Богдан Цендровский

ТАНЕЦ БАБОЧКИ[1]

В нескольких дрожащих лепестках,

Сокрытых среди листьев,

Как сильно я чувствую

Присутствие той,

По ком втайне тоскую.

Сайгё.[2]

«… Как ночь рождает день, так и мы вступаем

на Путь из материнского лона предков.

Забывая одного — теряем всех, чтя каждого

— становимся одним.

Смерти нет, ибо мы есть Одно…»

Хроники дома Ямадзаки.

Пролог

События, о которых я хочу поведать, произошли так давно, что их невольным свидетелем мог быть разве что столетний дуб во дворе моей матери. В те времена, когда честь стоила дороже золота, а верность была основой добродетели, когда молодые люди краснели при упоминании о деньгах, а разговоры о любовных похождениях принимались за оскорбление в свой адрес, тогда никто не носил в своем сердце презренных мыслей, коими так пестрит наше время. Раньше люди не боялись, из-за опасности задеть чьи-то чувства, говорить прямо и открыто как того требовал долг. И даже если неосторожно брошенное слово возжигало благородную ярость и меч выступал мерилом достоинства, люди были преисполнены великой решимости ценой жизни отстаивать свои убеждения.

Я вспоминаю слова старого монаха:

«В наши дни все решается с помощью одних только слов. Никто не хочет брать на себя ответственность, каждый старается избежать острых углов. Прискорбно видеть как молодые люди увлечены погоней за материальными приобретениями. Стоит ли говорить, что лишь немногие из них дорожат своей честью. Старые традиции умирают на глазах. Можно сказать, что дух времени уходит безвозвратно».

Случилось так, что в силу обстоятельств в один из осенних вечеров я оказался у ворот монастыря расположенного в предгорье. Нужно сказать, что причинами послужили несколько вещей. Одной из них была извечная взбалмошность, с коей безуспешно старались совладать мои родители, прививая молодой голове основы морали и поведения. Я был дитя своего времени, когда за полвека обычаи изменились настолько, что если раньше разгульный образ жизни считался позором для семьи, то теперь же вызывал лишь снисходительную улыбку.

Потакая прихотям, я вчистую растратил отцовское содержание на обучение наукам и искусству, и забросив Конфуцианский университет, предался преходящим удовольствиям жизни. Будь у меня хоть малая доля честолюбия, я бы наверняка направил силы в сторону удовлетворения амбиций, занявшись карьерой. Но увы… Раздавая дары благоразумия, боги не включили меня в свой список. И таким образом, лишенный какой-либо определенной жизненной цели, я впустую проматывал дни.

Однако к счастью или к сожалению все когда-то заканчивается. Закончились и деньги, на некоторое время отрезвив голову. Спасением от угрозы нищего существования стала моя способность к каллиграфии[3].В виде заработка я стал переписывать древние рукописи, будучи благодарным знакомству с буддистским священником, который пристроил меня в один из монастырей в Эдо[4].

Поскольку конечной целью моих стараний были волшебные монеты дивным образом преображавшие суровую реальность, я поначалу не особо вникал в суть работы. Но здесь на сцену вышла вторая причина — любопытство. Время за трудами тянулось медленно и, чтобы как-то развлечь себя я стал более внимательно перечитывать старые рукописи. Рассказы о людях давно минувших дней странным образом будили воображение. Многое осталось для меня неясным, а некоторые поступки казались зачастую абсурдными. Создавалось впечатление, что предки настолько дорожили честью, что были готовы вскрыть живот из-за любого пустяка. Впрочем мое любопытство было поверхностным и носило, скорее, развлекательный характер. Глубинное понимание случается довольно редко и требует значительных усилий, открываясь не с первой попытки. А поскольку все мы довольно ленивы, я не утруждал себя более детальным разбирательством, вкушая удовольствие от общей героики сказаний.

Настоятель, оценив мое рвение в работе, обратился с просьбой о переписи нескольких книг в одной из обителей предгорья. Нельзя сказать, что известие о возможном путешествии обрадовало — дороги не были моей слабостью. Но выбирать не приходилось и, успокоив себя мыслью о возможности немного отвлечься от городской суеты, я направился в путь.

Спокойные осенние краски десятого месяца были обворожительны, наполняя душу благими мыслями. Вкусив увядающей красоты долин, тонущих в сизых утренних туманах и сосновых лесов, полных глубокой тишины, вечером третьего дня я прибыл в обитель. Настоятель оказал мне радушный прием, обеспечив всем необходимым для работы.

В силу того, что я питал склонность к ночным бдениям, по вечерам я имел обыкновение прогуливаться окрестностями. Монастырь находился вблизи горной цепи, в двух милях от ближайшей деревни и я мог спокойно поразмышлять в одиночестве. В одну из таких прогулок случай свел меня со старым монахом. Это был преклонных лет старик с глубоко посаженными глазами и выцветшей бородой. Линии морщин избороздили лицо во всех направлениях.

Я как раз грелся у наспех разведенного костра, когда гость с вязанкой дров вышел из леса.

— Да хранит вас Амида[5], — произнес старик с широкой улыбкой.

— Да хранит Амида всех нас, — ответил я на приветствие.

— Позвольте старику немного согреться?

— Окажите честь, будьте моим гостем, — пригласил я монаха к костру.

Старик положил дрова на землю, с удовольствием протянув руки к пламени.

— Горячая кровь — удел молодых, — произнес гость с усмешкой. — Наше спасение хорошее одеяло.

— Я скорее предпочитаю второе, — сказал я, чтобы как-то поддержать беседу.

Гость окатил меня внимательным взором.

— Простите мою прямоту, но ваш возраст не должен изобиловать холодными ночами. Не в этом ли очарование юности? — заметил хитро.

— Горячая кровь опасна опрометчивыми поступками, — попытался я выглядеть рассудительным

— Это вполне естественно, — кивнул монах. — Благоразумие под стать старикам. Хотя со времени моей молодости нравы сильно изменились.

Старик прищурился:

— Наш врач, Мацугури Кёан, как-то поделился со мной скорбным открытием о том, что пульс мужчин стал схож с женским.

Это было что-то новое.

— Каким образом? — удивился я.

— Вам несомненно известно разделение лекарств на инь и янь в соответствии с мужской и женской природой?

— В общих чертах, — признался я.

— Так вот, однажды он применил женское лекарство для лечения мужчин и оно помогло. Таким образом он пришел к мысли, что дух мужчин ослабевает и приблизился конец мира. Что вы об этом думаете?

Ностальгия старика показалась мне забавной.

— Мне трудно судить, — сказал я немного поразмыслив. — Нравы мирного времени отличны от периода внутренних войн.

— Чем же? Тем, что мужчины стали более сговорчивы? — ухмыльнулся гость.

— Возможно. Теперь все решается без помощи меча.

— Это хорошо?

— А разве нет? — спросил я с недоумением.

Монах немного помолчал.

— Призванием мужчин всегда было иметь дело с кровью, — произнес спокойно.

То, как это было сказано, вызвало у меня легкий интерес. Заинтригованный заявлением гостя, я подбросил в огонь сухих веток.

Со стороны леса надвигались сумерки. Старик потер замерзшие руки.

— Думаю, — продолжил монах, — вам это известно не хуже.

— Каким образом?

— Ведь вы переписчик рукописей. И предания старины вами изучены.

Я изобразил на лице искреннее удивление.

— Наша обитель довольно скромна на люд. И весть о каждом новоприбывшем разносится моментально, — объяснил монах. — В нашей глуши визит лисы — уже событие. Так что ваш приезд — все равно, что сошествие святых на землю.

— Благодарен за такую честь. Право, я ее не стою.

— Это вопрос веры, — загадочно высказался старик.

— Простите? — не понял я.

Гость усмехнулся в седую бороду.

— В былые времена, — произнес задумчиво, — чтобы не впадать в ложную скромность, молодых самураев[6] наставляли так, чтобы они верили — равных им по силе и отваге нет. Таким образом в воине взращивали веру в самого себя. Ибо воин без веры — мертвец.

Заявление гостя выглядело необычным. Старик покосился на меня.

— Возможно и вы себя недооцениваете, — произнес с лукавым блеском в глазах.

— Боюсь вас разочаровать, но я всего лишь смертный. И до просветленного мне далеко.

— В Китае говорят, что дорога в тысячу миль начинается с одного шага, — протянул монах.

— И каков ваш рекорд? — спросил я лукаво.

— Пока я жив — я в пути. Пока я в пути — у меня есть надежда, — туманно произнес старик.

Рассуждения гостя о былых временах вызвали у меня легкое замешательство.

— Вы были самураем? — спросил я напрямик.

— Я? — старик от души расхохотался. — К сожалению сия участь меня минула. С чего вы сделали такой вывод?

— Мне показалось, что судьба воинского сословия вам не безразлична.

Монах какое-то время рассеяно созерцал пламя.

— Полвека назад, — произнес, выйдя из задумчивости, — матануки[7] считалось испытанием для настоящих мужчин. Воины стыдились показывать бедра без шрамов и поэтому с готовностью прокалывали их.

Я пристально всматривался в старика, пытаясь понять к чему клонит гость.

— Что вы хотите сказать?

— В наше время это назвали бы шуткой глупца. Разве нет?

Я не знал, что ответить. Старик внимательно посмотрел на меня.

— Видите ли, — сказал монах, — дело даже не в том, насколько смелость среди мужчин пошла на убыль. Наши предки несли в сердце великую верность. Верность тем идеалам в которые верили. А наши дни славятся беспринципностью. Молодые люди увлечены погоней за богатством, и их чувство долга[8] угасает. Изворотливость и расчетливость выросли в цене, попирая преданность.

— Видимо, таково веление времени, — развел я руками.

Старик искоса окинул меня пытливым взором.

— Готовы ли вы расстаться с жизнью немедленно? — неожиданно спросил монах.

— Вы шутите?

— Вы так дорожите своей персоной? — гость иронично усмехнулся.

— Несомненно, — согласился я.

— Почему?

— Я еще слишком молод. Да и кроме того, в жизни много поводов для удовольствия.

— Как то: еда, вино и женщины? — с жаром вымолвил монах, будто поймав меня на горячем.

— Вероятно, — согласился я.

— Таким образом жизнь для вас — эта жажда чувственных наслаждений, — подвел черту старик.

— Что вы хотите сказать?

— Однажды она позволит вам переступить через свою честь, — серьезным тоном произнес гость.

— К чему вы клоните?

— К тому, что, поскольку самураи прошлого были готовы в любой миг расстаться с жизнью, у них не было привязанностей и как следствие отсутствие алчных личных устремлений. Скажу больше — старые воины считали смерть на циновке недостойной самурая. И с готовностью погибали в битвах.

— В чем же предки находили удовольствие? — попробывал я оспорить суждение.

— В преданности, — заявил старик.

— Каким образом?

— Это утонченная радость — желание посвятить себя служению семье, господину, стране. На этом держалось могущество многих домов. Мирные времена плохи тем, что люди не думают о смерти. Они считают, что их жизнь будет длиться бесконечно и впадают в излишества в еде, вине и женщинах. А от потакания своим желаниям один шаг до алчности, которая разъедает устои общества. Воистину расчетливые люди достойны презрения. Смерть считается неудачей, а жизнь — удачей. За подобными рассуждениями скрывается малодушие и алчность.

— Несомненно, в ваших словах есть доля истины, — согласился я. — Но времена не выбирают. Возможно, впоследствии у нас тоже найдется повод для гордости.

— Герои этого времени для меня не интересны, — горько заметил старик. — Их интересы и устремления не простилаются дальше набитого живота да тугого кошелька. Сердца моих современников измельчали. Нет более жалкого зрелища.

— Почему?

— Они не способны на поступок. Собственно говоря, им не найти даже причин для проявления решимости. Они забыли идеалы предков. Я скорее отдам предпочтение горячности и неосмотрительности людей прошлого, чем кислой крови современников. Компромисс стал мерой вещей. Все продается и покупается. Даже честь. Воистину это время торгашей.

Слова старика глубоко запали мне в душу. Я невольно соотнес его рассказ со своей жизнью и внутренне содрогнулся. Разница была кричащей. Между моим пониманием истинных ценностей и тем, что вкладывали в это понятие мои предки лежала пропасть. А точнее сказать — бездна, поскольку отсутствовал даже намек на существование каких-либо приоритетов в моем мировоззрении.

Гостю нужно было отдать должное. Логика его аргументов была безупречной. Хотя моя жизнь была далека от совершенства, я всегда считал, что ничем не отличаюсь от средних представителей своего поколения. Я жил обычной жизнью человека, не отягощенного осмыслением таких вопросов как честь или верность. И такое положение вещей было обыденностью. Мне даже в голову не могла прийти возможная ущербность данного образа жизни. Но в свете мимолетности существования все мои желания и впрямь выглядели довольно мелочно.

Над лесом взошла полная луна. Похолодало. Глядя на старого монаха в отсветах пламени, я никак не мог составить для себя завершенный портрет его личности. Глубина убеждений старика, казалось, уходила в недра земли, настолько необъятной и иногда парадоксальной была широта его взглядов. Но даже не это было главное. В нем чувствовалась та необыкновенная страстность сердца, которой вряд ли могли похвастать молодые люди моего времени со скучающим выражением на лице.

— Но ведь есть еще и любовь, — попытался я защитить свое поколение.

— И что?

— Пожалуй, из-за любви даже люди нашего времени готовы расстаться с жизнью.

— И такое решение довольно легкомысленно с их стороны, вы не находите? — с сарказмом в голосе произнес старик. — Эта вопиющая нелепость идет в разрез с их жизненными убеждениями, основаными на заботе о собственных ягодицах.

Юмор старика выглядел необычно. Луна сияла необыкновенной притягательной красотой. Гость долгим взором проводил небесную путешественницу, мягким светом заливавшую ночную землю и прочел стихи:

Другим

Ты можешь сказать

Что это слухи,

Но когда сердце спрашивает,

Как ты ему ответишь?

Старик опустил глаза, с головой погрузившись в одному ему ведомые мысли. Очнувшись, посмотрел на меня ясным взглядом.

— Сердце всегда знает, на верном ли мы пути, — сказал убежденно. — И если вы не торопитесь, я мог бы кое — чем поделиться с вами. Возможно то, что я вам расскажу, покажется достойным того, что бы остаться запечатленным на пергаменте во славу наших предков.

— Я в вашем распоряжении, — произнес я с готовностью.

Настоятель не ограничивал меня во времени. И таким образом поскольку я не был связан конкретными обязательствами, это давало возможность использовать свободные часы по собственному усмотрению. Интригующая беседа не могла закончится банальным расставанием и я с удовольствием ухватился за возможность послушать гостя.

Я не хочу претендовать на роль моралиста. Отсутствие устоев в собственной жизни не позволит мне с умным видом разглагольствовать о традициях и нравах наших предков. Я всего лишь смиренно попытаюсь передать историю, поведанную старым монахом.

Старик, с присущей его возрасту задумчивостью, некоторое время разглядывал беснующиеся языки пламени. Наконец, собравшись с мыслями, начал.

— Шел густой снег…

Часть 1

1

Шел густой снег. В лесу стояла та всепронизывающая тишина, когда весь мир вне дикой обители казался призрачным видением, настолько внезапной была красота зимнего лесного безмолвия. Снежные хлопья легкой паутиной кружили между стройными рядами задумчивых сосен. Молчание последних было сродни откровению. Деревья — обладатели тайн матери-земли и хранители секретов четырех ветров — с неизменным постоянством несли сквозь годы верность судьбе. И только высокие кроны с неторопливым спокойствием покачивлись под снежными шапками. Лес владел многими тайнами.

Молодой человек крался через кустарник мягкой поступью. Шаг за шагом. Ветер шумел в верхушках деревьев, а зимний воздух приятно бодрил тело. Рука юноши крепко сжимала рукоять малого клинка — вакидзаси. В голове все еще стояли слова отца: «Запомни, бить нужно наверняка в область сердца. Для этого необходимо загнать меч по рукоять со стороны спины. Если не получится, бей в горло и проверни клинок дважды. Все остальные подходы только усугубят положение и перетянут схватку в затяжное противостояние. Не забывай, зверь бьется до последнего. Твоя возможность — внезапный и точный удар. С каждым промахом твои шансы будут уменьшаться. Не пытайся измотать зверя легкими ранениями. Это только приведет его в бешенство. Будешь бояться — проиграешь. Будешь рисковать по-глупому — проиграешь. Отсюда вывод: доверяй себе, поскольку ты — единственный, на кого сможешь положиться».

Юноша замер у первой гряды деревьев, напряженно всматриваясь в уходящую вдаль лесную глушь. Сосны скрипели на морозе. Лес, любимый ранее, теперь затаил угрозу. Чернота густой чащи светилась опасностью. Где-то там спрятался зверь, грозный и беспощадный. Хотя вина животного только в том, что оно будет бороться за свою жизнь, как и молодой человек за свою. И подобная неизбежность обстоятельств не могла не волновать. Кому необходима эта битва? Еще один гимн во славу человеческой гордыне в лице непобедимости? Ведь судьба каждого из противников могла сложиться иным образом. Кабан, со свойственными его роду традициями, встретил бы свой последний час через много лет где-нибудь под любимым дубом. А юноша вкусил бы более приятных прелестей жизни, чем кровавое противостояние.

Молодой человек покраснел от этих мыслей. Боги презирали трусов. Как наверняка и боги зверей. Кабан с готовностью встретит свою судьбу. И тем более будущему воину не престало проявлять малодушие. Никто не виноват, что пути человека и зверя пересекутся. Таковы лики судеб.

Юноша оглянулся назад, туда, где за густым кустарником остались охотники. Кто-то там, среди воинов верил в него. И этот факт придал силы. Молодой человек решительно вступил в черту леса. «Мы будем гнать зверя на тебя, — говорил отец. — Будь внимателен».

Стараясь двигаться бесшумно, юноша тенью заскользил от дерева к дереву, шаг за шагом углубляясь в лесную чащу. Пальцы правой руки судорожно вцепились в холодную рукоять малого меча[9] — единственную надежду в противостоянии. Зима в этом году выдалась щедрой на осадки. Но молодому человеку было не до холодных красот. Сердце учащенно билось. Каждый куст хранил потенциальную опасность и юноша пожалел об отсутствии глаз на затылке. Мысли крутились вокруг одного — только бы не промахнуться. Ошибка — это смерть. И бегство — не спасение. Разве что ради изменения тактики. Конечный итог один — схватка. Лицом к лицу.

Юноша застыл у дерева, прислушиваясь к голосу леса. Характер местности изменился. Кустарник стал гуще. Дневной свет с трудом просачивался в лесную обитель. Редкие птицы порхали между соснами. Тишину нарушали их тревожные крики.

По правую руку мелькнула тень. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Еще мгновение замешательства и обман раскрыт: игра светотени в кустарнике стоила хорошей встряски. Молодой человек нервно усмехнулся и опустился на землю. Дьявол!

Юноша перевел дыхание. Закрыл глаза, пытаясь совладать с дрожью в руке. Страх, извечный враг, дал о себе знать. И укрыться от него невозможно. Появление этой бестии также непредсказуемо, как и исчезновение. Молодой человек глубоко вдохнул, возвращая самообладание и готов уже был подняться. Но поворот головы отозвался замиранием сердца. Внутри все оборвалось.

Здоровенный зверь, втягивая воздух топтался среди кустарника. Кабан находился не более чем в двадцати шагах. Неторопливо обнюхивая землю, осторожно двигался между деревьями. Это был мощный самец лет шести. Клыки вспаривали землю с легкостью лезвия. В спокойной походке сквозила уверенность матёрого бойца. «Удар зверя сшибает с ног, — предостерегал отец. — Ты даже не успеешь моргнуть, как клыки вскроют живот. Твое спасение — умело использовать свой меч. Усомнившись хотя бы на миг, ты умрешь».

Затаив дыхание, молодой человек следил за животным. Дистанция медленно сокращалась. Сердце стучало бешеной дробью, готовясь выпрыгнуть из груди. Если кабан не изменит траекторию, то опасная близость — шагов семь — может сулить неприятности.

Юноша слился с деревом. Боги не должны видеть трусости на его лице.

В конце концов все решит схватка. Выдать себя — равносильно смерти. Весь расчет на внезапность пойдет прахом. И тогда уже не известно, кто окажется на месте добычи. «Если тебе суждено здесь умереть, ты умрешь, — наставлял отец. — Но воин бьется до последнего».

Снег шелестел под неторопливым приближением шагов зверя. Из-за ближайшего дерева показалась мохнатая морда, а следом и сам кабан — упитанная до неприличия туша. Легкий толчок такой громадины мог запросто отбить всякий интерес к охоте.

Время замерло. Рукоять меча сжата до синевы в пальцах. Зубы сцеплены до скрипа. Краем глаза следя за движением противника, юноша не шевелился, в ожидании удобного момента. Не подозревая об опасности, зверь проплелся в пяти шагах, шумно сопя ноздрями. Широкая спина добычи открылась заманчивым видом. Ждать дольше не представлялось возможным. Кабан удалялся и промедление становилось смерти подобно.

Шесть шагов, семь, восемь… Сейчас!

Молодой человек, занеся клинок над головой, ринулся вперед в одном мощном броске. В силу удара была вложена вся отчаянная молодая удаль. Меч должен был пронзить тело. Должен… Но по иронии судьбы, клинок рассек воздух и глухо вошел в землю. Юноша всем телом грохнулся в снег.

Кабана спасла мгновенная реакция. Зверь, в последний момент, отскочил в сторону, когда лезвие меча уже готово было войти в плоть. Разочарование, подобно удару молотом, застало врасплох. Добыча ускользнула из-под самого носа. Молодой человек поднял глаза, наткнувшись на свирепый взгляд зверя, не суливший ничего хорошего. И когда кабан грозно махнул клыками, лежать дальше было самоубийством. Юноша понял, что запахло жареным и как ошпареный бросился между деревьями, преследуемый разъяренным мохнатым чудовищем.

Молодой человек во весь дух несся сквозь лес, на ходу обламывая ветки сосен. Кабан не отставал, сокращая расстояние прыжок за прыжком. Упорное рвение зверя не оставляло никаких надежд. Почуяв неизбежное, Икуно сделал резкий выпад в сторону у ближайшего дерева. Кабан пролетел по инерции вперед, не успев затормозить. Мгновение замешательства вернуло необходимое хладнокровие. Юноша выставил клинок, неожиданно для себя зарычав по-звериному. Кабан, вращая глазами, оценивал противника. И в следующий миг атаковал.

Казалось все демоны ада вырвались на свободу, с таким захватывающим дух воплем был нанесен удар меча. Молодой человек, по наставлениям отца, попытался достать горло зверя, но кабан неожиданно мотнул головой и клинок рассек свирепую морду. Удар животного пришелся в бедро с неменьшей силой. Юноша кубарем полетел в кустарник. Колючие ветви исцарапали лицо в кровь. Безуспешно попытавшись подняться, юноша с ужасом обнаружил отсутствие клинка. При ударе вакидзаси отлетел в сторону, утонув в снегу. Выше колена зияла рваная рана.

Молодой человек торопливо отполз к дереву, прислонившись спиной к стволу. Зверь зарычал невдалеке. Юноша судорожно оторвал от разорваного клыками края хакама[10] кусок ткани и на скорую руку обмотал рану. Теряясь в догадках, молодой человек вертел головой, бросая короткие взгляды по сторонам. Кабан не атаковал и это было хуже всего.

Внезапно юноша похолодел. Животное замерло среди кустарника, свирепо рассматривая врага. Зверь как-то странно склонил голову с глухим рычанием. С ним явно что-то было не так. Молодой человек присмотрелся. Левый глаз зверя превратился в кровавое месиво. Клинок сделал свое дело. Но вряд ли это сказалось на решимости животного.

С замиранием сердца юноша ждал атаки. Преодолевая боль в ноге, вжался в дерево. Зверь медлил, нервно кружа вокруг противника. Практически беспомощный, молодой человек представлял собой отличную мишень. Рана не давала возможности быстрого передвижения, а клинок затерялся среди кустарника. Еще одна атака животного и для юноши все могло кончиться.

Но все изменилось. Зверь отступил, исчезнув в зарослях, словно повинуясь незримой команде. Молодой человек перевел дыхание и в бессилии откинулся на ствол старой сосны. Милость богов так переменчива и юноша знал это. И хотя поведение животного и не вкладывалось в рамки понимания, необходимость требовала сосредоточиться на поисках меча.

Отрезвленный этой мыслью, молодой человек лихорадочно бросился в заросли. Пробарахтавшись в снегу, рука наконец нащупала желанную рукоять. Ощущение твердой стали вселило уверенность. Юноша поднялся, пытаясь собраться с мыслями. Рана бедра не представляла особой опасности, несмотря на боль при движении. «Если не умеешь терпеть страдания — ты ни к чему не пригоден» — вспомнилось отцовское изречение. Поддаваться хандре не было оснований, несмотря на то, что первая попытка не принесла успеха. Но страх змеей шевелился в душе. Молодой человек терзался сомнениями. Зверь был грозным противником. И серьезность намерений животного не оставляла шансов на слепую удачу. Остроту клыков пришлось прочувствовать на себе. Призывы к смелости здесь, в реальном бою, казались бравадой хвастунов. Перед лицом холодной ярости невольно задумаешься о жизни. И решимость отважиться на следующий шаг требовала значительных усилий.

Юноша глубоко вдохнул холодный зимний воздух. Отец верил в сына. А значит нужно идти по следу. Пусть доблесть предков вернет ему смелость. Выискивая на снегу следы кабана, молодой человек бросился сквозь лесную чащу. Ранение мечем сослужило добрую службу — кровавый след алой лентой пестрел на белой глади, указывая направление.

Юноша двигался осторожно, стараясь не попасть в неожиданную ловушку. Зверь мог выскочить из-за любого ближайшего дерева. Но чем дальше продвигались поиски, тем все более странным становилось поведение животного. След зверя неизменно сворачивал влево. До тех пор, пока не совершив полукруг, окончательно направился прямо навстречу охотникам.

