Колька тогда чуть не неделю пил.

Старик стоял среди избы с охапкой дров, снег с них стаивал в тепле и бряцал льдышками об пол.

Ему тридцать с чем-то было, Нюше поменьше, у него уже двое пацанов бегали и Катя Юлькой была беременная. С большим пузом ходила…

Свалил дрова к печке. Поленья покатились вразнобой, загремели по чугунку, по грязной собачьей кастрюле… Сел на табуретку, глядя в давно не мытый пол. Васька подошел и тоже сел, хотел почесаться, да так и застыл, задумался с поднятой задней лапой.

Конец мая был, выходной, дело было с утра, и ни он, ни Нюша не были на работе. А Колька? Где в тот час был его сосед и собутыльник, он не знал. Он точно помнил, как завернул серп в мешок и пошел в лес за травой для кроликов и даже полмешка набил уже. А она просто так пришла. Он тогда ее испугался, не то, что она тихо вышла босыми ногами под серп, но вообще, что она появилась… Он давно уже чувствовал что-то такое… вздрогнул, на пятку присел, серп перехватил за лезвие и уставился хмуро на Нюшу. А может, и не хмуро… но не очень ласково.

Она, подобрав подол, так что белые и гладкие ее коленки оголились, опустилась перед ним на траву. Он эти коленки вот уж полвека помнит. Прямо перед ним, знала, что делает, сначала на коленки… так… разведенные слегка… а потом на пятки села. Они смотрели друг на друга, и ему неудобно было отвернуться или встать и отойти. Нюша достала из-за пазухи стакан, четвертинку и кусок хлеба, налила:

— Выпей-ка, Гриша!

Сказала и прямо в глаза ему глядела. Мать так ему говорила: молока выпей, Гриша… Так вот и она тогда, нельзя было не выпить, и Гришка, положив серп и вытерев руки о рубашку, принял стакан и неторопливо выпил. На лице его все еще было удивление, и, может быть, ему даже о чем-то и хотелось спросить, но он не спрашивал. Носом пошмыгал, послушал, как водка бежит и согревает до самого низу, и даже вроде порадовался, что с утра стаканчик опрокинул, — может, тогда праздник какой-то был. Полегче стало, подумал, отдавая стакан, что она, может, только это и хотела, за серпом потянулся. Но она отбросила серп и стакан под куст…

— Николай Николаич! Законный боец Красной Армии! — орал пьяный сосед, поднимая кулек с малышом над головой, — как раз двадцать третьего февраля он и родился.

Не хотел тогда уйти от нее. Хотел бы, ушел. Но не ушел и вот уж пятьдесят лет вспоминает. Как о чем-то важном, что случилось в его жизни. Это когда думает о Нюше, а когда о Кольке, то вроде и неловко, но он про Кольку редко думает. Да и Нюша — крепкая была баба. Никогда потом ни одним словом, ничего… Ни трезвая, ни выпившая. Не подмигнула даже ни разу — мол, как сынок? И еще старик помнил, как он все-таки ждал, что она еще позовет… Даже подстраивался, чтоб вдвоем остались… но не вышло! И он хоть и подстраивался, а с благодарностью думал о ней за это.

Поднялся и пошел в сени. Постоял, то ли привыкая к темноте, то ли думая о чем-то, потом на крыльцо вышел, посмотрел в сторону Нюшкиного двора. На бурьян, где она жила когда-то. Вернулся, вытянул бутылку из-за кадушки с крупами, отер пыль и тут услышал, как на дереве опять зашумели. Выглянул. Птицы подлетали, ему показалось, парочками, шумно махали крыльями, садились у гнезд, но не кричали. Голодные, думал старик, как же не голодные? Где же им теперь? Он вернулся к кадке с крупой, перебрал несколько пакетов — немного было — и положил все на место. Крышкой прикрыл от мышей.

Поставил бутылку на стол, поглядел за окно — грачи ходили по двору, клевали из Дунаевой миски. Никогда такого не было. На заборе сидели. Васька из будки прицеливался на ближайших, но, как будто вспоминая о чем-то, недовольно прятался, одни глаза и седая бахрома ушей торчали из-за порожка будки. Дунай лежал в стороне, головой на лапах и даже слегка отвернувшись, будто не хотел мешать. Или извинялся, что мало оставил. Грачи тщательно обследовали мятую алюминиевую лоханку, звонко стучали по ней светлыми клювами.

Вечером Васька все-таки принес грача. Старик вымыл посуду, вышел на крыльцо выплеснуть и увидел разодранную птицу. Васька не стал есть — кожа да кости был тот грач.

В погреб полез. Лампочку довернул, засветил. Картошки было мало. В прошлом году мороз случился в мае, всходы померзли, и вся картошка вышла с голубиное яйцо. Сажал крупнее. Ведра два, два с половиной оставалось, а до новой еще полгода. Старик нагреб неполное ведро и полез наверх. Поставил на плиту.

Когда сварилась, себе, псу и коту отложил, натолок и полил маслом, остальное рассыпал по дорожке. Сумерки наползали. Грачи так и не спустились. Он зажег лампу и сел ужинать. Васька есть не стал, даже не подошел к своей миске. Сидел у двери, спиной к порогу и не отрываясь смотрел на старика.

Ночью кот помер. Пес под утро начал подвывать, бренчал цепью, взлаивал глухо. Старик выходил, но ничего не понял, а только наматерил Дуная. Утром они нашли Ваську за огородом. Тот лежал, вытянувшись на боку, на тропинке, ведущей в лес, а старик стоял и не знал, что делать. Даже как взять его и где закопать.

Дунай сидел рядом. Он как будто все уже знал. Не обнюхал, не ткнулся носом Ваське под пузо, как он это часто делал со своим приятелем, а просто сидел и смотрел себе под ноги.

Пес перестал жрать. Утром не ел, в обед старик принес ему кусок вареной солонины, тот посмотрел на мясо, на старика и даже хвостом шевельнул, но есть не стал.

— Ты что, Дунайка, нажрались чего-то с Васькой на пару? — Он ощупал его нос. Нос пса, как и руки старика, был сухой.

Сходил за очками. Глаза у Дуная были красные, поблекшие, с мутными пленочками. Старик рассматривал его и думал, что, может, он теперь всегда такой… он его через очки никогда не видел. Отвязал от цепи, пес не обрадовался, как обычно, а виновато подошел к будке и, тяжело потоптавшись, лег, свернувшись. Тогда старик пошел на хитрость, взял лыжи на плечо и, поглядывая на пса, двинулся к лесу. Дунай не реагировал. Даже не смотрел в его сторону.

На другой день старик завел его в дом, пса пошатывало, супу ему сварил, постелил у порога фуфайку.

Там он и помер. Старик крепко заснул под утро и не слышал, как уходил пес.

Земля в лесу под глубоким снегом была болееменее мягкая, не застывшая. Он целый день провозился. Пока выкопал, пока притащил. Положил обоих в одну яму. Как они спали вместе — кот между лапами под брюхом у Дуная, — так и устроил.

Кот с псом, получалось, были его близкими. Он о них заботился, а пес его любил… да и Васька тоже… неплохой был Васька. Старый, облезлый, но это в последнее время, а раньше ничего, ласковый, мышей и крыс приносил к крыльцу. Игрался с Дунаем, нападал…

Он сидел с налитой рюмкой, забыв о ней. Грачей не было. Во дворе и на дереве было пусто. В избе холодно. Старик затопил, сел к окну и увидел свою так и не выпитую водку. Подумал, что закуски нет и что надо бы сварить щи. Квашеная капуста была, картошка, морковь и лук. Старик даже повеселел. Солонины, жалко, не было уже и тушенки тоже, но и без них можно сварить. Ему представился большой чугунок щей, запах от них из печки. Щи означали жизнь, хлопоты, Васька, кстати, и Дунайка очень одобряли щи. Он видел, как чистит картошку, как варит и как потом ест…

…Дальше шли какие-то пустые-пустые мысли, как в старом кино, когда кончался фильм, замолкала музыка и шелестела пустая пленка: мелькания, серое, серое, кресты, перечеркивающие экран, потом белое полотно, а потом механик останавливал все и загорался яркий свет.

Смысла в его жизни совсем не осталось. Он ясно понимал, что все уже передумано по сто раз и ему не только не хочется вспоминать, но даже и скучно, две заботушки его околели, будто сговорились… Не было смысла варить щи. Кому они…

— Всё переделал, всё… — бормотал про себя, — больше ничего, все на месте. Васька, Дунай…

Птицы вдруг объявились, он увидел их в окно. Вышел, долго смотрел. Они его не боялись, подчистили картошку и расселись на заборе, на Дунаевой будке с мертвой темной дырой. Старик замерз, вернулся в дом и открыл сундук. С килограмм старого гороха, немного гречки, пшена пачка, перловка на донышке в наволочке, масла подсолнечного две бутылки, соль… Он засыпал все в два чугуна, не мытые с прежней варки, думая о том, что птиц много и этих чугунов им все равно не хватит. Дровишек подбросил. Пока варил, стемнело. Грачи сидели тихо. Старик перемешал варево, вылил в него бутылку постного масла. Утром можно было отдать.

Очистил себе пару холодных картофелин. Еле тлевшая керосиновая лампа погасла. Он поболтал ее — керосина не было. Керосин еще был в сарае, но он не пошел. Посидел, подумал о чем-то долго, потом встал, нашел в темноте фуфайку и рассыпал чугуны вдоль дорожки. В дом вернулся.

— Ты меня прости, Катя. — Ему казалось, что они уже встретились и она все про него знает, и от кого у Нюшки сын, тоже… — Прости, что так вышло…

Ему не было стыдно перед ней, просто соскучился и хотелось поговорить, но слов больше не было. Они с Катей не очень разговорчивые были. Совсем темно сделалось в избе, от прогоревшей печки чуть только подсвечивало, и в темноте ему даже и лучше было — видел Катины глаза, улыбку, она всегда виновато почему-то улыбалась.

Плеснув мимо рюмки, налил еще и застыл, нахмурившись — а вдруг там Катю не найти будет? Эта мысль не раз к нему приходила. Может, там людей так намешано… а может, и Кате дела до него уже нет, и он там тоже переменится и не станет ее искать?!

Старик недовольно нахмурился, тронул давно небритую щеку и, отставив рюмку, ощупью открыл шкафчик, где у него хранились помазок в стаканчике и бритва.

Иван и Вася

Вася уперся, нога в рваной галоше проскользнула по снегу, но сани сдвинулись, и он потянул, пыхтя и послеживая, чтобы не сваливалось. В санях были неудобные листы шифера, цеплялись за все. Вася тащил и матерился вполголоса: на снег, залепляющий глаза, на оторвавшуюся заплатку на штанах, на грязные кальсоны, светящиеся сквозь открывшуюся дырку, на речку, переходя через которую он обязательно подпитывал валенки, и они уже были неподъемные. Вскоре, мокрый, как мышь из проруби, был уже в своем дворе. Это была последняя ходка, он разгрузился в высокий штабель, подровнял, досками прикрыл и как следует, чтобы не торчало, засыпал все снегом. Здоровый сугроб получился. Вася взял метлу и замел следы саней.

В доме напихал дров в холодную печку. Руки тряслись от усталости. Одежда под ватником вся была насквозь, он целый день сегодня без остановок таскал, даже пообедать не забежал.

Этот шифер он присмотрел еще летом. Сева — художник-дачник из их деревни — попросил помочь разгрузить. И они с Иваном перетаскали двадцать пять новеньких листов под крышу, под замок аккуратно сложили к Севе на задний двор. Шифер был необычный, гладкий, прямо приятно было его руками брать. Василий с Иваном такого не видывали. Сева бутылку и закуску выставил, предлагал еще деньги за работу, но они с Иваном отказались, помогли по-соседски, какие уж деньги, выпили, правда, и вторую бутылку, больше у художника не было.

Сева-художник думал поменять крышу до дождей, да так и не приехал больше. В октябре Вася не выдержал и как-то ночью унес на себе два листа шифера. Те, что прикрывали доски на улице. Сообразил, что, скорее всего, Сева уже не приедет в этом году. Домой, однако, сразу не понес, в лесу спрятал.

Потом, снег уже выпал, еще четыре листа к тем двум перенес. Сева — все, что ли, художники такие простодыры — и не скрывал, куда ключ от двора прячет. Почему взял четыре, а не пять или десять листов, Вася не знал, думал об этом, даже иногда и переживал, что маловато взял, но ответа не было. Может, просто тяжело таскать было. И теперь вот дождался хорошего снегопада, чтобы следов не осталось, и все вывез на санках. Там, за шифером, еще новенькая электрическая плитка была спрятана, не наша, хорошая, у Васи своя уже на ладан дышала, но он не тронул. Посмотрел, даже в розетку включил, как быстро греется, и не взял. Все-таки чужое, да и больно заметная плитка, таких здесь не продают. Он и шифер-то поначалу не хотел весь забирать, потом посмотрел на остатки, подумал, сколько тут им лежать, и забрал. Последняя ходка тяжело далась, еле ноги волок, но теперь у Васи за домом хорошо припрятанное все лежало.

Вася посмотрел в окно, не видно было в темноте, но он знал, что снег идет все так же густо. Ему и от снега, и от обретенного шифера теплее на душе стало. Вроде и бояться некого — в деревне зимой всего три дома жилых, на его конце вообще никого, а все-таки неприятно, если б увидели.

Вася пьет чай, телевизор шутит без умолку на всех программах и сам же над своими шутками хохочет. Вася его не слушает, Вася думает, неплохо было бы выпить, но ничего нет. Когда наломаешься хорошо, всегда хочется выпить, а он сегодня с утра, темно еще было, вышел на работу. Он утром так и сказал сам себе: «Ну, за работу, Василий Николаич», надел варежки и шагнул за дверь. Пять ходок сделал и закончил, считай, уже в темноте. Хорошо было бы хоть четвертинку махнуть, грузди еще есть, груздями бы закусил. Васе скоро шестьдесят пять, он много не пьет — голова что-то не то, болит с похмелья.

Он опять представляет, как Сева-художник весной или летом приедет, откроет избу, пройдет во двор, может, сразу и не заметит, он уже и забыл, наверное, про этот шифер, но потом, конечно, увидит. Васе опять становится страшновато. Он пока возил, все время представлял себе что-то такое, и ему нет-нет, а прихватывало низ живота, он останавливался, осматривался, но потом материл себя и пер дальше.

— Не придет он никогда! — говорит Вася громко вслух и решительно, подчеркивая справедливость мысли, встает с табуретки, будто собираясь куда-то идти, но тут же садится. Идти ему некуда, а ноги гудят от усталости. — Даже спросить не придет, — бормочет, стягивая мокрые носки. — Новый шифер купит, привезет молча, и все. Интересно, помочь-то попросит?

Вася успокаивается, он хорошо знает художника. Денег займешь — можно не отдавать, не спросит никогда, а потом опять дает, как будто ты ему не должен. Сам Вася не злоупотребляет, а вот Ванька-свинья все время там кормится. То надо, это, Сева, выручай по-соседски! Деловой такой! Хорошо, если через раз отдает…

При мысли про соседа Ивана Васю как будто начинает мучить совесть, но тут же и приятно на душе делается. Даже скорее приятно, чем стыдно. Двадцать семь листов, новенький, гладкий. И никто, — Вася хмыкает, улыбается, мелко качает головой и даже плечами, не веря своему счастью, — никто не встретился. Если бы встретился, сказал бы, что в лесу нашел осенью, решил вот по снегу перевозить. Кто-то, мол, скоммуниздил, наверное, да в лесу спрятал, строители-молдаване, скорее всего, что веранду москвичу пристраивали… Он эту фразу сто раз про себя прокрутил, пока таскал. Иногда ему виделось, что вот он тянет сани по своему следу, а впереди на этом следу сам Сева стоит. Вася мысленно поднимал голову и строго и даже зло смотрел на художника: что, мол, на пути встал. И Сева уступал дорогу. Вася его не боялся. Он хорошо это понимал. Вот если бы Иван встал на пути.

Иван — Васин ровесник — жил с женой на другом конце деревни. Так-то они были вроде как приятели, иной раз по случаю и водки выпьют, но про шифер Васе очень не хотелось, чтобы Иван узнал. Наверное, потому, что вместе разгружали и Иван тоже видел, где ключи Сева держит, то есть этот шифер получался как бы общий у них с Иваном. Не хотелось… Он из-за этого даже круг немалый сделал, чтобы Ваньке на глаза не попасться.

Одно плохо — Вася не знает, куда ему этот шифер девать. Он ему не нужен. Все крыши целые, слава богу. Не знает, а все равно настроение хорошее. Как ни верти — приобретенье! Васе само слово нравится.

— Брел-брел и приобрел! — бормочет он вслух. — А не я, так Иван упер бы… — Вася снял и другой носок. «Надо завтра в район съездить, водки купить…» — подумал, понюхал носок и зевнул так, что челюсть хрустнула на всю избу. Вскоре он уже храпел сном праведника. У него так всегда бывало после хорошей работы.

Утром, не рассвело еще, пошел к Ивану — попросить, чтоб подбросил до автобуса семь километров. В их деревню автобус не ходит, а у Ивана трактор. Ноги в сенях обмахнул веником, зашел в избу, поздоровался. Настроение — еще лучше, чем вчера. Если бы не шифер, а что другое, обязательно похвастался бы Ивану. Выпили бы, может. Но тут и дело-то неплохое вроде, а не похвастаешься.

Иван — сухощавый высокий мужик — заканчивал завтракать. Вытер масляный рот тыльной стороной мозолистой, корявой ладони, посмотрел на Васю, не как всегда — безразлично, но как будто с прищуром. Даже и хитро посмотрел. Вася отвел глаза, высматривая, на что сесть.

— Здорово, сосед! — Иван и поздоровался врастяжечку, со значением.

Вася сел на табуретку, соображая, что ответить. Хотелось что-то совсем постороннее, далекое отсюда и от шифера, да в голову не шло. Кот ластился к ногам Ивана, урчал, терся головой о тапочек.

— Надо… эта… у тебя забрать кота, — пошутил вдруг Вася.

— Чегой-то? — худощавая морда Ивана продолжала глядеть ехидно.

— А ты его не кормишь! Сам-то нажрался, а кота?

— Так чего же ему… сметаны? — Иван опять посмотрел на Васю, как на кота, стащившего ту самую сметану.

Все знает про шифер, окончательно понял Вася и вспотел.

— Да хоть и сметаны, а так он околеет… — сказал просто так, сам раздумывал: может, признаться про шифер. По-свойски… сказать, что перевез, мол, к себе, крышу надо крыть.

— Не околеет. У Нинки чего-нибудь стащит. У нас только отвернись, да, Вась? — обратился Иван к коту и погладил его ногой.

— Что же ты его не прибьешь?

— За что?

— А… не воруй! — язык у Васи на что-то наткнулся во рту. Он закрыл рот и осторожно пощупал языком, что это, но там уже ничего не было…

— Плохо не клади, и не утащат! Чего пришел-то? — Иван встал, снял с вешалки ватник, достал из кармана сигареты и шагнул за порог.

Через полчаса он остановил свой урчащий и содрогающийся «Беларусь» у автобусной остановки. Вася, покряхтывая, выбрался из неудобной одноместной кабины, где он сидел, считай, на колесе. Пустые пакеты, взятые для магазина, комками посыпались из кармана на снег.

— Когда обратно? — спросил Иван, прикуривая.

— Часа через три, — прикинул Вася. — А ты не здесь будешь? Может, дождешься? Бутылочку возьму…

— Не знаю, заеду сейчас к сыну… — ответил Иван неопределенно, захлопнул дверцу и свернул на деревенскую улицу.

Быстро не получилось. Пока ждал автобуса до райцентра, потом ехали долго. На рынок, в магазин, на почту… И все это время не шла у Васи из головы наглая Иванова улыбочка. Вася отчего-то ее боялся, все спорил и ругался с Иваном. В конце концов он так разволновался, что, ожидая обратного автобуса, зашел в столовую и выпил там пива, салатом закусил. Потом за остановкой и водки добавил из горлышка. Так что в автобус садился веселый и успокоившийся.

Последние семь километров шел пешком до деревни и еще добавлял из бутылки. Вечерело быстро, дорога толсто была укрыта пушистым снегом, даже их утренних следов не угадать. Хорошо, думал Вася, этот снежок за меня — теперь уже никаких следов не найти! Снег то прекращался, то снова завешивал плотным тюлем сереющее небо. Вася останавливался, смотрел, выпивший и чувствительный, как вечерние засыпающие снежинки медленно опускаются на лесную дорогу. И думал о том, как он сейчас выпьет еще.

Отпирая хату, увидел, что метла стоит не на своем месте. Пьяный-пьяный, а спустился с крыльца посмотреть — кто это тут был, чего мёл? Так и дошел до шифера — один сломанный лист стоял у стены дома. Самой кучи как и не было! Он закрутил нетрезвой головой, зачем-то полез по сугробу дальше за дом… Не было! Только этот, косо, поперек сломанный лист.