Молодой человек остановился в замешательстве. Абсурд беглеца путал все карты. Пытаясь уловить хоть какой-то смысл, юноша окончательно зашел в тупик. В чем хитрость зверя? Какого рожна бежать прямо в лапы смерти? Или удар меча совсем лишил животное разума? А ко всему еще странное бегство, когда беспомощность юноши давало все шансы на успех.

— Не понимаю, — прошептал молодой человек.

Голова шла кругом. Юноша приложил снег ко лбу. Что же все это значило? Надежда на то, что животное потеряло ориентацию не имела оснований. Лесные жители превосходно владели знанием направлений. И верный спутник — звериное чутье — всегда давало форы человеческому фактору. Здесь было что-то другое. Кабан целенаправленно двигался странным маршрутом. Говорить о внезапном помешательстве животного было бы глупо. Звери вступали в противостояние только в трех случаях: в поисках пищи, в случае угрозы, в борьбе за территорию. Предположить, что кабан решил померяться силами с отрядом вооруженных до зубов самураев, все равно что заподозрить зверя в слабоумии.

— Что ты задумал? — вырвалось у юноши.

Молодой человек внимательным взглядом проводил уходящий в лесную глушь алый след. Не было никаких сомнений — зверь двигался прямо в руки преследователям. Здесь было о чем задуматься, но время не могло ждать. Утопая по щиколотки в снегу, молодой человек решительно двинулся по следу. Задача постепенно усложнилась. Судя по всему кровотечение из раны животного остановилось и алые пятна попадались все реже. След замысловатой петлей выводил на вершину холма и вдруг неожиданно исчез.

Юноша в растеряности оглянулся по сторонам. Зимний лес не выдавал никаких признаков жизни. Отпечатки звериных ног на твердом слое замерзшего снега совершенно растворились. Внутри у юноши похолодело. Внезапно роли сменились. Молодой человек, с наводящей ужас уверенностью, почувствовал себя добычей. Беспомощной и жалкой. Когда не знаешь, откуда настигнет неизбежное. Когда каждый хруст ветви пробуждает животный страх, а от порывов ветра несет замогильным холодом.

Юноша беспорядочно вертел головой. Впору было впадать в панику. Страх разьедал изнутри, прокатываясь по телу леденящим ознобом. Руки деревенели. Сердце бешено стучало в груди. Где же противник?! Где?! Абсолютная непредсказуемость зверя вогнала в мистическое состояние оцепенения. Лес молчал. Ни звука, ни шелеста.

Страшной силы удар пришелся в бедро левой ноги. Небо перевернулось в глазах дважды прежде чем юноше, кубарем полетевшему в снег, удалось восстановить равновесие. Молодой человек с головой утонул в огромном сугробе. Слепо тыкая клинком во все стороны в надежде пронзить зверя, юноша отчаянно зарычал. Меч в бессильной ярости вспаривал снежный холм. Однако настичь врага не удалось. Клинок пронзал пустоту. Беспомощно барахтаясь в снегу, молодой человек наконец вырвался на свободу из снежного плена. Еще не вполне оправившись от шока, оторопело оглянулся. Животного нигде не было.

Глаза отказывались верить. Как можно было испариться за считанные мгновения? Это уже выходило за рамки понимания. Или боги решили подшутить над ним?

Рана выглядела ужасно. Глубокий порез не предвещал ничего хорошего. Возможность изойти кровью была малопривлекательной. Создавалось впечатление, что кабан игрался как кошка с мышью. Неклюже кружа на месте в осознании собственного бессилия, юноша бесцельно вертел клинком. Лес оставался безучастен. Зверь как в воду канул.

Молодой человек попятился спиной и внезапно застыл. В пяти шагах, скрытая от случайного взгляда снежным холмом, виднелась нора. Сердце бешено заколотилось. Разгадка неожиданной атаки животного открыла двери пониманию. Вцепившись в рукоять вакидзаси юноша осторожно взобрался наверх. Нужен был один точный удар. Рано или поздно зверь выйдет из норы и тогда… Больше ошибаться нельзя. Иначе с очередным ранением исчезнут и все шансы на успех.

В голову пришла мысль. Сняв пропитаную кровью повязку, молодой человек бросил ее на снег перед убежищем животного.

Мгновения таяли одно за одним. Юноша, с клинком над головой, замер в напряженном ожидании, превратившись в сплошной комок нервов, готовый взорваться в любой момент. Никогда еще ситуация не требовала такой всеобьемлющей концентрации. Необходимость полностью выложиться была продиктована единственным аргументом — борьбой за выживание. Или он, или зверь — один из них сегодня не выйдет из леса. Так легли звезды. Третьего не дано. И молодой человек упрямо ждал. До тех пор, пока боги не услышали молитвы.

Голова зверя показалась на поверхности. Животное медленно вытащило на белый свет здоровенную тушу, не ведая о холодной стали, уже несущейся к волохатой спине. Юноша немного не рассчитал прыжок и клинок вошел в зверя правее сердца. Кабан взвыл от неожиданной боли, когда молодой охотник всем телом навалился сверху, загнав малый меч в лопатку. Рванувшись изо всех сил, животное сбросило юношу в снег, завертевшись в дикой ярости.

Необходимость бороться за жизнь встала как никогда остро. Если допустить легкомыслие, то вряд ли стоит надеятся на победу. Каждый триумф — это возможность самоутвердиться в собственных глазах. Впрочем, молодой человек вряд ли терзал себя такими сложными размышлениями. Критичность ситуации взывала к смелости и юноше не оставалось ничего другого, как с безудержной удалью отстаивать честь принадлежать к славному клану Ямадзаки.

Зверь с отчаянным рыком бросился в атаку. Юноша отскочил в сторону, полоснув лезвием по спине. Кабан, перегруппировавшись, с заядлым упорством атаковал сново. Понимая всю опасность затяжной битвы, молодой человек попытался ударить клинком в горло, но меч проскользил по позвоночнику. Зверь с визгом отскочил.

Кабан определенно не собирался сдаваться, несмотря на потерю крови и упорно теснил юношу к краю холма. Оба соперника могли похвастаться кровавой раскраской, представляя собой малопривлекательное зрелище. Меч молодого человека исполосовал животное до отвращения. Морда зверя была залита кровью. По всему телу виднелись раны. Кимоно юноши под стать сопернику цвело красными пятнами. Снег в изобилии оросился алым цветом. Схватка превращалась в резню.

Животное собралось с силами и бросилось на врага в отчаянном рывке. Молодой человек рванулся с клинком навстречу, но маса тела кабана взяла верх и юноша не смог удержать равновесие. Удар зверя свалил с ног и оба противника покатились вниз по склону холма, оставляя за собой длинный кровавый след.

— Отпусти клинок, ну же, отпусти, — услышал Икуно будто сквозь сон чей-то голос.

Сознание возвращалось медленно. Глаза открылись, преодолевая тяжесть в виске. В узком коридоре света цвело алое пятно.

— Вытри ему кровь, — сказал голос.

Размытые очертания медленно превращались в знакомую картину. Зрение возвращалось. Из тумана возникли четыре склоненных лица.

Юноша наткнулся на встревоженый отцовский взгляд.

— Ты меня слышишь? — спросил Иттэй.

— Да, — со слабостью в голосе произнес юноша.

— Хорошо, — отец удовлетворенно кивнул, — отпусти клинок и мы вытащим тебя.

Только теперь Икуно понял, что лежит под тушей зверя, вцепившись в вакидзаси — малый клиеок — мертвой хваткой. Никакая сила на земле не могла заставить расслабить руку в тот момент, когда, схватившись с обезумевшим животным они покатились вниз по склону. Теперь в этом не было необходимости. Кабан был мертв. Клинок пронзил сердце.

Икуно разжал пальцы и крепкие руки вытащили юношу на свет. От резкой перемены положения в глазах все поплыло: размытые ухмылки самураев, лошадиный топот, охотничья толкотня…

Кто-то потрепал по затылку:

— Хороший улов.

Еще не вполне придя в себя, молодой человек растеряно смотрел на еще теплое тело. Труп животного черным пятном контрастировал среди окружающей белизны. Снег окрасился алым цветком вокруг морды зверя. Клинок торчал в грудной клетке, войдя по самую рукоять. Место приложения удара не оставило животному никаких шансов. Скорее всего кабан умер еще в полете с холма, когда Икуно изо всех сил вогнал меч прямиком в сердце.

Охотники, с видом знатоков, разглядывали добычу.

— Ничего себе боров…

— Изошел кровью…

Удивленные возгласы. Смех. Отцовская рука легла на плечо.

— Как ты?

Происшедшее опустошило все чувства. Не осталось ничего, кроме усталости.

— Не знаю, — честно признался сын.

Даймё[11] Ицуери, глава клана, гарцуя на лошади позади Иттэя, стальным взглядом окинул потрепанную фигуру юноши. Ицуери давно присматривался к сыну младшего брата. Хрупкий юноша, у которого только-только обсохло молоко на губах, подавал неплохие надежды. Смел, обходителен, чуток. В меру молчалив и как все подростки его возраста полон буйной энергии, которая при умелом руководстве позволит избежать беспутства и сумасбродства. Ведь молодые люди вспыльчивы и легко теряют голову, иногда в буквальном смысле. Всегда попадется какой-нибудь глупец и при случае затеет ссору. И еще прежде чем юноша поймет это, он может быть убит, имя его господина запятнано, а его родители и родственники осыпаны упреками.

Редкие лучи мягкого зимнего солнца пробились сквозь облачную завесу, заиграв на снежных верхушках сосен. Дикие гуси давно улетели на юг, оставив пруды замерзшему сухому камышу и голым прядям ив. Весны ждать еще долго. Бесконечные зимние ночи наводили уныние. Ицуери, как ребенок обрадовался возможности развеять скуку большой охотой в горах. Даймё любил горы. Огура — «Сумерки», Иритати — «Заход солнца», Асакура — «Кладовая утра». Их особенный воздух напоминал о молодых летах.

— Держи, — охотник протянул Иттэю багровый клинок, приобретший почти культовую значимость после схватки.

Ямадзаки-младший крепкой рукой сжал холодную рукоять.

— Отдай ему, — произнес даймё на правах главы клана.

Иттэй поднял глаза в немом вопросе.

— Он заслужил, — веско бросил Ицуери.

Сомнения излишни. Отец протянул клинок сыну.

— Меч — душа самурая. А вакидзаси еще и хранитель чести.

Икуно взял меч в обе руки. Безликим взором прошелся по лезвию. Сквозь пустоту. Ничто изнутри не откликнулось на торжественность момента. Перед глазами стояла заплывшая кровью туша. Смерть.

Молодой человек механически поклонился, опустил меч и отошел в сторону.

— Что с ним? — спросил даймё, слезая с лошади.

— Переволновался, — сказал кто-то из старейшин. — Такого кабана завалил…

— Ничего, — обратился Ицуери к брату. — Привыкнет.

— Все привыкают, — поддержал главу клана старейшина.

Иттэй молчал. Испытание и впрямь было не из легких. Одним богам известно как отец волновался за сына. Икуно выдержал экзамен с честью. Было бы естественным радоваться победе, но сын выглядел подавленым.

Молодой человек бесцельно брел по снегу, не обращая внимания на приветствия самураев. Возможность встать в одном ряду с воинами клана была завоевана. Все, кто стремился обрести честь называться буси[12] проходили через испытание кровью. Предки выковывали это право в горниле битвы. Кабан стал первым трофееем — пропускным билетом в овеянный легендами Путь воина[13]. Первыми вратами в жестокий мир повседневной жизни самурая, тем более приобретавший достоинство в свете возможностей для проявления доблести и верности. Да, он герой дня, но почему внутри пустота? Столько сил положено на то, чтобы завоевать доверие бывалых воинов. И вот, когда цель достигнута, когда доблесть пятнадцатилетнего юноши оценена сполна, откуда безразличие?

Икуно поднял к глазам измазанные кровью животного пальцы. Запах смерти. Боль разрушения. Молодой человек устало уронил руки и увидел еще одно задубевшее тело. Это была самка. Труп животного черной тенью утопал в снегу. Раздробленый череп. Остекленевшие глаза.

— Не повезло ей, — раздался из-за спины отцовский голос.

— Почему? — спросил Икуно без интереса.

Иттэй встал рядом, рассматривая закоченевшую морду.

— Ирония судьбы в том, что она свела эту парочку в смерти, — сказал Ямадзаки. — Как не старался кавалер на окольные дороги.

Юноша поднял глаза.

— Да, — кивнул отец. — Твой приятель, видимо, был не безразличен к своей пассии, раз так долго водил тебя. Но все усилия оказались тщетны. Хитрость людей не под стать зверю.

— Он спасал ее? — потрясённо спросил Икуно.

— Определенно. Надеялся увести нас за собой. Поэтому и игрался с тобой.

Внезапно все прояснилось. Странное поведение животного обрело реальную почву.

— Звери тоже способны на преданность, — бросил Иттэй.

Предположение, что животное оказалось способным на подобную жертвенность представлялось таким же странным, как и утверждение, что удар меча не более чем поцелуй. Проишедшее не укладывалось в голове. И тем ни менее факт оставался фактом. Только острая забота о партнерше обьясняла хитросплетенье гонки, когда юноша безуспешно ломал голову в попытках понять абсурдное поведение животного.

Все встало на свои места. Только на душе почему-то скребли кошки. Отчаянная смелость зверя не могла не вызвать уважение, а в свете того, что именно рука молодого человека нанесла смертоносный удар животному, благородству которого могли бы позавидовать многие представители человеческой стаи Икуно было не по себе. Цена, заплаченная за право вступить на путь воина, оказалась слишком высокой. В глубине сердца шевелилась горечь отвращения. К жизни, к жестокости людей, к самому себе.

Иттэй читал мысли сына на лице:

— Ты сделал то, что должен, — попытался подбодрить.

— Она могла бы жить, — в слабом желании самооправдания произнес Икуно, глядя на неподвижное тело.

— Могла бы. Но не суждено.

Ямадзаки ухватил сына за плечи:

— Ты поступил как воин.

— Я не знал о самке, — качая головой, сомнительно произнес Икуно.

— Разве это что-то меняет?

— Не знаю… Возможно… — неуверенно вымолвил молодой человек.

Иттэй смерял сына суровым взглядом.

— У врага, с которым встречаешься на поле битвы, тоже есть мать и отец. Но если я позволю себе заколебаться хотя бы на миг — я умру. А ведь меня тоже кто-то любит. И что прикажешь делать?

Молодой человек молчал.

— Во время боя есть место только для решимости, — твердо сказал Иттэй. — Ты должен помнить это.

Сын вскинул голубые глаза в пронзительном взгляде:

— Не слишком ли велика цена за право победителя?

— Возможно, но это ничего не меняет, — жестко произнес отец.

— Возможно, но от этого не становится легче, — парировал Икуно и отошел в сторону.

Ямадзаки проводил сына хмурым взором.

— Я знаю, — прошептал самими губами.

Даймё Ицуери, светясь улыбкой от удачной охоты, приблизился к младшему брату.

— Теперь для него все изменилось, — обратился к Иттэю, поглядывая на парня.

— Ты стал таким заботливым? — резко высказался Ямадзаки — младший с досады. — С каких пор?

— С тех самых. Мы слишком рано взрослеем.

Годы беспечности канули в лету. Все, что случается, шаг за шагом отделяет от детской непосредственности. От дивной способности — удивляться жизни. Теперь уже безвозвратно утерянной среди безликих будней.

— Я плохо сплю ночами, — неведомо к чему пожаловался даймё. — А ведь когда-то пил жизнь с жадностью молодого быка. Куда ушло время?

Братья переглянулись. Каждому уже было под шестьдесят. Их усилиями клан Ямадзаки занял достойное место в ряду могущественных домов[14] Японии. Но годы обошлись с ними не лучшим образом. Виски посеребрила седина. Стройных и дерзких когда-то, теперь братьев отметила все возврастающая неповоротливость тел и спокойная рассудительность в беседах.

Смелые люди былых времен часто были беспутными. Исполненные сил и отваги, по своему характеру, они легко теряли самообладание и горячились. Но неумолимому бегу лет уступали даже самые неуправляемые. Один только дуб-сии сохранял круглый год свою листву. Иные деревья желтели и стремились к старости. А в канун Нового года на глянцевой листве дерева юдзуриха ложили кушанья, которые подносили, грустно сказать, душам умерших.

— Не хнычь, буйная голова. Мы свое взяли сполна, — похлопал брата по плечу Иттэй. — Теперь время за детьми.

— И как он? — кивнул в направлении юноши.

— Хмурится.

— Не сломается? — забеспокоился Ицуери.

Иттэй иронично усмехнулся:

— Ломаются от девичьих платьев.

Ицуери развел руками:

— Ты сам настоял. Хотя я бы не торопился в объятья костлявой. Сама найдет.

— Учиться бить нужно, когда молод, — убедительно произнес младший брат. — Ты знаешь.

Даймё согласился с доводами брата и с удовольствием посмотрел на добычу.

— Не знаю как самурай, а следопыт из него получится неплохой.

2

Ночь. Бездорожье времени. Плотная стена снега. Белый шарф на вершинах гор.

Одежда небрежно скинута на пол: плащ, оби, веер. Ее кимоно и его хакама переплелись в сплошной путанице. Ножны большого меча[15] покрыло женское платье, на рукояти намотан пояс.

Его рука касается женской ладони. Она совсем крохотная. Кончики ее пальцев — как долгое эхо имени. Взгляд сквозь мглу — застывший, туманный.

— Таданао, ты слышишь? — шепчет она.

Будто издалека.

— Слышу.

Глаза едва прикрыты. Окунуться бы в снег. Забыть обо всем.

— Обо всем, — шепчут губы.

— Как меня зовут? — смеется она.

Ее рука скользит по спине и тело отзывается в сладкой истоме.

— Отоки, — шелестит снег.

Ее смех — журчанье ручья. Уткнувшись в лопатки, губы ласкают изгиб спины.

— Отоки, — шепчет ветер.

— Почему ночь не длится вечно? — произносит она с грустью.

— Надоело бы.

— Нет, любимый. Дни меня убивают. Я чувствую, как старею. Мое тело слабеет и тает на глазах. Я слышу течение времени. Оно шумит, словно Такао в межсезонье.

— Ты слышишь время?

— Тебе смешно? — улыбается она.

— Не знаю… Наверное, — сладко потягивается он.

Она прикусывает губу и трется щекой о его виски: — Ты рядом — и тиха гладь реки, еле слышно течение. Но едва ты ускользаешь из моей руки, берешь поводья лошади — и время начинает бурлить. Уже далеко, у ворот Ма, оборачиваешься в мою сторону — время кружит водовороты. Глаза настигают глаза, — и шумит водопад.

Уста слаще меда. Бережный, по — детски нежный поцелуй. Глаза с поволокой, манящие с невиданной силой, в которых так легко потеряться.

Ее ровное дыхание замерло, зрачки расширились. Невыносимая боль пронеслась во взгляде и кровь хлынула горлом ему на грудь.

Лезвие, пронзив сердце, прошло насквозь, прижав тело к доскам.

— Возьми меч и умри как мужчина, — раздалось из сумрака комнаты.

Из незаконченного письма:

«… Мама, жаль, что отец все еще зол на меня. Знаю, что не оправдал ожиданий родителя. Служба при дворце стала в тягость. Я встретил женщину и полюбил ее. И хочу остаться с ней навсегда, увидев Вас в скором времени в добром здравии. Быть может, сердце отца оттает при виде счастья сына.

Спасибо богам за эту милость…»

Красные чернила окропили лист ярким бисером, капля за каплей стекая из рассеченного виска.

3

Он проснулся от настойчивого стука в фусума. Было давно за полночь. За стенами шумел ливень и ночник слабо мигал на полу. Подхватив фонарь, он не спеша спустился по лестнице. Стук повторился с прежней настойчивостью. Рука инстинктивно нащупала малый меч — вакидзаси — для визитеров определенно поздновато.

Фусума — бумажная дверь в деревянном каркасе, бесшумно отьехала в сторону. На пороге было пусто. Дождь лил вовсю, застилая видимость за пару шагов. Стук повторился. Подняв глаза, он нашел разгадку: кукла тэру-тэру — талисман от непогоды — покачивалась на ветру, постукивая о стены. Чертова игрушка! Сняв куклу, он вернулся в дом и застыл от неожиданности. В углу прихожей явно различался женский силуэт. Мгновение спустя — шаг из темени, окуная лицо в свет ночника.

Дыхание замерло.

— Мама…?

Пальцы судорожно сжались. Ливень залил глаза. Тьма…

Он сел на циновке, еще некоторое время приходя в себя. Капли пота покрыли лицо мелкой дробью. Глотая ртом воздух, он медленно приходил в сознание. Сон. Это был сон.

В фусума все еще стучали. Натянув хакама, он спустился вниз, отирая глаза.

— Кто?

Снаружи послышалось неразборчивое мычание. Пьянь подзаборная. Намереваясь устроить незадачливому гостю взбучку, он резко распахнул фусума.

На пороге, рваный и чумазый, пошатывался незнакомец.

— Какого дьявола?! — начал было хозяин, но черты оборванца оказались узнаваемы.

— Мой господин, — прохрипел тот, вдруг свалившись ему на грудь.

Хозяин подхватил незнакомца.

— Матабэй? — изумленно прошептал, вглядываясь в безжизненно повисшее лицо гостя.

Рука нащупала что-то мокрое на спине. Он поднес ее к свету. Кровь. Пятно расплылось перед глазами…

… В сёдзи — решетчатую оклееную бумагой перегородку, стучали. Лучи солнца пробивались в комнату, играя на пересохших губах незатейлевой вязью. Икуно лежал на постели, пытаясь прийти в себя после тяжелого сна. Потянулся к горшку с водой и жадно отхлебнул.

В комнате все стояло верх дном. Мечи в беспорядке пылились на полу. Утварь для чайной церемонии[16] была разбросана по углам. Сам хозяин, сжимая в руке неизвестно откуда взявшийся обрубок хаси[17], своим внутренним состоянием, как и внешним видом, вполне вписывался в общую картину рагрома.

Голова, казалось, вот-вот взорвется от безумного давления. Стук в сёдзи повторился.

— Кого там черти принесли?! — крикнул, не вставая.

— От господина Нибуро, срочное дело! — отозвались со двора.

— Как же, как же, срочное, — пробормотал недовольно. — У меня тоже — срочное! Сакэ[18] есть!?

— Что?

Кое-как натянув хакама, хозяин спустился к гостю. Солнечный свет неприятно ударил по глазам, заставив невольно прикрыться.

— Сакэ, говорю, есть? — повторил просьбу.

Самурай, топтавшийся во дворе, озадаченно уставился на хозяина. Тот проследил за взглядом гостя и осознал ошибку: вместо меча на поясе болтался старый стертый веник.

Самурай поклонился и слегка улыбнулся.

— Есть, — достал флягу.

— Ну, заходи, чего тянешь…

Вино приятно согрело горло, разлившись теплом по всему телу. Икуно прикрыл глаза. Сакэ было желанным гостем.

Самурай, сидя напротив, с интересом изучал помятое лицо хозяина. На первый взгляд тому было лет под сорок. Хорошо сложен, косая сажень в плечах. Лучики морщин возле глаз и первая седина выдавали в нем человека веселого, но бывалого в жизни. Привлекательным хозяина можно было назвать с натяжкой. Икуно определенно не здоровилось. Заплывшие веки свидетельствовали о бурно проведенной ночи. Каждое движение давалось с трудом, а любой неожиданный шум вызывал боль в виске.

— Хочешь? — хозяин протянул флягу в ответ на пристальный взгляд гостя.

Молодой воин жестом отказался.

— Правильно, зло, — кивнул Икуно и смачно отхлебнул большой глоток.

Самурай терпеливо ждал. Перед поездкой господин Танго инструктировал воина:

— Думаю, он тебя понравится. Несмотря на то, что он немного странный.

— В каком смысле?

— Как тебе сказать… Мы все немного не в себе. Разве что у него это ярко выражено, — загадочно отвечал Танго.

Воин вопросительно уставился на седобородого старика.

— Нет, не бойся, он не сумашедший, — усмехался Танго, перебирая чётки как заправский монах-отшельник. — Просто он довольно своеобразен. Ты поймешь, когда увидишь.

На лице самурая читалось сомнение:

— Можем ли мы довериться ему?

Старик задумался и от этого морщины на его худых скулах сделались резче.

— Могу тебя заверить, что из всех нормальных я бы предпочел слегка слабоумного Ямадзаки, — произнёс насмешливо.

— Почему?

— Он не бросает слов на ветер. И это одно из его чудачеств.

Молодой воин все еще сомневался. Танго хотя и выглядел почтенным старцем, но пользовался всеобщим уважением, несмотря на преклонный возраст. И если сухощавые руки даймё подрагивали, а правый глаз то и дело бил тик, то ясности мысли старика завидовали даже бонзы[19], словоохотливые и остроумные в речах.

— Вы в нем уверены?

— Можешь не волноваться, — заверил Танго. — Если он увидит, что ты достаточно серьезен, он постарается соответствовать.

— Что значит «достаточно серьезен»?

Танго улыбался. Ему хотелось сказать больше, но он передумал.

— Езжай. Ты все поймешь впоследствии, — сказал упрямо.

Старик, казалось, о чем-то задумался.

— Что? — спросил самурай.

Даймё смотрел с нескрываемой грустью.

— Видимость обманчива, — уклончиво сказал Танго. — Поэтому привязывай даже жареного цыпленка.

— Это вы к чему? — насторожился самурай.

— Не стоит недооценивать даже полоумных, — внушительно произнес даймё.

Доводы господина Танго оправдывались сполна. Первое впечатление вызывало противоречивые чувства. Самурай проделал долгий путь прежде чем добрался к дому на окраине леса. Все кругом заросло диким кустарником и воин первое время сомневался, что в этой забытой богами глуши обитает живой дух. Каковым же было его удивление, когда из срубленного из сосны жилища откликнулись на зов. Воспитание не позволяло воину выдать свои чувства и, как подобает гостю, он старался держаться вежливо и благопристойно. Даже несмотря на то, что человек, сидевший перед ним, напоминал скорее лесного разбойника нежели благочестивого прихожанина. Растрепанная густая прядь черных волос, серое изношенное платье, неухоженная борода и наконец заплывшие туманом глаза — всё это нельзя было назвать обыденным видом мирского человека. Хотя прямота хозяина и подкупала гостя, воин с большей охотой предпочел бы приличествующие случаю церемонии и правила хорошего тона. Однако надеятся на это не приходилось — стоило только взглянуть на беспорядок царивший в покоях. Создавалось впечатление, что по комнате промчалось стадо кабанов. Разве что два меча в инкрустированых бронзой ножнах говорили о принадлежности хозяина как минимум к воинскому сословию. И беззаботность, с которой тот закладывал сакэ с самого утра, позабавила, но и насторожила гостя, поскольку прежде всего служебный долг привел его в столь неблаговидное место.

Видя, что воин метает косые взгляды на всеобщий хаос в комнате, Икуно бросил как бы между прочим:

— Землетрясение.

Самурай, хоть возможно и походил на глупца, но поверить в такую чушь определенно отказывался, учтиво улыбнувшись.

Икуно, тем временем, успешно обрел малую долю способности к связному мышлению.

— Ну, с моими делами разобрались, — произнес довольно, поставив флягу. — Давай теперь с твоими.

Гость вынул из платья пергамент и с поклоном передал хозяину.

— Что это? — вяло поинтересовался Икуно.

— Прошение от господина Нибуро, — поклонился самурай.

— Бумага с утра — жди беды, — заметил хозяин хмуро.

Икуно поднес лист к глазам и отшатнулся — иероглифы бешено плясали.

— Дьявол! Что у вас там кузнецы писарями подрабатывают? Или писари кузнецами? Не разобрать ни черта! — пробормотал радраженно.

Самурай вознамерился было помочь.

— Подожди — махнул рукой хозяин и, морщась, отхлебнул из фляги.

Однако попытка не привнесла ясности. Смысл написанного никак не мог пробиться сквозь головную боль. Понимая тщетность своих усилий, Икуно оставил всякие надежды на самостоятельное прочтение.

— Ну и что? — уставился на гостя.

— Что? — отозвался тот.

— Не запутывай меня с утра. И так все мысли кувырком. Обьясни толком.

Икуно передал пергамент обратно. Воин глянул на иероглифы, потом на хозяина. Самурай искренне надеялся, что наущения Танго обретут живое воплощение и путешествие не окажется бесполезной тратой времени. Презрение к хозяину самурай себе позволить не мог, поскольку был молод и чтил старших. А если Танго благоволил к этому человеку, значит на то были веские основания.

Хозяин между тем не спешил оправдать ожидания гостя. Его внимание целиком поглотила фляга воина. И даже если бы все вокруг рухнуло, вряд ли он смог бы оторваться от сакэ.

— Ну? — выжидая, бросил Икуно.

— Господин просит вас разобраться. По просьбе даймё Танго, — поклонился гость.

Упоминание фамилии вызвало оживление. Хозяин выпрямился. Взгляд голубых глаз приобрел осмысленость.

— Танго? — переспросил еще раз.

Впервые за все время беседы хозяин проявил внимание к гостю. Хмель сняло как рукой.

— Даймё Танго лично просил вас, — уточнил гость.

Икуно поднес флягу к губам. Известие определенно заинтересовало.

— Просил, говоришь? — хозяин призадумался. — Раз просил, надо помочь.

Самурай вежливо молчал. Молодой воин даже не мог предположить какие узы могли связывать хозяина с Танго. Два этих человека виделись ему абсолютно разными. И то, что хозяин так остро реагировал добавляло масло в огонь любопытства воина.

— А ты, значит, не можешь? — Икуно окинул гостя внимательным взглядом.

— Моя задача несколько иного рода.

— Какого же?

— Я отдан в ваше распоряжение до выяснения обстоятельств дела.

— Неужели? И что прикажешь с тобой делать?

— Готов исполнить любое ваше поручение.

Икуно недоверчиво хмыкнул и налил гостю чашу.

— Тогда пей.

Нечего и говорить, что утварь для чайной церемонии имела строго определенное назначение. Она очищала шесть чувств. Для глаз были висячие свитки и цветочные композиции, для носа — благовония, для ушей — звук кипятка, для рта — вкус чая, а для рук и ног — правильность формы. Ум же очищался сам по себе, когда вышеуказанные пять чувств приходили в гармонию. Поэтому неудивительно, что молодой воин с сожалением поглядывал на кощунственное употребление чаш в качестве обыкновенных чарок для распития сакэ. Но упрекнуть хозяина означало проявить заносчивость. Воину ничего не оставалось как усмирить справедливое негодование.

Самурай немного поразмыслил и смело опрокинул вино в горло.

— Еще, — налил хозяин вторую.

Воин спокойно осушил и вторую.

— Что ж, пить ты умеешь, — протянул Икуно. — Теперь бей меня!

— Как бить? — в замешательстве спросил самурай.

— Нежно, — съязвил хозяин. — Ударь меня от души, удалец.

Гость колебался. Эксцентричность хазяина заслуживала внимания. Завоевать доверие такого человека представлялось делом довольно сложным.

— Ну, слабак! Или ты еще на кошках упражняешся?!

Самурай побагровел. Кровь ударила в голову. Выхватив меч, с сокрушительной силой нанес боковой удар. Однако клинок не достиг цели. Лезвие вонзилось в деревянный столб. Попытавшись высвободиться, гость ощутил холод стали на шее.

— Ты меня разочаровываешь, — сонно бросил хозяин. — Ты уже сто раз погиб.

Молодой воин напряженно дышал. Икуно приблизился.

— Вот черт! Такой столб мне испоганил! — произнёс возмущенно. — Видишь, как глубоко загнал? Сил у тебя хоть отбавляй, а умом не обжился.

Самурай молчал, с замираением сердца следя за клинком, скользящим по подбородку. Хозяин, не отрывая меч от горла гостя, казалось не замечал тревоги последнего, разглагольствуя вполне обыденным тоном, будто рассуждал о последних модных веяниях в одежде. Меч то и дело мелькал в опасной близости от сонной артерии, но Икуно это не смущало.

— Прежде чем бить, — говорил наставительно, — оцени обстановку и выбери наиболее эффективную позицию для удара. А ты машешь, как женщина веником, без разбору.

Гость явно осознавал дурацкое положение.

— Мир? — дружелюбно произнес хозяин.

— Мир, — приглушенно сказал самурай, сдерживая гнев.

Икуно убрал клинок, собираясь присесть, но гость, видимо решив продолжить начатое, с криком бросился в атаку. Поучения пришлись не ко двору. Ловко увернувшись, хозяин нанес рукоятью оглушающий удар в затылок. Самурай рухнул как подкошенный.

— Уже лучше, — прокомментировал Икуно. — Только чего ты орешь, как недорезаный? Будто тебе яйца крутят?

Гость вяло поднял голову. Комната плыла перед глазами.

— Если уж поорать любишь, — невинно продолжал хозяин, — ори что-то внятное.

Икуно на мгновение задумался.

— Сакэ любишь? — спросил с хмельным блеском в глазах.

— Люблю, — простонал воин, приходя в чувство.

— Ну, вот! Нанося удар, представляй огромную бочку сакэ, которую у тебя отобрал противник.

Гость, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Ну, давай! — подбодрил хозяин.

Делать было нечего. Заскрежетав зубами в бессильной злобе, самурай неистово заорал:

— Сакэ!! — и ринулся в бой.

Ирония судьбы сказалась в очередной раз. Клинок, вопреки всему, врезался в поперечину потолка, прервав феерическое шествие. Воин застыл, потеряв всякую надежду в этом доме.

Икуно спешно поднес вожделенную жидкость.

— Держи, Будда обязывает дать просящему, — протянул чашу и глотнул вино.

Гость обреченно выпил и сполз на пол. Собственная беспомощность не поддавалась никакому пониманию. Самурай вспомнил Сусаноо, младшего брата богини солнечного света Аматэрасу. Беднягу изгнали с небес за буйный нрав — он ведь был богом ветра. Излишняя вспыльчивость сыграла злую шутку и с воином. Молодой человек находил мало приятного в том, что с такой легкостью поддался на уловки этого, на первый взгляд, недалёкого человека, лишенного манер и воспитания. Но факт оставался фактом: самурай опростоволосился как мальчишка.

— Ладно, — скривившись, сказал Икуно, — хорош дурака валять. С твоим рвением того и гляди без жилья останусь.

Самурай беспомощно ухмыльнулся.

— Пошли делом заниматься, — изрек хозяин.

Воин не мог не согласиться с разумными замечаниями. Гостеприимство дома вкушено сполна.

Натянув сандалии и накинув хаори[20], Икуно уже у двери остановил гостя:

— Слушай, а чего ты вообще на меня набросился?

Самурай оторопело глянул на хозяина.

— Так вы же приказали… — произнес нерешительно.

— Я?! — поразился Икуно, потом внушительно добавил: — Будешь слушать каждого идиота, так дураком и помрешь.

4

В селение въехали засветло. Всю дорогу молодой воин хмуро помалкивал, погруженный в тяжелые, как казалось, мысли. Взор самурая отстраненно блуждал среди верхушек деревьев. Видя задумчивость спутника, Икуно не настаивал на разговоре, не считая нескольких незначительных реплик. Тем более, что солнце стояло высоко, немилосердно опаляя головы. Удушливый воздух оседал в легких, ничуть не способствуя вентиляции. Жара шестого месяца удалась на славу.

Поглядывая на самурая Икуно невольно усмехался. С тех пор, как он впервые взял катану[21] в руку, прошло много лет, но пожалуй первые попытки в технике боя давались Икуно с не меньшим трудом. То ли дело отец. Позавидовать мастерству Иттэя могли многие.

Способность отца к мгновенной реакции не могла не вызвать восхищения. Иттэй был одним из тех уникальных воинов, технику которого можно было смело назвать непревзойденной. Трудно сказать наверняка, что послужило основой для такого таланта — природный дар или упорство в тренаже. Скорее всего и то и другое.

Отец Иттэя и дед Икуно — знатный самурай, один из основоположников клана воспитал сына в строгом почитании традиций дома Ямадзаки, одновременно привив способность к ясному расположению духа в любой ситуации. Это качество, столь почитаемое среди воинского сословия, сослужило Иттэю добрую службу не только на поле битвы, но и в кругу самураев, высоко оценивших мастерство клинка Ямадзаки и неизменное хладнокровие в повседневных делах клана. Завоевать уважение в среде воинов — дело довольно хлопотное, но Иттэю удалось добиться этого без особого труда.

Тридцати лет отроду, не потерпев ни одного поражения в поединках на мечах, Ямадзаки стал непререкаемым авторитетом кэндо[22] в нескольких провинциях. К тридцати пяти Иттэй перестал использовать в дуэлях холодное оружие, отдав предпочтение деревянному мечу — таким образом дав понять противникам, что владение стальным клинком — для него пройденый этап. В этом же возрасте младший Ямадзаки остепенился в поисках просветления на пути меча и обзавелся семьей. Жена, скромная молодая женщина из самурайского рода, родила ему сына, которого Иттэй нарёк в честь деда — Икуно. Когда малышу шел седьмой год, Ли неожиданно умерла от болезни легких и Иттэю пришлось взять на себя заботы о воспитании мальца. Будучи до глубины сердца преданным пути самурая, отец решил наставить сына в лучших традициях воинских домов, дабы малец смог достойно противостоять жизни не только на поле брани, но и в будничных делах.

Уличить Иттэя в отсутствии настойчивости было так же сложно, как поймать тигра голыми руками. Сын рос под пристальным вниманием отца, направившего все усилия на воспитание в сыне прежде всего несокрушимого духа. В девять лет Икуно познакомился с длинным мечом — катаной, и пониманием, что меч — кокоро[23] самурая, которым тот служит родителям и клану, проявляя доблесть в битвах и сострадание в мирные времена. Иттэй наставлял сына в строгом соответствии с кодексом чести[24] самураев и к пятнадцати годам Икуно вырос достойным сыном своего отца.

И даже в тренировочном бою Ямадзаки ловил себя на невольной радости от возможности обучить сына тайнам владения клинком — Икуно должен превзойти своего отца на Пути меча.

Иттэй был неуловим. Двигаясь с фантастической проворностью, отец всякий раз ускользал от клинка. Дело заключалось даже не в медлительности сына. Икуно старался изо всех сил.

— Запомни, между додзё[25] и местом поединка нет разницы, — учил Иттэй. — Смелость здесь отольется сторицей во время реальной схватки. Выкладывайся сполна.

Игнорировать отцовские замечания — поступать заведомо опрометчиво. Авторитет Иттэя в вопросах кэндо не подлежал сомнению. Старик несмотря на преклонный возраст сохранил невиданную резвость и пронес сквозь годы высокое звание мастера клинка.

В додзё была безупречная чистота. Вдоль одной из стен выстроились деревянные мечи. Доски пола были натерты до блеска. На больших висячих свитках — надписи для учеников, призывавшие к дисциплине и стойкости.

— Двигайся быстрее, — подгонял Иттэй, уворачиваясь от очередного удара бамбуковым мечом. — Я начинаю засыпать.

Всякий раз Икуно наносил удар, будучи уверен в поражении цели, и всякий раз отец неизменно обманывал ожидания сына. Меч со свистом пронзал воздух, проваливаясь в пустоту.

— Еще быстрее, мне уже скучно, — торопил Ямадзаки.

Едкие замечания отца будили злость. Собственная беспомощность в столь простой задаче казалась немыслимой. Неуловимость противника не входила ни в какое понимание. Икуно раздражался все больше, вкладываясь в удар всем телом. Но толку не прибавлялось. Мелькнувшей тенью отец ускользал из самых, на первый взгляд, безвыходных ситуаций. И все усилия пропадали впустую.

Заметив, что сын теряет самообладание, Иттэй остановил бой.

— Почему ты злишся? — спросил Ямадзаки, смахивя пот со лба сына.

Икуно опускал глаза.

— Не знаю, — ворчал удрученно.

— Хорошо, я тебе скажу. Тебя раздражает неудача. И в этом отношении ты совершаешь ошибку.

— Почему?

— Пока ты привязан к исходу поединка, ты отличная мишень. Дело за малым — растравить твою эмоциональность. И ты мертвец.

— Ты слишком быстр для меня, — пытался возразить Икуно.

— Дело не в этом. Просто ты рассчитываешь на победу и розачаровываешся.

— Разве желать победы — плохо?

— Я скажу по-другому. Это нецелесообразно. Для воина нет понятий «хорошо» и «плохо». Жизнь принято считать хорошей, а смерть — плохой. Это терминология расчетливого ума, привыкшего манипулировать сознанием ради контроля. Отпусти свой ум на свободу.

— Как?

— Перестань рассчитывать. Ошибки неизбежны, но в них нет ничего плохого, ибо жизнь — это путь ученичества.

Икуно, казалось, поник духом.

— Посмотри на меня, — произнес Иттэй. — Я ничем не отличаюсь от тебя. Хочешь знать секрет мастерства?

— И что это?

— Я не боюсь смерти, потому что для меня она равна всему остальному. И проигрыш не трагедия, а всего лишь продолжение Пути.

— Но я хочу побеждать, — настаивал Икуно.

— Тогда не бойся проигрывать, — сурово сказал Иттэй. — Тот, кто боится поражения, воистину достоин презрения, потому что не верит в себя.

Икуно силился вникнуть в отцовские поучения. Иттэй не мог не заметить старания сына.

— Привязанность духа к победе делает его слабым, потому что он возбужден. Когда дух спокоен — он неуязвим, — с теплотой произнес Ямадзаки. — Не думай о победе и поражении. Просто проявляй смелость и бейся.

Сила доводов Иттэя была неоспоримой.

— Вижу, что обучение продвигается с трудом, — раздался третий голос.

Появление старшего брата — главы клана — как всегда отличалось неожиданностью.

— Прости, что без приглашения, — самодовольно произнес Ицуери. — Мы позволили себе немного понаблюдать.

Икуно почтительно поклонился. Иттэй слегка кивнул головой.

— Ты не должен быть строг с Икуно, — высокомерно произнес Ицуери. — Иначе малец будет чувствовать себя сковано.

Господин Ямадзаки находился в хорошем расположении духа. Компанию главе клана составил сын, Курандо — крепкого телосложения юноша, отличавшийся излишним позерством. Несмотря на молодой возраст, природа наделила Курандо богатырской силой, что было предметом вечной гордости даймё. Очевидно и теперь старший брат находился под впечатлением собственной удачи — сын сполна оправдывал надежды о достойном наследнике.

— В конце концов не всем суждено быть самураями, — разглагольствовал глава клана, взяв в руку учебный меч. — Для Икуно найдется занятие и менее ответственное.

— Какое, интересно? — спросил Иттэй ровным голосом.

— Ну, учитывая его медлительность, быть может Икуно стоит сосредоточиться на счетоводстве?

Курандо презрительно ухмыльнулся. Во всех воинственных домах професии связанные с канцелярией считались недостойными воинского сословия.

— Курандо, очевидно, уготована более благородная участь? — поинтересовался младший брат.

— Кому-то нужно иметь дело с оружием, — Ицуери с гордостью посмотрел на сына. — В свои годы Курандо довольно силен. Среди сверстников ему нет равных.

Иттэй усмехнулся.

— Чему ты улыбаешься? — подозрительно спросил глава клана.

— Это похвально. Да толку в том мало, — иронично высказался отец.

— Почему?

Младший брат изобразил забавную мину:

— Да потому что хотя я и старик, но положу Курандо даже из сидячего положения.

Ицуери засомневался:

— А пуп не развяжется?

— Не развяжется.

Здесь было о чем задуматься. Курандо — шестнадцать, отцу — пятдесят шесть. Но разница в возрасте, похоже, не смутила старика. Иттэй прилежно уселся посреди додзё, приглашая юношу померяться силами. Курандо переглянулся с отцом. Ицуери пожал плечами и кивком дал согласие. Иттєй кивнул в ответ на поклон Курандо.

Пока молодой человек приближался к противнику, прикидывая как схватить старика, последний сидел с отсутствующим, а скорее даже скучающим выражением. Сидячее положение давало Курандо преимущество — количество усилий, необходимых для того, чтобы свалить Иттэя, сокращалось вдвое. Утешая себя этим соображением юноша довольно расслабленно подошел к противнику. Ошибка стоила дорого. Воспользовавшись самоуверенностью молодого человека, Иттэй в резком выпаде вцепился в кимоно Курандо и бросил противника через себя. Юноша явно не ожидал подобной резвости и в полной беспомощности камнем рухнул вниз. Подняться уже не удалось. Сила удара отца была известна всем. Согнувшись от боли, предмет гордости Ицуери растянулся на татами[26].

— Курандо! — вне себя заорал даймё.

Превозмогая боль, сыну удалось подняться. Ицуери покраснел от гнева и смущения. Поражение было настолько внезапным, что даймё проглотил язык от досады.

Иттэй направился к брату со скучающим выражением. На лице старика не было ни каких признаков усталости. Будто Иттэй наслаждался чашкой хорошего чая, а не проявлял усердие в схватке.

— Хвалиться силой, когда характер еще не сформировался, глупо, — произнес младший брат, подойдя к главе клана.

Ицуери пылал от гнева, понимая, что выставил себя дураком:

— Какой к черту характер?!

Иттэй, видя, что старший брат находится во власти неконтролируемых эмоций, покорно склонил голову. Перечить главе клана было бы неосмотрительно.

— Что молчишь? — нетерпеливо произнес Ицуери.

— Ты сам знаешь… — ответил старик с обезоруживающей улыбкой.

Ицуери, казалось, вот-вот лопнет от негодования.

— Черт знает что! Все себя учителями возомнили. Только и твердят, что о характере. И мой брат туда же! Ну, что ты улыбаешься? Тебе повезло, так и знай!

Отец тихонько посмеивался.

— Ничего не хочу знать, — отмахнулся Ицуери. — Бросать слова на ветер может каждый.

Замечание задело старого мастера.

— Ты упрямей, чем сто ослов, — бросил Иттэй в сердцах.

Ицуери смутился, понимая, что перегнул палку. Братья не должны ссориться по пустякам.

— Ты не мне это говори, а им, — глава клана указал на сыновей.

— Ну, ладно, — процедил отец и громко крикнул: — Матабэй!

В додзё вошел слуга и поклонился. Младший брат кивком указал на татами. Матабэй послушно сел. Иттэй обвел присутствующих пристальным взглядом. Икуно, за все время не проронив ни слова, внимательно следил за отцом. Курандо пришел в себя после потрясения от внезапного поражения.

Старику наверняка удалось завоевать внимание и уважение молодых людей.

— Ну и что? — уставившись на Матабэя, произнес Ицуери. — Что в нем необычного? Или у него из головы вишни растут? Зачем нам пялиться на него? — не унимался глава клана.

Иттэй посмотрел на брата. Ицуери, догадавшись, что пришло время прикусить язык, недовольно выпятил губы.

— Мой слуга необычен тем, что у него тело скалы, — заявил Иттэй.

— Что? — не сдержался Ицуери.

— Прошу простить моего брата, — сказал младший Ямадзаки. — Хотя он и великий воин, иногда на него находит помутнение.

— Это почему? — отозвался Ицуери.

— Потому что ты забываешь основы, — укорил брата Иттэй.

Глава клана надулся павлином. Отец обвел всех пристальны взором и, повернувшись к слуге, четко произнес: — Приказываю тебе совершить сэппуку[27].

Не моргнув и глазом, Матабэй вытащил малый меч.

— Это шутка? — спросил даймё.

— Разве я похож на шутника? — холодно произнес Иттэй.

Видя, что слуга исполнен решимости, глава клана забеспокоился.

— Может хватит валять дурака? — угрюмо бросил Ицуери.

— Дурака валяешь ты, — невозмутимо ответил младший брат.

Не откладывая дело в долгий ящик, Матабэй немедленно отвел руку с клинком в коротком замахе, намереваясь нанести удар в область живота. У Икуно сперло дыхание.

— Ты сошел с ума? — крикнул Ицуери.

Крепкая хватка отца не дала совершить непоправимое в последний момент. Кончик лезвия замер в дюйме от тела. В додзё зависла мертвая тишина. Сердце Икуно стучало как у загнаного зайца. Курандо изменился в лице. Никто не решался выдавить и слово.

— Дьявол, — прошептал Ицуери.

Иттэй жестом отпустил слугу. Матабэй поднялся, как ни в чем не бывало, и с поклоном удалился.

— Основной принцип боевых искусств — непривязанность к жизни, — строго произнес отец. — Если ты боишься смерти — ты уже проиграл.

Демонстрация произвела впечатление. Все присутствующие проглотили язык.

— В чем тебе не откажешь, — наконец выдавил из себя Ицуери, — так это в находчивости.

— Дело не во мне, — со значимостью сказал младший брат. — Эти парни должны понимать кто мы и и куда идем. Наши предки создали клан Ямадзаки и в руках наших детей его будущее. Необходимую решимость перед лицом смутных времен всегда дает только одно лекарство — приятие своей смерти. С ним приходит несокрушимый дух и сила вершить невозможное.

— Разве кто-то дал тебе повод для сомнений? — спросил глава клана.

— Небрежение опасно, — решительно сказал Иттэй. — И ты знаешь это не хуже меня.

— Я всегда чту память предков, — гордо произнес Ицуери. — Мне не в чем упрекнуть себя.

— Я не хочу, чтобы ложное самодовольство встало на пути воинской доблести.

Даймё уловил намек.

— Ты не можешь сравнивать. Курандо еще молод. И ты, естественно, для него слишком хорош, — попытался оправдать сына.

— Отец, — отозвался Курандо.

Глава клана поднял руку в повелительном жесте. Для сына это знак молчания.

— И что? — не сдавался Иттэй.

Аргументы брата выглядели вяло.

— Любой подходящий противник позволит проявить свою смелость, — добавил Ицуери.

— В бою выбирать не приходится, — ответил Иттэй. — Бьешся с первым попавшимся. Все решает сила духа.

Замечания брата задели за живое.

— Если сравнивать, то я бы не сказал, что у тебя много поводов для гордости, — выпалил Ицуери, выразительно глядя на Икуно.

Иттэй спрятал улыбку.

— Прекрасно. Давай так и сделаем. Если победит Икуно, твой сын не притронется к женщине до тридцати лет. Если же победа достанется Курандо — соответственно, такая же участь ожидает Икуно.

Даймё ошарашено глянул на брата. Молодые люди испуганно переглянулись.

— Ты как всегда оригинален. Интересно, как нам удастся контролировать выполнение обещания? — озадаченно спросил Ицуери.

— Очень просто, — ухмыльнулся Иттэй. — Узнаем — отрежем нефритовые стволы[28].

Предложение брата, по меньшей мере, удивило.

— Ну, как? — не унимался отец.

Даймё с сожалением посмотрел на сына:

— Это слишком жестоко. Ты не жалеешь наших детей. Они сойдут с ума от воздержания.

Перспектива оказаться вне женского внимания, впрочем, как и без половых органов, наводила на определенные размышления.

— Ладно, — пошел на уступки Иттэй. — Сократим срок до двадцати пяти.

Сыновья, чувствуя себя заложниками ситуации, были вынуждены только молча наблюдать за вершением суда.

— Согласен, — кивнул Ицуери.

— Тогда на татами, — указал Иттэй молодым людям.

Сыновья обреченно поднялись. Иттэй вручил каждому по бамбуковому мечу.

— Ну, кто возрадуется сегодня? — подмигнул обоим.

Все было бы смешно, если бы не было так грустно. Молодые люди глупо уставились друг на друга, еще не вполне веря в серьезность происходящего. Реальная возможность поступиться одним из немногочисленных соблазнов никак не радовала. Тем более юный возраст отчаянно требовал несомненного познания в этой области. Первые слабые эротические фантазии посещали каждого из молодых противников, и опасность оттянуть желанную близость с женщиной еще на десять лет могла кого угодно вогнать в уныние.

— Я не поступлюсь, — прорычал Курандо.

Икуно хмуро молчал, но судя по недружелюбному виду молодого человека, он был вполне солидарен с соперником. Слишком дорого стоил проигрыш. На кону — все, чем так трепетно дорожил каждый мужчина.