Сердце у Васи оборвалось, потом застучало так, что в висках зашумело. Он сжал зубы и решительно двинулся на улицу, побежал даже немножко, но у калитки остановился. Пуговицу верхнюю расстегнул на фуфайке, шапку двинул на затылок. Нехорошо! Ой, Ваня, нехорошо! Про Ивана он сразу понял, кому еще-то? Он уткнулся себе под ноги: если Иван — следы трактора будут… Та-ак… Не видно было, сумерки зимние совсем загустели. Вася сбегал за фонариком, ходил, светил. Никаких, так чтобы понятно, следов не было — все скрылось под снегом, мать его!

Вася зашел в хату, взял оставшиеся полбутылки для начала разговора, но опять задумался: получается, если это Иван обокрал, он моей же водкой и обмоет это дело? Вася сел. Налил немного в стакан. Замер над ним. Потом вспомнил о пропаже, затряс в обиде головой, выпил и пошел к Ивану.

Вася до сорока пяти проработал инженером по технике безопасности на небольшой фабрике в столице, потом по знакомству оформил себе пенсию по инвалидности и навсегда уехал в деревню. В городе остались у него жена и двое детей, но они к Васе не ездили, и их никто никогда не видел. Вася к ним тоже не ездил и жил сам по себе. Жил, кстати, на одну пенсию. Огород сажал, одежду латал-перелатывал и всякое свободное время шел в лес, на речку или на озеро и обязательно приносил что-нибудь себе во двор. Рыбы, грибов-ягод, коряжку для ручки… чего-ничего, а пустой не приходил.

Иван, тот совсем другой. Всю жизнь прожил с женой в доме, который построил своими руками. Троих сыновей в люди вывел, и они бывали у матери с отцом по всем праздникам. Работал Иван механизатором в колхозе. Сытая да бездельная городская жизнь ему не нравилась. На Васькины воспоминания о том, какой у него на фабрике был отдельный кабинет и чего в том кабинете только не было: и инструменту всякого дефицитного, и спирту залейся, а бывали женщины в обеденный перерыв… — Иван только ухмылялся, но Вася видел, что завидует.

Деревня длинная. Пустые дома вдоль речки. По одному берегу — один ряд, по другому — другой. Получается, что речка вроде как улица. Вася идет, временами пьяно оскальзываясь, отмахивает одной рукой. Второй бутылку водки держит в кармане. Она бы и так не вылетела, но он крепко ее держит. Бутылка початая, и большой палец время от времени проверяет горлышко: не убегает ли водка от ходьбы?

Мысли все время путаются. Иногда он останавливается, наклоняет голову чуть набок и с прищуром смотрит на Ивана. «Что, Ваня, а?!» — Воображаемый Ваня молчит. «Что?!! Меня отвез, а сам ко мне во двор?!» И Вася еще злее прищуривается.

«Какой шифер, Вася? — оживает вдруг Иван. — Я у тебя не помню шифера. Ты когда же шифер-то купил?»

Вася ошарашенный встает среди дороги. И стоит столбом, рука в кармане изо всех сил сжала бутылку. Он медленно оборачивается на свой край деревни, ища поддержки у кого-то. Может, у своей столетней избы. Ничего не видно. Ночь. Снег валит. Ни одного фонаря целого. Ничего не понять. И само небо черно над кругом плывущей головой. «Беспросветная мамушка-Русь!» — тяжело вздыхает Вася. Мысли его такие же пьяные, как и он сам, и мамушка-Русь, не задерживаясь, покидает его голову. Он шагает дальше и улыбается уже Ивану, ему кажется, что Иван скажет сейчас, что он подшутил, они сядут и выпьют. И он рассказывает соседу, как ходил в ресторан в городке. Столовую называет рестораном, с приятным смешком повествует, как швейцар уважительно снял с него ватник. И как он дал швейцару мятую рублевку. Вася видит перед собой недоверчивую Иванову морду, вспоминает, что бумажных рублевок давно уже нет… мысли путаются, и вдруг опять жгуче ясно представляется Васе пустое место во дворе, оставшееся от шифера.

— Сука! — говорит он громко вслух. — Сука такая!

Вася сидит на снегу, на бугорке, рядом с бывшей почтой, на которой уже крыша до земли просела. Среди давно погибшей деревни сидит, впереди видна Иванова изба, сквозь падающий снег светятся окна. Васе не холодно, он прикладывается к ледяному горлышку, завтра у него будет болеть башка. Он даже пьяный это понимает. Она так у него болит с похмелья, что всякий раз, отпивая, он вспоминает об этом, а все равно пьет. Ему так хорошо на душе, что даже слезу пустил. Думает Вася, какой все-таки Иван хороший мужик. Вспоминает, как он приехал сюда и как Ванька тогда помог. Была зима, и Иван ему — у Васи и пилы тогда не было! — дров привез. Целый воз сухих пиленых дров. И с картошкой-капустой в ту зиму помогал. От этих мыслей Вася горестно качает головой, хлюпает носом и кричит вдруг в сторону Иванова дома, в темноту:

— Пусть! Забирай! — машет щедрой рукой. — Твой шифер, Ваня! Всё! Давай выпьем!

Он совершенно ясно понимает, что Ванька ему единственный кореш. А если и не кореш, то ближе у него нет никого!

Вася встает и идет к Ивановой избе. Снег к заднице примерз. Его шатает. Свет горит во всех окнах, слышно, как громко работает телевизор, а еще громче разговаривает Иван. Тоже пьяный, радуется Вася, что они оба выпившие и сейчас еще выпьют.

Во дворе, тропка идет чуть вниз, он поскальзывается и с кряком больно садится на задницу. Пыхтит, вставая, голова кружится, рука сама собой захватывает из снега какую-то острую твердую штуку. Вася рассматривает ее в свете кухонного окна и видит, что это кусок его гладкого шифера. Он отирает его о полу ватника — так и есть. Пробует пальцем — гладкий!

Вася шагает вперед, шарит щеколду на дверях сеней — заперто. Стучит громко, в кухне поднимается шторка, потом гаснет свет. Через некоторое время на веранде раздается тихий голос Ивановой жены:

— Кто там?

— Свои, Нинка, открывай!

— Ты, что ли, Вась?

— Я к Ваньке!

Нина приоткрыла дверь на узенькую щель. В темноте белеет ночная рубашка.

— А он лег уже, — заговорила все так же тревожным шепотом. — Пьяный от ребят приехал и лег.

Нина, всегда молчаливая и спокойная, была на себя не похожа. Волновалась.

— Ты иди, завтра приходи… да завтра он рано собирался… — и она замолчала.

Василий стоит, молча глядя куда-то вниз под ноги Нинке, слушает, как она врет. В нем нет ни злобы, ни пьяной радости дружбы уже, он не знает, что ему делать и кто во всем этом виноват. Мнет в кармане обломок шифера, потом достает и тянет Нинке:

— На, отдай, он потерял…

Кряж

В маленькой каморке, куда вошел Валерка, не продохнуть было от табачного дыма. И тесно — стол, нары со спальником, карабин на растрескавшихся бревнах стены. Валерка поздоровался, назвал себя, но начальник даже руки не подал. Замер над разложенными бланками нарядов и смотрел в упор на Бычкова, или даже сквозь него смотрел, нескрываемо злой, что опять прислали студента. У него их уже двое было, и он последние дни несколько раз выходил на связь с начальником партии, чтобы не присылали. Предлагал поменять двух своих безмозглых и безруких на одного старого геодезиста Степанова, крышку рации разбил об пол, но ничего не помогло. Студент нормальный, уверял Звонарев, и уже два дня, как выехал. Поэтому чего и разговаривать.

И вот этот студент стоял перед ним.

Левая рука начальника Карабульского отряда Енисейской геофизической экспедиции Валентина Петровича Мухина была беспалой, три коротких тупых обрубка цепко хватали пачку «Беломора», трясли ею, будто хотели выбить папиросину, но не выбивали, а бросали на стол, на разложенные бумаги. Правая же рука все время была под столом, как будто ее вообще не было.

— Работал когда-нибудь? — Начальник вытряс наконец папиросу, но прикуривать не стал.

Бычков удивленно на него посмотрел.

— Геодезистом работал?

— Нет. На практике только…

— Понятно… — Валентин Петрович, нахмурившись, отвернулся в окно. — У меня таких хватает, второй месяц брак гонят.

Бычков молчал. Он не ожидал такой встречи. Обида толкала его взять и выйти из этого вонючего кабинета. Не нужен так не нужен. Он, может, и вышел бы, да не знал, куда потом деваться. Почти двое суток сюда добирался, последние полдня вообще везли на вездеходе непролазной тайгой…

Валерка, вошедший бывалым таежником, стоял теперь потерявшимся семнадцатилетним парнишкой. Кем он на самом деле и был. Он не знал, как у него получится работать по специальности, которой он только учился, но никогда еще не работал. Казалось, что получится, но тут же и страшно становилось.

Единственное, что он понял, что работы много, и что какие-то геодезисты уже есть, и в случае чего будет с кем посоветоваться. Он хотел спросить, кто эти геодезисты и почему у них не получается, но промолчал.

— Ладно, — Валентин Петрович встал из-за стола. — Как зовут-то?

— Валера.

— Пойдем, Валера, будем тебя селить…

Начальник оказался высоким и слегка сутулым. Да еще светловолосый как-то по-женски. Не было в нем ничего героического, что про него рассказывали. На правой руке, которую он наконец достал из-под стола, пальцев не было совсем.

— В этом доме у нас камералка, — сказал Валентин Петрович, нагибаясь в дверной проем и выходя на улицу. — Там геофизики, — кивнул на маленькую избушку с кривым крыльцом. — Рабочие, вон, в большом доме. Хочешь, заселяйся к ним.

На складе, помещавшемся в отдельной, разваливающейся и подпертой бревнами избенке, лежали большие и маленькие палатки, котлы и котелки, лопаты, топоры, еще разный бутор, отдельно на полках стояли ящики с тушенкой, сгущенкой, китайской колбасой в банках, коробки с грузинским и индийским чаем. Валентин Петрович показал журнал, куда записывать, если что берешь со склада, выдал новый ватный спальник, белый вкладыш в него и дал расписаться.

Бычков надел свой рюкзак, взвалил спальник на плечо и пошел в дальний дом. Ему не очень нравилось, что селили к рабочим. Ничего против рабочих он не имел, но его и приказом оформили как инженера-геодезиста, и в предыдущем лагере, где он отработал июнь, он жил в одной палатке с главным геологом.

Под крыльцом валялись бутылки из-под подсолнечного масла, консервные банки, тряпки какие-то. Внутри же такая вонь стояла, что Валерка невольно остановился на пороге. Запах развешенных портянок, еще чего-то капитально прокисшего, на столе — остатки еды, с нее поднялась туча мух. В их палатке с главным геологом было тесно, но чисто. Да и во всем лагере.

Там вообще никто ничего не бросал… Валерка вышел на улицу.

Наверное, это было не очень правильно для новичка, но он вернулся к начальнику и, стесняясь сказать, что там ему не понравилось, попросил отдельную палатку. Сказал, что привык уже. Валентин Петрович молча и внимательно посмотрел на него, кивнул, разрешая, и снова уткнулся в бумаги.

Отряд Мухина второй сезон работал на сложном месторождении бокситов в среднем течении Ангары. Жили не в палатках, как это обычно бывает, а в заброшенной деревне. На большой поляне среди тайги помещалось несколько старых изб с пристройками, огороженный выгон для скота да болотистое озерцо, из дальнего края которого высачивалась таежная речушка. Во время войны заключенные-лесорубы построили для себя большую баню и длинный барак, где сейчас жили работяги и где Валерке не понравилось.

Решил поставить палатку в лесу, исследовал ближайшую опушку, нарезал маслят между делом, но потом бросил их и выбрал место на берегу озера. Тут, недалеко от навеса летней кухни, уже стояли две палатки.

Валерка натаскал бревен и досок из ближайшей полуразобранной избы, настелил пол, нары смастерил, стол, полочку для книг и еще одну — для ведра с водой и чайника. Пятиместную брезентовую палатку — в рост можно было стоять — натянул на деревянный каркас. Ни единой морщинки на ней не было. Рядом с палаткой очаг обложил камнями — чай варить.

Он делал все это, а сам думал, как завтра начнет работу. Как получит инструмент и кого дадут в рабочие. Временами так начинал волноваться, что топор валился из рук — ну, если не получится?! Вспоминал занятия в техникуме, Сергея Иваныча, учителя геодезии, и ему совсем страшно становилось. Казалось — ничего не помнит. Он бросал работу, сидел на бревне и тупо разглядывал пол в палатке. Пол вышел хорошо, почти без щелей. Валерка трогал его рукой, вспоминал, что за последнюю практику у него пятерка была по геодезии. Сергей Иваныч хвалил, говорил, что у Валерки глаз хороший. И ему начинало казаться, что все у него получится. И даже очень хорошо получится. И пила опять звенела под рукой, и столик выходил крепким и ровным.

В обед люди потянулись к кухне. Садились за стол, шутили с поварихой. Валеркина палатка стояла недалеко, он пилил остатки досок на дрова и ждал, что кто-то подойдет поинтересуется, но никто не подошел. Повариха только заглянула, есть звала. Валерка не пошел, постеснялся, а когда все поели, уже и не хотелось.

Вечером в палатке все было постелено и аккуратно разложено. Валерка сидел за столом на прочной самодельной скамеечке и воображал, как кто-то, может, и сам Мухин, заходит к нему, осматривается и одобрительно кивает.

Народ снова зашевелился на кухне, загремел мисками и кружками. Временами громкий смех отдавался в тайге на другой стороне озера. Валерка не знал, как выйти. Почему-то неудобно было. Своими он считал ребят из звонаревского отряда, где проработал целый месяц, здесь же чувствовал себя чужим. Он прислушивался к хохоту, доносившемуся из-за стола. Представлял, как солидно, как бывалый таежник, подходит к кухне и как на него все смотрят… Он даже вставал, чтобы выйти, но, сделав кружок по палатке, красный от стыда и досады на самого себя снова садился на скамейку.

— Можно? — раздалось снаружи.

Валерка вздрогнул всем телом.

— Да, — ответил поспешно и взял ручку, вроде как что-то пишет.

Палатка зашаталась, в нее всунулось большое бородатое лицо с интеллигентными очками на носу.

— Здрасти, — бородач огляделся и уставился на Валеру. — Идемте ужинать. Меня Андрей зовут. Парфенов. Идемте.

Валерка застеснялся окончательно. Покраснел, хотел сказать, что сейчас только письмо допишет, но не стал искушать судьбу и, бросив ручку на пустой стол, вышел на улицу. Андрею было лет тридцать, невысокий и толстый, он весело и с интересом рассматривал Бычкова. Как будто оценивал.

— Вы геодезист? Студент? — и сам же кивнул головой, подтверждая свою мысль. — Хороший геодезист очень нужен. Вы у Звонарева в отряде что делали?

Валерка замялся, не хотелось говорить, что он копал шурфы и таскал рюкзак с пробами за главным геологом.

— Там не было работы по специальности. Иногда направление задавал для профилей. Там даже инструментов не было, я поэтому и попросил, чтобы перевели… — пожаловался неожиданно. Андрей вызывал доверие, смотрел серьезно. — А тут что за работа?

— Нивелирование под сейсморазведку…

— Нивелирование! — Валерка готов был обнять Андрея. — Это ерунда… нивелирование — это самое простое, я астрономических привязок боялся, у меня по ним тройка…

— Ну не знаю, у Любы с Генрихом почему-то много брака, из-за этого и наша работа стоит. Пойдемте есть. Вас как зовут?

— Валерка. Я, знаете… меня от Звонарева отпускать не хотели, Звонарев денег обещал полно, только бы остался, но я хотел работать по специальности. Я же геодезист, а таскаю провода по тайге для электроразведки… — Валерку несло от радости. Он бы прямо сейчас побежал работать.

Под навесом сидело человек десять-двенадцать. Валерка немного робел и хмурился не к месту, и Андрей, ласково похлопав его по спине, подтолкнул к лавке:

— Валера. Геодезист. От Звонарева к нам…

— Валерка! — раздалось вдруг с дальнего конца.

Это была Любка из их техникума. Из соседней группы. Они вместе ехали на поезде до Красноярска, а потом до базы экспедиции в Маклаково, где она и осталась, потому что не хотела работать в поле.

Валерка и рад, и не рад был, что она оказалась здесь. Он вообще не понимал, зачем бабы в тайге. Но с другой стороны, все-таки знакомый человек. Он кивнул ей и сел на краю, рядом с Андреем. Мужики за столом рассматривали его с интересом и, как показалось Валерке, не особенно дружелюбно. Он ни на кого и не смотрел, только благодарно кивал Андрею, накладывавшему ему из общей кастрюли.

— Мы в одном техникуме учимся! — весело и громко, не прожевав кашу, оповестила всех Любка. — Ты когда приехал? — Любка улыбалась, будто брата родного встретила.

— Сегодня, — буркнул Валерка нехотя, всем видом показывая, что они, конечно, знакомы, но все-таки он тут сам по себе. Ему вообще казалось, что она ведет себя ужасно глупо.

— А я прошу прощения, — высокий, вихлястый приблатненный мужик лет тридцати курил, прислонившись к столбу навеса. Спичка небрежно торчала из угла рта. Он то ли обращался к Валерке, то ли всем что-то смешное хотел сказать. — Вы, случаем, не такой же геодезист, как Люба? — Он сделал значительную паузу. — А то нам и ее хватает!

Худое лицо мужика кривилось в ухмылке. Голос дребезжал ядовито. В тонкогубом рту не хватало нескольких зубов, но один из передних сверкал желтым металлом.

— Хорош, Фикса! — перебил его Андрей.

Любка была деревенская девчонка, совсем не робкая, а тут молча уткнулась в свою тарелку. Фикса, похоже, говорил правду.

— Чего хорош?! Мы из-за нее лишние профиля рубим… Я лично шесть перерубил, Макар вон штук двадцать, а платить кто будет? А, Любань? Может, в ночную смену выйдем?.. — Фикса картинно изогнулся, будто хотел заглянуть Любе в лицо, и, тут же отпрянув, сам же громко захохотал над своей шуткой.

— Скотина! — Любка резко встала и, оттолкнув Фиксу с дороги, быстро пошла по тропинке. Две дворняжки выбрались из-под стола и побежали за ней.

— Вермут! Портвейн! Ко мне! — заорал Фикса, хохоча.

Собаки остановились, обернулись на него, но даже хвостами не вильнули, снова побежали за Любкой.

Мужики поднимались из-за стола, подсаживались на корточки к прогоревшей, с большим открытым зевом печке, прикуривали от головешек. Повариха, по внешнему виду которой невозможно было сказать, сколько ей лет, беззлобно матерясь на кого-то, мыла миски во фляге и громко ставила их в стопку на край стола.

Солнце садилось в тайгу, жара спадала. Мужики негромко переговаривались у печки. Было приятное время — после целого дня в тайге, в накомарниках, с потной до трусов спиной… время после сытного ужина, когда гудящие ноги уже ждут, как ты ляжешь и блаженно вытянешь их. На озере плескалась рыбья мелочь. Валерка хотел спросить у Андрея, что за рыба тут водится, а больше рассказать, как у Звонарева в отряде они рыбачили на Ангаре, но Андрей ел вторую порцию и внимательно листал полевой журнал. «Геофизик», — понял, заглянув в журнал, Валерка и подумал, что надо сходить к Любке и все у нее узнать.

— Кряжик, что ли, распустить Руфе? — Небольшой, сухой мужик лет сорока пяти бросил окурок в печку и поднялся. — Кто со мной на пачку чая? Давай, Фикса! — он посмотрел на Фиксу, стоявшего ближе других. У мужика было умное лицо, хорошие, не кирзовые сапоги, и вообще он весь был опрятный. Непонятно было, рабочий он или геофизик.

Фикса небрежно ощерился дырявым ртом, показывая, что это ему ни к чему. За важным спокойствием, которое он изобразил на лице, было что-то собачье. Опрятный мужик меж тем один за другим выкатил перед кухней пару здоровых листвяшечных чурбаков и принес три колуна. Два с длинными рукоятками, один с короткой. Он делал все неторопливо и основательно. Улыбался предстоящему соревнованию.

— Давай, на пару ш-шылбанов! — весело прищурился на Фиксу.

— Ты, Макар, нашел с кем биться — он их ни разу в жизни не колол, — засмеялся кто-то у печки.

— Я их столько поколол в Хатанге, сколько ты девок не пощупал! — Фикса сделал пренебрежительное лицо, сплюнул, ловко ссыкнув тонкой струйкой, и стал неторопливо добывать беломорину из пачки. — Вон, студент пусть новый… Давай, студент!

Валерка был крепкий, даже и очень крепкий для своих семнадцати, и дров он немало переколол у деда в деревне, но ему не нравилось, что Фикса им командует. Макаров повернулся к Валерке:

— А чего, давай, за компанию, — лицо у Макарова было хорошее.

Валерка, пересиливая смущение, встал из-за стола. Колун взвесил в руке. Он никогда не пробовал колуном, был бы топор, было бы получше, подумал, поглядывая на соперника.

— Начинай, начинай, — Макаров одобрительно улыбался и закатывал рукав, обнажая тугие узловатые мышцы.