— Начинайте, — махнул рукой Иттэй. — Мы помолимся богам за вашу удачу.

Слова отца прозвучали издевкой.

Противники встали в позицию. Икуно махнул мечем, давая возможность руке привыкнуть к оружию.

Бой начался неожиданной атакой Курандо. Очевидно молодой человек воочию представил последствия проигрыша, если с яростным остервенением накинулся на соперника. Ожидать меньшего не приходилось. Жесткие условия поединка требовали проявить умение и находчивость. Никто из противников не собирался поступаться не только женской лаской, но и честью, даже если оба юноши принадлежали к одной фамилии.

Амбиции Курандо заставили молодого человека показать всю мощь, на какую способен достойный наследник клана Ямадзаки. Положение не позволяло допустить даже мысль о возможном поражении. Опозориться дважды в глазах отца — означало бросить тень на свое положение непобедимого сына. Принимая во внимание все вышеизложенное, Курандо ударил со всем отчаянием человека в сложной ситуации. Натиск наследника настиг Икуно плотной, безжалостной стеной. Удары посыпались как капли дождя на молодую голову. Преимущество в силе давало возможность Курандо подавить волю противника. Каждый удар меча молодого человека был подобным бою тяжелого молота.

Икуно покрылся потом после первой же атаки, жадно хапая ртом воздух. В Курандо, казалось, влилась сила десяти. Не давая возможности сопернику опомниться, наследник бил настолько мощно, что в конце концов меч Икуно сломался пополам.

Курандо ядовито оскалился:

— Попрощайся с девушками.

И, замахнувшись, атаковал сверху. Несмотря на уязвимость положения, Икуно сделал шаг вперед, перехватив запястье противника, и сильным рывком заставил Курандо перевернуться через голову и, дурацки махнув в воздухе ногами, грохнуться на татами. Прием был проведен в лучших традициях кэндо. Икуно использовал силу противника против него самого.

Воспользовавшись замешательством наследника, Икуно схватил со стены бамбуковый меч.

— Ну, ладно, — прохрипел Курандо, подымаясь с татами.

Сын дяди никогда не был в его глазах достойным соперником. И злость от того, что хитрость Икуно удалась, заполнила все существо молодого человека. С намерением проучить выскочку раз и навсегда, Курандо, с перекошеным от гнева лицом, бросился в бой. Молодые люди схватились с яростью двух тигров. Курандо бил, но иногда меч со свистом вспаривал лишь воздух. Снова и снова. Неведомая ранее сила отрешенности овладела Икуно, позволяя ускользать из-под несущегося клинка. Наставления отца не пропали даром. Молодой человек впервые ощутил восторг от того, что под давлением обстоятельств ему удалось добиться необходимой собранности. Неуклюжесть тяжелого Курандо послужила хорошим подспорьем.

Однако радость оказалась преждевременной. Наследник, внеся коррективы в технику, принялся более точно наносить удары и Икуно пришлось воспользоваться мечем, что бы не потерпеть поражение. Вид самодовольного лица противника вогнал сына Иттэя в неконтролируемую ярость. Икуно перехватил инициативу и в одной из контратак два меча с треском сломались друг о друга. На мгновение воццарилась тишина. Отцы, следя за продвижением схватки, с нескрываемым интересом уставились на сыновей. Такого накала никто не ожидал.

Противники со смесью гнева и растерянности пожирали друг друга, пока не приняв единожды верное решение, схватились посреди додзё в рукопашную. Курандо, будучи сильнее, бросил соперника через себя, но Икуно не остался в долгу, подсечкой свалив наследника с ног. Сцепившись как лютые псы, молодые люди покатились по татами. Рычание бойцов разнеслось по додзё. Упорство молодых людей, с таким трудом отстаивающих право своих органов на полную во всех отношениях жизнь, не могло не вызвать умиление.

Тем временем противники, увлекшись схваткой, вылетели на улицу, выбив входную дверь. Глава клана с братом последовали за дерущимися. Стояло лето и молодые люди лихо запрыгали по зеленому двору, нанося друг другу удар за ударом.

Бой постепенно переместился на улицу и привлек внимание самураев, топтавшихся невдалеке. Несмотря на пыль, которую подымали бойцы, вокруг них быстро образовалась толпа почитателей уличных драк и криками принялась осторожно подбадривать противников, немного смущаясь присутствием самого даймё. Впрочем. молодые люди не нуждались в дополнительной поддержке. Их ненависть по отношению к друг другу была настолько большой, что придавала необходимые силы для противостояния. Кровоподтёки на лицах обоих свидетельствовали за последнее.

Кто знает сколько бы еще продолжался бой, если бы не случайность. Курандо неожиданно поскользнулся на косточке вишни и потянув Икуно за собой, свалился в канаву. Все было бы ничего, но как на зло ею оказалась помойная яма. Неприглядное положение мигом остудило пыл противников. Оба молодых человека, утопая по грудь в помоях, застыли посреди коварного места.

Улица грохнула хохотом. Даймё Ицуери схватился за бока. Иттэй последовал примеру брата.

— Дайте бедняжкам полотенце, — крикнул с иронией кто-то из самураев.

— Зачем? Они вернулись в свою природную среду, — подметил Иттэй.

— И неплохо смотряться вместе, — добавил Ицуери.

Толпа завыла от смеха. Понимая всю неприглядность своего положения, молодым людям оставалось только беспомощно терпеть. Выставить себя на посмешище перед знатными воинами клана и перед самим даймё удавалось не каждому.

От осознания собственного бессилия у противников подкатывался ком к горлу.

Уши горели от стыда. Головы покорно опущены вниз.

— Да… — произнес сковозь приступы смеха Иттэй, — я начинаю сомневаться в основах. Ярость вашей схватки навела меня на странные мысли. Мы ошибочно считали, что необходимую отрешенность во время боя дает непривязанность к жизни. Но теперь я понимаю, что возможность для вашего дружка лишиться уютного местечка в женщине, не менее сильная мотивация для воина.

Самураи во всю захохотали.

— Ты прав, брат, — изголялся Ицуери. — Какой странный парадокс! Наши воины готовы расстаться с жизнью, но отказаться от внимания женщин им не под силу.

— Будем хранить это открытие втайне, — продолжал измываться Иттэй. — Заложим технику новой уникальной системы подготовки воинов. Назовем ее «Горячий нифрит».

Смех облаком завис над молодыми людьми. Дальнейшее выяснение отношений не имело смысла. Слова Иттэя поставили жирную точку.

Воспоминание об отце настолько глубоко заполонили сердце, что время пути промелькнуло незаметно.

— А харчевня здесь имеется? — бросил Икуно, как только проехали первые крестьянские хибары.

Мунисай, молодой самурай, улыбнулся.

— А не рановато ли?

— Скорее поздновато, — буркнул Икуно.

Воин важно приосанился.

— Господин ждет вас к ужину в удобное для вас время, — произнес учтиво.

— Хм, — покосился Икуно, — такая вежливость встречается все реже.

— Традиции — основа могущества клана Нибуро. Законы гостеприимства для нас священны, — подчеркнул самурай.

— Неужели? — лицо гостя приобрело скучающее выражение. — Что ж ты не развлекал меня в дороге?

— Я — воин, а не танцор, — уточнил самурай, мысленно проклиная самодовольного спутника.

— Резонно, — согласился гость и зевнув, добавил: — Хотя танцор из тебя получился бы получше.

Мунисай проглотил намек. Клинок гостя был серьезным оппонентом и самурай не рискнул испытать судьбу дважды. Икуно, между тем, отпала охота дразнить молодого воина. То ли от долгой дороги, то ли от черезчур серьезного попутчика гостя клонило в сон.

Надвигались сумерки. Лошади, утомленные солнцепёком неторопливо брели вдоль улицы. Гость лениво рассматривал покрытые где черепицей, а где кипарисом дома. Солнце скрылось за горизонтом, окрасив алым цветом полнеба. Прохладный ветерок приятно ласкал лицо.

Такие вечера прекрасны для визитов к возлюбленным, когда заботы дня отброшены и слабый огонек лампады на веранде знак того, что тебя ждут.

Неприхотливый ужин из аваби[29] и вина, легкая беседа в полутьме, кружащий голову аромат сирени, голос далекой свирели. Свет лампы выхватывает из темноты слабые очертания женской фигуры, а звук ее мелодичного голоса тревожит сердце. И эта таинственность незаметно пробуждает желание. Словно туман, влечение обволакивает и сгущается в воздухе. Манящая улыбка женщины, ее немного испуганное ожидание — все пробуждает трогательную нежность. Такие вечера благословенны небесами и даже боги иногда спускаются полюбоваться очарованием летних ночей, когда в их честь в синтоистских храмах при свете факелов исполняются ритуальные песни и пляски.

— Далеко ли до имения? — тряхнул головой Икуно, проганяя негаданное видение.

— Мы приехали, — самурай натянул поводья.

— Куда?

Воин поправил эбоси — головной убор, и молча указал на толпу зевак у ворот большого дома. Икуно недовольно скривился.

— И охота тебе маяться на пустой желудок? — бросил устало.

Мунисай неопределенно махнул рукой:

— Мне было приказано вас доставить к месту проишествия.

— Ясно. Сначало дело, после развлечения, — невесело произнес гость. — Традиции, говоришь?

Самурай кивнул с каменным лицом. Икуно неохотно слез с лошади.

— В дом никого не пускали? — произнес, окинув толпу взглядом.

— Нет. Ждали вас.

— Дождались. Ну, пойдем.

5

Смеркалось. Первые звезды далекими огнями зажглись в небе.

— Фонарь есть? — спросил Икуно.

Масляная лампа вспыхнула зарницей в руке молодого воина. Гость склонился над телом. Свет ночника рисовал причудливую картину обезглавленного трупа. Диковенные пятна рыжего пламени придавали бледным очертаниям потусторонний вид. Тело лежало на дощатом полу веранды в нелепой позе. Руки неестественно скручены, словно в последнем желании обьятий. Ладонь правой руки сжимала рукоять малого меча. Клинок всем лезвием сидел в теле в области живота. Лужа крови темным озером запеклась на досках.

Икуно невольно вздохнул. Мертвецов не становилось меньше. Безголовое тело — не редкость. Это уже дань времени. Вскрытие живота — как начальный набросок, разрубленный позвоночник — последний мазок иероглифа смерти. Дальше все просто: ни надежд, ни желаний, ни жалости. Со временем из памяти живущих испарятся твои черты, одна за одной, как высыхает роса на утреннем солнце. И найдется ли на земле хоть одна душа привязанная к тебе всем сердцем. Кто заплачет о тебе? Кто не сомкнет глаз ночью?

— Еще пару таких картин и, пожалуй, я откажусь писать кистью, — заметил гость кисло.

— Во всем можно найти поэзию, — мрачно произнес самурай. — Даже в смерти.

— Несомненно. — Икуно разглядывал обрубок шеи. — Человек рубивший — личность творческая. Отсечение сделано безупречно.

Гость присел на одно колено. Мертвецы всегда на одно лицо. Все они беглецы. Иногда Икуно завидовал их нерушимому спокойствию. Каждый из них по-своему отзвался на зов предков, каждый вкусил большой ночи. Смерть — финальная точка пьесы жизни. Итог, всегда один и тот же.

— Странно, — произнес Икуно, рассматривая труп.

Мунисай держался немного в стороне, краем глаза следя за происходящим.

— Что странно? — произнес через силу.

Близкое соседство трупа явно не радовало самурая.

— Лежит глупо.

— Глупо?

— Ну, да. — Икуно махнул подбородком, указывая на тело. — Руки чрезмерно раскинуты, ноги вытянуты неестественно. Сэппуку произошло здесь?

— Да, — подтвердил самурай.

— И тело никто не трогал?

— Нет.

Икуно с явным неудовольствием покачивал головой, то и дело разглядывая мертвеца под разными углами. Мудрецы утверждали, что ложась головой на восток почерпнешь благотворную силу. Покойный хотя и расположился на веранде согласно всем канонам, вряд ли мог рассчитывать на успех. Или мертвец таким образом решил посмеятся над старым поверьем?

— Хм, — произнес гость и через паузу добавил: — Помоги мне.

— Что?

— Повесь фонарь и помоги перевернуть тело, — с расстановкой произнес Икуно.

Мунисай испуганно приблизился. Самураю повсюду грезились призраки или хуже того — оборотни. Среди крестьян ходили слухи, что совы и лисицы обладали магическими силами и частенько пугали людей. Воин редко грешил малодушием, но суеверия имели над ним огромную силу. Особенно дни десятой луны[30], именуемой месяцем без богов, поскольку в святилищах не было храмовых праздников, вызывали в его душе настороженность. Если боги ушли далеко, как же можно было жить в мире без поддержки небесных сил? А заклинания шестой луны когда злые божества нуждались в умиротворении? Требовалась постоянная осмотрительность, что бы не угодить в проделки демонов.

— Ну, что застыл столбом? Давай… — нерешительность самурая выводила гостя из равновесия.

— Как? — на лбу воина выступил холодный пот.

Ямадзаки терял терпение:

— Возьми за чертово платье и двигай вместе со мной, ловкач.

Мунисай дрожащими руками ухватился за ткань. Труп перекатился на спину, открыв взгляду зияющую рану живота. К горлу самурая подкатился ком. С большого клена с криками взлетела стая ворон. Пронзительное карканье пробрало воина насквозь. По телу пробежала дрожь. Воину чудилось, что земля вот-вот разверзнется и демоны с горящими глазами утащат его душу в скитания по кругам ада.

— Если начнешь блевать, — пригрозил Икуно, наблюдая резкую смену выражений на лице воина, — постарайся сделать это эстетично.

— Это еще почему? — стуча зубами, выдавил из себя самурай.

— Чтобы не оскорбить покойного, — ехидно промолвил гость. — Ведь Синмэн, как мастер клинка, любил изысканность и утонченность.

Мунисай еле сдерживал рвотные спазмы. Для молодого воина это был первый опыт столкновения с нелицеприятной стороной жизни.

— Молодец, — похвалил гость. — Думаю, мы сработаемся.

— Неужели? — промычал самурай сквозь зубы.

Воина знобило.

— Конечно, — замогильным голосом продолжал Икуно. — Даже если ты сейчас наложишь в штаны, то сделаешь это с невозмутимостью великого воина. Это достойно уважения.

Колкость гостя прошла мимо ушей. Мунисай вдруг отбежал в сторону, упав на колени. Самурая вырвало.

Икуно разочарованно вздохнул:

— Ну, вот, только начинаешь верить в людей, и все надежды рушатся.

Гость принялся осматривать рану. Разрез живота был глубокий. Покойный постарался от сердца. Резал так, что б наверняка. Икуно и не рассчитывал на иной вариант. Такие, как Синмэн, те кто следовал по пути воина, как правило, производили исполнение безупречно. Уходили, не моргнув и глазом. Но несмотря на это гость не мог отделатся от ощущения необычности. Что-то во всем этом беспорядке из крови, мечей, тела и сумерек вызывало дискомфорт. Как несносная игла в подушке.

— У покойного твердая рука, — бросил между делом.

Мунисай, немного оклемавшись, попытался подойти поближе.

— Вскрыть себе живот с таким вдохновением — это воистину искусство, — глубокомысленно промолвил Икуно.

Самурай оторопело смотрел на обрубок шеи. Гость перехватил взгляд воина. Тело, этот кусок мяса, исполнен глубокого смысла. Что любил этот человек? Пение флейт в вечерней тиши, вишни в разгар цветения, влекущие движения танцовщиц или полную луну на безоблачном небе? По ком скучал и кого ненавидел? Ужаленный жизнью, он не смог отыскать траву мэнамоми, которая как говорят, исцеляет змеиные укусы. Или не захотел? Земля, как любящая мать, принимает всех в свои обьятия. И благочестивых мудрецов и запутавшихся грешников. Для нее все равны и любимы.

Пятно крови красовалось призрачным узором.

— Да и помощник выступил неплохо. Работал от души.

Мунисай подавленно молчал.

— Кстати, — разглядывая тату у основания шеи покойного, сказал Икуно, — кто выступил в роли кайсяку[31]?

Рисунок, сделанный умелой рукой, красовался в том месте где плечи вливались в шею. Икуно взял лампаду и долго вглядывался в замысловатый извивистый узор. Только при ближнем осмотре он понял, что художник изобразил портрет бабочки. Довольно странный выбор, как для мастера меча. Воины скорее предпочитали разрисовывать свои тела драконами, львами или тиграми. Но бабочка?… Занятно.

— Ты что, оглох? — поднялся гость.

Самурай был нем, как рыба.

— Я, — наконец произнес с трудом.

— Ты?!

— Я.

Мунисай поднял голову и в свете лампы Икуно разглядел горечь на лице самурая.

— Н-да, — сказал гость, — и как впечатления?

— Я только выполнил свой долг, — медленно произнес воин. — Долг своему господину.

— Что?! Ты служил Синмэну?

— Да.

— А как же даймё?

— Мой господин, Сато Синмэн, служил даймё и дому Нибуро. Я продолжаю путь долга господина на службе клану.

Икуно шумно вздохнул:

— Служишь, значит? А мне работенку подкинул?

Мунисай молчал.

— Где голова? — спросил Икуно.

— В бочке.

— Принеси.

— Нет, — уперся самурай.

— Принеси, кому говорят?!

— Не могу, — дрожащим голосом повторил Мунисай.

— Ты что, тряпка?! Тряпки не могут! — крикнул Икуно. — Иди и не ломайся.

Самурай повернулся и исчез в сумерках. Через некоторое время из темноты донесся глухой шлепок. Икуно, захватив ночник, прошел несколько шагов.

Мунисай лежал на земле, обняв рукой ведро. Гость подсветил. В стянутой бамбуковым обручем посудине плавала голова Синмэна.

На шум прибежала служанка.

— Обморок, — констатировал Икуно. — Красиво лежат. Любовь до гроба. Пожалуй, придется сделать ему подарок — голову любимого господина. Будет хранить под подушкой. Любоваться по праздникам.

Широко открыв глаза, девушка слушала ахинею гостя.

— Ты приведи храбреца в чувство, дочка. Только водичку из другого ведра возьми. На всякий случай…

Пока девушка возилась с самураем, Икуно вернулся к телу. Сосредоточенно скользя взглядом по складкам платья, по залитой кровью руке, крепко сжимающей малый меч, гость ловил себя на странных мыслях.

Акиро как-то писал ему:

«… Жизнь подобна сновиденью. Однажды мы проснемся и поймем, что все, что казалось долговечным, все, чем питалось наше сердце, все, в чем хранились мечты, ушло безвозвратно. Удовольствия преходящи. Наивно стараясь пустить корни в буйное цветение жизни, мы забываем, что от пропасти нас отделяет только шаг. И все наши привязанности не более чем иллюзия, самообман. Помнишь тот безумный снегопад, настигший в горах? Снег ложился вокруг, осыпая мир в какой-то неземной тишине. Я давно не знал такого покоя. Именно покоя.

Возможно, за гранью рухнувших надежд, за незримым покровом наши сердца, наконец, обретут долгожданное успокоение. И смерть станет освобождением…»

Икуно закрыл глаза и вдруг ясно увидел петлю дороги, занесенную снегом. Горные вершины тонули в белой мгле. У края дороги — одинокий силуэт. Она стояла, завернувшись в заснеженое платье. Покрытые инием ресницы, тусклый взгляд. Побелевшие от холода пальцы. Мама… Она стояла, не шевелясь, будто навеки сроднившись с обледенелым пейзажем. А снег все шел и шел, набирая силу, размывая очертания далекого образа…

Звук ветряных колокольчиков вернул из забытья.

— Он запретил мне следовать за ним, — сказал Мунисай из-за спины.

— Твой господин был мудрым человеком, если запретил делить свою судьбу, — медленно произнес Икуно.

Гость отметил мрачное состояние воина.

— Н-да, — оглядел самурая Икуно, — твой путь на сегодня — чаша сакэ. Зайдем в харчевню перед ужином.

6

Сумерки спустились над селением мягкой волной. Пламя свечи отбрасывало на стены причудливые тени собравшихся за вечерней трапезой. Старики, казалось, о чем-то оживленно спорили и Такаги, прильнув к щели веранды, вглядывался в непривычно подвижные, изборожденные морщинами лица.

— Опять ты за свое, — бросил сосед Судзуки, качая головой. — Сакэ кружит тебе мозги и позорит седины. Хоть бы на старости ума набрался и не выставлял себя дураком. Весь поселок над тобой смеется.

— Эти глупцы не видят дальше собственного носа и ты им впору, — зло махнул рукой Матабэй.

— Да разве я один? — вспылил Судзуки. — Спроси, вон, Сагару.

— Цену себе набивает, — поддакнул третий, поджарый Сагара, и отхлебнул из чаши.

— Так, по-твоему, все это выдумки?! — взвился Матабэй.

— Ясное дело. Всем известно, что ты мастер позаливать.

Такаги любил деда и обвинения показались незаслуженными. Схватив первый попавшийся прут, малец вбежал на веранду и накинулся на обидчиков.

— Вот чертов самурай! Угомони маленького засранца, Матабэй!

Дед ухватил Такаги за талию и усадил к себе на колени.

— Ну-ну, Такаги, успокойся.

Старики удрученно уставились в пылающее гневом личико. Такаги определенно был настроен решительно.

— Ты хоть меч-то спрятал от греха подальше? — испуганно поинтересовался Судзуки.

— Переживаешь, что Такаги отрежет тебе яйца? — парировал Матабэй. — Они ведь и так уже тебе ни к чему.

Старики захохотали. Матабэй на правах хозяина налил в чаши спиртное. Такаги, пригревшись в объятьях деда, сонно наблюдал, как гости смаковали сакэ.

— И все-таки, — лениво промолвил Судзуки, — Синмэн ушел как воин. Не знаю уж, в чем причина, но имя предков не опозорил, это точно.

— Вскрыть себе живот — много ума не надо, — пробурчал хазяин.

— Много ума не надо, чтобы слушать то, что ты нам об Иттэе заливаешь, — огрызнулся Судзуки.

— А что? — вскинулся Матабэй.

— А то, что это сплошь байки! Поди, двадцать лет прошло.

В кругу стариков зависла неловкая тишина.

— Жаль, конечно. Сгореть на пожаре — глупее смерти для самурая нет, — смягчился Судзуки. — Но такова карма Ямадзаки, что тут сделаешь? Хотя, что Синмэн, что Иттэй — два мастера были.

— Синмэн господину и в пуп не дышит, — завелся Матабэй. — Ты их не ровняй!

— Опять за свое, — развел руками Судзуки.

Старики засмеялись. Матабэй прикусил губу, с досадой глядя на собеседников. То, что его слова ставились под сомнение, угнетало старика.

Хозяин кисло усмехнулся. Никому не было дела до его выдумок, как выражались соседи. Настойчивый до идиотизма старик вызывал теперь лишь недоверчивую усмешку. И хотя внутри все кипело от негодования, Матабэй взял себя в руки, напустив добродушный вид. Люди охотно верят лишь в то, во что хотят верить.

7

Харчевня встретила шумом и беспорядочной толкотней. Протиснувшись между посетителями разных сословий, попутчики уселись на свободные места.

Икуно осмотрелся. Служивые играли в го[32].Несколько самураев тешило себя сёги[33].Крестьяне вели беседы за сакэ без лишних выдумок.

— Что пожелают гости? — как джин из бутылки возник хозяин, приземистый мужчина средних лет.

Гость взял инициативу на себя:

— Сакэ.

— А покушать? — подобострастно наклонился мужчина.

Лицо Мунисая красноречиво говорило, что пища вряд ли задержится в желудке.

— Воздержимся, — ответил Икуно. — У моего друга несварение.

— Понимаю. Все сделаем, — хозяин испарился подобно тени.

Посещение дома с покойным оставило гнетущее впечатление. Икуно был не новичек в таких делах, но старался растягивать удовольствие от созерцания трупа не больше, чем требовалось. Мертвецы не лучшее соседство. Да и кроме того боги отворачивались от скверны. Но даже если так, с этим ничего не поделаешь. Остается только возносить молитвы, даже если приходится запятнать себя кровью.

— С чего такой прием? — спросил гость. — Чувствую себя желанной женщиной.

Мунисай пожал плечами:

— Я служу даймё. Меня здесь знают.

— Значит, ты угощаешь, поскольку я здесь на птичьих правах. Да и в карманах не густо.

— Господин щедро отблагодарит вас за работу.

— Или накажет, — скривился Икуно.

— Но… — попытался протестовать самурай.

— Нет ничего однозначного, Мунисай. Мысли шире.

Икуно раскурил трубку. Здесь, в окружении простолюдинов, людей из воинского сословия, а то и обычных ремесленников, он чувствовал себя в привычной среде. Как рыба в многоликой стае. Даже если некоторые оборванцы не отличались безупречностью манер, простодушие — их козырная карта, неизменно подкупало, иногда до умиления. Конечно среди них мог оказаться вор или человек сомнительной репутации, но выпивка развязывала языки и даже с последним негодяем случалось мило поболтать на откровенные темы.

Мунисай исподволь посматривал на гостя. Самураю никак не удавалось составить для себя цельную картину его личности. Неброский потрепанный вид, грубоватое поведение. Ни будь при госте мечей, воин при встрече наверняка принял бы его за обыкновенного попрошайку. И вместе с тем навыки владения мечем, верховой ездой, хлоднокровие в острых ситуациях указывали на значительный жизненный путь. Фигура гостя интриговала.

— Вы давно знакомы с даймё Танго? — ненавязчиво спросил самурай.

Глаза гостя потеряли привычный блеск, словно подернулись полосой тумана.

— Доводилось встречаться, — произнес сдержанно.

— Танго отзывался о вас с уважением, — настойчиво сказал Мунисай.

Икуно разгадал осторожный интерес воина.

— Слова — всего лишь пыль, — ответил скупо. — Не бери к сердцу.

Несмотря на видимое нежелание гостя к беседе, самурай решил не отступать.

— Разве он не прав? — дотошно выпрашивал.

Икуно, с наслаждением вдыхая дым, прищурился как кот.

— Для тебя это так важно? — спросил со скукой в голосе.

— Возможно, — упорствовал воин.

— Значит, возможно, даймё не далек от истины. Кроме того, слушать старших — признак дальновидности.

Гость был крепким орешком. Двусмысленные ответы ничего не сказали самураю. Развеять туман не удалось. Молодой воин в который раз почувствовал себя глупцом, которого водят за нос. Один из патриархов дзен-буддизма Догэн любил говорить: «Единственное учение, которое открывает дорогу к просветлению — это дзэн. В дзэн нет учителей и нечему учить». Однако самурай не достиг еще той глубины сознания, где отпадает надобность в вопросах и внешнем руководстве. Его голодный ум находил единственную возможность утоления жажды знаний только в прямом общении.

Гул голосов за спиной не умолкал. Лампы давали достаточно света, что бы посетители могли уютно расположившись, кто на соломенной циновке, кто на подушках, вести ничем не стесненную беседу.

— Почему он так доверяет вам? — спросил самурай, покусывая нижнюю губу от волнения.

Икуно посмотрел с вызовом:

— Я не достаточно хорош?

— Я вас не знаю.

— А себя, очевидно, знаешь, — усмехнулся гость.

— Это вы к чему?

— Себе ведь ты доверяешь?

— Наверняка.

— И почему?

— Я знаю, кто я и чего стою, — ответил Мунисай надменно.

— Разве этого не достаточно? Почему ты ищешь веру вне себя? — сказал Икуно, глядя в глаза самураю.

Мунисай почесал затылок:

— К чему вы клоните?

— Верь в себя, а не в меня, — промолвил гость, попыхивая трубкой. — Я тоже не знаю, кто ты и чего стоишь, но это меня не смущает. Более того — я не знаю, кто я и чего стою, но это меня тоже не смущает.

— Почему? — воин уставился в полной растеряности.

— Потому что я верю себе. Так что мы на равных. Ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе. Все честно. Кроме одного…

— Чего? — Мунисай окончательно запутался.

Прежде чем ответить гость выдержал паузу, словно смакуя состояние воина.

— Я не доверяю никому. Даже себе. Поэтому на меня можно положиться.

Потому что я верю своему недоверию.

Икуно расхохотался. Бессмыслица звучала странным парадоксом, не лишенным доли истины.

Хозяин принес выпивку и с поклоном удалился.

— Выпей, — настоял гость. — Тебе нужно прочистить мозги.

Гость осушил чашу и с усмешкой наблюдал за нервными глотками воина. Судорожные движения самурая навеяли далекие воспоминания.

В тот вечер отец был непривычно возбужден. Завсегдашнее хладнокровие никак не вязалось с неожиданной неуверенностью движений. Ямадзаки определенно нервничал, хотя и старался не подавать вида.

Ужин остался не тронутым. Сложив руки на груди, Иттэй неподвижно созерцал чашу с рисом. Такая всепоглощающая углубленность свидетельствовала о тяжелых раздумьях. В комнате висел аромат курений. Металические палочки для помешивания углей в жаровне сверкали под огнем светильников. Наконец Иттэй распустил волосы и черные пряди волнами упали на плечи. Ямадзаки вздохнул и, сняв со стены меч, положил перед сыном. Икуно вопросительно глянул в тревожные глаза отца.

— Тот, кто однажды взял катану в руку, — торжественно произнес Иттэй, растягивая слова, — обречен применить ее в действии. Рано или поздно это время приходит.

Икуно напряженно молчал.

— Это время пришло и для тебя, — продолжил Иттэй. — Завтра твой клинок вкусит крови.

Молодой человек ничем не выдал волнения.

— Как? — с готовностью отозвался Икуно.

Иттэй некоторое время внимательно изучал сына.

— Завтра ты казнишь приговоренного, — сказал безликим голосом.

Икуно растеряно опустил глаза. Заявление отца застало врасплох. Юноша определенно не был готов к такому повороту событий.

— Отец, я… — попытался вымолвить, но Иттэй не дал договорить.

— Клинок знает твою руку. Волноваться здесь не о чем. Ты просто сделаешь то, что должен.

Икуно судорожно сглотнул.

— Кто этот человек? — спросил тихо.

— Это не имеет значения, — категорично произнес Ямадзаки. — Даже если он воплощение добродетели, его судьба решена. И он, как самурай, примет ее в абсолютном смирении. Ты окажешь ему честь, нанеся удар милости.

— Но я никогда не делал этого раньше, — возразил Икуно.

— Никто никогда не делал этого раньше и все делали это впоследствии. Не ты первый и не ты последний. Здесь нет ничего необычного. Один удар — одна голова.

Сомнения, терзавшие сына, читались на лице. Икуно был в замешательстве.

— Но… но… — мысли путались и юнец с мольбой смотрел в глаза отца.

— Ты растерян и это не удивительно. Но призвание воина — иметь дело с кровью. И поиски оправданий ни к чему не приведут. Ты вступил на этот путь, как однажды вступил и я. Надеюсь, ты пройдешь его с честью.

Иттэй вынул клинок из ножен. Лезвие засверкало в пламени свечи.

— Эта сталь рождена для боя, — произнес Ямадзаки с любовью рассматривая меч.

— Ударить вооруженного противника легко. Убить безоружного трудно. Кое-кто находит эту практику недостойной. Люди боятся, что участвие в казни лишит их спокойствия и проявляют изобретательность в поиске оправданий своей боязливости. Воину в силу долга приходится убивать и определить меру правильности практически невозможно. Убивать из сострадания или убивать из-за ненависти — мораль здесь не при чем. Ты должен научиться бить в независимости от общественных норм и условий. Даже если весь мир осудит тебя, твой меч не должен дрогнуть. Сила твоего духа должна сокрушать камни. На пути воина нет места для рассуждений. Тот, кто тешит себя мыслями о целесообразности, в решаюший момент потерпит поражение. А вместе с ним и те, кто ему доверился. Ибо порою один удар решает судьбу клана. Бусидо не имеет отношения к праведности. Разве что бесстрашие можно внести в число добродетелей. А в остальном Путь — это нечто большее. Это умение добиваться цели вопреки всему.

Иттэй замолчал, пытаясь угадать реакцию сына. Икуно старался обрести спокойствие.

— Если тебя что-то смущает, говори сейчас, — произнес Иттэй. — Завтра будет время только для действия.

— Меня смущает все.

Ямадзаки скривился в усмешке:

— Жизнь будет смущать тебя так или иначе. Твоя задача — действовать безупречно. А для этого необходма смелость. Если ты призовешь ее в союзники, впоследствии тебе не будет в чем себя упрекнуть.

— Отец, я не хочу опозорить честь семьи, но боюсь впасть в беспринципность. И сострадание бодхисатвы Каннон[34] покинет мое сердце.

— Слезы уместны после битвы. Во время боя есть место только решимости. Ты должен ясно понимать эту разницу.

Иттэй погладил сына по голове.

— Иди отдыхай. Завтра трудный день, — сказал Ямадзаки, — И это хорошо.

— Почему?

— Трудностями мы растем.

Икуно поднялся и, подойдя к двери, обернулся:

— Неужели это необходимо?

— Если я скажу, что да, ты поверишь мне?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, насколько необходима моя или твоя жизнь и кому от этого польза. Но такова цена, которую мы платим за право называться самураем и быть частью семьи, клана.

— А если я отступлю, ты осудишь меня?

Ямадзаки внимательно посмотрел на сына.

— Осужу я тебя или нет — для тебя это не должно иметь значения.

— А что должно?

— То, что может оправдать тебя.

— Что?

— Решимость умереть за свои убеждения.

С давних пор люди следовали этой практике. По достижении четырнадцати или пятнадцати лет молодому человеку предоставлялась возможность поучаствовать в казни и таким образом проявить свое мужество. Нельзя сказать, что в этом было что-то необычное. Иметь дело с кровью было призванием самурая. Но забрать жизнь таким простым способом, а не в благородном поединке — представляло собой моральную дилемму для молодого ума.

Икуно долго не мог уснуть. Ворочаясь на циновке, юноша терзался мыслями о предстоящей казни. То, что завтра ему предстояло лишить жизни человека, явилось для Икуно большим потрясением. Предки не находили в этой традиции ничего предосудительного, если заставляли начинающих воинов практиковать казнь с помощью меча. Разве можно обвинять палача в том, что он делал свою работу?

Не придя к определенному решению, Икуно помолился бодхисатве Канон, прося наставничества и защиты от злых чар дьявола.

Утро выдалось пасмурным. Холод второго месяца легкой синевой отсвечивал на лицах воинов. Лошадиные копыта взбили снежную жижу. Звенели доспехи. От лошадиных голов шел пар. Конвой медленной трусцой вьезжал на площадь. Народ расступался, пропуская грозную кавалькаду. Колеса повозки скрипели, и этот звук в зависшей тишине звучал обреченно. Икуно смотрел, потирая замерзшие пальцы. Воины казались великанами, спустившимися откуда-то с гор. Их непроницаемые взгляды были столь же холодны, как взоры богов. Даже лошади, под стать хозяинам, хранили спокойное достоинство.

Разбивая пелену снега, конвой приблизился к помосту. «Сердце добродетельного человека пребывает в покое» — вспомнил Икуно изречение одного священника, наблюдая хладнокровие, с каким самурай взошел на место казни. Несмотря на зимний холод, ни один мускул не дрогнул на лице воина, когда с него сорвали одежду.

— Он не боится? — обратился Икуно к отцу.

Иттэй хмуро смотрел, как приговоренного туго связали веревками.

— Он уже мертв, — глухо вымолвил Ямадзаки.

Выдержке самурая можно было позавидовать. Кровь смоет позор с его имени и с имени его потомков. Так было всегда и так будет.

Прежде чем показать свое искусство, палач едва заметным движением кивнул воину, как бы спрашивая о готовности. Приговоренный ответил легким поворотом подбородка. Стража ударила в барабаны. Отец положил руку на плечо.

— Ты должен видеть все от начала до конца, — с несгибаемой решимостью произнес Ямадзаки. — Смотри неподвижно, как бы отвратительно это ни выглядело. Воин должен сохранять спокойствие даже в аду.

То, что случилось дальше, осталось в памяти навсегда. Никогда прежде и никогда после не довелось столкнуться ни с чем подобным. Жизнь жестока сама по себе и кровавый след, как неизбежный атрибут, тянется за воином через весь путь. А получить удар катаны — вещь вполне обыденная и прозаическая. Меч в одно касание открывал обратную неприглядную сторону жизни — вид разорванной плоти привлекал только тошноту и мух. С годами Икуно свыкся с необратимой способностью клинка вносить в гармонию человеческого лица за одно мгновение полный хаос. И живое трепещущее тело превращалось в кусок окровавленного мяса. Со временем глаза мертвецов уже не будили чувств.

Преступление этого человека заключалось в том, что он украл деньги из казны клана. Впоследствии самурай был схвачен и сознался в содеянном. Поскольку случай составлял прецедент, наказание требовало показательной строгости, дабы избежать возможных искушений со стороны слуг в будущем. Самурая приговорили к мучению пытками до смерти. В качестве снисхождения дайме пожаловал приговоренному удар милости, как возможность умереть с честью.

Когда палач со щипцами в руках приблизился к самураю, Икуно показалось, что на землю опустилась ночь. Преодолевая дрожь, юноша набрался смелости и поднял глаза. Вначале воину вырвали все ногти. Но это было только начало. Дальше сожгли все волосы на теле. Вид полыхающей, как факел, головы отозвался тошнотой в желудке. Икуно попытался отвести глаза, но отец настойчиво повернул голову.

— Смотри!

Когда самураю большими щипцами рвали сухожилья, сын Иттэя был на грани обморока. Красные пятна зацвели на снегу. На запах вскрытой человеческой плоти залаяли псы. Не в силах шевельнуться, молодой человек широко распахнутыми глазами наблюдал весь ужас происходящего. Картина напоминала нелепый ночной кошмар. Несмотря на жуткие пытки, лицо приговоренного подернулось только дымкой усталости. Самообладание не покинуло воина, даже когда тело начали сверлить сверлами. Но крика не было. Лишь легкий стон оглашал площадь Брызги крови окропили снег вокруг помоста. Смотреть на это было невыносимо. Икуно попытался инстинктивно отвернуться, но крепкая рука отца твердо держала за плечи.

— Ты должен видеть, — стоял на своем Иттэй.

Пытки длились целую вечность. Так во всяком случае показалось Икуно, когда квинтэссенцией действа стала последняя, не менее страшная, часть — приговоренного окунули в кипящий соевый соус. И здесь память открылась с неожиданной стороны. Молодой человек вдруг вспомнил этого самурая. С десяток лет назад воин часто захаживал к отцу, угощая пятилетнего Икуно рисовыми пирожками. Вне сомнений, это был Накаяма — так звали приговоренного. И что теперь? Теперь Икуно предстояло отблагодарить самурая ударом меча.

Ждать пришлось недолго. Приговоренного вынули из чана. Зрелище вызывало смесь отвращения и жалости. На воине не было живого места. Тело представляло собой полуобвареный кровавый кусок мяса. Кое-где из толпы прозвучали возгласы с просьбой облегчить страдания несчастного.

Старейшина склонился к даймё Ямадзаки.

— Может быть достаточно?

Ицуери молчал. Мужество приговоренного вызывало уважение. За все время экзекуции самурай не проронил ни слова. Продолжать дальше не имело смысла. Чрезмерная жестокость могла вызвать недовольство народа.

Ицуери кивнул, дав согласие на прекращение пыток.

— Твое время пришло, — мягко подтолкнул сына Иттэй.

Позже, пытаясь восстановить в памяти все детали, Икуно терпел неудачу. Обрывки, короткие вспышки воспоминаний никак не вязались в цельную картину.

Молодой человек не помнил, как взошел на помост, как с голодным ожиданием на него смотрела толпа, жаждущая крови. Когда Икуно занес меч, время остановилось. Мышцы задеревенели. Тело отказалось слушаться. Молодой человек застыл, не в силах нанести удар. Над площадью повисла мертвая тишина. Все ждали удара, которого все не было. Даймё Ицуери переглянулся с братом.

Наконец приговоренный слегка повернул голову и прошептал:

— Не позорь нас. Убей меня.

Слова самурая явились катализатором. Меч Икуно обрушился вниз посланником смерти. Кровь брызнула в лицо. И наступила ночь…

… Ночь. Яростное пламя красными языками взметнулось к небу. Воины расселись вокруг костра. Разговор не вязался. Тень смерти самурая пролегла между людьми.

Икуно дрожал с непривычки. Перед глазами все еще стояло окровавленное лицо, за мгновение до того, как меч навсегда проведет черту между жизнью и смертью.

Молодой человек действовал спонтанно. Короткий замах и — удар! Голова скатилась с помоста, утонув в снегу. Еще несколько конвульсий, и тело замерло. Икуно застыл над трупом, оцепенело уставившись на кровавый ручей, пульсирующий из разрубленной шеи. Грубая реальность — изнанка жизни — потрясла до основания. Воспоминания вызвали запоздалую реакцию. Икуно вырвало.

Воины встретили событие дружным хохотом.

— А твой малец ничего, — обратился к Иттэю сквозь смех утитонин[35] господина. — Держался дольше всех.

— Это точно, — подтвердил кто-то из самураев. — Меня стошнило еще перед казнью.

— Был хороший пример, — желчно вымолвил толстый воин. — Ты ведь в свое время мог переблевать кого угодно.

Воины взвыли от смеха. Ямадзаки ухмыльнулся и бросил сыну хаори из барсучьей шкуры.

— Это одежда воина, — произнес Иттэй. — В ней не заводятся вши. В походах нет ничего лучше.

— Не рано ли посвящаешь мальца? — спросил толстяк. — Дай немного отдышаться.

— Пусть привыкает, — кивнул Иттэй.

— Ты поступаешь верно, — поддержал отца утитонин. — Раньше в битвах участвовали все в возрасте от шестнадцати до шестидесяти. Решимость людей прошлого была безграничной.

— Здесь есть о чем пожалеть, — сказал толстяк. — Разве в наше время много тех, кто с готовностью умело отрубит голову? Дух мужчин измельчал. Взять хотя бы тебя, Огуро.

— Что? — ощетинился приземистый самурай.

— Трясти языком всякий горазд. А если я попрошу тебя стать моим кайсяку, небось откажешься?

— Соглашусь с удовольствием. За эти годы ты мне порядком поднадоел. Каким счастьем будет подержать твою башку, зная, что твой язык наконец умолк.

Самураи засмеялись. Икуно жался к костру. Озноб волнами прокатывался по телу. То, что эти люди так спокойно рассуждали о смерти, казалось противоестественным.

Иттэй заметил реакцию сына.

— Не обращай внимания. Они глупы, оттого и дурачатся.

— Хотя мы глупы, — высказался Огуро, — мы все еще живы. Разве мы не вправе считать королем глупцов Накаяму?

— О чем ты? — ледяным тоном бросил отец.

— А разве нет? — с ухмылкой произнес самурай. — Так по-дурацки закончить свою жизнь — воистину достойно глупца.

— Накаяма умер как воин, — в голосе Ямадзаки звучал металл. — Тебе не следует упрекать его, даже если он поступил опрометчиво в свое время.

— Накаяма украл деньги из казны твоего брата, а ты защищаешь его?

— Он заплатил за свой промах.

— Вот и глупец. Я бы никогда не попался.

— Ты уже попался, — выкрикнул Иттэй, выхватив меч.

Самурай в мгновение ока вскочил на ноги с клинком наголо. Круг воинов рассыпался. Неожиданная развязка разговора застала врасплох. Противники замерли, выставив мечи. И в следующее мгновение схлестнулись в атаке. Иттэй увернулся от удара и резанул клинком снизу. Схватка длилась не более трех секунд. Самурай успел только втянуть легкими воздух перед тем, как грохнуться на землю.

Впоследствии отец не вспоминал об этом случае. Но Икуно знал, что Накаяма был другом детства Иттэя. И приговор потряс Ямадзаки до глубины души. Их связывало столько воспоминаний, и вот теперь Иттэй был вынужден покорно наблюдать за бесславным концом друга. Проступок Накаямы не мог остаться безнаказанным. И оба понимали это. В жизни случалось всякое и Иттэй никак не мог презирать друга за то, что у него не хватило смелости противостоять денежному соблазну. Именно Накаяма попросил, чтобы сын Иттэя выступил в роли кайсяку. На вопрос отца о причинах такого выбора Накаяма поднял залитое кровью лицо — результат старательных допросов — и стойко произнес:

— Самурай должен помнить свой долг. У меня нет детей и уже не будет. Пусть твой сын станет воином. Ты же знаешь, учиться рубить нужно, когда молод. И моя голова как нельзя кстати, — произнес самурай с кривой усмешкой.

Иногда все уже поздно.

— Много ли здесь людей из окружения даймё? — спросил Икуно, выйдя из задумчивости.

Мунисай оглянулся.

— С дюжину будет.

— Отлично, — кивнул гость.

Выпили еще по чаше.

— Ты не выступал кайсяку при сэппуку твоего господина, — вдруг тихо сказал Икуно, пронзая стальным взглядом.

— Что? — глаза Мунисая округлились.

— Удар нанесен сверху вниз рубящим движеним под углом у основания шеи с с большой силой. Для этого у тебя недостаточно мастерства, — словно приговор, произнес Ямадзаки.

Лицо самурая побагровело.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — чеканя слова сказал Мунисай.

— Если бы. Я обвиняю тебя в неумении врать.

Заявление Икуно стало последней каплей. Самурай сорвался с места и, выхватив меч, подобно льву бросился на обидчика. Харчевня всколыхнулась. Посетители попятились к двери. Остальной народ вжался в стены.

Рыча и сыпя проклятьями молодой воин оттеснил гостя в угол. Фехтуя с легкостью заправского игрока, Ямадзаки парировал мощные удары до тех пор, пока не воспользовавшись заминкой воина при смене позиции проскользнул за спину, нанеся удар рукоятью в затылок.

— Опять попался, — шепнул самураю, рухнувшему столбом на пол.

Расчеты Икуно оказались верны. Несколько воинов отделились от стен и окружили плотным кольцом. В харчевне воцарилась зловещая тишина.

— Однако, — прошептал гость, — не слишком ли я самонадеян?

Суровые лица молодых противников выдавали несгибаемую решимость. Что, впрочем, иногда граничит с ослиным упорством. Резкие, хаотичные движения самураев говорили об отсутствии целосности. Дело за малым — ударить в слабое звено.

— Потанцуем? — бросил Икуно противнику напротив.

Воин на мгновение отвлекся. Этого было достаточно. Жало клинка пронзило ухо, отдавшись резкой болью во всем теле, о чем противник не приминул сообщить отчаянным воплем. Ямадзаки нырнул под орущего молодца, свалив того на пол. Круг разорван. Оторопелые самураи осознали ошибку и рьяно обрушились на гостя, одолеть которого оказалось не так просто. Икуно дал отпор заядлого фехтовальщика. Меч Ямадзаки кружил змеей вокруг противников, его жало касалось каждого в своей неповторимой манере, при этом нанося только легкие ранения. Отправив еще одного разучивать сольное пение, Икуно ударом локтя свалил третьего в сладкую дрёму, оставшись лицом к лицу с двумя противниками.

— Становится скучновато, не правда ли? — съязвил гость.

Самураи отпрянули. Еще немного и воины бы отступили, но будущий стыд перед лицом окружающих вернул силы. Решительно выставив клинки самураи приготовились к атаке.

— Браво, — заметил Икуно, мастерски вымахивая мечем. — Ваше мужество вызывает восхищение.

Пристальное слежение за скольжением клинка гостя казалось самураям нечеловеческим испытанием. Наконец один, не выдержав, рванулся в бой. Но закружившись в ближней схватке, твердой рукой Ямадзаки был направлен лбом в скамью.

Выпад последнего остался незаконченым, вследствие острого интереса гостя к причинному месту нападавшего. Самурай согнулся от боли, что впрочем могло быть принято и за проявление уважения. Икуно ответил поклоном. Самурай склонился еще глубже и достал головой пол, вероятно посчитав проявление этикета недостаточным. Икуно ответил тем же. Однако воин показал верх учтивости, внезапно свалившись на колени и уткнувшись носом в доски. Обмен любезностями закончился. Икуно развел руками:

— Вежливая у нас молодежь, что ни говори.

Кто-то из крестьян захохотал. К нему присоеденились остальные. Пантомима гостя на время разрядила ситуацию. Напряжение стало рассеиваться, как вдруг катана в сильном боковом ударе рассекла воздух. Икуно уловил движение в последний момент, отпрянув в сторону и пуская меч по скользящей. Кувырок определил дистанцию, дав возможность изготовки.

Рука слегка дрожала. Гость взглянул на противника. Им оказался статный, с грубыми чертами лица, самурай лет сорока. Холодный взгляд. Мощные скулы.

— Содзо!

Оклик остановил воина. Мунисай, пошатываясь, сделал запретный жест.

— Этот человек наш гость.

Самурай пронзительно взглянул в глаза Икуно и отошел в сторону.

— Даймё ждет нас к ужину, — поклонился Мунисай.

— Самое время перекусить, — ответил поклоном Ямадзаки, краем глаза следя за Содзо. Воин вложил меч в ножны левой рукой.

8

Легкий вечерний бриз. Колеблющееся пламя свечей. Шелест платьев проплывающих служанок. Вкрадчивые взгляды. Холёное лицо даймё. Цепкий взор сквозь узкие щели глаз. Сакэ.

— Тебе нравятся мои женщины?

Куртизанки заманчиво смотрят искоса. Икуно окидывает их благосклонным взором скорее из вежливости. А может быть…

— Любая из них — твоя, — бросает даймё.

Они пьют, и хмель ударяет в голову. Взгляд хозяина лукав:

— Или ты предпочитаешь мужчин?

Икуно ухмыляется в ответ. Кружение женщин завораживает. Или это дыхание ветра, или далёкого эхо, протянувшего тонкие нити из полузабытого прошлого… Что он здесь делает? Чужие лица, натянутые улыбки. Роскошь, доведенная до абсурда, возведённая в степень надменность. Даймё что-то шепчет на ухо куртизанке, и та смеется, прикрываясь веером. Смех отлунивает в области сердца, резонируя с похороненными глубоко внутри мыслями. Когда-то он любил этот смех. Когда-то… А теперь сакэ…

— Репутация опережает тебя.

Заявление хозяина возвращает в реальность.

— Неужели? — словно сбрасывая тяжесть веков, произносит гость.

— Даймё Танго решительно настоял на твоей кандидатуре. — Хозяин поднимает глаза. — Вы знакомы?

Икуно сдержан.

— Приходилось встречаться, господин, — старается быть вежливым.

Хозяин, кажется, ждет, но гость не спешит с разговором.

— Я могу понять его чувства, — продолжает Нибуро, перебирая хрустальные чётки. — Они были близки с Синмэном. Уход Сато опечалил и озадачил Танго.

Ямадзаки трудно поразить такой новостью.

— Если человек ушел из жизни, значит на то были свои основания, — говорит безо всякой патетики.

— Например? — хозяин внимательно глядит на гостя.

Икуно пожимает плечами и высказывает предположение:

— Долг чести, тоска, болезни тела, безумие, неразделенная любовь.

Кончиков губ даймё вздрогнули, что не ускользает от гостя.

— И к чему ты склоняешься? — спрашивает Нибуро, вкушая рис.

Ямадзаки не спешит с выводами:

— Трудно сказать что-то определенное, господин.

Молчание зависает натянутой струной. Даже слышно как над головой пищит москит. Вечер тепл как никогда. Веранда лучшее место для ужина в пику душным покоям и галереям. Гладко отполированные доски пола отражают свет ламп. Где-то недалеко шумит кипарис. Шелест его листьев напоминает звуки дождя. Возле стола с явствами радует глаз ваза из китайского фарфора с веткой дуба-касиваги внутри. Это священное дерево. Крестьяне верят, что в нем обитает бог — хранитель листьев. Из темноты сумерек изредка доносится пение соловья. И даже прислужник с опахалом навевает умиротворение. Разве что сонное выражение его лица наводит на мысль, что красота вечера для него — давно обыденность.