Он был ниже ростом и суше, Валерка это хорошо видел, он хотел сказать, что надо начинать вместе, но мужики загалдели, чтобы он не ждал, что Макар все равно догонит. Непонятно было, за кого они болели: за своего Макара или за Валерку.

— Давай, не стой, чего ты?! — Мужики подтягивались, образуя неровный круг.

Валерка пожал плечами: мол, если вы так считаете… Кряж был почти метр в диаметре, и Валерка уже видел, как сначала разваливает его пополам, как он всегда это делал у деда, потом на четверти и потом уже мельче. Он прицелился и со всего маху запустил клюв колуна в середину. Тяжелое железо вошло почти до половины, но чурбак не шелохнулся. Даже трещинки не наметилось. Валерка потянул за ручку, потом всем телом налег… колун не шевелился. Мужики, после того как он шарахнул со всей дури, сначала примолкли, тишина наступила, потом кто-то засмеялся, как смеются над маленькими, кто-то сказал, кто же, мол, так делает… Валерка уперся ногой, пытаясь выдернуть, но колун застрял намертво. Будто вмерз. Макар стоял со своим колуном в руках и то ли поджидал, когда Валерка освободит свой, чтобы начать вместе, то ли просто смотрел.

— Вон, другой-то возьми… — посоветовал кто-то.

Валерка и сам уже об этом думал. Он взял другой колун и стал им бить по первому. Широкая головка колуна нехотя заходила все глубже, но чурбан не трескался. Мужики вокруг уже открыто хохотали. Шутки сыпались одна другой обиднее. Макаров спокойно колол свой кряж. Он шел по кругу, всякий раз отщипывая нужный кусок с края. Это было совсем несолидно, так никто не колет, думал Валерка, не зная, что делать со своим инструментом, прочно застрявшим в дереве. Он зашел с другой стороны и засадил второй колун лоб в лоб первому — два должны были расколоть чурбак, и все пошло бы быстрее. Он догнал бы Макарова.

Второй колун засел так же, как и первый. Две ручки торчали из векового кряжа. Смолистая желтоватая древесина чуть только обозначила трещину, но выстояла. Хохотали невыносимо, Фикса ползал на коленях и бился лбом в печку, и даже Андрей улыбался. Из камералки вышел Валентин Петрович, постоял на крыльце с папиросой, посмотрел на балаган, на потного от злости Валерку и снова зашел.

Макаров вошел в работу и, забыв уже о сопернике, колол, быстро перемещаясь по кругу, отталкивая мешающие под ногами краснокорые пахучие чурки. Пот заливал ему глаза. Волосы на лбу слиплись. Могучий кряж неумолимо оплывал и уменьшался. Макаров остановился, глянул на Валерку:

— Клин возьми! — Он сказал это так, как будто они делали одно дело. Как будто они вдвоем были против этих веселящихся.

Валерка с благодарностью, но и растерянно на него посмотрел. Он не знал, что такое клин. Выручил кто-то из мужиков. Принес металлический клин на длинной рукоятке.

Макаров закончил и стал помогать Валерке, вдвоем они кое-как с помощью клина развалили все же, разодрали столетний кряж. Было ужасно. Валерка стоял красный и не знал, колоть ему дальше или не колоть.

— Молодец! Здоровый мужик! — Макаров поднес ему кружку с компотом.

Валерка посмотрел на него, не понимая, в чем тут шутка. Взял кружку.

— Здоровья, говорю, на двоих, не было бы силы, не засадил бы глубоко. Ничего, научишься. Кряжистую листвяшку так не расколоть.

— Я раньше… только топором колол… — начал было Валерка, но Макаров уже отвернулся, блаженно подкуривая сигарету от уважительно поднесенного бычка.

— А вы чего ржали?! Нет бы подсказать парню…

— А то ему не говорили, — на Фиксе опять было его прежнее наглое лицо.

Стали расходиться. Андрей звал чай пить у них в домике. Валерка подумал, что это он из жалости, и отказался, пробурчал, что надо с Любкой по работе поговорить. К Любке не пошел. Ему казалось, что все в лагере уже знают о его позоре. В палатке было темно. Он нащупал свечку, зажег, разделся и забрался в холодный спальник.

Свечка горела ровно, и все было видно. Полки с разложенными вещами, столик, тщательно обернутый восковочкой и заколотый кнопочками. Все у него здесь было хорошо, но этого никто не видел. А застрявший колун видели все. Он представлял, как Фикса сейчас в их свинарнике рассказывает тем, кто не видел.

Да, работничек, горько вздыхал Валерка. В первом лагере у него тоже было несколько неприятных случаев. В самом начале, когда забрасывались в тайгу, заглох тягач. Водитель, главный геолог и сам Звонарев, засучив рукава, долго ковырялись в дизеле, но у них не выходило. И тогда Валерка решил помочь — он хорошо знал мотор, которым дед качал воду из речки. Сам перебирал его. Мужики хмуро расступились, Валерка залез на моторный отсек и стал смотреть. Дизель был огромный и совсем не похож на дедов. Он пытался понять, что к чему, но даже карбюратора не мог найти, хотел спросить, да неудобно было. Боясь, что мужики сразу увидят, что он ничего не понимает, он трогал то одну деталь, то другую. Наконец Звонарев не выдержал и, недовольно согнав его с гусеницы, опять полез сам. Недовольство скорее все-таки к мотору относилось, но и к Валерке тоже.

Такая стыдоба была! «Хер ли лезть, если не понимаешь?!» — так тогда сказал Звонарев. Валерка прямо видел перед собой его недовольное лицо за толстыми очками. Стыдно было — не сказать как. Прямо горе. Он тогда отошел в сторону и, усевшись на мокрый мох, больно, до синяка укусил ладонь и дал слово не лезть никогда, если не знаешь. И вот теперь он снова стоял на тех же граблях. Он так расстроился, что из-за этого и уснул.

Проснулся рано. Чуть только рассвет обозначился сквозь щелочку брезентового входа. В палатке было холодно, в лагере и в тайге вокруг тихо, только глухие звоны лошадиных ботал время от времени нарушали тишину. Сразу вспомнилось вчерашнее. Валерка поспешно оделся и вышел из палатки. Мокро было от росы. Вся поляна в тумане, камералку с прокуренной комнатой Валентина Петровича еле видно. Холодно и неуютно.

Валерка шел к кухне, поеживаясь, зевая нечаянно и прислушиваясь, не встал ли тоже кто-нибудь, ему не хотелось, чтобы его сейчас видели. Колуны лежали, где их вчера и оставили. Валерка взял тот, которым колол Макаров, попробовал острие, взвесил в руках, замахнулся — колун был точно такой же, как и его, и он, взяв свой, направился к озеру.

На берегу сразу за кухней лежали два тридцатиметровых листвяка, притащенных сюда тягачом и попиленных на кряжи для колки. Валерка остановился в начале, возле самых толстых. Они были такие огромные, что он присвистнул уважительно и даже погладил шершавый, дынного цвета спил. Первый комлевый кряж вдвоем не обхватить было. Валерка задумался, как они растут, обернулся — над кухней стояли три такие же лиственницы — высоченные, с обломанными суками и небольшой кроной наверху. Когда-то росли в лесу, понял Валерка, потом лес извели, а они остались. Сколько же им лет? Может, больше ста? Он пытался представить, как тут было сто лет назад, потом вспомнил, зачем пришел, нахмурился и взялся за дело.

Способ, которым колол Макаров, оказался несложным. Надо было только точно отмерять толщину полена. Если брать слишком много, колун застревал, но и слишком мало — тоже было плохо. Колун, не находя сопротивления, отхватывал щепу, пролетал до земли или сушил руки, отскакивая в сторону.

Первый небольшой чурбак был наконец домучен, полешки получились разные, кособокие и лохматые. Второй он начал колоть, но потом заторопился, все время оборачивался на лагерь, боясь, что застукают, и снова начались промахи. Он остановился отдышаться, и снова воцарилась осторожная утренняя тишина.

В лагере спали. Туман скрывал вершины лиственниц, избы на поляне… На берегу серого парящего озера, понуря головы, стоя спали кони. Так тихо было, что капли влаги, падающие с деревьев, громко шуршали по листве. Валерка вытирал пот и зачарованно смотрел на поднимающееся солнце. Туман над лесом на востоке начал светлеть. И в воздухе, и на душе становилось теплее и радостнее. По озеру побежала легкая рябь предрассветного ветерка, камыши чуть заволновались. Лиственницей и влажными травами потянуло из тайги.

Валерка пошел к комлю дерева, к самым толстым чурбанам, пыхтя от натуги, раскатил их. Три штуки поставил на попа. Это было очень много, но такой уж он себе назначил план. Легко было на душе, и от этого, видно, колун тоже стал легче. Он взял его длиннее и уже не дуром заносил над чурбаком, а, не расходуясь лишнего, заводил через плечо. Не коротко и не длинно бил — гоп! — полено нужной толщины отваливалось бессильно с коротким хряком. Легко и даже приятно взлетал Коля-колун — так Валерка его назвал и разговаривал с ним, — как будто без устали взлетал и устремлялся вниз Коля. Валерка подмигивал сам себе, и вдруг прибавлял, и начинал бегом бегать вокруг кряжа. «Давай, Коля, давай, милый! Нам успевать надо! Время боевое!» — повторял он любимую присказку деда. Гора смолистых, пачкающих руки красноватых чурок росла.

Нет-нет, а поглядывал на лагерь, все-таки не очень хотелось, чтобы кто-то увидел. Может, и хотелось, но не очень. Неудобно малость было. Он ведь и шел сюда, чтобы вызвать Макарова на реванш. Но теперь, работая и обливаясь потом — мокрую рубашку он давно уже снял, — Валерка видел себя со стороны. Таким видел, каким он и был на самом деле. И ему весело, даже радостно стало, захотелось похлопать себя по плечу, как это вчера сделал Макаров, — ничего, парень, научишься и ты колоть лиственницу, дело нехитрое. И Валерке приятно-приятно стало, что он никакой не особый, а просто один из них. Такой же умелый и добрый, как Макаров, как обморозившийся и потерявший пальцы на руках и ногах, но не бросивший товарища Валентин Петрович Мухин… даже Фиксе захотелось сказать, что он на него совсем не обижается.

В лагере начали подниматься. Сначала в полной тишине где-то заскрипела и хлопнула дверь, потом повариха Руфа вышла из своей палатки в светлой ночнушке, задралась, присела возле и вернулась в палатку. Валерка докалывал третий кряж. Он уже здорово устал.

— Чего здесь-то колешь?

Валерка вздрогнул так, что колун чуть не вылетел из рук. Сзади стоял начальник отряда Мухин. В трико с отвисшими коленками и ватнике на голое тело. Курил. Валерка вздрогнул, но не растерялся.

— Здрасте, Валентин Петрович.

— Здорово, — начальник, глядя сквозь Валерку, шарил в кармане. — Ты бросай это дело. Любкин нивелир возьмешь. У нее цейсовский. А на рейку Макарова тебе дам. На пару дней. Он покажет участки… — Мухин все думал о чем-то, потом нахмурился решительно: — С главной обвязки начинай, три раза уже делали… Может, у тебя выйдет.

Он достал новую папиросу, зажал спичку и коробок обрубками пальцев, подкурил и мимо золотистой горы Валеркиных поленьев пошел к лагерю.

Внуки едут!

Дед возвращался тропой по льду озера, уже обогнул остров, отсюда недалеко осталось, и все его Ключи стало видно. Белые-белые они нынче, избы по косогору будто в пуховых платках сидят и на озеро смотрят заколоченными окнами. Сосняк зеленеет над деревней, золотится стволами под вечерним солнцем. Длинная синеватая тень впереди и сбоку деда спешит, отмахивая руками.

Торопится Тимофей Степаныч, себя не чует. Ходил через озеро дочке звонить — у него в Ключах телефон не берет, — и вот те на! Внуки к нему собрались! Дед чуть из штанов не выпрыгивает, то головой затрясет удивленно, а то и припляшет на ходу.

Внуков у него двое. Тимофей и Степан. Тимофею двадцать, Степану пятнадцать скоро. Последний раз в августе были. Почти неделю. Раньше одиннадцати, правда, не вставали, но накупались, в лес по грибы сходили, рыбу половили… Мелькнула та неделя, и не нагляделся на внуков. Долго потом растерянный ходил, ругал себя, что не посидел, не поговорил с ними толком…

И вот он летит домой, а сам все вспоминает. «Дедуня, — это Тимоха по телефону кричит. — Соскучились, ужас! Едем! Баню топи!»

Дед разделся, дров в печку накидал, макароны на плиту поставил разогреть. Машинально все делал, сам соображал, что бы им такого приготовить… На рыбалку сходим, это ясно, вечером в баню, дрова они в прошлом году кололи, соревновались… довольные были.

Тимофей Степаныч невысок, худоват, глаза серые, с мягким прищуром, щеки по причине одинокой жизни всегда заросшие седой щетиной. Только по привычке бреется он раз в неделю, после бани.

Родился он семьдесят два года назад в этих лесных тверских местах. В шестнадцать лет уехал в Питер, в фабрично-заводское училище, и потом почти сорок лет там прожил. Работал на заводе, женился, дочка Таня родилась, потом жена померла… Когда второй внук Степа родился, жить впятером в двух комнатах стало тесновато, и Тимофей Степаныч уехал на родину. Думал, на время, пока ребята квартиру получат, но квартиру им так и не дали, и он прижился.

Ключи за эти пятнадцать лет совсем опустели, он один остался на всю деревню. Даже электричества не стало — провода на металлолом поснимали. Ближайшие люди жили через озеро, в трех километрах.

Какое же нынче? Дед хоть и помнил, а пошел глянуть на численник — пятое марта… Мальчишки, бог даст, седьмого приедут, вечером. Получается, в праздник восьмого с ним будут… Дед перевернул красный лист календаря. Девятое тоже был выходной. Часиков в одиннадцать-двенадцать обратно поедут. Чаю попьем, посидим, друг на друга посмотрим… Тимофей Степаныч в который раз представлял, как они заходят в дом…

Кровь, как соскучившаяся собака, начинала скакать по жилам, и он, не надев шапки, озабоченно заспешил из избы во двор, к поленнице, словно ребята прямо вот-вот должны были явиться, на озеро за водой сбегал обледенелой тропкой.

Утром затемно поднялся, лампу не зажигал, от раскрытой печки огня хватало. По привычке к одинокому житью, безошибочно, на ощупь хозяйничал у покрасневшей от жара плиты. Кочережкой гремел, печными кружками, наливал чайник, ставил собаке подогреть, хлебца крошил…

Кашу для прикормки рыбы он еще с вечера сварил и теперь, полив постным маслом, перемешивал в кастрюле. Принюхивался задумчиво. Не очень-то внуки любят рыбалку, вроде и любят посидеть, когда клюет, но настоящей страсти нет. Он думал дальше, вспоминал по очереди Степана и Тимоху и с удивлением обнаруживал, что никогда и никакой страсти в их глазах не видел. «Что же они любят-то?» — замирал, недоумевая.

Чуть светать начало, на озеро вышел — в руках бур, черпачок в валенке за голенищем, рюкзак с прикормкой за плечами. Солнце еще не поднялось, седовато по небу, все кусты и камыши вдоль берега осыпаны пушистым инеем. Дальний конец озера совсем не виден в морозном тумане. Тимофей Степаныч скрипел валенками по снегу, про жизнь раздумывал на ходу. Про свое бобылевое существование на озере… но главное — все про жизнь внуков в городе думал. Было ему радостно, что они приезжают, но и малость горько. Не любили они ни дедовы Ключи, ни Белое озеро. Хрен знает какую Турцию любили, Таиланд и ездили туда дружно, всей семьей, дед прямо завидовал недобро этому далекому Таиланду… Да что с этим было делать? Вроде и старался для них, из кожи вон лез, да как все это полюбишь за выходные? Приедут на два дня… По-хорошему пожить бы надо, по лесу походить-посмотреть, сделать чего-то по хозяйству. Сделать — это важно! Чтобы твой труд тут был. Баню, к примеру, могли бы новую поставить. Четыре мужика вместе с отцом! Теперь бы приехали, а тут их баня! Вместе, своими руками срубленная. Такую и топить весело.

Деду представлялось, как они встают утром. Дружно. Степка бежит за дровами, печку затапливает. Дед на него ругается, что без шапки. Тимоха яйца собирается бить в сковороду, спрашивает, где масло, а дед советует лучше на сале жарить.

Дед размечтался, шел и улыбался широко, прищуривался одобрительно, головой кивал… Мимо ног шальной дурой пролетел Джек, Тимофей Степаныч вздрогнул испуганно и встал, а пес затормозил всеми лапами и бросился назад. Извинялся, свинья. Напугал до смерти. Оборвал, видать, привязь. Дед не стал ругаться, он всегда брал пса с собой на рыбалку, а тут забыл. Хотя тот наверняка орал как полоумный.

К обеду вернулся довольный. В трех местах хорошо прикормил рыбу для внуков. Пожевал чего-то на ходу, собаку привязал и рванул через озеро в Матюнино. Надо было дров организовать.

Еще со льда увидел, что у Кольки Железникина во дворе трактора нет. Значит, и Кольки нет… В избу заходил с упавшим сердцем.

— Здорово, Наталья!

— Здорово, Тимофей Степаныч. — Наталья, круглая, тихо заплывающая жирком, мельком глянула, а сама от телевизора оторваться не может, едой сготовленной пахнет вкусно.

— Нету Николая-то?

— В Ломакине… машину ремонтируют.

— Когда будет?

— Не знаю, третий день чинят. А ты чего хотел?

— Да внуки ко мне приезжают… — не смог не похвастаться дед и нахмурился озабоченно.

— Ну-у? — не поняла Наталья.

— Мне бы дров телегу привезти, ребята бы перекололи, помочь едут…

— У тебя дров мало в лесу? Сами и напилят! — Наталья с удивленьем оторвалась наконец от экрана, на котором какие-то родственники, чуть не мать с дочерью, орали друг на друга — вот-вот вцепятся, а сладкорожий ведущий довольно чему-то улыбался.

Деду прямо душно стало от этого телевизора, он, не попрощавшись, выскочил на свежий воздух. Дела были совсем плохи. Он недовольно потер щетину и решительно направился за деревню на лесную дорогу. До Ломакина было четыре километра.

Елки ссутулились под снежной тяжестью, опустили вечно поднятые свои руки. На дубах — где густо, где пусто — клоками лежало. Дед любил, когда лес хорошо укрыт. И теперь шел и любовался. «Эх, Господи, помог бы Ты мне нынче с дровами, — разговаривал вслух. — Ребята вернутся с рыбалки, баню затопят, дрова станут колоть в охоточку! Деду — помощь! Тимоха так и спросил: что помочь надо, дед?!

Как хорошо!» Тимофей Степаныч улыбался и прибавлял шагу. Он прямо видел, как аккуратно попиленные чурбачки-клячики встречают его внуков, он бы и сам с ними поколол за компанию.

Колька на промасленной и грязной картонке лежал под уазиком, приподнятым на двух домкратах. Места там было мало, Кольке с его габаритами не повернуться, да еще, видно, что-то у него не выходило, еле вызвал его из-под машины Тимофей Степаныч.

— Выжимной полетел. Все вроде сделали, утром поехали попробовать — выжимной! — объяснял Колька, выползая наружу.

— Да-а, — понимающе кивал Тимофей Степаныч. — Ты бы хоть фуфайку постелил, Коля!

Колька был человек небыстрый и задумчивый, и за глаза все его звали Коля Медлительный. Но без смеха, с уважением звали, потому что если у кого что ломалось — машина, телевизор, чайник электрический, — все несли или везли Коле. И он все делал. А когда до оплаты доходило, хмурился и говорил: «Да хрен ли там! Делов-то…» Хотя Наталья потом ругала маленько.

Коля тер друг об друга большие грязные ладони. Дышал в них, согревая. Нос его длинный посинел от холода и тоже был в солидоле, и лоб, и все лицо измарано. Фуфайка валялась рядом с машиной на снегу. Колька прикурил и задумчиво на нее глянул.

— Тесно в ней! — Он поерзал плечами, показывая, как тесно. — Да тут и делов-то…

— И когда закончишь? — Тимофей Степаныч уже чувствовал, что дров ему сегодня не видать.

— Да кто знает…

— Этот уазик мне ровесник! — сказал дед с легкой досадой.

— Ну да?! — Колька недоверчиво покосился на деда. Он, видно, и медлительным был, потому что обдумывал все, что ему скажут.

— Точно!

— Ну и что? — Колька не понимал, к чему дед клонит.

— Его надо трактором зацепить да в овраг оттащить, а ты под ним третий день лежишь…

— Так тоже можно, — Колька не торопясь опустился на колени, лег на спину и начал налаживаться под уазик. — Ты чего хотел-то, Тимофей Степаныч?

— Коля, друг, выручи, — присел к нему дед, — дровец бы мне привез. У меня кончаются, — неожиданно соврал. — Не хватит на зиму… — конец фразы он проговорил совсем уж виноватой скороговоркой.

Николай, удивленный, высунулся наружу. Тимофей Степаныч не похож был сам на себя.

— У тебя там старых домов полно — попилил бы. А я как к тебе на тракторе, лед плохой нынче…

— Толстый лед, Коля, я бурил утром — метр!

— Ты чего это, Степаныч, иль я не на озере живу?! Не проеду! — и он окончательно заполз под машину.

— Тебе, Коля, этот уазик дороже, чем старик.

— Он тоже старик, — с любовью и натугой донеслось снизу, и что-то заскрипело, откручиваясь. — А ты, дед, придумал чего-то, я не разберу…

Обиженный возвращался. За деревню не успел выйти — Витька-рыбачок подхватил на жигулях. Дед поздоровался хмуро и сидел молча. Седой головой расстроенно покачивал.

— Случилось что? — спросил Витька.

— Да так, — отмахнулся Тимофей Степаныч, — ни хрена страшного. Время есть еще…

Только перед тем как сойти, машина уже остановилась у поворота, спросил:

— Вот ты мне скажи, — дед ехидно сощурился на Витьку-рыбачка, — свежую березу, например, только что попиленную, звенящую, то же самое колоть, что старый трухляк?! А?!

Витька молчал, с недоумением глядя на деда.

— Вот! А я ему что говорю?!

В темноте уже домой пришел. Ужинать не стал. Печку протопил, чаю выпил и лег. Ноги гудели, спина стонала. Дед мысленно перебирал пролетевший день и был недоволен. Завтра уже ребята приедут, а у него конь не валялся. «Спать надо», — думал дед, но с расстройства не спалось, дрянь всякая в голову лезла. Мнилось назойливо, что звонит он Тимке: как, мол, дела? Собираетесь? А Тимка смеется весело и говорит, что пошутил! Как же пошутил, Тима? Да ты что, дед, шуток не понимаешь?! И еще веселее смеется… Дед с досады поворачивается на другой бок и, стиснув зубы, заставляет себя увидеть, как они приезжают.

Тимоха первый забежит, обхватит, сдавит деда: «Дедуня! Сто лет тебя не видел!» Степка, тот не так — тоже обнимется, молча постоит, как теленок, прижавшись… Дед улыбается в темноте, лежит, задрав голову в потолок.

Так и не выспался. Под утро только заснул, и снилось ему, что они с Колькой всю ночь его гребаный уазик чинили, а потом возили на нем дрова и скидывали перед домом. Такую гору навозили, что озера из окна не стало видно. Дед очнулся, сел, устало позевывая, и посмотрел в окно — озера, и правда, не видно, темно еще. Все тело поламывало. Он потянулся за валенком и, охнув, ухватился за спинку кровати. В спине будто что разошлось. Он попробовал разогнуться и не смог. Осторожно спустился на пол, на колени, покрутил головой. Голова крутилась.

Это могло быть и на неделю или больше, и этого нельзя было. Дед шарил рукой в тумбочке. У него еще было сильное обезболивающее, одну таблетку в сутки можно было пить. Нащупал длинненькую упаковку. Поднес к глазам. Две штучки. Задумался. Опять представились Тимка и особенно Степан, прижимающийся и поглаживающий деда по спине.

Обе таблетки съел. Хорошо разжевал. Ему надо было.

Минут через двадцать отпустило. Голова, правда, помутнела и плохо соображала, но про это он знал заранее, и это было неважно. Дед двигался осторожно. Поставил вариться рыбу для Джека, взял напильник и сел точить цепь от пилы, соображая, куда лучше пойти.

Еще не совсем рассвело, а он уже скрипел валенками по озеру. Здесь снега было меньше, подморозило хорошо, и он уверенно шел по насту. За спиной волоклись, подскакивая на замерзших кочках, большие самодельные санки с бензопилой. Дед с надеждой поглядывал на сероватое, белесое небо. Чувствовал, что к обеду разгуляется и солнце обязательно будет. Спину почти совсем отпустило, и дров можно было успеть напилить. Напилить и навозить.

Он, не торопясь, прошел с полкилометра — ничего подходящего по берегу не было, одни кусты в руку толщиной. Свернул было в одном месте в лес, но снег здесь был глубокий. Он постоял, хмуро соображая что-то, и решительно направился к дому — прямо во дворе, возле бани росли две большие березы. Лавочка на них опиралась, гвоздь был вбит, на который он после бани мокрое полотенце вешал. Одну можно было спилить…

Через озеро что-то громко тарахтело, приближаясь. Дед шел и прикидывал, как лучше свалить дерево, чтобы не повредить баню. Какой-то черт на уазике с прогоревшим глушителем вывернулся из-за острова и лихо пер прямо по дедовой тропе к его дому. Орал на всю округу. К нему иногда заскакивали рыбаки за какой-то нуждой, но сейчас никого не хотелось… Уазик, увидев спешащего старика, свернул к нему. Это был Колька Железникин.

— Здорово, Степаныч, садись! — Колька пытался перекричать своего монстра. Лицо грязное и довольное.

Дед посмотрел на санки, на пилу и махнул рукой — дойду, мол, рядом уже.

Когда дед подошел, Колька стоял возле длинной поленницы дров, забитой под завязку. Дед нахмурился, не зная, что тут можно сказать, голова после таблетки еще кружилась.

— Ты чего это, Тимофей Степаныч? У тебя тут на три зимы… — у Кольки хорошее настроение, это было видно. — А я чую, что-то дед того… Видал, конь-то! Как новый! А ты — в овраг!

— Выхлоп, что ли, прогорел?

— Да его совсем нет. Сейчас поеду ставить… Дак ты чего с пилой?

— Клячиков бы мне, Коля, десятка три. Внуки едут, чурбаки захотят поколоть, они любят… вот ходил, да…

Колька стоял раздумывая. Он всем окрестным старикам возил дрова. Пилил в лесу втихаря, грузил тракторную телегу — как раз четыре куба входило — и денег брал немного. Кто сколько мог, столько и платил. Но сейчас он думал не о деньгах.

Он не очень понимал, что все это значит. Поленница полная, а старый идет с санками за тяжелой лесиной, чтобы молодые могли поколоть… баловство как будто, да старик два дня уже с этим делом ходит… Ничего Колька не понимал, он никогда и не обсуждал поведение стариков — все они чокнутые уже малость — и теперь просто думал, как помочь.

— Ты чего за спину держишься?

— Да я не держусь, — дед опустил руку. — В ногу что-то постреливает.

— Ты, Тимофей Степаныч, иди домой, чайку поставь, а я съезжу. Тут у меня недалеко напиленные есть… — Колька неторопливо полез в кабину.

Махом доехал до своего двора — рожа прямо светилась, как двигатель молотил! — загрузился чурбаками, подготовленными для колки, и поехал к старику. Наталья, удивленная, куда это муж повез дрова, так и осталась стоять на крыльце. Не доезжая до острова, уазик перегрелся и встал. Колька открыл капот, чтобы остывало, и, взяв на плечо чурбачок побольше, пошел пешком.

Дед затопил баню. Ходил, носил воду из озера. Дверь распахнута, дым выползал на улицу. Дед вылил воду в котел, вышел и увидел Кольку, тяжело подходившего с кряжистым березовым клячем на плече.

Тимофей Степаныч поставил пустые ведра и устало сел на лавочку. Совесть скребла — ради чего мужика сорвал? Кому-то, может, и правда дрова нужны, а он тут…

— Заглох я, Степаныч, помпу новую надо, давай на санках перевожу, где тебе?

— Кидай здесь, Коля.

Дед оставил ведра под березой и поплелся за санками.

К машине шли вместе.

— Я, Коль, сам перетаскаю, ты поезжай, без помпы-то дотянешь?

— Перетаскаю…

— Нет, — дед был решителен, — сегодня мои приедут, пусть и таскают. Для них стараюсь…

— Надолго они?

— На два дня…

— Хе-х… на два дня, а ты их дрова колоть?! Они что же, правда, что ли, любят? — Сам Колька терпеть не мог этого скучного деревянного дела, и дрова часто колола Наталья.

Дед не ответил. Он не знал. Ему, выжившему, видно, из ума, хотелось, чтобы они хоть что-нибудь любили в его деревне.

Колька завелся и уехал. Дед погрузил три чурбана на санки. Впрягся. Его поташнивало и нехорошо было внутри. Чурбаков Колька привез много, и дед решил, пусть уж будет, как будет. Перетаскают пацаны — хорошо, нет — сам потом перетаскаю.

Он разгрузился у бани, подбросил в печку и пошел прилечь…

Проснулся — темно в избе и холодно, утром забыл затопить. Дед чувствовал себя разбитым и одиноким, как никогда. Надел ушанку, валявшуюся рядом на табуретке, натянул на себя одеяло, лежал и думал: почему так? Отчего это он так старался все эти дни, бегом все… а теперь, когда ребята вот-вот, может, через полчаса, приедут, у него так пусто в душе… Ничего неохота было — приедут, не приедут… Подумал о чурбаках, валяющихся на озере и возле бани, о бане, где он не закрыл заслонку печки и все тепло уже вытянуло…

Не приедут они, понял вдруг дед. Подумал даже укрыться тулупом и уснуть, да Джек голодно взлаял во дворе. Тимофей Степаныч нахмурился, осторожно сел в кровати. Спина ныла как следует. «Это теперь надолго», — пробормотал про себя, нашаривая клюку. Лампу зажег. «Парнишки мои… вот бы…» Дед поднял лампу, рассмотрел часы на стенке — девять. В два собирались выехать, ребята мои, не приедут уже…

Покряхтывая, затопил печку, накормил пса, посмотрел в темноту озера: если бы ехали — видно было бы свет. Света не было. Одинокая луна висела над островом. Одна на все черное небо. Лес шумел. Меняется погода, рыба клевать не будет, может, и хорошо, что не приехали.

Он сел к окну, порезал кусок сала, подсохшую половинку ржаного хлеба, луковицу разрезал, подумал о чем-то и сходил в сени. С бутылкой вернулся. Открутил ей башку, налил по-старому, полстакашки, поднял и увидел, как остров, неразличимый до того в темноте окна, просвечивается насквозь. Дед поставил стакан, прищурился, мурашки пошли всем телом, временами свет достигал берега — машина ехала к нему.

Дед, костеря себя на чем свет стоит, выскочил на крыльцо. Едут ребята! Господи, вот спасибо! Ой-ей-ей! У старика аж слезы навернулись, он погрозил им клюкой в темноту… Тимка! Степка! Заковылял в избу, качая на себя головой и соображая, чем же угощать, но не выдержал и вернулся на крыльцо. Замер, опираясь на клюку и прислушиваясь к странному звуку мотора…

Это был Колькин уазик. Хоть и сносило ветром, а по реву ясно было. Дед еще послушал — Колька едет, починил, значит. Он ушел в дом, сам все прислушивался, но машина не подъезжала, мотор вхолостую молотил где-то в темноте. Чурбаки грузит, понял дед. Он поставил вариться картошку в мундирах, спустился в подпол, набрал огурцов и капусты в миску.

Колька был с Натальей. Он сбрасывал дрова у бани, а Наталья с сумкой и еще с чем-то под мышкой вошла в дом:

— Здорово, Тимофей Степаныч, гостей не выгоняешь?

— Заходи, Наташа. — Дед шарил в темноте за печкой вторую лампу. — Починил Николай машину-то?

— Он их все время чинит… — Наталья поставила на стол бутылку, банку с красными и желтыми консервированными перцами, миску с блинами развернула из тряпья, попробовала толстыми пальцами — горячие, кастрюлю размотала с вареной картошкой.

Наталья была Кольке под стать, крупная женщина, делала все молча, уверенно и спокойно, как будто о чем-то думая. «Скучно ей в Матюнине, — дед протирал от копоти стекло лампы, — одна бабеха на всю деревню да две старухи негодные. Поговорить не с кем, вот и гоняет телевизор целыми днями».

Николай вошел. Он всегда входил, как будто стесняясь чего-то. Может, своих размеров или запаха соляры, пропитавшего его навсегда.

— Отметим, что ли, праздник, Тимофей Степаныч!

Выпили. Поели. Колька тут же зевать стал. Так, что рот ладонью не закрывался. Дед, уставший и тоже сонный, сидел, глядя в окно. Он и понимал, что нехорошо, но говорить ни о чем не хотелось. Наталья сгребла в таз грязную посуду, накопившуюся за три дня, забрала одну лампу и пошла мыть в сени. Рукомойником забренчала…

…Проводить вышел. Расслабленный, пьяненький сел на крыльцо. «Хорошие вы ребята!» — думал, глядя, как Наталья забирается в машину. Уазик, светя одной фарой, жалобно подвизгивал, его кособочило до самой земли… «Что же ты, Господи, детишек им не дашь? — вздыхал дед. — Молодые, здоровые… с детишкамиребятишками хорошо. Вон у меня — двое внучат! Разве плохо?!»

Машина, далеко ощупывая ночное озеро узким желтым пучком, свернула за остров, и ее не стало видно.

Кружка кофе

Андрей дошел до лагеря, плюхнул кукан у воды. Ленки, насаженные на тальниковый прут, бессильно разъехались хвостами по песку. Не освободиться уже было, и они только глотали воздух, жадно раскрывая жабры. Рыбак прислонил спиннинги к лодке, сполоснул руки. Верхний ленок съехал с кукана и запрыгал, пачкаясь. Андрей присел, провел рукой по гладкому рыбьему телу, счищая песок и речной сор. Ленок снова стал золотистым, плавники растопырил.

Вчера вечером, когда они чалились и ставили лагерь, лил дурной ливень. Серо-черное небо не отличалось от кипящей речки. Все было скользким мокрым месивом: шмотки, палатка, дрова… руки, грязные по локоть.

Сейчас же речка мягко переливалась под солнцем и отражала чистое небо. Было одиннадцать утра, а уже жарило. Палатка обвисла и не везде еще высохла, промокшие вещи разложены вокруг на бревне и кустах. Стас все вытащил на солнце и куда-то исчез. Андрей огляделся — не видно было дружка.

Стас всегда что-то делал: зашивал портки, которые давно надо было выбросить, сапоги клеил, чистил картошку, и видно было, как он доволен этим простым делом, зависящим только от него. Полощет Стас штаны в речке и улыбается сам себе в редкие светлые усы, почти незаметные на лице. Это если один, если же кто-то стоит рядом, то штаны моются с прибауточками, знает он их без счету, на все случаи жизни. Но шутит чаще всего по своему поводу, как бы извиняясь, что он такой вот неумеха-растеряха, спасибо, что взяли с собой на сплав. Если же дела кончались, а может и еще по какой-то уважительной причине, его замершую фигуру можно было обнаружить где-нибудь в сторонке у речки или у костра, если никто не мешал. Стас писал в дневничок. Всю свою жизнь он их вел. Всегда в маленьких книжечках, которые помещались в любой карман, мелким-мелким почерком. На коленке писал или просто на ладони, из-за близорукости уткнувшись носом в убористые строчки. Они дружили лет тридцать, но Андрей не знал, зачем эти дневнички. Бывало, правда, немало забавных случаев, когда, через много лет попав на ту же речку, Стас быстро листал такую вот записную книжицу и обращался к причалившему к ним старику-тунгусу по имени-отчеству…

Андрей сдвинул дымящиеся головешки, насыпал сверху мелких веточек. Встал на коленки. Ему всегда нравилось раздувать костер. Особенно когда жизни в угольках едва-едва оставалось. Аккуратно, слабенько сначала дул, дыму прибавлялось, на черных головешках ширились жгучие алые точки… подталкивал к ним легкий сухой мусор. Когда пламя поднялось, взял котелок с остатками утреннего чая и пошел за водой.

С берега еще раз глянул Стаса. Вниз речка уходила широким чистым плесом, выше их стоянки был поворот с большим заломом на том берегу. Нигде не видно было. Может, за грибами пошел… Андрей поймал прозрачную струю котелком.

Приладил над костром сук, повесил котелок, вытер мокрые руки о джинсы и достал сигареты. Вообще-то он курил трубку, но на сплаве — сигареты. Удобнее, не возиться. У них, кстати, все со Стасом так было — чем проще, тем и лучше. Взять хоть этот вот кривой сук с котелком, по-таежному перегнутый через костер, — люди основательные давно уже с таганками ходят. Или сам котелок — алюминиевый, мятый-перемятый, с проволокой вместо дужки, сто лет ему… Им как будто не важно все это было. Лишь бы в тайгу слинять, а там как-нибудь. Стас, на балконе которого хранился весь их походный скарб, никогда, кажется, и не ремонтировал его дома. У костра шутки свои шутит и чинит, а не получается — ничего, разведет руками, прищурится хитро: «Раз ку-ку, два ку-ку, пернул повар во муку, сам в муке, хрен в руке, жопа в кислом молоке! Перебьемся, Андрюша, хе-хе…» Андрею это не всегда нравится, но он не помнит, чтобы они когда-нибудь ругались. Погудеть маленько друг на друга могли, но беззлобно, какой смысл злиться, если точно знаешь, что дружок твой раздолбай. По поводу того, кто больший раздолбай, каждый имел свою точку зрения, но в силу все того же раздолбайства, а может, и еще по какой, более веской причине никогда на ней не настаивал.

Ворона прилетела. Села на высокую ветку лежащего на земле большого тополя, на нем сидел и Андрей, нагнула голову ниже плеч, собираясь каркнуть, но увидела человека да так и замерла в неловкой позе. Соображала что-то, поблескивая глазками. Андрей затянулся сигаретой и осторожно себе под ноги выдохнул дым, ворона была очень близко. Он почему-то, может, за находчивость и жизнелюбие, уважал ворон. А может, за то, что они, некоторые из них, тоже предпочитали таежную жизнь и подножный корм. Вроде того, как они со Стасиком. Надо же Андрею было бежать из сытой Москвы. Где все у него было: персональный кабинет в центре, ксива с подписью президента страны, куча журналистов в подчинении. Приглашения на обеды и ужины в лучших ресторанах. Любая роскошная заграница. Все это было там и сколько хочешь, а он сидел здесь, на толстом корявом тополе. В черных болотных сапогах отечественного производства, в тертом-перетертом камуфляже из простого хабаровского рыболовного магазина. Эта ворона тоже, видно, могла жить где-то возле питательной городской помойки, но она, поджарая и неленивая, бичевала на той же таежной речке. Сейчас она одним глазом следила за Андреем, другим же соображала по поводу ленков, разложенных на перевернутой лодке.

Вдруг, будто очнувшись, серая сорвалась и заспешила наискосок на другую сторону реки. Андрей улыбнулся: она очень была на них похожа — в хвосте и одном крыле явно не хватало пёрьев. И это ее никак не смущало. Стасик торопился, шел берегом, спотыкаясь о камни. В одной руке кукан с хариусами, другой придерживает оттопыренное «пузо» энцефалитки. Что-то надыбал…

— Андрюха! — Стасику скоро шестьдесят пять, а он всему удивляется. — Хариусы берут, Андрюха! В заломе! Только опустишь — сразу!

Андрей тянул сигарету и спокойно наблюдал за дружком. Андрея нельзя было удивить рыбой. Стас знал это и оттого сильнее топорщил усы и брови и выше головы задирал кукан, на котором болтались несколько, и правда, приличных хариусов. Непонятно, однако, было: приглашает он друга на рыбалку или что? Хвастаться Стас не умел — наверное, просто хотел порадовать кореша. Или так горячатся счастливые ученики, желая угодить строгому учителю, — но Андрей никогда не учил Стасика. Не было смысла. Андрей родился рыбаком. Стасик обычно не успевал поставить палатку и собрать дров, как на уху и жареху рыба уже скакала по берегу… Но Стас любил Андрюху и хотел доставить ему такую вот радость. А может, просто обазартился.

— Порвали леску… три раза. Крючки запасные кончились. И кузнечики что-то кончились, не ловятся. — Стас дошел, положил к Андреевым ногам рыбу.

За пазухой были грибы. Он постелил подвернувшийся гермомешок и вывалил кучку крепких маслят. С нежно-желтыми толстенькими ножками и сопливыми коричневыми шляпками.

— Вот. Отбежал по нужде в соснячок, сел, гляжу: вокруг грибов — руки не пропихнешь! Пока сидел, набрал. Пожарим! Дай леску и крючков?

— Хорошие! — Андрей любовался хариусами. — Брось их к ленкам. Пошкерю. Уху заварим?

Андрею хотелось просто посидеть со Стасом у костра. Кофе попить. Перекинуться парой ленивых фраз по поводу обеда. Или просто помолчать. Но глаза у Стаса горели, и Андрей открыл ящичек. Поковырялся в снастях, нашел нужную коробочку.

— На вот… муху вяжи, не надо кузнечиков ловить… Кофейку рвани, свежий сварил…

Стас про кофе не услышал, сунул в карман снасти, корку хлеба прихватил и зашагал вверх по реке.