Хозяин соответствует окружению. Платье из лилового шелка, опрятно зачесанные назад волосы в сакаяки — прическе с выбритым лбом, голос, привыкший повелевать — все говорит о высоком положении вельможи. Даймё ни по годам смугл. Суровое выражении его лица изредка озаряет тень улыбки. Из всего видно, что строгость в ходу у Нибуро. Среднего роста, статный он производит впечатление человека, с которым шутить не следует. И все же сказать, что он сух душой нельзя. Даймё любит острое слово и тонкий ум, ценит смелость и презирает малодушие.

Икуно решает не оттягивать с вопросом, вертевшимся на языке.

— У Синмэна были долги, господин? — нарушает молчание.

Хозяин, видимо, ожидал подобных расспросов.

— Не думаю, — беззаботно уплетает сушеную морскую траву.

— Почему вы запретили ему?

Нибуро рассеяно перебирает рис в чаше.

— Если слуга без видимых причин просит о сэппуку — это странно, — говорит скептически. — Я не могу так разбрасываться людьми.

С доводами хозяина трудно не соласится.

— Синмэн ничем не мотивировал свою просьбу?

Даймё пренебрежительно машет рукой:

— Пробормотал что-то неразборчивое о бессмысленности жизни. Думаю, он был не в своем уме.

Прохладный вечерний ветер обнимает лицо. Куртизанки вьются вокруг хозяина как мотыльки. Запах духов и благовоний будоражит кровь. В такие часы трудно говорить о делах. Но выбирать не приходится.

Служанка приносит рыбу. Даймё резво обнимает ее за талию. Несмотря на преклонный возраст, Нибуро сохранил гибкость движений. Икуно хочет развить беседу в нужном направлении, но даймё опережает его.

— У меня слишком много подданных, что бы беспокоиться о судьбе одного самурая, но репутацией клана пренебречь я не мог.

Хозяин смеется и кормит с руки куртизанку:

— Эти женщины как ручные зверьки.

Пока даймё забавляется с женщиной, Икуно не может отделатся от ощущения нелепости. Хозяин не слишком огорчен потерей самурая, даже если тот был мастером клинка. Неужели только Мунисай искренне скорбит о смерти Синмэна?

— А кто выступил кайсяку? — решается Икуно на интересующий вопрос.

Рука с кусочком рыбы замирает у рта. Хозяин меняется в лице и жестом отпускает женщин. Куртизанки удаляются в покои.

— Значит, ты все-таки догадался? — тяжело вздыхает.

— Да, господин.

Нибуро сверлит гостя долгим взглядом. Единственное, в чем угадывается высокое происхождение этого человека — речь. Так ведут беседу люди из высших сословий. Во всем остальном, от обветшалой одежды до неопрятной прически гость вполне мог сойти за простолюдина. Если не обращать внимание на ножны большого меча, на которых красовался герб дома Ямадзаки.

Даймё не имеет обыкновения обманываться в людях или предоставлять что-либо случаю. Если человек или поступок вызывают у него сомнение, Нибуро никогда ни идет на риск. Его предусмотрительности можно позавидовать. Но перед ним сидит далеко не глупец. И чутье подсказывает даймё, что с гостем не следует ограничиваться поверхностной беседой.

— Кайсяку не было, — огорашивает признанием хозяин.

— То есть?

— Служанка нашла Синмэна утром, — рассеивает таинственность даймё. — Сато вскрыл себе живот по всей видимости за пару часов до рассвета.

— Простите господин, но откуда такая уверенность?

— Так сказал врач.

— Зачем же…?

— Зачем Синмэну отрубили голову? — выхватывает слова изо рта гостя.

— Да.

Нибуро поднимается и прохаживается по веранде. Икуно чудится, что светильники вспыхивают ярче обычного, настолько внезапно меняется настроение хозяина.

— Сато Синмэн служил клану Нибуро. Самурай моего клана не должен умирать собачей смертью[36]. Церемониал сэппуку должен быть соблюден. Это вопрос чести. Мне ни к чему слухи и разговоры, — безапелляционно произносит Нибуро, сжимая кулаки за спиной.

Икуно опускает глаза.

— Понимаю.

Хозяин садится и прожигая взглядом гостю лоб, с жаром говорит:

— Если даймё Танго интересуют причины самоубийства Синмэна, я ничего не имею против. Но для всех остальных Сато, самурай моего клана, умер как воин, следуя ритуалу. Или мои действия нарушили ход твоих поисков?

— Не думаю, господин, — следопыт отрицательно машет головой. — Сэппуку остается сэппуку в любом случае. Сказать, что Синмэн умер от отравления будет сложно.

Даймё скалится. Невинная шутка гостя пришлась по душе.

— Хотя Мунисай выглядит расстроенным, — подмечает Икуно.

Нибуро выдерживает долгую паузу, пережевывая суши.

— Ты доволен им? — отзывается невзначай.

— Серьезный молодой человек.

Хозяин пьет сакэ и увлеченно закусывает рыбой. Прежнюю холодность сняло как рукою. Переменчивость настроения Нибуро — его главная отличительная черта. Икуно не может взять в толк когда же хозяин настоящий.

— Мунисай азартен, но еще слишком молод, — снисходительно говорит даймё. — Число его достоинств пока ограничивается чрезмерной преданностью ушедшему хозяину.

Следопыт задерживает взгляд на главе клана:

— Разве преданность может быть чрезмерной?

Нибуро усмехается и щелкает пальцами. Служанка незамедлительно возникает у стола. Стремительным движением даймё тащит женщину к себе и усаживает на колени.

— Видишь эту женщину? В любое время она может быть моей. И даже если я захочу, чтобы она умерла, — хозяин вынимает малый меч и проводит по белоснежной шее девушки, — она примет свою судьбу в абсолютной покорности. Однако скажи мне, Икуно, разве покорность возбуждает?

Гость чувствует, как вспотела ладонь. Хозяин определенно непрост.

— Боюсь, вы путаете понятия, господин. Покорность зиждется на страхе, а преданность — на вере, — хочет сгладить ситуацию Икуно.

— И что же?

— Тот, кто боится, в любой миг предаст. Тот, кто верит, будет рядом.

— И что ты читаешь в ее взгляде?

Гость смотрит в темные глаза. Девушка остается безучастной, видимо давно смирившись со своей судьбой. Клинок хозяина сверкает опасным соседом у шеи служанки.

— Думаю, она верит… — осторожно произносит Икуно.

— Что ж, вера слепа, — даймё ведет лезвием и у несчастной перехватывает дыхание.

— Верит в свой страх, — добавляет Ямадзаки.

Хозяин останавливается. Заявление гостя вызывает улыбку.

— Видишь, преданность могла стоить ей головы, — сухо бросает даймё.

Нибуро смеется и отпускает служанку. Икуно опускает глаза. Воздух, прежде теплый и приятный, пропитался вкусом опасности.

— Страх тоже стоил бы ей головы? — спрашивает гость.

— Конечно, — с прежней беспечностью говорит даймё. — Слепая вера так же плоха, как и животный страх.

Хозяин наливает в чаши выпивку. Следя за плавными движениями Нибуро, Икуно ловит себя на интересе к пятидесятилетнему, но еще полному сил властителю:

— Какой же ответ вас удовлетворит, господин?

— Никакой.

— Почему?

Прежде чем ответить, даймё некоторое время остекленело смотрит в сумерки.

— Потому что смерть стоит в конце любого ответа. И вопрос ее появления — вопрос каприза судьбы.

Хозяин порывистым движением выпивает чашу. Гость, не смея перечить, молчаливо внимает несомненно мудрым словам. Во всем напыщенном облике даймё сквозит безудержная хмельная сила. Но вопреки всему Икуно становится жаль этого человека. Зачастую бахвальство наряду с властными манерами — всего лишь способ заполнить огромную пустоту внутри. Гостю приходит на ум, что даймё должно быть бесконечно одинок. И все куртизанки мира не способны заменить одно любящее сердце.

Ветер стихает. Светлячки, собираясь в стаи, пляшут в воздухе. Верандой прокатывается тишина. Неожиданно желанная, она затрагивает струны души и сдерживаться становится трудно.

— Мы все во что-то верим и чего-то боимся. Это естественно, — даймё поднимает брови. — Или ты исключение?

Гость не гнушается откровенности:

— Вряд ли, господин.

— И в чем твой страх? — в глазах хозяина блуждают огоньки грозного божества Фудо.

Икуно немного отворачивается, собираясь с мыслями.

— Сны, — невидящим взором смотрит в ночь. — Ко мне приходит мать. И я просыпаюсь с чувством, что так и не успел сказать главного.

— Чего же?

— О том, как я любил ее. — У гостя пересыхает в горле.

Нибуро подпирает рукой подбородок:

— Твоя мать умерла?

— Мне было семь лет.

Гость опрокидывает сакэ в горло. Вино обжигает как непрошенное воспоминание. Хозяин задумчиво перебирает чётки. Глаза даймё теряют привычный блеск.

— Я слышал о твоей семье, — говорит, вернувшись из короткого забытья. — Ты Ямадзаки Икуно, сын мастера Иттэя из клана Ямадзаки. Твой род знаменит и знатен. И насколько я информирован — ты умелый потомок. Сегодня в харчевне ты с успехом доказал это.

— Прошу простить, господин. Это была нелепая шутка, — поднимается в поклоне Икуно.

— Ну что ты! — отмахивается хозяин. — Самураи в наше время собираются лишь для того, чтобы обговорить удачные покупки да похвастать любовными похождениями. Воинский дух обростает мхом. Моим храбрецам иногда нужна хорошая встряска, иначе их кровь превратится в кисель.

— Вы мне льстите, господин.

— Нисколько. Скорее даже наоборот. Я недооценил тебя.

— В чем?

Хозяин перебирает в памяти впечатления вечера.

— Ты веришь в людей, — произносит негаданное откровение.

— А вы нет? — гость идет на встречную искренность.

— А мне они безразличны.

Икуно взглянул на хозяина. Даймё смеется. Вилять не в характере Нибуро, но можно долго терятся в догадках намереваясь определить степень правдивости хозяина. Порой, такие люди за шуткой прячут самые дорогие сокровища сердца.

— Впрочем, мы много болтаем о делах. Всему свое время. Мои апартаменты к твоим услугам, — предлогает хозяин.

— Благодарю вас, господин. Я хотел бы посетить старого друга, если вы не против.

Нибуро подходит вплотную, закинув руки за спину. Оценивающе осматривает гостя, словно выбирает породистого жеребца. Безо всяких церемоний.

— Ты ведь не так прост, как кажешься?

Икуно трудно сбить с толку. Даже таким образом.

— Возможно, — гость вежлив. — Иногда я сам себя удивляю.

Хозяин растягивает губы в усмешке.

— Определенно толпа — не твой мир, — произносит, бегая глазами по невзрачному облику гостя. — У тебя своя позиция.

— Могу поделиться ею с вами, дабы вы удивили своих женщин, — острит Икуно.

Хозяин хохочет.

— Боюсь, мои кости не выдержат твоей выдумки. — Дайме усаживается на подушки. — И, поскольку, женщины не принадлежат к числу твоих слабостей, мне больше нечем удержать тебя.

— Было приятно провести вечер в вашей компании, — кланяется Икуно.

— Я рад этому. — К хозяину вернулась обычная важность. — Надеюсь, наше дело разрешится в короткий срок? Мне бы не хотелось попусту будоражить народ.

— Приложу все силы.

— Обращайся по любым вопросам. — Даймё приветливо кивает на прощание. — Мунисай проводит тебя.

Аудиенция закончена. Икуно спешит удалится не вдаваясь в долгие любезности. В хозяине визит гостя оставляет странное впечатление. Так бывает, когда в ночи слушаешь флейту или лютню и не можешь понять насколько она хороша, поскольку ее голос поет обо всем сразу. Задевая струны, стремишься извлечь необходимую ноту, но мелодия, будучи подвластной тебе, вдруг ускользает и меняется согласно своему внутреннему ритму. Так и песня гостя звучит на свой лад. И что бы играть на струнах его души, нужно приложить немалые усилия.

Едва Икуно покидает порог, некто приближается к хозяину.

— Говори, — приказывет Нибуро, провожая гостя взглядом.

— Мало что удалось собрать, мой господин. Этот человек — рёнин[37]. Живет отшельником. В молодости получил неплохое образование в Эдо. Служил дому Ямадзаки. Не женат, — докладывает слуга.

— И насколько он хорош?

— Отзывы довольно противоречивые.

— Что это значит?

— Кое-кто считает, что он один из немногих мастеров-следопытов. Только…

— Только — что!?

— Слишком часто заглядывает в бутыль, выпадая из жизни. Это говорит о непостоянстве.

Дайме раздраженно машет рукой:

— На кой черт жизнь, если в ней нет радостей. Пусть о постоянстве пекутся невинные девицы. Иногда выпивка — лучшее окружение. Так что оставь выводы при себе.

— Слушаюсь, мой господин.

— Держи меня в курсе.

9

Месяц посеребрил ветви сакуры. Ночь на мягких лапах подобралась к селению, раскинув шатер звезд в небе. Пахло прелой землей и цветущими травами.

Две одинокие тени неспеша коротали путь за беседой.

— Как ты знал? — выпытывал Мунисай у гостя, будучи под впечатлением его прозорливости относительно кайсяку Синмэна.

— Об этом после, — хмуро бросил Икуно. — Время работает против нас. Поэтому я спрашиваю — ты отвечаешь. И не останавливайся.

— Ты думаешь…?

— Думаю. Уши есть даже у камней. Ты все понял?

— Да.

Икуно с сомнением посмотрел на молодого самурая. Неопытность воина, несмотря на его парадное кимоно-косодэ[38], оби из дорогого шелка с мечами в ножнах обделаных оленьей кожей, бросалась в глаза. Бравый вид самурая мог обмануть кого угодно, только не рёнина. Рядом с ним шагал еще совсем юнец, не испорченный амбициями и алчностью. Именно эта деталь толкнула рёнина на откровенный разговор. А еще возможно искренняя преданность молодого воина покойному господину.

— Хорошо. Кто сообщил Танго о смерти Синмэна? — спросил рёнин.

— Даймё Танго присутствовал самолично.

— Каким образом?

— Я встретил его на дороге Токайдо[39], возвращаясь из Эдо. И он решил проведать Синмэна, ведь они были дружны.

— Что ты делал в Эдо? — требовательно произнес рёнин.

Мунисай остановился.

— Не останавливайся, болван.

Самурай исправился, зашагав рядом.

— Я выполнял поручение Синмэна, — немного смутившись сказал воин.

— Говори точнее.

— По просьбе Синмэна я отвез письмо.

— Кому оно предназначалось?

— Я не знаю. Я встретился с одним купцом. Как я понял, это был посредник.

— С чего ты это взял?

— Он не проявил интереса. Просто принял пакет.

— Достойное наблюдение, — одобрительно заметил Икуно. — Теперь еще одно. Когда вы прибыли в имение, Синмэн уже был без головы?

— Нет. — Мунисай в задумчивости, хотел было опять остановиться, но рёнин схватил воина за рукав и потащил за собой. — Голову отрубили позже. После того, как даймё Танго переговорил с господином Нибуро.

— Значит Танго знает об отсечении? — строго выпрашивал Икуно.

— Да… Хотя я не могу сказать наверняка.

— Что это значит?

— Голову отрубили после отьезда Танго.

— Ты знаешь зачем?

Мунисай пожал плечами.

— Чтобы соблюсти весь ритуал сэппуку. Это естественно.

— Вероятно, — протянул Икуно. — Но мне непонятно другое. Почему Танго обратился ко мне, если все так естественно? Что он говорил тебе?

Молодой воин не видел причин для волнения и то, что рёнин так детально интересовался смертью Сато было для самурая в диковенку. Мунисай не считал необходимым утруждать себя разной ерундой. И беспокойство гостя казалось ему необоснованным. Разве покойному господину этим поможешь?

— Ничего особенного, — сказал беззаботно. — Так… Всякие мелочи…

— Запомни — мелочи — это как раз очень особенное.

Рёнину все-таки удалось привлечь внимание самурая.

— Он несколько раз что-то бормотал про себя, — вспомнил Мунисай.

— Что?

— «Почему слева?» — произнес молодой воин.

— «Почему слева»? — повторил следопыт.

— Да.

Икуно замолк, погрузившись в размышления. Остаток пути самураи прошли молча. Ямадзаки остановился у небольшого дома.

— Мне остаться? — спросил Мунисай.

— Нет. Возвращайся домой. Мое соседство слишком беспокойно, — сказал Икуно.

— Разве у нас есть повод для беспокойства? Ведь сэппуку не может бросить тень ни на кого.

— А кто тебе сказал, что это было сэппуку?

Молодой воин изменился в лице. Слова следопыта ударили обухом по голове.

— Что? — пораженно спросил воин.

Икуно окинул остолбенелого самурая усталым взглядом.

— Иди домой. Уже поздно. Вопросы оставь для завтра.

— Но…

— Иди, — произнес следопыт с нажимом и критично осмотрев воина, добавил: — И одевайся поскромнее. Ты не клумба с цветами.

Самурай механически поправил яркую камисимо — верхнюю накидку, повернулся и зашагал по дороге. Икуно посмотрел воину вслед. Странное предчувствие сжало его сердце. Рёнин оглянулся. Луна висела высоко в небе. На деревню опустилась ночь, во тьме мерцали огоньки жилищ. Икуно передернул плечами и, посчитав внезапное ощущение всего лишь признаком усталости, постучал в дубовые ворота.

10

— Господин?

Матабэй недоверчиво оглядел гостя с ног до головы. В покатом срезе поникших плеч, в густой пятидневной щетине, в изрядно изношеном хаори трудно было узнать некогда опрятного, дышащего молодецкой силой самурая. Несоответствие казалось настолько разительным, что в пору было усомниться, что перед ним предстал сын славного мастера Иттэя. Резкие морщины стрелами лягли на лбу, указывая на необратимый бег времени. Пожалуй единственное, что осталось неизменным — глубокий взгляд голубых глаз. Именно в них старик заметил отблеск прежнего юноши, воина дома Ямадзаки.

— Можешь потрогать, все настоящее, — Икуно развел руки в стороны.

Такаги, тершись у деда под ногами, незамедлительно последовал совету. Маленькая ладонь нащупала рукоять меча.

— Боги милостивы — вы не призрак… — облегченно произнес старик.

— Ты ждешь в гости духов? — покосился гость.

Матабэй сокрушенно вздохнул:

— Старикам ближе общение с мертвыми. С каждым днем живые все дальше.

Объятия закрепили встречу. Хозяин смахнул непрошенную слезу, пожирая гостя глазами. Икуно заметил интерес старика.

— Ну и как? — спросил хозяина.

Матабэй оценивающим взглядом пробежал по гостю.

— Бывало и лучше, — сказал философски.

— Спасибо, ты тоже не помолодел.

— Мне оно без надобности, — заговорческим тоном произнес хазяин. — А вот к вам женщины были не безразличны.

— Почему были?

— Ну, судя по вашей блистательной бороде, вы нынче предпочитаете компанию диких животных.

Ухмылка разрезала лицо Ямадзаки:

— Ты же знаешь, Боги любят меня.

— Любовь богов переменчива, как морской ветер. В нашем призрачном мире иногда трудно быть уверенным в реальности собственных ягодиц, — к случаю сказал Матабэй.

— Поэтому призраки облюбовали твой дом? — следопыт указал на старческую компанию на веранде, увлеченную разговором.

— Призракам не чужды мирские утешения, — с хитрецой вымолвил Матабэй. — Ими движет дух противоречия.

— Вечное блаженство или хорошее сакэ? — угадал Икуно.

— Согласитесь, выбор не из легких.

— А женщины не входят в яблоко раздора?

— Мы выходим из реалий, мой господин, — хозяин подёргал себя за бороду, указывая на невозможность составить конкуренцию молодым.

Икуно понимающе усмехнулся.

— Наш ужин затянулся не зря. Лучшего финала трудно желать, — старик жестом пригласил гостя в дом.

Непродолжительная церемония знакомства плавно вернула вечер в предыдущее русло: старческие байки, смех, випивка. Потягивая сакэ следопыт лениво следил за течением беседы. Интрига, ставшая предметом расследования, не несла поводов для радости. Слишком много подводных камней. И слишком мало надежд остаться вне игры. Впрочем, опасные моменты жизни становились дорогим достоянием именно в силу своей необычности. Только время запрашивало все большую цену. И стоила ли игра свеч?

Старики искоса поглядывали на задумчивого гостя. Вид племянника даймё Ямадзаки вряд ли можно было назвать презентабельным. Складывалось невольное впечатление, что Икуно вчера лихо отплясывал с чертями, настолько неприглядно выглядел следопыт. Впрочем, стариков, интересовало еще кое-что.

— Знаешь, Икуно, — вывел гостя из задумчивости Судзуки, — мы за праздной болтовней вспоминали твоего батюшку, да хранят боги его душу.

— И выпили за упокой не одну чашу, — прибавил Сагара.

— Иттэй был мастер великой силы, — кивнул Судзуки.

Матабэй разлил выпивку. Гость, слегка поклонившись, выпил со стариками. Соседи закусили и молча переглянулись.

— Верны ли слухи, что отец не от огня смерть принял? — решился спросить Судзуки.

Икуно медленно поставил чашу.

— Впервые слышу подобное.

В застолье зависла пауза. Старики смущенно переглядывались.

— И какую судьбу приписали отцу? — спросил гость.

— Да, будто, схватка с разбойниками в гостинице случилась. И такая рубка была, что от летящих искр поджог произошел, — сказал Сагара.

— А батюшка твой, всех зарубив, от ран скончался, — закончил Судзуки.

Все, не сговариваясь, смерили Матабэя взглядом. Старик опустил голову.

— Красиво, — вьедливо отозвался Икуно. — Только мелковато. А конницу отец не положил, скажем так, по случаю? Как раз его размах.

Зависшая тишина взорвалась дружным смехом.

— Мы-то, ослы, уши развесили… — сквозь приступы хохота выдавил Судзуки. — А Матабэй, знай свое, купил задешево!

Старики еще некоторое время, смакуя услышанное, то и дело надрывали животы. Тсукиоми[40], бог луны, забравшись высоко в небо, ночным фонарём висел над селением, мягко напоминая о позднем часе. И даже когда гости, уставшие и довольные, разошлись по домам, вдоль улицы еще долго кружило эхо далекого смеха.

— Простите, мой господин, — виновато промямлил хозяин. — Мой язык без костей.

— Я не виню тебя, Матабэй, — после молчания произнес следопыт. — Время берет дань, требуя пролить свет на все тайное.

— Неужели память столь капризна? Гость невидящим взглядом смотрел в черноту ночи. Половина неосвещенной стороны лица тонула во тьме. Матабэй невольно сьежился, настолько призрачным показался облик рёнина. Или духи опять облюбовали его дом?

— Все проходит, друг мой, — с затаенной печалью произнес Икуно. — Стираются дни, лица, города. И только те, кого мы любили, навсегда нашли приют в нашем сердце. А сердце капризно. Иногда. отзываясь болью в груди, оно настойчиво стучит о чём-то невысказанном.

— Странно слышать от вас такие речи, — прошептал Матабэй.

— Почему?

— Вы размышляете как старик.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Такаги, мирно посапывая, дремал у ног деда.

— Вот, счастливец, — сказал гость.

— Почему?

— У него нет памяти. Каждый день с чистого листа.

— С ним еще говорят боги. А на небесах нет прошлого и будущего. Есть бесконечность настоящего.

Акиро писал:

«… Ты знаешь, я пытался вызвать в памяти образ того беззаботного мальчика, каким был когда-то, и терпел поражение за поражением. Все попытки достучаться до святая святых детства проваливались в пустоту. Не то чтобы я сильно желал этого. Мне было интересно вернуться к первоначальному образу, еще не замутненному грубым рисунком жизни. Вспомнить первооснову.

Тем годам была присуща бесхитростная простота и жизнь воспринималась в ее естественном потоке. Сейчас же, по прошествии двадцати лет, я с ужасом понимаю, что не нахожу ни в чем опоры. Картины дней напоминают мираж, тающий, стоит только протянуть руку. Такими же призраками мелькают попутчики на этом зыбком пути. Родные уходят к предкам, дружба рассеивается как туман у вершины Фуджи, женщины, которых мы любили, греша непостоянством, увлекаются новой игрушкой. И заботливо сотканная паутина отношений вдруг обнаруживает непрочность при первом порыве ветра. Все тает, просачивается сквозь пальцы, исчезает как дым.

И в отчаянии я цепляюсь за странное счастье юных лет. Да, там, в тихом уголке моей памяти осталось ощущение счастья, незамысловатой радости. И, возможно, мои неудачи вернуть детскую непосредственность вызваны грубой шкурой, которую надевает каждый из нас, минуя год за годом. В этой круговерти мы забываем, кто же мы на самом деле. И та роль, которую придумали для себя под лепет окружающих… Сколько в ней правды? Сколько в ней нас самих?…»

11

Глубокая ночь госпожой царила в комнате. Икуно вздохнул и сняв таби — носки для сандалий, присел на циновку. Еще один день позади. Все уходит. Осенней листвой — вниз, радуя ускользающей красотой. И то, что издали казалось незыблемым, неизменно меняет свой облик, стоит лишь дотянуться. Что же остается?

Рёнин приложил меч ко лбу и вознес молитвы богине Канон и Хачиману — богу войны. Такое соседство могло выдатся странным, но следопыт не находил в этом ничего зазорного. У богини милосердия Икуно просил сострадания к душам ушедших предков, коих поминал в своих ежевечерних молитвах. Щедроты Хачимана, на которые уповал рёнин, ограничевались просьбой о присутствии боевого духа. Можно было побеспокоить еще Хотэя — бога изобилия, или Дзидзо — покровителя путников, но Икуно не видел в этом надобности. Рёнин всегда просил только необходимое. Позариться на большее — значит беспокоить богов понапрасну. Все, что нужно воину всегда при нем — меч и честь. Если по воле Неба ему улыбнется удача, он примет ее с благодарностью, если повернется спиной — он примет ее со смирением.