— Я скоро, Андрюха…

Андрей только головой качнул, в смысле «Давай, давай!». Чтобы попасть на залом, Стасу надо было пройти метров триста вверх по реке, перебрести по перекату и другим берегом спуститься до залома. Хариусов с таким же успехом можно было наловить, не отходя от лагеря. Но Андрей ничего не стал говорить. Он и сам любил ловить в заломе. Есть в этом что-то из детства. Устроишься, опасно балансируя на скользких стволах. Пускаешь муху аккуратно, точно по струйке в какой-нибудь прогальчик, в оконце между бревнами, волнуешься — чуть промазал, зацеп обеспечен… А еще промолчал, потому что Стас редко рыбачил.

Андрей отхлебывал кофе, курил и глядел на млеющую под солнцем речку. Стасик не рыбачил не потому, что не любил этого дела, а потому что давал рыбачить Андрею. Двоим-то рыбы много не надо. Андрей думал об этом дальше, и к нему приходили не мысли уже, но куцые мужские чувства, которые они со Стасиком никогда не превращали в слова.

И вообще у него было отличнейшее, любимое его настроение. Тихое. Когда никуда уже не надо. Все уже наловлено. У костра, с кружкой кофе. И утро, и весь день еще впереди. И вообще всего много. Неба над головой, солнца, такого яркого после вчерашней непогоды, рыбы, грибов… и кофе еще больше полкружки. Счастливый дружок, наконец.

Они встретились тридцать с лишним лет назад. Тридцать пять, наверное. Андрей работал редактором отдела информации в «Воздушном транспорте», вся огромная корсеть была в его подчинении. Стас устраивался собкором в Хабаровске и прилетел в Москву знакомиться с начальством.

Журналистам «Воздушки» полагалось в форме ходить, как летчикам. Никто, ясное дело, не ходил, не позорился — не летчики же в самом деле, но тут новенький собкор приехал с Дальнего Востока. Андрюха глянул на него, стоящего в дверях, и сразу понял, что форму эту собкор привез в чемодане, а надел только что в редакционном сортире. Из-под высокой темносиней фуражки с кокардой слегка настороженно глядели два хитроватых глаза. Станислав Глухов оказался честным и колючим журналистом, его должны были выгнать несколько раз, но за таких Андрюха бился насмерть. В тот же год, кажется, они оказались вместе на дальневосточной речке.

Глядя на Стаса, никто и никогда не скажет, что он сплавщик, рыбак и охотник. Он и не рыбак, и не охотник, да, наверное, не особенно и сплавщик. Просто ему выпало стать Андрюхиным другом. Так они и продружили через всю страну и через всю жизнь. Хабаровск— Москва — Москва — Хабаровск.

Андрей сидел на бревне, у ног возле углей стояла закопченная кружка. Старая его кружка. Большая, эмалированная, синяя, в мелкий-мелкий цветочек, купленная лет двадцать назад в командировке, в американском провинциальном рыболовном магазине.

Хемингуэй тогда вспомнился, «На Биг-Ривер», там чувак тоже кофе варил на речке, а потом ловил взаброд большую форель на кузнечиков. Кружка была не двустенная, как теперь стало модно, а обычная. Андрей любил курить, прислонив ее к углям костра. Так кофе в ней всегда был горячий. Стасик ее песком любил почистить.

Андрей сполз с тополя, прислонился к нему спиной, глотнул еще из кружки, новую сигарету сунул в рот и хитро-счастливо, как будто он один что-то такое особенное знает, задрал голову в небо.

Небо было чистое.

Браконьеры

Енисей в своем среднем течении широк, а кажется, что не очень. Идешь серединой реки, вроде и берега рядом, но вот ухо ловит далекое гудение комарика — звук лодочного мотора, и, присмотревшись, видишь: едва различимой букашкой ползет моторка под высоким таежным берегом. Тогда как будто понятно — широк!

— Сколько же до нее? — спрашивает Василь Василич. Он щурит вдаль волевое, не старое еще лицо, но все не видит лодку.

— Километра три, а может, и пять… — Николай Сергеич сидит за мотором.

Правый, гористый берег колет небо островерхими елками, левый — низменный, весь в тальниковых кудрях, до него так же далеко. Гладко и просторно.

Двое приятелей неделю уже путешествуют из Красноярска в Дудинку. Василь Василич — богач, хозяин известной строительной фирмы, Николай Сергеич держит небольшой рыболовный магазинчик в их родном Саратове. Они старые корешки: Николай Сергеич помнит, как Василь Василич начинал свой бизнес — сам ползал с киянкой по саратовским крышам; а Василь Василич нет-нет намекнет шутейно, кто дал Николай Сергеичу денег на открытие магазина. Обоим за пятьдесят, Василь Василич пониже и слегка пузат, а Николай Сергеич, напротив, высок и худ, но оба еще крепкие, и оба заядлые рыбаки.

Идея проплыть «весь Енисей» пришла в голову Николай Сергеича, он же и снаряжение подобрал, Василь Василич финансировал мероприятие. И вот почти тысяча просторных енисейских километров остались за кормой их «надувной француженки», как они ее называли. И это была только середина маршрута.

Начинался приятный тихий вечер. Могучая река плавно и быстро несла красную лодку поперек великой страны к Северному Ледовитому океану. Гладко было по поверхности, только время от времени суводи вспучивались и расходились кривыми нервными кругами. Новый японский мотор ровно и негромко гудел сзади. В лодке аккуратно уложены: палатка, спальники, посуда, немного продуктов — они принципиально ели только то, что ловили! — спиннинги, двести литров бензина в пластиковых канистрах.

Заря мягким небесным пожаром, набирая силу, разливалась по их широкой дороге.

— Вот так вот… — Василь Василич глядел на навигатор и указывал крепкой пятерней бывшего кровельщика на левый берег. — Приток неплохой вроде!

Лодка повернула нос и двинулась к невидимому отсюда устью речки.

Причалили. Тихая, метров сто ширины речка с песчаными берегами еле текла, вода в ней была коричневато-желтая и, сливаясь с сильным и чистым Енисеем, выглядела грязной. Николай Сергеич взял свой спиннинг, прошел ближе к концу плотно намытого мыса и приготовился забросить, но поджидал Василь Василича. Тот задумчиво ковырялся в красивом ящике со множеством отделений. Некоторые блесны, завернутые в бархатные тряпочки, выглядели как новогодние игрушки. Здесь были мельхиоровые и даже серебряные блесны ручной работы, но то, что заманчиво смотрится на прилавке, часто совсем не нужно на реке. Блесна же должна нравиться рыбке, а не рыбаку…

Николай Сергеич не забрасывал, потому что и Василь Василич так же ждал бы товарища. Первый заброс бывает важный — главная рыба, хозяин здешней воды может взять. Таймень или нельма, которую они пока не поймали, но очень хотели поймать, или большая щука на худой конец, их они поймали уже штук сто.

Забросили почти одновременно. «Шлюп! Блюп!» — ударились блесны о поверхность. У Николай Сергеича получилось неудачно, на мель попал, а у Василь Василича спиннинг согнулся сразу:

— Как будто ждала там с открытой пастью… — Василь Василич, довольно щерясь, не без труда подтягивал рыбу. Он предпочитал мощную снасть и всегда выводил силой. Николай Сергеич же ловил на элегантный «ультралайт» с тонкой снастью. Неплохо, согласитесь, вытянуть десятикилограммовую щуку на леску, которую едва видишь.

— Что там? — не без зависти спрашивал Николай Сергеич, быстро подматывая пустую блесну по мели. Стая мелких, чуть больше ладони, окуней бежали за ней, атаковали на ходу, но не могли проглотить большой крючок.

— Щука, видно…

Это действительно была щука. Явно не рекордная, но они все равно взвесили. На семь с половиной килограмм потянула. Следом взялись еще пять-шесть более-менее приличных, но потом, как это всегда и бывало, начала хватать мелочевка на полтора-два кило. Они перешли на другую сторону косы и уже из Енисея выдернули с десяток крупных окуней и пяток красавцев-язей.

С последним трехкилограммовым язем, заглотившим тройник до кишок, Василь Василич намучился. И специальным пинцетом лазил в небольшой чуткий рот, и итальянским гибким отцепом пытался, и поводок в конце концов откусил, а все равно достал крюк с обрывком кишки. Положил окровавленного язя обратно в Енисей, язь ушел, но был уже не жилец.

Все, что ловили, они выпускали. Рыба была жирная, как и всякая другая рыба, обитающая в холодном Енисее. И вкусная. Они варили уху из окуней, из разносортицы, двойную, тройную… крутили котлеты из щук. Все это было привычно, они же ждали чего-нибудь особенного: нельму, чира, сига, осетра или стерлядь, наконец. Николай Сергеич подробно изучил на рыболовных сайтах, как поймать стерлядь на донку, но пока не получалось — крючки с наживкой немедленно хватали все те же горбатые и красивые окуни или крупная, в локоть, плотва.

Николай Сергеич сбросил скорость и раскрыл карту.

Не слепящее уже алое солнце тонуло в кучерявых тальниках левого берега, подсвечивая мягкую вечернюю дымку. Пора было присматривать место для ночлега.

Рыбаки пили чай из термоса и лениво рассуждали, как бы поймать нельму или осетра. Они вообще, надо признаться, в этом рыбном Эльдорадо расслабленно относились к рыбалке.

— Ну чего бы мы стали делать, попадись осетр на десять килограмм? — спрашивал Василь Василич.

— Отпустили бы, конечно, — кивал Николай Сергеич, и они с недоверием смотрели друг на друга.

— Ну хорошо… а если на двадцать?

— На двадцать отпустили бы, — тут уж и Николай Сергеич не знал, что им делать с двадцатью килограммами осетрины.

Небольшой катерок, серая потертая дюралька без номеров, под 40‐сильной «ямахой» появился неожиданно. Николай Сергеич как раз карту рассматривал. За все их путешествие к ним никто не подъезжал, а тут моторка шла стороной и мимо, но как-то вдруг оказалась рядом. Николай Сергеич скосил глаза от карты — в катере было трое молодых парней лет по восемнадцать-двадцать — и слегка поморщился внутренне, Василь Василич тоже замолчал. Они были на надувной лодке среди большой безлюдной реки, и, что за мысли в головах этих парней, было неясно.

Когда они собирались, многие советовали взять с собой оружие: там, мол, полно лагерных зон и зеков, осетровые браконьеры болтаются по всей реке, почитайте Астафьева — ничего не изменилось. Василь Василич только посмеивался, а Николай Сергеич, как ответственный организатор, думал на эту тему, не очень все же понимая, зачем им оружие. Оно как будто и понятно, вроде как на всякий случай, но когда представлял конкретнее… «Что, в людей стрелять?» — спрашивал Николай Сергеич. «Пусть будет…» — отвечали добрые люди.

Ружье в чехле лежало где-то под вещами. Оно так ни разу и не было заряжено, и рыбаки, за полпути не встретив ни зеков, ни браконьеров, о нем не помнили. Спокойно бросали лодку с вещами на берегу и шли в деревенский магазин за хлебом. И теперь вот было слегка неприятно, что кто-то подъехал. Без нужды. Как-то здесь, на Енисее, это не принято было.

Парни в лодке были крепкие. Двое светловолосые, похожи друг на друга, один за рулем, второй, в телогрейке на голое тело, на заднем сиденье, третий — в красной выгоревшей футболке — самый худой и бритый наголо. Этот стоял, опершись животом на стекло, рядом с рулевым.

— Здрасте! — парни смотрели слегка настороженно, но спокойно.

— Здорово, ребята! — ответил Василь Василич.

— Рыбачите? — слегка извиняясь, что лезет не в свое дело, спросил бритый.

Он был вежлив. Он разговаривал с ними так же, как в дни их молодости они сами разговаривали со старшими. Это были такие забытые интонации и отношения, что Василь Василич с Николай Сергеичем невольно замерли, рассматривая парня. В нем вообще подозрительно много было хорошего: открытость смуглого лица, спокойный и прямой взгляд, никакого молодецкого гонора… и эта простая, естественная вежливость к старшим.

— Мы не рыбинспекция, ребята, все нормально. Дурака тут валяем, в Дудинку идем, — пробасил Василь Василич, ему прямо неудобно было, что думал о них с опаской.

— Туристы, — понимающе улыбаясь, кивнул белобрысый за рулем.

Лодку сносило на красивый яркий борт «француженки», он включил заднюю скорость и тихо отошел, не коснувшись.

— Ну…

— Издалека?

— Из Саратова.

— А-а… а откуда идете?

— Из Красноярска.

— Понятно, — бритый оглядел красивую надувную лодку и потер ладонью колючую голову. — Самолов проверять будем, хотите посмотреть?

Николай Сергеич быстро глянул на Василь Василича. Чего угодно можно было ожидать, но только не такого приглашения. Самоловы на красную рыбу были здесь самым серьезным браконьерством.

— Конечно… спасибо!

— Ну давайте, только не фотографируйте… — рулевой, поглядывая в навигатор, отъехал совсем недалеко, и бритый, опустив на дно «кошку», стал ловить снасть.

Смысл самолова в том, что вдоль дна на тяжелых грузилах растягивается основная веревка — «хребтина», к которой подвязаны короткие, сантиметров по тридцать поводки с острейшими крючками. Крючки большие, снабжены поплавочками, поэтому они не лежат на дне, но болтаются на течении, всегда готовые зацепить проплывающую мимо рыбу. Чаще всего на эти крючки напарываются осетры и стерляди. Происходит это потому, что плавают они вдоль дна, изгибаясь всем телом, наподобие змеи, да и шкура их, без чешуи и шершавая, словно наждачная бумага, легко цепляет острый крючок.

Хлопцы тем временем несколько раз уже переехали, под разными углами избороздили дно «кошкой», но все не могли зацепить.

— Что-то нет ничего — наверное, инспекция сняла, они тут ползали вчера. — Бритый был расстроен, виновато смотрел на мужиков. — У нас еще есть… — кивнул головой вверх по течению.

— Два километра, — добавил рулевой.

— Хотите? — Бритый смотрел почти просяще. — Рядом…

Николай Сергеич думал о чем-то, теребя седой небритый подбородок.

— Ну давайте, если недалеко…

Они опять двинулись за лодкой ребят. Не все тут было понятно. Можно было предположить, что пацаны просто хотят продать рыбы, но непохоже было. В них вообще не было ничего от «коммерсантов», лица открытые… скорее, им хотелось пообщаться, похвастаться перед городскими рыбаками, и это было так просто и непривычно, что даже настораживало.

На новом месте с первого раза зацепили кошкой снасть, бритый перелез на нос, надел перчатки и стал перебираться по «хребтине». Лодка развернулась против течения, парень перехватывал туго натянутую, вибрирующую веревку, ловко уворачиваясь от поводков с крючками. Крючки шли часто, какие-то были закручены вокруг «хребтины», он успевал крутануть их в обратную сторону, снимал зацепившиеся палочки и траву, а сам все перебирался по веревке, подтягивая лодку.

Енисей здорово наваливался, временами нос лодки начинал уходить вбок и зарываться, и рыбак легко мог свалиться на свою же снасть, которая немедленно утянула бы его на дно…

Рыбы все не было, пустые крючки болтались на фоне персикового закатного неба. Бритый подтягивал и подтягивал лодку, видно было, что спешит.

— Не гони, Саня, — буркнул белобрысый за рулем, он подрабатывал мотором против течения, стоило ему чуть лишнего газануть, Саня оказался бы на крючках. Второй белоголовый что-то распутывал в корме, наконец он освободился, сбросил телогрейку, обнажив худое мускулистое тело, и перебрался на переднее сиденье. Дотянувшись до хребтины, стал страховать Саню. На боку, сразу под грудной клеткой извивался кривой шрам со свежими еще следами шитья.

Вот веревка заиграла, видно было, как она вслед за рыбой то уходит в глубину, то поднимается к поверхности, рыбак радостно обернулся, глянув на гостей:

— Идет! Хороший! Крюк давай!

Николай Сергеич, опасаясь острых крючков, держался в стороне. В глубине что-то забелело, поднимаясь к поверхности, он подтолкнулся мотором поближе.

…Это была швабра с корабля. Целая, с длинной рукояткой. Измочаленные до белизны концы толстых канатов болтались в воде во все стороны, как щупальца осьминога, Саня склонился, выпутал крючки, швабра, медленно погружаясь, поплыла по течению.

— Кто-нибудь еще поймает! — Саня, улыбаясь, тянул снасть дальше.

Впереди неожиданно что-то заплескалось, он ловко выдернул на нос лодки крупную матово-серую стерлядь, отцепил и бросил внутрь. Рыба завозилась, застучала по борту. Вскоре снасть кончилась, Саня отпустил ее, и темная «хребтина», однообразно поигрывая светлыми поплавками, погружалась в глубину. Николай Сергеич подумал, что неплохо было бы купить у них пойманную стерлядь, и сошелся бортами.

— Ну как? — спросил Саня.

Вид у него был слегка гордый. Гордость, правда, была припрятана за мужскую серьезность и невозмутимость, но все же торчала здорово. И друзья его тоже посматривали с любопытством: как? Понравилось?

— Что с рукой? — спросил Василь Василич.

Саня правой рукой крепко зажимал ладонь левой, оттуда капало красным. Он отнял руку. С тыльной стороны мышца большого пальца здорово раздулась и посинела, из дырки, порванной крючком, лилась кровь.

— Да-а… — он тряхнул рукой, кровь полосой ударила по воде, темные капли потекли по борту.

— Надо что-то… — обернулся Василь Василич к товарищу, — пластырь далеко?

— Сейчас достану… — Николай Сергеич полез в шмотки за аптечкой.

— Да ну… — усмехнулся Саня, — все нормально. Это бывает… Вон у Юрки в прошлом году, покажь, Юр?

— Да ладно… — Юрка, помогавший держать хребтину, видимо, был старший из них.

— За бок вон сам себя поймал, прямо за мясо… — продолжил Саня, показывая на друга.

— Один за бок, другой за плечо, за телогрейку, — добавил, поворачиваясь к Сане, белобрысый рулевой, — да за локоть еще, да, Юрк?

— И что делал? — спросил Василь Василич.

— Отцепился… — Юрка надел телогрейку, спрятав шрамы, и смотрел спокойно. Улыбался вежливо. Он, видно, тоже рад был, что отцепился тогда.

— Как же вышло? — Василь Василич представлял себе белобрысого Юрку, обцепленного крючками на скользком носу «казанки»… — В шторм?

— Качало… — кивнул Юрка, — да курносый попался нормальный.

— Килограмм тридцать, — подсказал Саня.

— Ну… только сел, видно, да за самый хвост. Крюк сломался, — он кивнул на большой крюк, которым цепляют рыбу, — я обухом не дотянусь… еще крючков ему всадил, уже за жабру взялся, его лодкой ударило, он как рванет, хребтину из рук вырвал, чую: телогрейку с меня тянет через голову и за бок, — он показал на порванный бок, — не больно вроде, а отцепиться не могу, руки заняты.

— И как же? — У Василь Василича сын был того же возраста, даже похож.

— Обрезал…

— Ушел осетр? — пожалел Николай Сергеич.

— Нет, он крюками обвалялся, я его обушком и к борту привязал.

— Вся лодка в кровище, когда приехал, рубаха, штаны! — хвастался Саня за товарища, забывая про мужскую невозмутимость.

— И что же, вы каждый день так проверяете? — Василь Василич смотрел сурово.

— Ну…

— А если шторм хороший?

— Тогда дома сидим, — засмеялся весело Сашка.

Василь Василич представил себе этого енисейского парня в Саратове. На проспекте Кирова где-нибудь, в расслабленной молодежной тусовке. Такого крепкого, красивого, открытого. Он бы хорошо выделялся… Глянул на просторный Енисей — не вязался он с проспектом Кирова.

— Проверяем все равно, — ответил Юра, — рыба киснет, если не проверять. Совсем уж когда шторм, тогда понятно…

— Ну, — подтвердил ясноглазый Санька.

— А хотите… — Юра показал вверх по течению, — там у нас еще пару штук стоят. Только далековато.

— Нет, ребят, спасибо, у нас бензину в обрез… не продадите улов?

— Ково? — не понял Саша.

— Стерлядь же вроде попалась… — замялся Николай Сергеич.

Двое белобрысых одновременно сунулись внутрь лодки, столкнувшись плечами, Юра разогнулся, держа за талию хвоста тяжело изгибающуюся остроносую и острохвостую рыбину. По ее серому боку текла вишневая кровь.

— Куда вам?

— А сколько в ней? — Николай Сергеич достал кошелек, он примерно знал цены.

— Да вы чего? — в один голос не согласились ребята, а Юрка бросил рыбину в лодку мужиков. Стерлядь заелозила на плоском пузе, пачкая кровью белое дно.

— Возьмите денег, — не согласился уже Василь Василич, одной рукой удерживая лодку, другой успокаивая стерлядь. В рыбине было не меньше пяти килограмм.

— Да ну вас! — Сашка распрямился на носу, улыбаясь. — Все в дороге бываем, чего уж тут… Давайте, счастливо вам добраться, а то нам еще проверять.

— Ну давайте. Спасибо. Осторожнее!

Василь Василич протянул руку рулевому, потом Саше и Юре, Николай Сергеич тоже жал крепкие загорелые руки, перекрещиваясь с Василь Василичем. Лодки разошлись, улыбчивый рулевой, имени которого они не знали, аккуратно сдал назад, Саша перешагнул через стекло на переднее сиденье и сел к ним третьим. Лодка, взревев мотором и приподняв борт, развернулась на месте и рванула вверх. Они еще по разу обернулись и махнули.

Вечером путешественники сидели у костра. Закат догорал. Небо было светлое, белые ночи еще чувствовались, где-то невидимо гудел мотор. Затихал на время, потом его снова заводили. Скорее всего, рыбаки проверяли снасти или сети. Может, и пацаны. Уха неторопливо кипела, котел был переполнен кусками жирной стерляди, юшка нет-нет выскакивала через край и тонкими струйками высыхала на закопченном боку котла. Побелевший стерляжий нос остро торчал из середки. Николай Сергеич снимал пенку ложкой и сплескивал в кусты.

«Столик» был накрыт на клееночке рядом, рюмки, бутылка початая поблескивали желтыми бликами костра, свежие помидорчики-огурчики, литровая банка с черной икрой…

Василь Василич лежал на коврике возле и, подперев голову рукой, глядел в огонь. Повернулся вдруг к товарищу:

— Странно! Мы с тобой ради развлечения куче рыбы жабры да рты порвали, и ничего, мы после этого — спортсмены. А они на еду да ради небольших деньжат ловят. И они — браконьеры…

Николай Сергеич аккуратно снял тяжелый котел, поставил на песок возле костра, дров подбросил и стал разливать водку. Огонь примолк на время, потом затрещало, затрещало, к небу полетели искры. Енисей не было слышно, им только пахло сыро сквозь запах дыма.

Золото

Пока Венька Фролов работал, какой-то смысл шевелиться еще был, но его уволили. Он окончательно залег на диван и лежал уже четвертый месяц вроде как на законных основаниях. Сам ли он хотел такой вот свободы или на роду было написано? Кто знает? Он давно уже ходил на работу только ради зарплаты.

За это безделье (или, может, оно раньше началось?) Веня сильно растолстел. Неприятно было смотреть в зеркало. Набрякшие мешки под глазами, заросшие рыжей щетиной щеки, живот как барабан, даже руки и те… пальцы как опухшие… Он лежал у телевизора до поздней ночи, уставал, все тело затекало, шея с трудом принимала нормальное положение, но встать и что-то сделать, побриться или пойти куда-то не мог себя заставить. Так и засыпал под бормотанье ящика. Иногда даже не раздевшись.

По утрам по телику шла полная дребедень, ему хотелось спать, и он спал до двенадцати, а случалось, и до двух. Потом вставал поесть. Это единственное, чего ему хотелось, и он ел.

И это Венька, который еще помнил себя нормальным. Живым и нервным. Собственно, он и сейчас был почти такой же, но те же самые нервы теперь болезненно набухали в нем, скручивали хозяина в эмбрион, и он лежал на давно не стиранной подушке, тупо уставившись в стеклянную «стенку» с посудой, и ничего не мог с этим поделать.

Все у него как будто уже было. А впереди — ничего. Совсем ничего. Его вялым мыслям совершенно не за что было зацепиться в обозреваемом пространстве жизни. И Веньке, закрывшемуся нечистым одеялом с головой, тоскливо-тоскливо иной раз делалось. Казалось ему в такие минуты, что кто-то ставит над ним эксперимент — сколько так вот можно прожить? И не в его силах было этот эксперимент остановить.

Иногда, правда, в голову приходило кое-что живое — вдруг представлялось, что он собирается куда-нибудь, например в Тбилиси к Ираклию. Когда-то, студентами еще, они славно ездили. И в нем слегка просыпалась жизнь, Венька нащупывал тапочки и вставал с дивана. Заваривал чай, думал даже позвонить Ираклию, а потом еще кому-нибудь, денег занять или позвать с собой, он начинал конкретнее представлять, как он все это делает, дел оказывалось слишком много, и ему опять становилось тоскливо.

Чаще думалось про вологодскую деревню, где когда-то — пятнадцать-двадцать лет назад — любил писать этюды. Представлял, как едет на поезде, потом на автобусе, как стучится в дом к тете Наде, а на другой день рано утром идет с мольбертом на озеро или просто за грибами, но тут же, среди радостных вроде ощущений, начинал чувствовать, как и там ему становится скучно, и ему становилось скучно даже думать об этом.

Раз в месяц он отправлялся получить небольшие деньги — сдавал бабушкину квартиру в Подмосковье. Квартиранты были небогатые, многодетные, часто отдавали мелкими купюрами, и хоть брал Венька немного, но всю обратную дорогу в автобусе было неловко или даже стыдно перед любопытными детскими рожицами и перед собственной бабкой, на чье посмертное пособие жил. Но деньги грели карман, а вместе с ним и сердце. Настроение поднималось, он заходил в магазин за выпивкой и закуской.

Утром на другой день бывало особенно погано. Деньги казались позорными. И их было мало. И обе эти мысли, особенно вторая, прятали трусливое тело Веньки Фролова под одеялом до самого вечера…

В такие минуты он с ужасом чувствовал, что его жизнь — это серьезное преступление против чего-то… против жизни. Он думал о ней, о своей жизни, и понимал, что не любит ее. Не знает, что с ней делать. И даже что не нужна она ему совсем. Думал и о людях. О тех, кто был когда-то рядом, и о роде людском вообще. Он разглядывал их судьбы, их нынешнюю жизнь, и казалось, что у них все еще хуже и скучнее, чем у него. Все измельчали, жили для себя, кто, как подорванный, ковал деньгу, кто попивал безыдейно в одиночестве или на пару с женой, другие совсем уж повернулись к церкви, отвернувшись от людей, что не мешало им и попивать, и копить. Все в конце концов уходили в себя, и он тоже. Не хотелось не то что звонить кому-то, но и просто выйти на улицу.

Наверное, в таких ситуациях и вываливаются из окна. Когда ничего уже не жалко. Венька смотрел вниз со своего пятого этажа. Страшно не было, но и вываливаться… было так же скучно, как и жить.

От частых выпивок и лежания он толстел и все больше впадал в молчаливую мрачность и грубое, мучительное и неинтересное одиночество.

Если бы не сосед по коммуналке — большой, толстый и строгий старик Олег Палыч, — совсем худо было бы. Палыч целыми днями сидел в своей прокуренной комнате, разбирал никому не нужный архив и стучал на старой пишущей машинке письма своим корешам, таким же чокнутым престарелым геологам. Иногда они с Веней выпивали. Скидывались, Фролов ходил за дешевым сухим вином в пакетах, резал сыр или колбасу на кухне и звал старика. И тот, охая и матерясь на свой костыль, жизнь и голову, которая «нажрала такое сиденье», приходил. Первый стакан, налитый до краев, Палыч всегда выпивал очень серьезно «За тех, кто в поле» — за всех геологов, геодезистов, геофизиков, которым сейчас может быть трудно. Поднимал стакан, думал о чем-то с минуту и медленно выпивал. Сидел еще молча и только потом закуривал.

Рассказывая, Палыч оживал, тяжело ерзал на стуле, улыбался косматыми седыми бровями и толстыми морщинами щек, и выпившему Фролову хорошо с ним становилось. Веня, городской до мозга костей, бродил с Палычем по тайге, тонул в болоте, спасая ящик с каменными пробами, переправлялся на конях через горные речки… Его замутненным мозгам казалось в такие моменты, что вот, где-то совсем рядом та дверь, за которую достаточно просто шагнуть — и эта его бессмысленная лежачая жизнь сама собой кончится, и начнется другая. И он, растревоженный, пускался в длинные и путаные философские рассуждения о жизни, которые он надумывал во время лежки. Палыч сначала слушал хмуро и внимательно, потом перебивал и с досадой ругался на Фролова — молодой, мол, чего дома сидишь, кому эти твои рассуждения нужны? Даже тебе они не нужны!

Фролов лежал, глядя в темноту комнаты, и понимал, что старик, конечно, прав. Да только что толку. У Палыча своя жизнь, у Веньки своя…

Если бы не этот глупый сериал по телевизору, так бы, наверное, все и продолжалось до какого-нибудь там конца. Сериал шел долго, в нем какие-то городские полудурки, похожие на витринные манекены, мыли золото в тайге. Сюжет был плоской, пошлой выдумкой, Палыч ужасно страдал, спрашивал у Веньки, почему они все время в новенькой одежде и нельзя ли было режиссеру настоящий, а не бензиновый костер запалить. Но на следующий день дед снова стучался к Веньке — своего телевизора у него не было — и садился смотреть, потому что оператор был хороший, а горы — настоящие. Потом Палыч приносил денег, и Венька шел в магазин. Они выпивали, старик, не торопясь, подробно рассказывал, как оно бывало на самом деле. И Венька чувствовал ту жизнь — ее краски, запахи, пот и радость работы.

И однажды, с месяц после того сериала прошел, Фролов пришел к старику со своей выпивкой. Это был любимый Палычем коньяк. Венька явно темнил, разговор поначалу не клеился, но после третьей он решительно нахмурился и произнес:

— Ты, Палыч, опять можешь смеяться, но я точно решил ехать! Пятнадцатого! Вот билеты. — Он достал из кармана паспорт с торчащими краями авиабилетов. Почти позабывший вкус жизни Венька напряженно и не без страха смотрел на старика — он пришел за благословением.

Венька не в первый раз поднимал эту тему, и Олег Палыч не сразу ответил. Подпер толстым кулаком красноватую, с синими прожилками щеку, буровил соседа строгими, но и серьезными глазами. В глубине души он очень рад был и хотел, чтобы Венька там оказался. Хотя и не надо было ехать туда за золотом, но как ему это объяснишь?! Да и в конце концов — за золотом так за золотом. Единственное, чего боялся Палыч, что вернется Венька через неделю и скажет, что там тоже все не так. Этого он ему никогда бы не простил.

Старый геолог тяжело скрипнул шатким стулом, аккуратно взял толстыми пальцами стакан с коньяком и выпил. Губы вытер задумчиво.

— Ты, Веня, все-таки зря думаешь, что там так все легко, — заговорил он, испытующе глядя на Фролова. — По картинкам ты выучил, это я понял, но ведь его в лесу надо найти. Там все по-другому! Не знаю, но, может, не по тебе это дело… — Он опять недоверчиво оглядел совсем не таежную Венькину фигуру.

— А я найду! — Фролов налил еще. — Смотри, чего я достал. — Он выложил на стол подробную карту. — Я точно по твоим местам пойду. Ты мне отметь…

Олег Палыч взял с полочки очки. Развернул листы и долго ползал по ним карандашом.

— Тут, вот… Кызыл — речка небольшая, впадает в Аргут. Здесь у нас базовый лагерь был. — Он выстучал из пачки беломорину.

— А где ты мыл?

— Вот здесь, в верховьях, там еще место такое… Если пойдешь вверх по речке, сначала глухой кедрач будет, потом поляны начнутся альпийские, так все рекой и поднимайся, лес станет редкий, скальники по правой стороне начнутся. Сам ручей — вот он, — ткнул Палыч карандашом. — Сверху падает, круто, вроде водопада, мимо не пройдешь. От него и дальше вверх по долине километра два мы отработали. Там оно почти во всех ручьях есть, но немного. Но вот в этом, напротив скалы, и в этом, кажется. — Он обвел два продолговатых кружка. — Нормально было — знаков[2] по двести-триста, а может, и побольше. Кстати, и в самой речке попробуй. Ну, в таких местах… — он посмотрел на Веню.

— Да-да, я помню, в котлах, где оседает… — Фролов смотрел на карту, силился представить, как там на самом деле. Лицо у него было глупое и озабоченное. Ничего он не мог себе вообразить — он никогда не был в таких вот диких горах.

— Палыч, я спрашивал уже, но я все-таки не пойму, а что же вы не мыли, если его много было?

— Тэк… — Старик откинулся на спинку стула большим телом и небрежно прищурился на Фролова. — Ты, Веня, совсем одурел с этого золота. Мы за два лета целый район там описали. Нам было чего делать… Да и не думали мы тогда ни о каком золоте.

— Нет, ну ты говорил, что мыли, блестки считали и обратно выплескивали. Странно!

— А-а, тебе не понять. Ты, если с такой жабой в душе поедешь, точно ничего не найдешь. На первом ручье застрянешь, там же везде золотые блестки есть! — Он помолчал, подумал. — Я знал старателей… специфический народ. Как будто чокнутые малость. Н-да… люди, может, и не очень приятные, но твердые. Не перекрестясь, за лоток не брались. Дело-то такое…

— Какое?

— Да… черт его знает… дьявольское, что ли? Не знаю, мне оно никогда не надо было.

Они теперь целыми днями занимались. Старик твердым старательным почерком писал ему названия книг, Венька мотался в библиотеку. За хорошими горными ботинками и снаряжением вместе ездили в магазин. Были и практические занятия — Олег Палыч, брезгливо относящийся к этому самому золоту, пыхтя и охая, вставал на карачки возле ванной и с тазиком, на четверть наполненным песком и землей, показывал, как работать лотком. Требовал, чтобы Веня все в точности повторял. Потом детально описывал, как вскрывать грунт, и злился, если Веня пытался увильнуть и «брал сверху». Длинный светло-рыжий Венькин хвост, прихваченный резинкой, все время мешался под руками, и Палыч с довольной ухмылочкой и со словами «Мы тебя наладим» побрил его налысо.

Записывать про золото не разрешал.

— Ничего у тебя не должно быть. Лопату одеждой обмотаешь и спрячешь в рюкзаке, жесть для лотка тоже — в трубочку свернешь. Если застукают — скажешь, золотой корень копать приехал. Он как раз по берегам ручьев растет. Но смотри, Веня, за золото могут впаять. Если что, лучше отдай.

По поводу алтайцев Палыч предупреждал, что кто-то из местных всегда втихую моет и надо быть аккуратным, не лезть в чужие шурфы, ничего не болтать и никому не доверять.

Был конец апреля. Весна стояла ранняя, на тополях прорезались листочки. Солнце пекло, все таяло. И первая свежесть в воздухе, и эти билеты в паспорте на серванте сводили с ума. Давненько такого не было с Фроловым. Он уже две недели раньше трех не ложился. Похудел малость, бодрость откуда-то появилась. Он теперь все знал о золоте. Как искать, как мыть и даже сколько стоит и где можно сдать за нормальные деньги. Страхов, правда, еще было немало, но страхи были хорошие — живые, с надеждой.

Фролов хмурился и открывал окно. Воздух врывался шальной, пьянющий, молодой, Фролов тер ежик на голове, глядя в московскую темноту, представлял далекие безлюдные горы и понимал, что не отступит. Он и боялся, и радовался этому. Билеты были на пятнадцатое мая. Палыч говорил, рановато, снега в горах еще будет полно, но Веня не хотел ждать.

Люди не способны на такие поступки. Мало кто может повернуть жизнь поперек ее течения, но у Фролова так не раз бывало. Веня был рыжий. Еще отец-покойник говорил, что лучше, мол, быть упорным, чем упрямым, но упорства ему как раз недоставало, а упрямства было через край. На пустом месте мог Венька упереться против всех и их представлений о жизни.

Никто этого не понимал — назло самому себе ведь делал…

Фролов должен был стать художником. В детстве — а оно у Вени было самое обычное, коммунальное, с родителями-рабочими — все только удивлялись тому, что у маленького Веньки получалось на бумаге. Он и стал художником, не что-нибудь — Суриковский институт окончил. И даже последнее место работы было — дизайнер в глянцевом журнале. Да только бывают художники и художники. Венька знал эту разницу, когда-то он пытался стоять на том неверном, неведомом пути, сулящем так много и дающем скупо, а иногда и ничего. Это была совсем другая жизнь, полная надежд, работы, веры, одиночества и часто отчаяния. Он не любил о ней вспоминать и, может быть, забыл бы совсем, если бы не десятка два работ. Хороших. Маслом. Даже, может быть, и очень хороших. Они плотно висели на стенах — мать когда-то развесила, и он их не трогал. Папки же с акварелями и картоны однажды глубокой осенней ночью Веня вынес на помойку. Дождь моросил. Он два раза спускался на лифте с полными руками, шел к бакам, роняя листы… и ни одной живой души не попалось. Это был знак — ни раньше, ни этой черной ночью никому со своей мазней он был не нужен.

За две недели до той ночи умерла мать. После похорон он и залег на диване, понимая потихоньку, что от него ушел скучный и не очень умный, но самый близкий ему человек. Единственный, кому он был по-настоящему нужен. Вене было двадцать семь. Через полгода пришла повестка о разводе.

Странно, но почему-то художников у него в друзьях не было. Друзья были еще школьные, которые в живописи не понимали. Выпив, они говорили: «Эх, Венька!» — и качали головами — они бывали на выставках, где когда-то висели его работы. Говорили глупые банальности, что он большой талант, что надо писать и снова выставляться. Фролов слушал, глядя сквозь собеседника небольшими, не особо выразительными зеленоватыми глазами на круглом веснушчатом лице, и молча наливал себе водки.

Рома Бычков, всегда первый среди них богач, а теперь еще и фабрикант — у него было уже две фабрики, — слюнями начинал брызгать с толстых губ, что Фролову нужно просто отпиариться капитально, и дело пойдет. И даже, выпив, готов был дать на это денег. Рома, после того как сильно разбогател, очень стал разбираться в жизни. Известно же: чем человек богаче, тем он умнее.

Венька ничего не делал. И если раньше у него все-таки были в доме и краски, и холст, и он временами что-то подмалевывал, то теперь не было. Высохли краски.

Почему так вышло, неизвестно. Даже не пропил, не продал свой талант, а просто забросил за ненадобностью. И сам как будто забыл о нем. Жил как все. Вот все и решили, что он обычный лентяй, и перестали о нем думать, у всех своих забот хватает.

Два раза женат был. И тоже — из упрямства, из-за любви к свободе, черт его знает из-за чего еще, но к тридцати пяти не было у него ни хрена, и жизнь тихо сворачивала свои затеи. Иногда он вдруг ясно понимал это, и холодная испарина выступала откуда-то из глубины на внешне спокойном, даже и безразличном рыжем Венькином лбу.

И теперь вот это золото. Ну почему такой человек, которого корысть никогда особенно не грела, вдруг решил рвануть в горы? Где он никогда не был и ни черта не понимал. Может быть, доказать чего хотелось? Самому себе или тому же Роме Бычкову, которому он должен был уже кучу денег?

А может, конечно… так часто и бывает, что человек вроде как об одном думает, а на самом деле все совсем по-другому…

У ручья на краю большой поляны, окруженный высокими, кряжистыми кедрами, стоял заброшенный алтайский аил. Сложенный из бревен, он был восьмиугольный, похожий на монгольскую юрту. Крыша, застланная когда-то кедровой корой, светилась дырами. Спать здесь было опасно, но Веня решил ночевать внутри. Он так рад был, что вокруг наконец появились стены. Недалеко от входа разжег костер на старом, заросшем травой кострище, повесил котелок с водой и сел на кошму рядом. Лицо Венино было слегка тревожно.

Девять дней добирался сюда. Это были нескончаемые, тяжелые и холодные дни и ночи. Скорее всего, он ушел бы обратно и теперь опять лежал бы на своем московском диване, но Веня заблудился. Пять дней бродил он с неподъемным рюкзаком и отчаяньем, доходившим до паники, по огромной лесной долине. Пытался разобраться с картой или хотя бы найти путь обратно. Пастух-алтаец возник в его одичавшем сознании, как привидение, и Веня от неожиданности — глазам своим не верил, что видит живого человека — наврал старику, что ищет место, где погиб его отец-геолог.

Невысокий хромой старик улыбался все время и одобрительно качал головой. Накормил Веньку, бросил своих овец, заседлал лошадь, и они направились через заваленный снегом перевал. Почти полдня добирались. Старик на Венькины деньги только нахмурился, дал полбарана и кошму на подстилку.

И вот Венька сидел теперь на этой кошме, глядел в огонь и не понимал — хорошо ли, что он здесь? Или лучше было спуститься вниз? Может быть, он так и сделал бы, но что-то удержало… Даже перед дедком этим удивительным, который вполне серьезно к нему отнесся, неудобно было.

Достал карту. Отсюда, с самого низа долины, где Кызыл впадал в Аргут, ничего не было видно. Только справа в прогалах кедровых и еловых верхушек розовел в вечернем солнце какой-то заснеженный хребет. Но, кажется, все было правильно, старик ему на этой карте все показал.

Обошел поляну. Ржавые банки из-под тушенки легко рассыпались под ботинком. Больше никаких следов не было — люди сюда заглядывали нечасто. Речка, самая обычная, прозрачная, спокойно бежала среди камней и валунов и совсем не походила на фотографии из книжек по золоту.

Веня вернулся к костру, в котле бурлило, он бросил туда жирных бараньих ребер, потом намельчил небольших диких луковичек, как это делал алтаец. Если бы не этот сухонький дедок, думал Веня и вспоминал, как последние два дня жил в отчаянии возле конской тропы, надеясь, что кто-то по ней поедет.