Икуно опустил катану и распустил матадори — узел волос на макушке. В комнате висела полумгла и глаза рёнина застыли на мерцающем огне ночника. Бывали ночи, когда он просиживал так до первых лучей солнца, не замечая времени, погруженный в себя. Будто учавствовал в молчаливом собрании духов. Гости далекой страны мертвых приходили навестить старого друга, усаживались вокруг андона[41] и вели невидимую беседу. Икуно не боялся мертвецов. Их пустые глазницы не пугали, а скорее притягивали. Да и кроме того им было что вспомнить.

Следопыт подобрался, ощутив чужое присутствие. Рука инстинктивно потянулась к мечу, замерев на полпути. Знакомый запах заставил расслабиться.

— Что ты здесь делаешь?

Тень покинула угол, приняв зримые очертания.

— Как вы узнали? — спросила девушка.

Рёнин никак не рассчитывал на визит гостьи. Но и удивляться для него уже давно вышло из моды.

— Духи… — произнес без энтузиазма. — Местные травы?

— Да, — ответила девушка робко.

Небольшого роста, в сумраке комнаты, она производила впечатление крохотного существа в платье. Рёнин не мог видеть ее лица, так как находился спиной к гостье. Но затылком чувствовал взгляд.

— Приятный аромат, — сказал учтиво.

Несмотря на то, что запах духов висел над головой манящим облаком, Икуно остался равнодушен к пьянящему аромату. Рёнина больше интересовали причины внезапной случайности, по которой гостья оказалась в комнате.

— Что тебе нужно? — повторил вопрос.

Девушка смущенно шевельнулась:

— Я должна отблагодарить вас, — сказала в полголоса.

Неожиданный поворот обрадовал мало. Щедрость даймё, вероятно могла пленить кого угодно, но рёнин был осторожен с такого рода подарками. При всем налете цинизма и внешней бравады, воспитание полученное в детстве навсегда влилось в монолит его натуры. Икуно не мог позволить себе относиться к людям как к товару.

— Что ж… — промолвил сонным тоном. — Я принял твою благодарность. Можешь идти.

Ответ рёнина не удовлетворил девушку.

— Я обязана вам жизнью, — веско сказала гостья.

Икуно только усмехнулся:

— Жизнь — штука малоприятная. Я бы этому не радовался.

Девушка опустила глаза, теряясь в догадках. То ли хозяин с ней играет, то ли и впрямь искренен. И хотя она свыклась с ролью игрушки, иногда в ней просыпалось человеческое достоинство.

— Мой господин считает иначе.

Следопыт выдержал паузу. В тоне гостьи сквозил упрек. Вероятно вся ситуация в целом для девушки была неприятна. Икуно это позабавило. Неужели в служанке, а возможно и наложнице, проснулся стыд? Ведь для девушек ее круга подобное занятие — вещь обыденная.

— Даймё мудр, но у тебя, очевидно, свое мнение? — спросил многозначительно.

В гостье взыграло презрение:

— Для меня иметь собственное мнение — непозволительная роскошь.

— Прискорбно. Думать иногда полезно.

— Полезно, если это что-то меняет.

Икуно уловил иронию и понял безвыходность положения девушки. Даже если предположения верны, рёнин не собирался подначивать гостью. Забавляться с чувствами людей ни в его правилах.

— Возвращайся. Скажешь, что я остался доволен и пищал как кролик.

Гостья не двигалась с места.

— Ты еще здесь?

Девушка приблизилась и, присев, стянула платье.

— Я всегда отдаю долги, — сказала с неотступным рвением.

Следопыт остался безучастен к полуобнаженному телу. Упрямство гостьи могло бы вызвать восхищение, но ни в этот раз.

— Я не собираю подачек, — отрезал рёнин.

Непреклонность самурая оказалась неожиданной.

— Благородство должно быть вознаграждено, не правда ли? — девушка повторила попытку.

— Чем? Мясом? — Взгляд следопыта прожог насквозь.

Оскорбление задело гостью и она не сдержалась.

— Я не молила вас о спасении, — процедила почти шепотом.

То, что от девушки не удавалось избавиться стало досаждать следопыту. Рёнин чувствовал себя глупо рядом с полуголой гостьей, чья уязвленная гордость нашла виноватого по какой-то нелепости именно в нем. Несмотря на то, что следопыт отсрочил время ее кончины.

— Понимаю, — кивнул Икуно. — Ты, наверняка, молила о смерти, а я все испортил.

Прости. Это моя вина. Позволь мне искупить ее.

Рёнин обнажил малый меч — вакидзаси.

— Что вы делаете?! — испуганно вскрикнула гостья.

— Как — что? Хочу искупить свою вину. — Икуно протянул девушке клинок. — Убей себя! Ты ведь этого хотела?

Гостья в страхе отпрянула:

— Вы ничем мне не обязаны!

— Как же! Я ведь тебя обидел — оставил в живых! Я должен заслужить. прощение! Возьми и покончим с этим!

Вид стали привел девушку в ужас. И не столько сам меч, как безразличие с каким ей предложили расстаться с жизнью. Гостья ощутила бесконечное одиночество.

— Оставьте меня! — крикнула пронзительно.

— Ну, почему? Ты же сама хотела…

— Ничего я не хотела!

Рёнин опустил клинок.

— Тогда зачем ты пришла?

Гостья обожгла Икуно испепеляющим взором. Решительный блеск ее глаз говорил о бездонном море отчаяния. Ухватив меч одним порывистым взмахом руки, гостья собиралась нанести удар себе в область сердца. Следопыт успел перехватить руку девушки, крепко сжав запястье. Гостья извивалась как змея, но будучи не в силах удерживать клинок сдалась и разжала пальци, уронив меч на пол.

— Я должна… должна… — захрипела изнеможденно и из глаз брызнули слёзы.

Рёнин не ожидал от служанки такого накала страсти. Девушка собиралась покончить собой и в этом было бы смешно сомневаться. Игры остались позади. Кто мог подумать, что в этом маленьком теле бьется такое неспокойное и храброе сердце. Сердце, полное боли.

Когда гостья немного выплакалась, Икуно протянул платок:

— Оденься, здесь прохладно.

Девушка суетливо спрятала обнаженную грудь под платье.

— Простите, я вела себя как дура. Даймё приказал мне угодить вам и я… — пробормотала сквозь слёзы.

— Не нужно подробностей, — остановил рёнин. — Я понимаю.

На лице гостьи промелькнуло подобие улыбки. Искра расположения к хозяину зажглась в девушке. Какой бы отвратительной не выглядела ее участь, разве можно так легко распоряжаться своей жизнью? Она не должна поддаваться слабости.

— Вы — добрый, — сказала, украдкой поглядывая на рёнина. — А я розозлилась.

— Почему?

— Я подумала, что вы захотели меня в качестве оплаты за услугу. Моя жизнь и так ничего не стоит, а теперь еще это… Я не сдержалась.

— Ты была убедительна. Просто огонь страсти.

Девушка вытерла глаза платком рёнина. Ее лицо приобрело прежнюю живость.

— А почему вы отказали мне?

Следопыт устало положил меч возле циновки:

— Предлагая себя мужчине без желания ты унижаешь его.

Девушка посмотрела с удивлением.

— Разве мужчинам не все равно, что хочет женщина?

— Мне — нет. Я не сплю с женщиной, если она меня не хочет.

Гостья разглядывала рёнина с какой-то детской непосредственностью, словно годовалый ребенок впервые увидевший собаку.

— Странно, — вырвалось у девушки.

— Что?

— Да так. Просто я давно не встречала таких как вы.

Следопыт пожал плечами. Вечер затягивался, а выступать в роли исповедываемого — не всегда благодарная участь.

— И часто даймё предлагает тебя гостям? — сказал, чтобы разогнать тишину.

— Я не куртизанка, — сказала гостья обиженным тоном.

— Ты вспыхиваешь как огонь, — заметил Икуно.

Девушка остыла, перебирая пальцами платье. Ее неконтролируемая нервозность и вспышки гнева прозрачно намекали на тяжелое положение.

— Просто… — гостья замялась. — Меня продали даймё еще в детстве. Я стала прислугой и…

— И иногда Нибуро предлагает тебя в качестве десерта? — без обиняков спросил следопыт.

Гостья смутилась.

— Раньше этого не было, — поникшим голосом произнесла девушка, — но после отьезда госпожи Нами я осталась без хозяйки и защиты.

Гостья поднесла платок к глазам.

— Я не знаю, что делать, — сказала уныло.

Безо всяких стеснений девушка собралась разрыдаться во второй раз. Даже если рёнин и сочувствовал гостье, слёзы, как показывал опыт, мало что решали в этом жестоком мире.

— Прошу, не надо слез, — попросил Икуно.

— Я люблю ныть, — протянула гостья сквозь рыдания.

— Я тоже люблю, — усмехнулся рёнин краем губ. — Но не могу.

— Почему? — Глаза гостьи светились детской наивностью.

— Видишь ли, говорят, что слёзы не к лицу воину, — поделился секретом.

— Врут, — по доброте душевной открылась девушка. — Выплакаться иногда полезно.

Ну, что тут сделаешь? Не накричишь же на гостью, а то того гляди опять схватится за меч.

— Да и кроме того, — сердито промолвил следопыт, — вид плачущей женщины вызывает у меня чувство беспомощности.

Девушка внезапно успокоилась.

— Хорошо. Я не буду. Только не выгоняйте меня, — произнесла умоляющим тоном.

— Чего ты боишся?

— Даймё накажет, если узнает, что я вернулась рано. Он подумает, что… — девушка запнулась.

— Что ты плохо выполнила свои обязаности?

Молчание гостьи означало согласие.

— Что ж, — сказал следопыт нарочито стариковским тоном, стараясь придать голосу непринужденность, — я собирался спать…

— Я буду сидеть тихо, — поспешно произнесла гостья.

— Может быть…

— Нет, — отрывисто бросила девушка.

Рёнин не хотел давить на гостью. Это замученное созданье было достойно лучшей участи, чем шарахаться от каждого мужчины. Даже сейчас она все еще предполагает в нем наихудшее — посягательство на ее тело. Смешно, но увы…

— Как тебя зовут? — спросил гостью.

— Кэйко, — прошептала девушка.

— Послушай, Кэйко, я не усну, если ты будешь торчать здесь изваянием.

— Что вы предлагаете?

— Я не стану раздеваться. Ложись рядом и будь спокойна.

Девушка прилипла к месту. Следопыт лег на циновку.

— Если бы я хотел, я давно бы… — осёкся рёнин. — В общем, как знаешь.

Икуно закрыл глаза. Через некоторое время засопел, стараясь подражать спящему. И когда за спиной послышался шорох, сонно произнёс:

— Давно бы так.

Гостья поднялась в единый миг.

— Вы не спите?!!

— Сплю, — успокоил Икуно, повернувшись на бок.

Следопыт чувствовал на шее внимательный взгляд. Удостоверившись в отсутствии опасности, девушка легла рядом. Уже засыпая, Икуно поймал себя на том, что здесь, рядом с женщиной, он почему-то думал о другом. Танго, после стольких лет, вдруг вспомнил о нем. А он-то думал, что старик давно покинул сей грешный мир.

Следопыт нащупал меч — старый отцовский клинок. Прошлое упорно стучалось в дверь — разговор с Матабэем всколыхнул давно забытые воспоминания. Воспоминания об отце.

Часть 2

1

— Господин спит?

Ямадзаки недовольно вздохнул, нащупав рукоять.

— Чего тебе? — пробормотал спросонья.

Слуга поклонился:

— Простите, мне слышался шум в соседней комнате.

Иттэй открыл второй глаз скорее больше из желания полюбоваться причудливой тенью на потолке.

— И что? — хрипло выдохнул.

— Разрешите проверить?

Старик поднялся. В комнате стояла глубокая ночь. Сквозь прорезь окна лился мягкий лунный свет.

— Ты слишком осторожен, Матабэй, — произнес Ямадзаки устало.

— Разве такое возможно? — удивился слуга.

Старик ничего не ответил, отрешеннно уставившись на косые тени на стенах. Взгляд Иттэя налился тяжестью. Глубокие морщины под глазами сделались резче.

— Оставайся здесь и полюбуйся красотой мгновения. Луна тиха, как дыхание женщины после ночи любви. Все остальное — пыль, — произнес с грустью.

Ямадзаки подхватил катану и вышел в коридор:

— Сам пройдусь.

Деревянные половицы гостиницы продажно заскрипели под тяжелым шагом. Ямадзаки плохо спал последнее время, и усталость отдавалась в каждом движении. Ли не давала покоя уже три ночи кряду. Садилась у изголовья и смотрела не отводя взгляд, в постаревшее лицо мужа. Взаимное молчание, длившееся вечность, наконец кто-то нарушал.

— Что ты здесь делаешь? — шептал он.

— Смотрю на тебя, — тихо отвечала гостья.

— Зачем?

Ли с любовью скользила взглядом по облику мужа.

— Ты очень изменился. Поседел.

Ямадзаки долго смотрел в ее большие глаза.

— Много воды утекло после твоей смерти, — говорил с трудом.

Блеск в уголках ее глаз тускнел.

— Как ты жил все эти годы? — шептали ее губы.

Ямадзаки пожимал плечами:

— Как-то… Разве это важно?

— Да. Ты не страдал?

— Наверное… Сначала… Потом привык.

Пальцы Ли скользили по лицу мужа и Ямадзаки отводил взгляд не в силах выдержать тоску, блуждавшую под ее ресницами.

— Спина все еще беспокоит тебя? — спрашивала она, нежно поглаживая рукой.

— Иногда, в холодные зимы.

— Ложись, я разотру тебя.

Иттэй послушно укладывался на живот, отдаваясь во власть тепла ее рук. И с рассветом тело все еще хранило прикосновение.

Матабэй, не смея спрашивать господина о причинах усталости, даже обрадовался легкой перемене в течении провинциальной жизни.

— Собирайся, — сказал Ямадзаки после одной из долгих ночей. — Отьезжаем в Эдо.

И пока слуга с довольным видом укладывал вещи, Иттэй с безразличием следя за суетой, втайне завидовал задору Матабэя.

— Икуно обрадуется, мой господин, — радостно говорил слуга.

Быть может лицо сына поможет утешить сердце.

2

«Поле битвы — мое убежище». Такие слова написал на стене своего дома Байа Мино, прославленный ветеран дома Такэда из Кай. Это изречение составляло его жизненный принцип.

В эпоху внутренних войн воины проводили свою жизнь в поле. Мерзли под холодным снегом, тащили доспехи под палящим солнцем. Спали, положив вместо подушки под голову собственную руку. И в дождь, и в ветер выполняли служебный долг. И никто из них не находил в этом ничего особенного или героического. Они считали это обычным для себя делом.

— Вы живете в эпоху благоденствия, — часто слышал Икуно от отца. — Самураи нашего времени проводят большую часть жизни на циновке, распевая дзёрури[42], попивая сакэ за бесполезными разговорами о моде и женщинах… Они спят, укрывшись сеткой от москитов летом и теплыми одеялами в холодные зимы. Мало кто из них даже в состоянии умело отрубить голову. Не вправе ли мы утверждать, что воинская доблесть переживает худшие времена, не говоря уже о верности. Поэтому повсюду процветает непонимание и близится великая смута.

— Я думаю, ты сгущаешь краски, — беззаботно говорил Икуно.

— Даже если так, — утверждал отец, — у меня есть для этого повод. Посмотри на людей. Когда жизнь не благоволит человеку, у него складывается крепкий характер и он становится прекрасным слугой. Но как только дела людей начинают идти хорошо — они становятся сумасбродами, которые не почитают ни родителей, ни свой клан, ни свои обязанности. Что уже говорить о воинском духе.

— Что же ты предлагаешь?

— И во времена войн, и в эпоху мирного благоденствия было бы вполне достаточно, если бы высшие и низшие сословия чтили бы своих предков и изучали их наследие. Каждый должен почитать владыку своего клана и основоположника своего учения. Ведь принадлежать клану, в котором и хозяева и слуги были всегда преданы друг другу — это великое счастье.

К патетическим тирадам отца Икуно относился с легкой иронией. Идеи о беззаветной преданности дому Ямадзаки казались молодому человеку слишком старомодными. Ведь жизнь не кончается с пределами провинции Хидзен. И большой мир манил бесконечными возможностями для познания.

— Для самурая нашего клана, — неизменно твердил отец, — все другие учения обладают ценностью лишь в той малой мере, которая необходима в довершение изучения своего собственного. И как змея мамуси[43] я готов перерождаться семь раз лишь затем, что бы служить клану.

Вспоминая слова отца здесь, вдали от дома, Икуно часто погружался в долгие розмышления. Эдо не оправдало его надежд. Глубокая привязанность к родным местам все чаще просыпалась в молодом человеке.

Зима выдалась холодной. Ночные ветра заунывно пели в щелях.

— Икуно, что с тобой?

Молодой человек оторвал кисть от белоснежного листа.

— Что? — поднял глаза.

Священник подошел поближе.

— Чистые страницы ждут своих героев. Однако, не слишком ли ты медлишь? — Дайю взял лист из рук юноши. — Твое глубокое погружение в принципы стихосложения сродни медитации. Хайку[44] ближе импульсивность нежели размышления.

— Простите, я… — Икуно замялся.

— Волнующие мысли вложи в поэзии строку, — предложил Дайю.

— Боюсь, строкой не обойдется.

— Что тебя беспокоит?

Икуно бросил взор в окно.

— Я хочу вернуться домой.

Священник остановил глаза на юноше.

— Твое желание твердо?

— Думаю, да.

— Перемены — основа сущего. Но хотелось бы знать причины столь внезапных изменений, поскольку еще недавно ты с не меньшей решимостью готовился к придворной жизни, изучая калиграфию и буддизм.

— Мои намерения изменились.

— Каким образом?

— Кажеться, я замахнулся слишком рано, упустив главное.

— Что?

— Жизнь…

Подобное открытие застало врасплох Икуно не меньше, чем священника. С внезапной очевидностью навалилось осознание. Словно приговор. Немногим раньше, лелея мечты о карьере чиновника при дворе правящей династии Токугава, Икуно прилежно внимал тонкостям наставлений Дайю, покинув родной дом на отцовское попечение. Последний отправил сына на обучение в Эдо с камнем на сердце. Придворная жизнь не была пределом мечтаний Иттэя.

— Твое сердце слишком слабо, чтобы противостоять соблазнам города. Золото, женщины, власть — все может показаться реальным и приятным. Между тем реальна только смерть. Стоит взглянуть в глаза ей лишь однажды и приходит понимание тленности мирских утешений. Бусидо[45] отрезвляет ум и закаляет сердце. Помни об этом, сын мой.

3

Колокол храма Токайдзи пробил полдень. Склонившись на перила мостовой Икуно лениво рассматривал рисунок льда на камне. Городская сутолока утомляла. Снующие торговцы бесконечной вереницей покрыли замерзшую паутину улиц. Небо хранило хмурое молчание, задевая облаками верхушки дворца Эдодзё[46]. Еще немного и снег последним мазком завершит картину зимнего города.

Акиро запаздывал. Педантичность не входит в число добродетелей, а Икуно вряд ли взбрело бы в голову сокрушаться о подобных пустяках. Что стоили несколько лишних часов, если впереди вся жизнь, полная набухающих красок. Вести счёт ускользающему времени — означало вступить в зрелость. Молодости скурпулёзность чужда. Икуно где-то даже был благодарен задержке друга. Отсрочка давала возможность взвесить с таким трудом добытые аргументы. Или скорее убедиться в прочности их основания.

— Твоя задумчивость иногда пугает, — прозвучало за спиной.

Знакомое прикосновение заставило усмехнуться.

— Отчего же? — спросил Икуно.

Акиро встал рядом.

— Для нашего суетного времени твое завсегдашнее полуидиотское выражение более приемлемо и где-то даже мило сердцу, поскольку чувствовать себя своим можно в среде таких же идиотов, — сказал с усмешкой. — А вот сейчас ты выпадаешь из ареала обитания, и твою сосредоточенность вполне можно принять за глубокомыслие… Тебе должно быть стыдно!

— Неужели?

— Если бы я плохо тебя знал, я бы купился на это и, пролив слезу умиления, вдохновенно накропал бы пару строчек во славу человеческого духа, взыгравшего даже в посредственности.

— Значит, я не так безнадежен.

— Бабушка наверняка бы с тобой согласилась. Где-то из чувства сострадания, а где-то из-за привычки подтирать внучатую задницу, — резвился Акиро. — Но в ослином облике, коим ты славишся, пусть даже глубокомысленном, всегда звучит постоянство. И этим ты хорош.

— Ты уверен?

— Безусловно. В противном случае я могу начать мыслить о тебе слишком хорошо и однажды прийду к разочарованию — ведь видимость обманчива. Поэтому оставайся таким же идиотом. И я буду спокоен.

— Буду стараться, Акиро-сан.

Друзья по-шутовски раскланялись и рассмеялись. Полусонная улыбка Акиро навела на мысль о недавно распитой чаше. За долгое время знакомства Икуно свыкся с неординарностью личности друга. Молодой возраст никоим образом не был помехой для природной мудрости. Скорее даже оттенял и подчеркивал ее самобытность, что было вдвойне необычно для сына из знатной аристократической семьи, не пренебрегавшему общением с чернью, уличными женщинами и сомнительными личностями из низших сословий.

Каким ветром Акиро занесло в Эдо? Из смутных редких высказываний — потакая отцовским амбициям в постижении медицины, в пренебрежении коей сын успешно превзошел отьявленых лентяев.

— Печень, почки… Какая разница, если болит душа? — часто слышал Икуно.

За внешней ширмой судьбы Акиро лежало нечто тонкое, иногда проскальзывающее в случайно брошеных фразах. Как натуру страстную и увлекающуюся, Икуно вполне подозревал в друге в склонность к романтическим порывам. И в глубоких печальных глазах мелькали временами отголоски буйных событий прошлого. Что скрывалось за туманным взглядом: несчастная любовь или измена? Икуно мог только догадываться.

— Что празднуем? — поинтересовался ненавязчиво.

— Борюсь с отцовским багатством, — безнадежно протянул Акиро.

— Ноша столь тяжела?

— Энтузиазм моей печени угасает, а мозги впадают в уныние при виде неизменно полного кошелька. Я начинаю верить в бессмертие золота, благочестивых куртизанок и богомольных чиновников. Что делать?

— Выброси кошелек.

— Ты хочешь меня травмировать? А как же мои иллюзии? Мое естество требует чувственности, буйства красок. Я покупаю человеческие мечты, друг мой. И должен сказать, иногда попадаются интересные случаи не в пример тебе.

— Ты и впрямь меня ни в грош не ставишь.

— Ты сер, друг мой. В тебе нет игры жизни. Твоя практичность сводит с ума. И что самое печальное — ты абсолютно предсказуем. Карьера, семья, престиж — вот твой потолок. Хотя своим задумчивым видом сегодня ты серьёзно поколебал мои взгляды.

— Сейчас я добью тебя.

Икуно собрался с духом и выпалил на одном дыхании:

— Я покидаю Эдо и возвращаюсь в провинцию служить клану.

Акиро недоверчиво повел головой.

— Повтори-ка, ибо я помоему погарячился с вином.

Икуно смотрел с затаенной грустью куда-то в бесконечность горизонта.

Акиро, сверля друга посоловевшим взглядом, оторопело потер щеку.

— Ты либо сошел с ума, либо на пути к просветлению, — произнес озадаченно.

— Я бы предпочел второе.

— Безумие, сын мой, — не самый плохой выход из брожения жизни, но для тебя это слишком гениально. И поэтому могу предположить только качественный прыжок в твоей ослиной эволюции. Что ты задумал, дурья башка?

В это время невдалеке остановились носилки чиновника из дворцовой знати. Какой-то бедняга по неосмотрительности столкнулся с одним из носильщиков. Как и следовало ожидать, слепая встреча представителей двух разных сословий не закончилась обьятьями. Громогласный окрик подтвердил опасения друзей.

— Куда лезешь, деревенщина?!! Глаза дома забыл? Или всыпать, чтоб прозрел?!!

Обладатель голоса в полкорпуса высунулся из паланкина. Судя по упитанному и холёному виду, рука с рисом редко промахивалась мимо рта, а скорее задерживалась там подолгу. Высокомерие сквозило во всем раздутом облике чиновника и вполне можно было опасаться, что слуга народа вот-вот лопнет от чувства собственной значимости.

— Знаешь, кто это? — спросил Икуно.

— Вполне. Божья тварь, напрочь лишенная эстетического вкуса, как впрочем и манер. Обезьяна с жезлом власти.

— Тебе не откажешь в проницательности. И ты сам ответил на свой вопрос.

— То есть?

— Присмотрись внимательно, — сказал Икуно печально. — Это же я двадцать лет спустя.

Акира оторопело перебрасывал взгляд с чиновника на Икуно, пока наконец лицо не просияло.

— Друг мой! Ты долго спал. Я рад, что ты проснулся. Добро пожаловать домой!

Акиро согнулся в шутовском поклоне.

— Отец прав, — сказал Икуно. — Мои мозги заплыли жиром как туша чиновника. Я спал и сон казался мне приятен. Я слепо желал праздной жизни, даже не ведая кто я.

— Мы все однажды просыпаемся, друг мой.

— Мне страшно даже представить, если бы это случилось тридцатью годами позже.

— Такая возможность не исключена. Можешь считать, что боги любят тебя. — Акиро посмотрел на орущего представителя власти. — И все-таки мы должны отблагодарить это подобие человека. Сам не ведая, он оказал тебе большую услугу.

Друзья перекинулись озорными взглядами и, не сговариваясь, подбежали к паланкину. Чиновник все еще упивался собственным красноречием, а крестьянин испуганно внимал проклятьям на свою голову, как вдруг неожиданно двое, упав на колени, прервали лившийся монолог заунывными причитаниями.

— Да продлят боги ваши дни, о светлейший! Да пребудет с вами благословение всех будд! С упоением припадаем к стопам нашего благодетеля! Да славиться ваше сострадание в веках, за то, что наставляете недостойных! — заорали друзья во всю глотку.

Чиновник оторопело уставился на двух проходимцев. Крестьянин от удивления раскрыл рот шире обычного.

— Чего стоишь, дурак? Благодари господина за мудрость! — прокричал тому Акиро.