Как и все предыдущие ночи, Фролов спал плохо. Спальник был летний, Веня мерз, но дело все же было не в этом. Он прислушивался к тихому ночному ветру и ручью за дырявой стеной и отчетливо понимал, что Олег Палыч был прав — здесь все было совсем не так, как он себе надумал. Ситуация была патовой — жизнь, которой он жил в Москве, была абсурдом, то, что происходило здесь, походило на абсурд же, только с другой стороны. Вене не нравилось ни то ни другое. И там и здесь было тяжело и неинтересно. Он понимал, конечно, что дело в нем самом, а не в месте его обитания, но кому от этого понимания становилось легче?

Ежась от холода, Веня выбирался из спальника, садился к костру и начинал думать про поиски золота, и его окончательно охватывало отчаяние. Он чувствовал, что предупреждения Олег Палыча уже завтра начнут сбываться. Представлял, как идет через поляну в лес и там, в лесу, что-то ищет. То, что он не умеет искать и даже не знает, как оно выглядит. И главное — он почему-то должен искать то, что ему совсем не нужно. Он стискивал зубы и заставлял себя думать, что оно ему нужно, но чувствовал только слабость и полную безнадегу своего положения.

Весь следующий день Венька проспал на солнышке. Все было почти так же, как в Москве, с невеселыми мыслями о том, что он опять лежит. Но что-то было иначе — его мышцы болели не от дивана, а от тяжелого рюкзака и алтайских троп. Он даже невольно и недоверчиво улыбался на это дело.

К вечеру, проголодавшись, он доел суп и долго сидел у костерка на берегу речки. На закатное небо смотрел, на огонь и удивительную горную воду — она меняла цвет вместе с заходящим солнцем. Чего они нашептали ему — никто не узнает, а только спал Веня эту ночь неплохо. Просыпался, подбрасывал дров в костер. Сухие кедровые сучья быстро занимались и горели с мягким, едва слышным треском.

Утром Фролов поднялся рано, было еще темновато, сходил к речке, долго умывался и впервые за десять дней почистил зубы. Потом пил чай, изучал карту и думал, как начать работу. Логично было прямо здесь сделать пробную промывку, потом на следующий ручей сходить. Он поднял голову от карты и, вспоминая Палыча, с недоверием осмотрел кедрач по берегам ручья — здесь все еще надо было найти. Даже алтаец и тот, когда ехал, посматривал на карту, хотя сразу предположил, что знает эту речку. И про аил знал. Веня решил в первый раз пойти просто так, без лотка и лопаты.

Мягкая хвойная тропинка то тянула вдоль речки, то уходила под кроны кедров и все время медленно поднималась в гору. Было непривычно без рюкзака и так тихо, что Веня временами останавливался и осматривался. Через полчаса он вышел на край большой поляны и остановился. Легкий туман поднимался от земли, небо выше начинало хорошо голубеть, впереди, куда уходила тропа, громко треснул сучок. Венька вздрогнул и поднял голову. Из темноты кедрача на поляну беззвучно выплыли два марала, их ног не видно было в тумане. Остановились. Один, поменьше, опустил голову и начал пастись, другой, с большими и почему-то черными рогами, стоял, внимательно слушая утренний лес. Венька никогда не видел диких животных в лесу, эти же олени были так близко, что, казалось, он слышит их запах. Маралы паслись и приближались, Венька забеспокоился, обернулся, куда отступить, но, когда повернулся снова, зверей уже не было. Он стоял, слушал легкий треск в лесу, глупо улыбался, и его пробирала дрожь открытия — раньше олени были для него просто картинкой из журнала или телевизора и он легко мог нарисовать их — а тут он принюхивался к их запаху, а запах действительно был, и боялся их. Изобразить этих оленей было не так просто.

Преодолевая страх, потоптался на месте и пошел вверх по тропе. Вслед за маралами. Шел, присматривался к лесному сумраку, вспоминал, но не мог вспомнить, что делать, если встретится медведь, — Палыч и это объяснял. Он и побаивался, и отчего-то чувствовал, что это не самое страшное в жизни. Даже пробовал улыбаться. «Надо из всего этого дела выбираться, надо идти, Веня, — говорил сам себе, — впереди солнце. До него надо дойти», — шептал. На следующей поляне обернулся назад и увидел первые лучи, золотинками пробирающиеся меж пушистых вершин кедров.

Вскоре впереди началось лесное ущелье, о котором говорил Палыч. Светлых скал и ручьев встретилось несколько, Веня не стал разбираться, какие из них отмечены на карте. Ему хотелось зайти как можно выше и увидеть рассвет. И он, обливаясь потом и оскальзываясь на мокрых камнях, торопился.

Лес кончился, Веня шел без тропы крутоватым просторным склоном с одинокими кедрами и по-весеннему голыми еще, молодыми прозрачными лиственницами, растущими кучками. И до того тут было просто и красиво, что его потихоньку наполняло какой-то наивной радостью и лицо само собой расползалось в улыбке. Он уже не торопился и, хоть дышал тяжело, почему-то не особенно чувствовал усталость.

Чем выше Веня забирался, тем полнее открывались горы за спиной. Он знал это, но не велел себе оборачиваться, пока не дойдет до самого верха. Такая пришла ему глупая и счастливая мысль. Такова была цель его жизни сейчас. Просто подняться и посмотреть сверху. Склон стал положе, снова начался высокий кедрач, по нему вела хорошо натоптанная тропа.

Избушка стояла на поляне под большими кедрами и лучилась утренним светом и теплом. Пот заливал глаза, в спину припекало солнце, которого Веня сегодня еще не видел. Он подошел, унимая дыхание и вытирая рукавом мокрый лоб, поздоровался, потрогал ошкуренные бревна и, повернувшись лицом к пройденному пути, устало шмякнулся на порог.

Под ним далеко внизу извивалась скалистая долина Аргута. Заросшие лесом хребты, как кони к воде, склонялись в долину реки. По верхам и на северных склонах еще лежал снег. Горы были так близко, что казалось, можно дотянуться до их темной кедровой щетины. Ошалевший Венька — он и не предполагал, что так высоко забрался, — сам себе казался кем-то большим. Ощущение было наглое, сильное и кружило голову. Мгновеньями он чувствовал себя равным окружающему.

Противоположный берег Аргута, далекий отсюда и хорошо видный, вздыбившись от реки крутыми скалами, выполаживался в альпийские луга и, словно приглашая погулять, вел спокойными травянистыми склонами к отвесным скалам у самых белых вершин. Все это было очень, очень близко. И Венька гулял взглядом по тем лугам.

Он сидел, улыбался, вспоминал, как задыхался и изнемогал в первые дни. Как проклинал и золото, и свое упрямство, но почему-то все-таки шел. Он начинал понимать, что его тащило сюда, что давало силы. Там, внизу, откуда он поднимался, в прозрачных березняках и густых, темных и пахучих пихтачах тоже было красиво. Даже сквозь нечеловеческую усталость это чувствовалось. И он в который уже раз вспоминал мудрые глаза Палыча. Ох, дед, все ты знал! И мысленно обнимал старика и гладил его старую спину.

Надо было обустраиваться, а ему хотелось подняться выше. Ближе всего был снеговой хребет слева. В самой высокой его точке несколько рыжеватых останцов замерли на фоне голубого неба. В лучах солнца они казались золотыми. И Веня пошел.

Довольно быстро прошел южным склоном, где снега не было, и потом долго поднимался. Он так устал, что уже не очень понимал, что делает. Сухари, которые утром сунул в карман, давно кончились, в желудке сосало, в ботинках хлюпало, штаны почти до пояса были мокрые. Наконец Венька вышел к скалам, вблизи они оказались совсем не худенькими и не такими рыжими, но каменными и холодными. Он сел на уступ, отдышался, ботинки вытряхнул.

Горы золотились в закатном солнце. Огромная белая страна хребтов, пиков и долин простиралась вокруг и вдаль, желтела вершинами в уходящих лучах, темнела ущельями и лесными склонами внизу, где солнца уже не было. Здесь, наверху, дул ветер, но очарованный Веня не ощущал холода, глядел и глядел. И чувствовал себя частью этого мира. Чувствовал, что имеет такое же право быть здесь, как и эти горы, этот рассыпчатый розовеющий снег под ногами.

И силы, совсем уж было иссякшие, были снова в нем. Он их ясно чувствовал, встал и пошел вниз. Напрямую, туда, где ночевал сегодня. Шел, широко шагая, как будто летел, иногда спотыкался и съезжал по снегу, вставал с неизвестной до того уверенностью и радостью в душе, снова шагал и улыбался. Солнце зашло, небо на востоке стало лиловым, белые вершины мутнели и погружались во тьму. Он знал, что ночь застанет его в дороге. Он не боялся этого.

Утром у Вени все тело гудело. Он полежал, слушая, как маленький ручеек за стенкой, рукавчик от речки, радуется наступающему ясному дню. Вылез из спальника. Солнце спускалось по склону горы и вот-вот должно было заявиться на его поляну. Он взял полотенце и пошел на речку. Пришло и солнце, озябшие зайчики скакали по ряби.

Поеживаясь, разделся до пояса, зачерпнул из речки и прижал ладони к лицу. И не узнал его. Сквозь щетину проступали скулы. Он мылся, радостно щупал ребра и окрепшие мышцы спины. Живот еще был, конечно, но ремень уже переехал на несколько дырочек. Он зачерпнул воды в котелок и пошел собираться. Он решил жить в той верхней избушке.

Перед избушкой по краям поляны толпился молодой пушистый подрост. Над ним и дальше по всему косогору стоял старый, просторный кедровый лес, местами из травы торчали замшелые камни, а иногда и остатки скал. Но главное, отсюда, прямо с порожка, был такой соблазнительный вид, что он, сбросив тяжелый рюкзак, опять долго сидел и смотрел на горы, мысленно то тут, то там подкладывая белый лист. Пачку ватмана и коробочку акварельных красок Палыч сунул ему в рюкзак в последний момент.

Он смотрел на горы, и ему хотелось сразу всего — поработать лотком на ручье, ватман прилепить и попробовать, что за краски купил Палыч, но и просто сидеть и смотреть на горы тоже было неплохо. Вспомнилась вдруг московская квартира — там он тоже был свободен. Какие разные это были свободы.

Веня подмел в избушке, сжег в печке мусор, разобрал рюкзак, вещи разложил. Долго колдовал и устраивал продукты. С ними получалось не очень. За первую неделю он слопал в два раза больше, чем рассчитывал, но не расстраивался — по мере того, как втягивался в работу, аппетит убавлялся. Да и горы переставали быть чем-то страшным — на полянах у реки рос дикий лук, цвела земляника, прошлогодние шишки были полны кедровых орешков, и, если что, можно было сходить к алтайцу.

Веня работал неторопливо, тело побаливало от вчерашнего «восхождения», и это почему-то было ему приятно. Это была легкая-легкая свобода, какой он не знал никогда — он ничего не загадывал вперед, но самое главное — совершенно не тяготило прошлое. Даже и вспомнить не мог, что же раньше так мучило.

К вечеру у Вени был полный порядок. Всю «цивилизацию» — консервные банки, обрывки полиэтилена, пластиковые бутылки — собрал вокруг избушки и спалил на костре. Дров заготовил, суп сварил из тушенки. В избушке было жарко, он шире распахнул дверь, сел на крылечке и потянул в себя черную прохладу ночи, запахи кедров, подсыхающей прошлогодней травы и растущей новой. На Большую Медведицу уставился, огромную и яркую, выползавшую из-за хребта. Она была на одном уровне с ним, на черном небе, усыпанном звездами. Луна еще не выбралась из-за горы, и белые вершины по горизонту будто изнутри светились мягким, непонятно откуда исходящим мерцанием. Их спокойные ясные силуэты и зеленоватые в лунном свете долины манили.

Веня застыл от нового, влекущего и страшноватого чувства, поднимающегося в душе. Прямо почувствовал, как плечи начинают выворачиваться в огромные крылья. Он испуганно взялся за косяк двери, наваждение прошло, только ноги отяжелели, но Веня на всякий случай поднял обе руки и потрепал себя по колючей макушке. Потом плечи потрогал…

Утро Венька проспал. Когда открыл глаза, в окошке было уже светло. Впервые он проснулся не от холода. Он повернулся на бок, устраиваясь поудобнее и собираясь по старой привычке покемарить еще, но, окончательно просыпаясь, резко поднялся на нарах. Посидел хмурый, вспоминая пыльный московский сервант с посудой, взял полотенце и вышел из избушки. Тропинка вела к небольшому бочажку с прозрачной, ледяной водой, на дне которого бился пульс родничка. За ночь его края затянуло тонкой, невидимой корочкой льда. Венька умылся, сел на подмороженную травку.

Лес стоял подозрительно тихий. Небо над головой было чистым, но с востока натягивало тяжелые тучи. Венька вернулся в избушку, вскипятил воды, сидел на порожке, пил кофе и, поглядывая на быстро затягивающееся небо, думал, что делать. Прогулка, похоже, отменялась, в избушке делать было нечего, только лежать. За лесом где-то в вершине долины заскрежетал гром. Ветер, которого десять минут назад не было, все усиливался и рвался теперь вниз к Аргуту, гнул тяжелые кедровые ветви. «Только не лежать, — уговаривал себя Веня, — надо сделать лоток, лопату насадить…» В конце концов, можно и в непогоду работать. Достал из плоского фанерного ящичка чистый белый лист и прикрепил кнопками к наружной, испачканной красками стороне. Он любил когда-то писать вот так — быстрые акварели. Без мольберта, сидя по-татарски на земле и положив ящик на колени. Это была его манера, руки действовали уверенно, и он даже почувствовал давно забытое волнение.

Открыл дверь… неба не было, туч не было, даже кедрач вокруг с трудом угадывался сквозь седую карусель. Снег летел большими мокрыми хлопьями. Он вернулся, положил ящик на нары и присел неловко на край. Щетину тер костяшками пальцев, а сам все глядел куда-то в пол. Потом нахмурился, сел к печке, машинально нащупывая в кармане спички. Окошко залепило снегом, и в избушке потемнело. Веня сидел у раскрытой печки, слушал ее бодрый треск, слушал, как гудит труба и грохочет снежная буря за толстыми кедровыми стенами. О жизни думал. О своей, о работе Палыча в этих местах много лет назад. Представлял себе молодых жизнерадостных геологов, которых так же вот могла прихватить непогода.

Налил воды и попробовал акварель. Краски оказались плохие. Он положил их на полочку, рассмотрел и попробовал свой старый пучок простых карандашей — тут все было в порядке. Он решил зарисовать для Палыча места, о которых тот рассказывал: нижний лагерь, золотоносные ручьи со скалками, загадочное Змеиное ущелье, в которое Палыч почему-то не советовал соваться… Венька поел супу, оделся и вышел из теплой избушки.

Сначала надо было сходить на пять вершин.

Вернулся ночью, едва не заблудившись. До намеченной вершины он не дошел. Только спустился вниз, к тому месту, где ночевал. Пурга все время сбивала с дороги, временами он совершенно не понимал, где находится, и приходилось идти без тропы вдоль ручья. Так добрался до Аргута. Вершина, к которой он нацелился, была на другой стороне. Веня срезал шест, походил по берегу, примериваясь, и не решился. Хоть и был весь мокрый, купаться в пургу не хотелось. Снег шел всю обратную дорогу.

Уставший, как собака, ввалился в сухую избушку, затопил печку, пожевал сухарик с теплой водой и лег на кошму. Ноги и спина гудели, трусы еще не высохли, и на душе было мутно: вспоминал, зачем сюда приехал, но куда-то и зачем-то шел сегодня целый день в пурге… он так и сяк крутил эту мысль, пытаясь что-то понять в своем нынешнем существовании, но вместо этого все время видел картины снежной метели. Стонущие, упирающиеся кедры, снежные вихри над Аргутом, заряды пурги, летящие снизу вверх. Улыбался, как быстро его заносило, стоило только присесть. И, как ни странно, в нем крепла мысль, что в этом его глупом плутании в пурге есть смысл. Непростой, ничего не сулящий, но открывающий какие-то важные вещи.

Пять вершин заняли почти две недели. Снег везде сошел, стало тепло, днем было жарко, на деревьях распустилась листва нежного цвета, какой она бывает только в начале лета, травы поднялись: от лугов глаз было не оторвать. Веня просто гулял. Брал с собой котелок, варил в нем золотой или маралий корень где-нибудь в красивом месте. Он был по-настоящему свободен, и даже его собственное тело ему в этом не препятствовало. Часто ставил себе какую-нибудь глупую задачу — миновать долину, пока в ней солнце. Значит, спуститься и подняться. И он маральей тропой легко бежал вниз, расправлял руки-крылья, и ему странно было, что он не взлетает.

Почему-то, может быть, потому, что людям все равно нужны люди, у вершин появились названия. Когда Веня шел к первой, назвал ее Машка. А однажды вечером назвал их все. На его карте появились красиво выписанные имена: Мама, Батя, Катерина Михайловна — школьный учитель рисования, Машка и Олег Палыч. Последняя вершина очень была похожа на старого толстого геолога. Веня разговаривал с ними. Описывал линии и краски гор или просто молчал, сидя высоко и глядя вместе с ними в долину. Машка была его единственная дочь от короткого первого брака, которая никогда его не видела, ничего о нем не знала и называла отцом другого человека.

Больше всего Веня разговаривал с Палычем, зарисовывая его места. У него уже была пухлая папка с рисунками, оставалось найти Змеиное ущелье. Олег Палыч подробно описал его как интересное место, у Вени было очень ясное о нем представление, но почему-то оно не было отмечено на карте. Веня вспоминал рассказы старого геолога, внимательно изучал складки местности, но Змеиного ущелья нигде не было.

Однажды Веня увидел людей. Они были далеко от его избушки, но он так им удивился, что пошел. Они оказались такими же — били шурфы на золото. Мужики, один молодой, лет двадцати пяти, другому под шестьдесят, напряглись, увидев чужака. Но узнав, что он здесь за тем же и никогда не мыл, дали лоток и предложили набрать земли, где ему нравится. Склон был сильно ископан с обоих берегов ручья. Ямы довольно глубокие. «Перекрестись! — потребовал старый, когда Веня взялся за лопату. — Три раза!» Он вообще был занятный. Невысокий, полноватый, в толстых очках на резинке и с грязной лентой на лбу, защищавшей его от космических воздействий.

Веня, вспоминая слова Палыча и книжки, долго изучал склон, думал, как мог течь ручей и как менял свои русла, и в конце концов набрал наудачу в одной неглубокой яме, раскопав ее поглубже. Принес тяжелый, нагруженный с горкой лоток к ручью. Мужики не лезли, смотрели зорко и ждали. Венька промывал, откидывал гравий и тоже посматривал на мужиков, правильно ли делает. Когда на жестяном дне осталась чуть мокрого песка с водой, Веня понял, что ничего нет, поворошил еще раз рукой и собрался было выплеснуть, но мужики бросились и отняли лоток. Растерли, что оставалось на дне, домыли… то, что он собрался выбросить, было золотыми блестками, их было много, но был в лотке и маленький корявый самородочек. Коричнево-черный и не похожий на золото.

Мужики растерянно смотрели на яму, где он набирал. Отошли вниз по ручью, что-то прикидывали, показывали руками вверх по склону, спорили. Потом долго стояли, старый что-то приглушенно доказывал молодому, как будто совсем забыв о Вене. Потом подошел, отдал самородок:

— На… Твой… Здесь на сто баксов.

Они спустились в кедрач, сидели возле большого шалаша из кедровых ветвей, накрытых полиэтиленом, и пили чай с чабрецом вместо заварки. Мужики были странной смесью наивных детей, увлеченных идеей, и угрюмых и на все способных беглых преступников. Золото называли — «оно», а когда Веня говорил «золото», молодой смотрел на него зло, а старый морщился, отворачивался и, взяв щепотку земли левой рукой, отбрасывал ее в сторону.

Предложили остаться с ними за десять процентов от всей добычи. Веня задумался — попробовать хотелось, попросился еще лоток промыть. Но мужики не дали: «Ты — фартовый, фарт просто так нельзя тратить». Венька, вспоминая свою избушку и вольную жизнь, мялся. Они предложили двадцать процентов. Показали несколько самородков. Мужики выглядели нелепо, но в голове всплыли его московские «знания», почерпнутые из книг и от Олег Палыча, и Венька согласился. Пообедал с ними макаронами с тушенкой и пошел за вещами.

Ему казалось, что все будет так, как делалось когда-то у Палыча, да и азартно было, старый сказал, что Веня может оказаться фартовым до этого дела. Денег, по словам мужиков, в любом случае получалось хорошо. «Приеду, куплю Палычу компьютер, себе — краски, снаряжение хорошее и на следующий год снова рвану — буду мыть и писать». Перед ним маячили надежды на какую-то новую жизнь, в которой у него были и деньги, и силы, и свобода.

Ночью во сне Веня разговаривал с Олег Палычем. Они пили не сухенькое, а настоящий армянский, и Веня предлагал распаковать компьютер. Палыч почему-то был хмурый, и тут Веня вспомнил про рисунки и принес. Палыч нацепил очки, разложил листы перед собой и сидел, трогая иногда какой-нибудь толстыми пальцами. И Веня ушел потихоньку.

Фролов так и проснулся с мыслями о компьютере. Было еще темно, вспомнил про мужиков и поставил чайник, прикидывая, что на сборы уйдет часа два.

Пошел умыться. Было тихо, туман висел над долиной, волшебно размывал контуры избушки и кедров над ней… Веня отложил выход и сел рисовать свою поляну. Поторапливался, штриховал карандашом, а сам представлял, как вместе с мужиками ищет золотоносную жилу. Палыч объяснял, что важно вычислить старое русло ручья и разрабатывать его вверх и вглубь. Жила представлялась Вене застывшей внутри земли золотой струей. «Иногда жила пропадает…» — вспоминался один из учебников по геологии. Избушка не выходила, Веня рассмотрел рисунок, перевернул лист ватмана обратной стороной, прикрепил и задумался, глядя на свое жилище. На ум пришли слова Палыча из ночного сна. «Куда идешь, туда и придешь, Веня, — с усмешкой щурился на него старик. — Хочешь золота — копай, живопись — дорога совсем в другую сторону…»

Веня достал пачку рисунков и замер над ними. Были и очень неплохие. Он зарисовал все, кроме этой избушки и Змеиного ущелья, которого еще не видел.

Солнце поднималось, туман рассеялся, день обещал быть жарким. Веня сидел на пороге избушки. В конце концов, золото — это была жизнь, бодрая, с понятными целями, может быть, и не дурная. Он представлял, что каждую весну собирается на Алтай или куда-то еще. Он внимательно рассматривал знакомые хребты и долины, сложную игру солнца и теней… В следующий раз можно было взять хорошие краски. Он мысленно оказывался в Москве — там никому его краски не нужны были.

Рано лег спать, опять самородки снились, или просто думал о них в полусне, он опять покупал что-то, много покупал, себе и Олег Палычу. Старик хмуро смотрел на все это дело и ничему не радовался. Все это виделось обрывочно, бессвязно, но очень ясно по смыслу. Возможно, это был и не сон, Веня лежал с открытыми глазами и не понимал, чего от него хочет Олег Палыч.

С тяжелым сердцем собирался Веня утром. Взял запас еды на несколько дней, котелок, спальник и наметил большой круговой маршрут. Надо было найти Змеиное ущелье. В этот раз он не торопился, часто присаживался и подолгу сидел, внимательно рассматривая горы. Думал о них, о своей жизни. Горы были живыми, сложными, они спали ночью, просыпались утром, хмурились под тучами или грелись на солнышке. Вершинам, казалось Вене, было холодно под снегом, они завидовали своим долинам, где среди цветов и трав вовсю бушевало жаркое лето.

Ущелье он нашел вечером на третий день, когда возвращался в избушку, — вспугнутые козероги побежали вниз по безлесому склону и вдруг исчезли. Веня пошел за ними — пологий травяной склон становился все круче и заканчивался обрывом. К его краю не подойти было, и Веня вернулся.

Это было Ущелье, так его и описывал Палыч — с юга скалистый хребет, с севера гладкая травяная степь, коварно превращающаяся в кручу, на которой не удержаться. Ущелье было узким, почти не расширяясь, тянулось, понимал Веня, до самого Аргута.

На другой день он пошел по северному борту ущелья. Травянистый склон разрезался поперечными невысокими скальными грядами, которые вели вниз. Веня пробовал спуститься, но скалы были старые и опасно крошились. Даже просто подойти к краю и заглянуть вниз не получалось, Веня кидал камни и по звуку понимал, что лететь высоко.

Он вернулся в избушку, отоспался, утром взял бумагу, карандаши и спустился к Аргуту. Берегом дошел до речки, вытекающей из ущелья. Тут, наверное, можно было подняться, но не сейчас. Поток страшновато ревел мутной водой из промоины в скалах. Веня забрался по скользким камням почти до самой промоины, пока лез, весь вымок, несколько раз чуть не сорвался в поток, но и оттуда ущелья не видно было.

В избушку вернулся ночью. Разложил сушить подмокшую бумагу. Ущелье не пускало. Он нашел его, но за эти несколько дней так ничего и не узнал о нем.

Утром Веня достал старую веревку из-под крыши избушки, взял топор вместо альпенштока и пошел. Он решил спуститься по следам козерогов.

В Ущелье было мрачно, очень сыро и холодно. Серое озерцо леденело. Сверху летели камни, гулко падали в воду или цокали по валунам. Время от времени целый кусок осыпи начинал шелестеть, шевелиться и, обнажая лед и набирая скорость, сходил вниз на скальники.

Было одновременно громко и тревожно тихо. Здесь и правда мог жить какой-нибудь хвостатый Змей и таскать сюда своих жертв. Ветки упавших деревьев, как кости, торчали из снега и льда. Узкая длинная щель над головой была всего двадцать-тридцать метров шириной, ни растительности, ни травы, солнце сюда совсем ничтожно попадало, и по всем углам, куда не доставал мутный ручей, вытекающий из озера сквозь камни, лежал грязный снег и серый многометровый лед, слоями засыпанный камнями. Ручьи сочились прямо из горы, шумно каплями падали со скал, стекали по грязному льду.

Над осыпью болталась его веревка, и Веня понимал, что это почти единственное место, где можно было спуститься. Он уже жалел, что спрыгнул сюда, сердце сжималось от плохих предчувствий. Еще раз внимательно осмотрелся: спускаться вниз по речке очень опасно — скорее всего, смоет и унесет в скальное русло. Там бушевала вода, даже смотреть было страшно.

С другой стороны в Ущелье стекала наледь. Она вела почти до самого верха, где-то была пошире и присыпана грязным снегом, где-то выглядела как замерзший водопад.

Веня не верил, что у него что-то получится, поднялся по снегу до скользкой ледяной горы, по которой бежали ручьи, и задрал голову — ледник навечно смерзся с черными, почти вертикальными скалами. Местами не понять было, где камни, где грязный лед. Веня начал рубить ступень. Руки не слушались, они тоже не верили, что здесь можно забраться.

Лед был прочный, со множеством вмерзших камней. Топор вскоре затупился, а ступени нужны были глубокие, это он понял, едва не упав уже с третьей ступеньки. Теперь он вырубал глубоко, хорошо опирался, отдыхал, рубил следующую, совал топор за ремень и лез. Чем выше он поднимался, тем становился осторожнее — если бы сорвался, зацепиться было не за что. По серо-желтому гладкому леднику мимо Вени, по его ногам и окоченевшим рукам бежали ручейки. Он быстро вымок, но не думал об этом. Вообразил себе, что он геолог из тех далеких романтических времен и Палыч с товарищами ждет его в избушке. И еще думал о романтике, что вот так она выглядит вблизи.

Часа через полтора колени и руки совсем замерзли, он не мог держать топор и пополз вниз. Это было куда сложнее и страшнее, чем подниматься. Веня, трясясь от холода, отжал рукава куртки, рубашку и свитер, нащипал лучинок из недавно упавшей небольшой кедрушки и прямо среди камней разжег костер. Дым не поднимался вверх, а заполнял ущелье. Веня грелся у огня. Он вырубил двадцать семь ступеней, а надо было еще столько же или больше. Потом ледник становился положе и уходил за скалу. Дальше было не видно.

Метра на три выше ступеней возле скалы был опасный натек льда, его надо будет обходить влево, соображал Веня, задирая голову. Там очень кстати изо льда торчит камень, на нем можно отдохнуть. Камень — это минус одна ступень.

И он снова полез.

Это был не камень. Изо льда торчал сапог. Целый. Даже сточенная подковка и гвоздики были видны. Он не решился на него встать, вырубил рядом большую ступеньку и обстучал сапог обухом топора. От ударов натек у скалы сорвался большим куском, едва не утянув за собой. Веня еще обстучал, очистил мелкое ледяное крошево и стал пробовать пройти вдоль скалы. Под руками было что-то непонятное… мох или… изо льда торчала меховая шапка! Венька опасливо потрогал, потянул и увидел светлые волосы! Это был человек! В тулупе и шапке! Прижавшийся к скале…

Веня спустился на несколько ступеней. Человек как будто нависал над ним, если бы он сорвался, снес бы и его. Веня глянул вниз — лететь было высоко. Он стоял на скользкой ледяной ступени, вцепившись лезвием топора в другую, и соображал. Можно было лезть вдоль скалы прямо по человеку, стоять на нем, вырубая ступени… или сбросить его вниз. Иначе не пройти. Крепясь, поднялся к покойнику, понюхал — ничем не пахло, только сыростью. Снова спустился, расширил площадку под ноги и начал аккуратно, стараясь не задевать замерзшего, отбивать острием. За этой опасной работой он немного привык к «тулупу», как будто делал для него неплохое дело, и уже не очень боялся. Сорваться было опасней.

Небольшой мужик, может, и мальчик, сидел у скалы, скорчившись лицом в колени, как в утробе матери. К Веньке он был верхом собачьей ушанки — лица видно не было, только светлые волосы выбивались сбоку из-под шапки.

Когда Веня сбросил ледяную глыбу, едва сам не улетел, уже хорошо вечерело. Веня рассмотрел человека сверху и не стал спускаться, он очень устал. Дрожа и коченея, стал рубить дальше. Сколько еще впереди, Веня не видел. Небо темнело на глазах, в голову лезли страшноватые мысли: почему мужик остался именно в той нише и есть ли здесь выход вообще?

Уклон становился положе, рубить стало опаснее, руки от холода, усталости, а больше от страха плохо держали топор. Веня не мог смотреть вниз, в голове назойливо стучало, что там сейчас будут лежать двое.

Он совсем выбился из сил. Стоял на коленях на скользкой ступени, держался топором за только что вырубленное углубление выше, больше схватиться было не за что, вокруг рыхлый лед. Правее и выше начиналась скала, до нее было всего метра полтора, но вниз — сто метров полета. Рубить ступень в ту сторону было нельзя, он бы точно сорвался… Веня еле держался, сердце колотилось плохо, он терял силы… Все решения были плохие, но и спуститься вниз он уже не мог.

Веня зарубился топором, переполз на последнюю ступень и, умоляя кого-то, стал подниматься во весь рост. Уже не думая, шагнул по льду и вцепился топором и руками в острый гребень скалы. Как он не поскользнулся, как удержался за скалу, он не понимал. Отдышавшись, осторожно пополз на коленях между двумя наледями по крошащемуся каменному хребтику. Вскоре стало еще положе, наледь кончилась, Веня осторожно пошел по мокрому и глубокому снегу и, забравшись на невысокие отвесные скалы, увидел перед собой спокойную вечернюю долину. Один склон еще освещался солнцем. Было тепло. Веня устало сел на траву, оглядывая тихо замершие знакомые горы. Это было невероятно — рядом внизу бурлило первобытное ущелье, омывая ледяную глыбу с человеком.

Неподалеку на схождении двух долин стоял старый алтайский аил. Веня забрал рюкзак, оставленный на склоне, и направился к нему. Уйти бы в свою избушку, но сил совсем не было.

Он варил кашу и думал о сброшенном мужике. Что занесло его в такое странное место? Кто он? И что с ним делать? Можно было сходить к старику-алтайцу, чтоб тот съездил за милицией. Или что? Ему грезилось, что он снова спускается, а замерзший ждет его там живой. Будто они с ним знакомы, даже братья. Рад Веньке, рассказывает что-то непонятное.

Утром проснулся рано, отколотил десяток кованых скоб от углов избушки, сходил, отвязал свою веревку на осыпи, снял все веревки и лямки с рюкзака и стал устраивать страховку вдоль своих ступеней. Так и спустился вниз. Глыба в ручье обтаяла почти вся, только в сгибе ног немного осталось. Вода полоскала одежду. Веня легко отбил остатки льда, вытащил на сухое, перевернул. Покойник, несмотря на мокрую одежду, оказался совсем не тяжелым.

Лицо обычное… только напряжено, будто в судороге, потемнело слегка, и скулы обтянуты кожей. Глаза, прикрытые сморщенными веками, запали. Такая же, как и у Веньки, плохо растущая рыжеватая борода неопрятно облепила скулы и тощую серую шею. Мужик был примерно его возраста. Русский вроде, судя по волосам. Веня оттащил его от ручья. Одежда была крепкой. Тулупчик с вышивкой вокруг пуговиц, штаны не то серого, не то черного цвета из грубой ткани. В глыбе льда мужик был как-то поживее. Теперь же Венька немного брезговал. Постоял, морщась, подумал, что же с ним делать, и стал расстегивать пуговицы на тулупе.

Местами под тулупчиком был лед. Веня принюхивался: покойник ничем не пах. Кожаный ремешок на поясе… Рубашка — косоворотка с вышивкой по вороту. На шее позеленевшая цепочка с большим крестом. И тулупчик, и сапоги — все старого покроя… Да сколько же ты пролежал здесь?! Веня стал смотреть внимательнее. В карманах штанов — ничего. На лезвии ножа надпись: «Саблинские мастерские. 1827». Дальше неразборчивая мелкая надпись. Кожаная длинная сумочка вдоль пояса. Веня пощупал и расстегнул застежку — в сумочке было золото в мешочках. Тяжелое, бурое, чуть латунное. Царапнул ножом по небольшому самородку — ярко зажелтело. Ничего в Вене не шевельнулось. Он высыпал золотой песок обратно и затянул кожаные удавки.

Наверху голубело в вышине, а здесь было все так же сыро и мрачно. Вене отчего-то досадно стало — золото это чертово! Что с мужиком было делать? Идти ментов вызвать? Пока сходишь, он тут завоняет. Веня представил, как ходит по поселку, где полно народу, спрашивает ментов. И как они потом сюда… если сказать про золото, то… ему не хотелось ни о чем таком думать. Не хотелось никакой «цивилизации», никакого шума здесь. Он сидел, глядел на мужика, и ему вдруг совершенно отчетливо почудилось, что и мужику не хочется ничего такого. Веня стал решительно снимать тулуп. Откуда-то выпал кисет. Почти без табака, из мягкой кожи, с вышивкой светлым бисером по кругу — «Афиноген Богорадов»!

Веня посидел, разглядывая покойника, представляя, как тот отзывался на такое замысловатое имя.

— Вот что, Афиноген, домашним твоим я уже не смогу сообщить, а менты наши нынешние тебе вряд ли понравятся. Похороню, что ли… Сам тебя похороню?

Афиноген молчал, как будто на все был согласен. Веня осмотрелся. Здесь, в ущелье, нигде не выкопать было, да и не хотелось. Но и ступени наверх были скользкие, поразмытые уже водой. «Ничего, — подумал, — у меня теперь веревка».

Без тулупа и сапог Афиноген казался мальчиком и был совсем легкий, Веня обвязал его под мышками и стал поднимать. Ему почему-то важно было вытащить Афиногена на свет божий, казалось, парень сам когда-то так же вот лез наверх, да не добрался. Веня через скобу подтягивал тело, завязывал веревку, лез выше, подрубал размытые ступени и снова тянул. Несколько раз скобы вываливались, и они обязательно должны были улететь вниз, но почему-то не улетели. На пологой части Веня наладил новую страховку, дотянул Афиногена до скал и, еле живой, поплелся вверх по кедрачу в свою избушку. Было не холодно, он не стал топить печку, съел полбанки тушенки с сухарем и упал спать. И ничего ему, как ни странно, не снилось.

Утро было тихое, ласковое. Будто и не лежал рядом покойник. Веня хорошо выбрал место. Тщательно, как будто рисовать собирался. На пригорке, на солнечной стороне. Ровная зеленая лужайка была рядом с большим кедром. Он поплевал на руки и начал копать. Афиноген лежал возле, лицом к небу. Хорошее было утро. Они были вдвоем. Вене, у которого никогда не было брата, теперь ясно казалось, что это его брат.

Сверху шел мягкий слой с корнями травы, потом начались камни. Веня не торопился, вытаскивал руками. Разговаривал с Афиногеном.

— Камни, конечно, но все по-людски будешь. Не во льду. Во льду-то не очень было…

Ему хотелось назвать Афиногена коротко, по-свойски, Феней, что ли, но он сдерживался. Хоть они и были одного возраста, все же Афиноген лет на двести постарше. «Да и в горах этих он главнее, это его горы — вон сколько золота наковырял, а я-то что? Я здесь гость. Хорошо мне здесь у вас, Афиноген, но что дальше, кто знает? Или все мы здесь гости? Продукты вон почти кончились. Что делать-то мне, а? Ты-то уж теперь все знаешь». Лопата снова наткнулась на большой камень, он раскачал его, подсунул руки и стал поднимать по осыпающемуся борту могилы.

— Я художником был… в Москве… — Веня говорил, чтобы не молчать или чтобы Афиногену не скучно было, кряхтел, звенел лопатой по камням. — Никакой я, в общем, не художник, видно, но это уже неважно… Кем я только там не был. Сюда вот притащился… Не знаю почему — золота захотелось… Нет, серьезно, решил намыть золота, — Веня поднял голову и посмотрел на дальние белые хребты. — Палыч как-то так жил, и мне захотелось.

Он бросил копать, сел на край могилы и все смотрел и смотрел в далекое небо над горами.

— А здесь… больше всего хочется взять и пойти куда-то. Идти и идти, не торопясь, и чтобы эти вершины, луга и речки, солнце, воздух этот… никогда чтоб не кончались. Как будто полететь даже… Полететь было бы лучше, конечно. И ты знаешь, людей почему-то и не надо. Такой, какой есть, я им не нужен, а какой я им нужен, мне не интересно.

Веня сказал это и задумался, понятно ли оно Афиногену…

К обеду яма была готова. Она была узкая внизу, но достаточно глубокая. Веня посидел возле покойного, отдохнул:

— Ну что же, надо тебе ложиться, — Веня нахмурился. Как будто жалко было расставаться.

Лицо Афиногена за сутки сильно потемнело, глаза еще глубже запали, и череп обозначился яснее, но теперь Вене казалось, лицо стало спокойнее. Не было той судороги.

— Ладно. Кисет твой возьму на память.

Веня поправил Афиногену рубашку, нож на поясе и увидел пустую поясную сумку. Нахмурился озадаченно. Мешочков с золотом не было.

— Вот те на! Вывалились, видно… Сходить, что ли? — Веня что-то озадаченно соображал. — Нужно оно тебе?

На этих словах в ущелье зашумело. Сначала глубоко и глухо, потом неожиданно сильный порыв ветра ударил. Кедр заскрипел ветвями. Венька испуганно присел рядом с Афиногеном. Гул нарастал, эхом множился от противоположного склона, на дне ущелья грохотало, будто что-то гигантское проворачивалось и лопалось. Сначала дальний, а за ним ближний — весь край южного склона огромной осыпью уходил в ущелье вместе с кустиком, к которому он привязывал вчера веревку. Вода озера паром и темной пылью взлетела вверх и грязной тучей поползла к перевалу. Вскоре, однако, все стихло, как будто и не было ничего. Птицы пели. Пахло свежестью, зеленью и цветами.

Веня аккуратно опустил тело в яму, застеленную пушистой зеленой хвоей, перекрестился неумело и начал засыпать. Лицо прикрыл мягкими кедровыми лапами.

Душа Афиногена рядом была. Веня это ясно и спокойно чувствовал.

Утром встал не рано. Посидел на пороге, жмурясь на мягкое тепло рассвета. Потом поднялся и, не оглянувшись на избушку, пошел на восток. Туда, где поднималось солнце и уходили горы за горизонт.

Больше его никто не видел.

Олег Палыч сначала сильно корил себя, что не все Веньке как следует рассказал. Вспомнит какую-нибудь мелочь и ходит по комнате, кряхтит и матерится вполголоса. Но через пару недель, как Венька уехал, вдруг успокоился. Повеселел как-то. Даже совсем уж ни с того ни с сего здоровье перестало донимать, и он съездил на могилку к жене. Выпил рюмку, поговорил с ней привычно. Вспомнил, как вместе под рюкзаками потели по горам, по долам. Повинился кое в чем. Рассказал про Веньку. Про золото ничего не стал говорить. Просто, что на Алтае, мол, Веня. По нашим местам нашими тропами бродит. Довольный вернулся с кладбища.

…И благость эта, спокойствие душевное с месяц или даже больше продолжались.

Кончилось все хорошо. Во сне. Видел Палыч, как он на каком-то чистом ручье заканчивает промывку лотка. Совсем немного речного песка и камешков на дне осталось. Он выбирает камни, выбрасывает их. Всегда же интересно, что там, в остатке. И вдруг видит, Венька идет над ним краем осыпи, да легко так, даже осыпь под ним не ползет и камни не сыпятся. Остановился и говорит:

— Брось ты, Палыч, пойдем со мной лучше.

Палыч встал, вымыл руки в ручье, вытер о штаны и пошел за Венькой.

Примечания

1

Осек (тверское) — ограда из длинных жердей.

2

Знаки, или блестки, — плоские золотые песчинки.

Content

Виктор Ремизов
Одинокое путешествие накануне зимы
(сборник)

Одинокое путешествие накануне зимы

Среди стынущих осенних гор

В каньоне

Таня, Степа и Серега

Молчание

Покой

Охотник и добыча

Страсть

Крылья

Рассказы

Один старик, кот да пес

Иван и Вася

Кряж

Внуки едут!

Кружка кофе

Браконьеры

Золото

Примечания