Несчастному не осталось ничего. как присоединиться. Трио, стремясь прикоснуться к одеждам светлейшего, заголосило громче прежнего.

— О, мудрейший из мудрых, осени нас своим светом и наставь на путь истинный! О, луноликий, хвала небесам, что столь ничтожных удостаиваешь своей мудростью! Да хранят тебя боги!

Настойчивость ничтожных, как и всеобщее внимание, которое те привлекали, начала смущать чиновника. Испуганно забившись в угол паланкина и еле отодрав благословенный край платья из цепких рук мирян, стремившихся оставить хоть часть святыни, луноликий бросил: «Слабоумные», — и велел трогать.

Носилки тронулись дальше, а крестьянин все еще бился о мостовую.

— Брат, а что ты делаешь? — услышал над головой.

Друзья внимательно разглядывали сухощавое лицо.

— Как же… Благодарю…

— Кого? — спросил Акиро.

Крестьянин замешкался:

— Благодетеля…

— А… — кивнул Акиро. — Слабо благодаришь, брат. Надо бы припасть к следам носилок и вылизать мостовую. Тогда в самый раз будет.

Крестьянин озадаченно уставился на камни.

— А может быть, вылизать хозяина носилок? — внес предложение Икуно.

— Точно! — согласился Акиро. — Вот что, брат, ступай-ка и вылижи от души господина! Тогда уж точно отблагодаришь.

Крестьянин недоверчиво оглядел друзей. Улыбки незнакомцев светились озорством.

— А пока будешь решать, поразмысли-ка о том, что голова тебе дана не для того, чтобы ею камни бить, а для кое-чего более интересного… Ну, ступай, и да хранит тебя Амида, — добавил Акиро и протянул руку.

Несчастный поднялся и, оглядываясь, побежал вдоль улицы.

— Жаль, что не все еще проснулись, — провожая взглядом крестьянина, сказал Акиро.

— Кто знает… — произнес Икуно. — Мастер постиг дзен[47], споткнувшись о камень. Если он как следует отлижет чиновника, возможно, прикосновение языка заставит их пробудиться. И вместе они найдут верный путь.

Друзья переглянулись и захохотали во все легкие.

— Пути богов неисповедимы, — согласился Акиро с лукавой усмешкой.

— Да будет так! — Икуно обнял друга за плечо. — Пойдем разопьем чашу.

— Когда ты едешь? — тревожно спросил Акиро.

— На днях.

— И ты хочешь обойтись чашей, неблагодарный! Так ты ценишь мудрость наставника!?

— Проси, что хочешь, — великодушно бросил Икуно.

— Такие дни редки, друг мой. И что бы он запомнился надолго, есть более эфектное средство. Ты стал мужчиной, но не хватает одного нюанса. И здесь, твой верный учитель приложит часть своей заслуги.

— Что ты задумал?

— Доверься мне. Всему свое время, ты же знаешь…

Акиро подхватил друга под руку и потащил навстречу городской суете.

4

Глаза хозяйки излучали странную смесь усталости и спокойствия. С поклоном приняв гостей, госпожа жестом пригласила пройти в комнату отдыха.

Убранство дома поражало изысканностью вкуса и простотой планировки. На стенах висели выполненные тушью картины. В воздухе витал запах благовоний. Девушка в углу комнаты играла на лютне. Веер хозяйки с золотой инкрустацией мелькал вверх-вниз. Бумажные фонари разукрашенные в оттенки красного и зеленого создавали неповторимую игру цветов. Ширмы с картинами в китайском стиле говорили об изысканном вкусе, как впрочем и платье госпожи подбранное под время года.

— Никогда бы не подумал, — невольно изрек Икуно, рассматривая предметы искусства, украшавшие стены.

— Для меня это не новость, — в полголоса сказал Акиро, следуя за хозяйкой.

Подушки для сидения неожиданной мягкостью внушали успокоение.

— Сакэ? — поинтересовалась госпожа, присев напротив.

— Благодарим, — ответил Акиро с легким поклоном.

Едва уловимый взмах руки и девушка с подносом предложила утолить жажду.

— Может, хватит, — толкнул друга Икуно.

— Если решили, надо идти до конца. Тем более, что отказываться от угощения — признак дурного тона.

Икуно обреченно вздохнул и опрокинул чашу в горло.

— Рады снова видеть вас, Акира-сан, — благожелательно сказала госпожа в поклоне.

— Я счастлив быть желанным гостем в стенах вашего дома, — вежливо ответил Акиро.

— Позвольте поинтересоваться именем вашого спутника?

Икуно молчал, робко пряча глаза. Видя нерешительность товарища, друг пришел на выручку.

— Икуно, госпожа, мой друг, — представил гостя.

— Если я не ошибаюсь, ваш друг впервые удостоил нас своим вниманием?

— У вас отличная память, госпожа. Я всегда удивлялся остроте ваших глаз.

Хозяйка поклонилась.

— Лесть всегда приятна слуху, но ваша лесть искренна и приятна вдвойне.

Акиро ответил поклоном.

— Ваш друг весьма застенчив, — подметила госпожа.

Икуно попытался выдавить какие-то звуки, но прокашлявшись, продолжил спасительное молчание. Акиро окинул взором немую статую товарища.

— Трудно сказать. Возможно, он просто мертвецки пьян а, возможно, смущён увиденным, — и после паузы добавил: — А возможно, и то, и другое.

— Что же смутило молодого человека?

Глаза хозяйки засверкали приветливыми огоньками.

— Видите ли, Икуно не искушен в вопросах отношений полов. И кроме того репутация ваших воспитанниц довольно противоречива.

— Понимаю, — вздохнула госпожа. — Толпа нашептала.

Женщина на мгновение задумалась.

— Мои девушки, молодой человек, высокообразованы. Владеют мастерством танца, пения, беседы. Широкими познаниями в литературе и искусстве. Услугами моих воспитаниц пользуется большинство дворцовой знати. Так что ваше предубеждение напрасно.

Икуно попытался оправдаться, но Акиро жестом остановил порыв товарища. Веселые кварталы, которые славились специфическими услугами не такая уж редкость для города. Бедняки, в силу стесненных обстоятельств иногда продавали своих дочерей в увеселительные заведения, где за определенную плату те посвящали гостей в искусство любви. Низший разряд гетэр составляли банщицы, а для того что бы получить ранг таю — принимавших только богатых клиентов, необходимо было пройти курс обучения и обладать незаурядной внешностью.

Легенды повествуют о знаменитой куртизанке Оно-но Комати, поэтессе, основательнице классической традиции танка-пятистишия. Рубоко Шо, автор эротической танка посвятил ей цикл своих 99-ти стихов под названием «Ночи Комати». А еще ей приписывали красивую внешность и изысканный вкус в любовных утехах, и поэтому неудивительно, что гэтэры оставили след не только в воспоминаниях своих клиентов, но и в литературном наследии. Такуан Сохо однажды писал о куртизанке:

Каждую ночь луна посещает воды пруда,

А затем уходит, не задерживаясь,

И не оставляя следа.

Знаменитый священник иносказательно говорил о том, что куртизанка проводит ночи с мужчинами не привязываясь ни к одному из них и не позволяя мыслям о них остатся в своем уме, также как и луна, что иногда посещает воды пруда.

— Мы нисколько не сомневаемся в мастерстве девушек, ибо перед нами живое воплощение всех достоинств, — поклонился Акиро.

Госпожа приветливо погрозила пальцем.

— Вы опасный льстец, милый Акиро. Пожалуй еще немного и я начну внимать каждому вашему слову.

— Беседа с вами всегда доставляет удовольствие, госпожа.

— Берегитесь, друг мой. Женщины слепы в своей привязанности. Но и месть их страшна.

Хозяйка благосклонно осмотрела гостей.

— Впрочем, мы отвлеклись. Что вас привлекает сегодня? Беседа или более близкое общение.

Друзья переглянулись.

— Я бы хотел посвятить Икуно в тайны мастерства ваших воспитаниц, — сказал Акиро.

— Надеюсь, ваш друг сменит предубеждение, навязанное толпой.

Икуно открыл рот, пытаясь вставить что-нибудь вразумительное, но участь уже была предрешена. Прислужница возникла по мановению руки.

— Проводи нашего гостя в покои, — распорядилась хозяйка.

Девушка поклонилась и в легкой улыбке Икуно прочел приговор. Назад дороги не было. Пришлось покориться судьбе.

Когда Икуно скрылся в комнате, госпожа неожиданно влепила Акиро подзатыльник.

— Акиро, обормот ты этакий! Сколько можно дурачиться? Я же просила тебя приводить дорогих клиентов.

— Тётушка, все расходы будут оплачены сполна, — заверил племянник, старась удержать выпивку.

— Опять прогуляешь отцовские деньги! Смотри, напишу отцу. Всыпет тебе, чтобы ума набрался.

Акиро опрокинул чашу и философски отметил:

— Тётушка, если бы ум приходил через то место, по которому всыпят, я бы уже давно был гением.

Полутьма успокаивала. Икуно закрыл глаза. Волнение, бушевавшее мгновение назад исчезло, уступив место умиротворению, превосходящему всякое понимание.

Туманные образы возникали вспышками, время от времени озяряя тьму внутреннего безмолвия. Тишина была абсолютным откровением. Тем более здесь, в омуте земных страстей, такое открытие представлялось необычным. Дни глубокой медитации — и как результат — полное растворение в настоящем в окружении столь далёком от монастырских стен. Или это действие сакэ?

Женщина со свечой, сидевшая в двух шагах, удивительным образом показалась знакомой. Широко посаженные печальные глаза. И эти полуопущеные ресницы…

— Мама…

Растеряности не было. Неведомая сила отрешённости овладела телом. Мать ощупывала сына мягким взглядом.

— Сынок, ты спишь?

— Нет, мама.

Семилетний малыш, свернувшись калачиком, лежал на циновке. За стенами шумел ливень. Мать ласково улыбнулась.

— Весна, сынок. Скоро зацветёт сакура. Я так люблю это время.

— И мы пойдем гулять в ближние горы? — с надеждой спросил малыш.

— Конечно, пойдем.

— И ты заплетешь в косу ветки жимолости[48]?

— И бабушке заплетём.

Икуно засмеялся.

— Бабушка старая.

— Бабушка мудрая, — поправила сына.

Любящие глаза матери. И шум дождя.

— Почему отец грустит? — спросил Икуно.

— Отец много думает. А ведь он воин. Воины скучают по битвам. — мать отвела глаза. — Спи, сынок. Я посижу возле тебя.

Икуно прикрыл глаза. Откуда мальцу было знать, что тот вечер окажется последним и что отцовская грусть имела прочные основания. Болезнь Ли сломила Иттэя. Мать умерла утром. Тихо, как и жила. Ее жизнь угасла, подобно не до конца догоревшей свече, которую задул ветер. А Икуно крепко спал, даже не подозревая, что мать приходила прощаться.

Вышедшая из комнаты девушка подошла к хозяйке и что-то прошептала. Акиро в нетерпении заерзал на подушках.

— Ну, как? — обратился к хозяйке.

Госпожа задумалась.

— Такого я еще не слыхала.

— Что случилось?

— Твой друг заснул на руках моей лучшей ученицы.

Акиро невольно поперхнулся чашей сакэ.

— Это, конечно, удар по моему самолюбию, но странно другое, — произнесла госпожа.

— Что?

— Он плачет во сне.

Хозяйка и племянник недоумённо переглянулись.

— Забирайтесь-ка вы оба ко всем чертям, обормоты!

Акиро только почесал затылок:

— Налицо победа духа над плотью. Но каким странным образом!

5

Икуно проснулся от настойчивого стука в сёдзи. За стенами мело и столь поздний визит выглядел неожиданным. Подхватив ночник, юноша спустился по лестнице.

— Кто?

Из-за сёдзи донеслось неразборчивое мычание. Мысль о незадачливом гуляке пришлась не по сердцу. Икуно распахнул сёдзи с намерением придаться возмущению во всех красках и оттенках. Однако порыв хозяина внезапно угас.

На пороге, в снежной бахроме, пошатывался незнакомец, в чумазом облике которого сквозили узнаваемые черты.

— Господин, — прохрипел гость и свалился Икуно на грудь.

— Матабэй, — ошеломленно прошептал тот, осматривая потрепаного слугу.

Рука нащупала что-то мокрое на спине. Икуно поднес ее к свету. Кровь. Протащившись по лестнице, хозяин с гостем на плече ввалился в комнату. Слуга пришел в сознание.

— Подождите, мой господин.

Преодолевая боль, Матабэй отстранился, упав на колени. С невероятным усилием вынул из платья меч и, склонившись, протянул Икуно. Догадка поразила подобно молнии.

— Отец… — молодой человек медленно опустился на пол, ощутив слабость в ногах.

— Господин Ямадзаки Иттэй, брат главы клана Ямадзаки и ваш отец взошел к предкам, — прошептал Матабэй.

Икуно принял отцовский меч из рук слуги, который будучи истощен последней репликой потерял сознание, свалившись без чувств.

Вселенная сжалась до размеров точки. Пронизывающий ветер с улицы достиг глубин существа. Икуно вздрогнул. То ли от холода, то ли от снега, который шел вокруг. В городе, во дворе монастыря, в душе.

Слезы катились и катились. Икуно беспомощно тер щеки, не зная как справиться с напастью. Попадаться на глаза отцу в таком виде — верх лекгомыслия. Ведь мужчины не плачут. И даже десятилетний возраст вряд ли тянет на поблажки. Мужество — прежде всего. Разве что под занавес сумерек, на циновке, проявление слабости останется незамеченным. Только полагаться на стены не всегда удается.

После смерти жены выдержка Иттэя во время всего ритуала кремации дала трещину поздним вечером. Стон из отцовской комнаты долетал до слуха сына. Но на людях Ямадзаки неизменно держал лицо.

— Ревешь? — прозвучало над головой.

Икуно поднял глаза и понял, что отступать поздно.

— Реву, — признался.

Ямадзаки, прищурившись, осматривал сына.

— И как? Нравится? — спрашивал.

— Нет.

— Чего ж ревешь?

— Не знаю, — пожал плечами Икуно.

— А я знаю, — сказал Иттэй, отведя взгляд.

— Откуда? — спросил малец, чувствуя как ослабевает ручей.

— Звезды нашептали, — усмехнулся отец. — Люди всегда плачут от беспомощности.

Немного помолчав, Иттэй поинтересовался:

— Кто избил тебя?

Икуно хотел было прикрыть рукой ссадину, но остановился, осознав бессмысленность затеи.

— Ходзё.

— За что?

— За дело.

— Говори как есть.

— Ходзё назвал меня недомерком. Я дал ему по шее. Но он старше и сильнее. Что я мог сделать?

— Во-первых не ввязываться в драку из-за ерунды. Отреагировав на слова Ходзё, ты дал ему понять, что мнение этого обормота для тебя важно. Понимаешь?

— Да.

— Теперь он будет донимать тебя до тех пор, пока ты либо хорошенько не вложишь ему, либо сохранишь выдержку в безразличии.

Икуно нахмурившись, молчал.

— Насколько я знаю Ходзё, этот малый высокомерен и заносчив. Донимать будет бесконечно, — произнес отец.

— И что мне делать?

— Как, что? Сбить спесь Ходзё.

— Легко сказать. Он вдвое сильнее.

— Ты боишся?

— Незнаю.

Иттэй внимательно изучал сына. Мальцу и впрямь вряд ли светило удивлять богатырским сложением. Хотя, возможно, годы преобразят щуплое худощавое тело в некое подобие мужчины. Однако в теперешнем положении надеяться на успех в столкновении с задирой было бы глупо. К тому же природная застенчивость — подарок покойной матери — так и просвечивала сквозь щели запавших глаз, сводя небольшые шансы к абсолютному нулю. Где уж тут напугать храбрым видом, не говоря уже об отваге. Даже видимость последней напрочь растворилась в синеве взгляда Икуно. Рассеяность, уже вошедшая в привычку, не могла быть характерной чертой сына. Еще живо в памяти время беззаботности и резвости мальца, успеть за которой Иттэю не всегда удавалось. Что же могло сломить дух, если не…

Иттэй коснулся рукой плеча Икуно.

— Пойдем к реке.

Водная гладь переливалась в лучах солнца, искрясь золотистой рябью. Давно перевалило за полдень. Время медленно катилось к вечеру. Пройдя вдоль берега, спутники приблизились к горному склону, извергавшему шум на всю округу. Захватывающее дух зрелище открылось изумленному взгляду Икуно. С высоты скалистого утёса неслась вниз стена воды, оглушительно разбиваясь о камни, наполняя воды реки. Величие и красота завораживали до умопомрачения.

Икуно от удивления открыл рот. Отец усмехнулся, удовлетворенный эфектом.

— Ну, как? — спросил между прочим.

— Здорово, — отозвался малец.

— А еще?

— Жуть, — добавил после раздумья.

— Вот именно, — проронил Иттэй. — Взберемся наверх? Не боишься?

Икуно окинул взглядом водопад, вполне внушавший если не благоговейный ужас, то определённые опасения. Но прослыть трусом в глазах отца…

— Нет, — промолвил как можно тверже.

Путь к вершине занял время, понадобившееся солнцу, чтобы опуститься ниже к горизонту, позолотив верхушки деревьев. С утёса открылся широкий вид на раскинувшуюся внизу долину с кустом деревни. Икуно впервые наблюдал родные места с такой высоты.

— Нравитья? — спросил Иттэй.

Малец кивнул.

— А теперь посмотри вниз.

Панорама заставила перехватить дыхание. С головокружительной высоты, рассекая воздух, неслись в нежное лоно реки пенящиеся потоки. Сила стихии завораживала.

— Зачем мы пришли сюда? — с дрожью в голосе спросил Икуно.

— Точнее будет сказать, зачем ты пришел сюда, — загадочно произнес Ямадзаки.

Сын выжидательно уставился на отца.

— Не догадываешся?

Икуно недоуменно закачал головой. Иттэй улыбнулся кончиками губ.

— Сегодня ты преодолеешь себя. Вернее то, что ты думал о себе, — сказал отец, пронзая взглядом.

— Как?

— Ты прыгнешь в пропасть, — как само собой разумеющееся заявил Иттэй.

— Что?!

Внизу живота все оборвалось. Икуно нервно сглотнул слюну. Захотелось ухватиться за воздух.

— Как прыгну? — еле промычал.

— Молча. Просто сделаешь шаг.

Малец, округлившимися от страха глазами, сверлил отца.

— Должно быть думаешь, что отец на старости двинулся головой? — хитро покосился Ямадзаки.

Икуно всем видом подтверждал отцовский тезис, считая, что это слабо сказано.

— На протяжении жизни мы редко осознаем, что невозможное от возможного отделяет только шаг. Шаг нашего решения. Это важный шаг. И он непрост в силу нашего извечного врага — страха. И всё же этот шаг возможен и необходим, — произнес Ямадзаки.

Иттэй кивнул в направлении реки.

— Смотри, не отводя взгляд.

Икуно послушно последовал совету.

— Что ты чувствуешь?

Внутри все переворачивалось от грохота и высоты.

— Мне страшно, — прокричал малец, сквозь шум.

— Правильно. Это страх, — согласился Иттэй. — У страха много лиц. Здесь — это лицо водопада, внизу — лицо Ходзё. И все они кажутся нам недоступными.

— Отец! — крикнул Икуно. — Я не смогу.

— Я знаю, сын мой, — ответил Ямадзаки, — ты можешь отступить. Но я знаю и обратное — ты можешь пройти сквозь свой страх. И тогда ты поймешь, что бояться нечего.

Иттэй ухватил сына за плечи, взглянув в глаза.

— Ходзё — это водопад для тебя сейчас, потому что ты боишся. Но я знаю другое. Ходзё — это не водопад и даже не ручей. Это капля на твоей руке. Однако для тебя эта капля величиной с реку. И все же Ходзё — это не то, что ты думаешь о нем. А ты — это не то, что ты думаешь о себе.

Икуно растеряно смотрел на отца. На глаза накотились непрошеные слёзы.

— Я знаю, это трудно, — с неожиданной теплотой заговорил Иттэй. — Иногда на это решение уходит вся жизнь. Жизнь полная тяжести и страданий. Но жить в страхе невыносимо. Чтобы дышать полной грудью, ты должен отбросить всякий страх. Иначе лицо Ходзё будет преследовать тебя бесконечно.

Отец протянул сыну руку.

— Смелее, сынок.

Икуно вложил пальцы в отцовскую ладонь и они подошли к краю.

— Помнишь, что говорила мама перед сном? — спросил Ямадзаки.

— Да.

— Что?

— Никогда ничего не бойся.

Иттэй отпустил ручонку мальца.

— Ты не боишься, — улыбнулся отец. — Тебе это просто кажется, потому что ты думаешь.

Колени Икуно дрожали.

— Если ты веришь мне, ты победишь, — сказал Иттэй.

Икуно колебался еще мгновение.

— Не думай! Делай! — крикнул отец. — Я за тобой.

И только когда голос матери зазвучал в голове, малец шагнул в зияющую бездну, вслед несущимся водам.

6

Молодой человек блуждал в монастырском саду. Шел снег. Вода в искуственном пруду покрылась коркой льда. Камыш засох и едва покачивался под дыханием бога ветра Сусаноо-микото. Двенадцатая луна подходила к завершению и в предверии новогодних празднеств в домах с помощью гороха изгоняли злых духов, над входными воротами прикрепляли ветки сосны и ждали прибытия лодки богов счастья. В городе витало предпразднечное настроение. Люди нуждались в добрых предзнаменованиях, провожая уходящий год кто с улыбкой, а кто с грустью. И поминали святые имена Будды с надеждой на благосклонность небес.

Юноша прислонился к ториям — вратам в никуда. На дубовой поперечине белел шар снега. Трудно сказать, кто придумал эти бесхитростные строения, но они успешно распостранились по многих святилищах. Два столба и две перекладины — вот и все чудо архитектуры. Врата в бесконечность или вход в иную жизнь — каждый понимал их по-своему. Для Икуно тории как ничто олицетворяли всю правду нынешнего положения. Перед ним открывались новые страницы жизни. Сама судьба пророчила дорогу домой. И для этого не нужно гадать на оленьей лопатке. Пять лет забвения, пять лет разлуки с кланом, с отцом — это немалый срок. Дом Ямадзаки никогда не высказывал упреков, однако Икуно знал, что своим отсутствием нарушал семейные традиции и мог вызвать справедливое негодование. Как бы там ни было, теперь время пришло.

Молодой человек вернулся в комнату. Матабэй, все еще пребывая в беспамятстве, слегка постанывал. Рана была неглубокой. Икуно еще ранее осторожно обработал края монастырской настойкой. Горящий очаг давал достаточно тепла, несмотря на бушевавший за стенами ветер. Умелым движением юноша наложил повязку, туго сдавив грудь. Слуга отозвался стоном, в изнеможении откинувшись на спину. Отсветы пламени легли на лицо Матабэя кружевным рисунком.

Икуно отошел к огню. Разрываясь между острым желанием растормошить слугу и желанием оттянуть горькие известия, юноша созерцал пляску красных языков.

Когда Икуно было восемь лет, он однажды спросил у отца:

— А что будет если ты умрешь?

— Дважды? — ухмыльнулься Иттэй.

— Почему дважды?

— Ты ведь знаешь, что самурай уже мертв, — веско произнес отец.

— И я тоже?

— Нет, — мягко ответил Ямадзаки. — Не совсем. Ты ведь еще не самурай. Так что я мертв чуть больше чем ты.

— А как мне умереть совсем?

— Хм… Давай подумаем… Что ты больше всего любишь?

— Маму и тебя.

— Теперь представь, что ты все это потерял… Если тебе все еще жалко, значит ты все еще жив.

— Как же мне не жалеть?

— Помнить о том, что даже в смерти мы всегда вместе. Вот здесь, — указал Иттэй в область сердца.

— Разве это помогает?

Отец пронзительно взглянул на сына.

— Пока ты помнишь о ком-то, он никогда не умирает. Пока ты зажигаешь свечу в память о предках, все они находят приют в твоем сердце.

— Это слабое утешение, — покачал головой сын после раздумий.

— Жизнь — это не повод для утешений.

Слова отца навсегда врезались в память. Как цветы сакуры, обласканные светом полной луны, когда первые теплые весенние ветра приносили дыхание самой жизни, а в полях расцветали глицинии. В такие дни оживали даже шедевры скульптора Хидари Дзингоро опьяненные красотой природы. И только те, кто вкусил пищи с очага страны мертвых уже не могли вернуться на благословенную землю. Иттэю уже не суждено было увидеть алые цветы сливы в снегу, услышать гул тайко — барабаны бога грома Райдэна и заглядется на девушек в ярких кимоно, со смехом ловящих светлячков вечерней порой.

Почитай родных, душой и телом служи господину, проявляй сострадание и помагай людям — так учил отец. Нельзя было так просто отмахнуться от заветов предков и тешить свое тщеславие слепой погоней за грудой безделушек. Как говорил Будда: «… сокровища из золота и драгоценностей вижу я грудами кирпича и булыжника…». Кто знает, возможно, сумев обрести понимание духа былых времен, Икуно удастся глубже понять себя. Ведь недаром отец стремился открыть ему бусидо. Старческой причудой это не назовешь. Путь воина постигается в служении. Долг звал юношу в Хидзэн. Наступил час окончательного выбора. Если только…

— Господин, — раздался за спиной слабый голос.

Икуно обернулся. Матабэй мутным взором блуждал по комнате. Юноша подбежал к слуге.

— Я здесь, — взял за руку.

— Это не моя вина, не моя… — прохрипел слуга, попытавшись подняться.

— Успокойся, — Икуно придавил больного к циновке.

— Я не смог, не смог… — Матабэй дрожал от переполнявших чувств.

— Я верю тебе, Мата. Теперь успокойся и ложись.

— Вы будете презирать меня? — вопрос застыл болью в глазах слуги.

— Презирать? За что?

— Я должен совершить цейфуку[49].Я не смог помочь господину Ямадзаки.

— О чем ты?

Матабэй в отчаянии запрокинул голову.

— Я не успел… Просто не успел…

Икуно пытливым взором пожирал слугу.

— Не волнуйся. Я верю тебе, Мата. Теперь не торопясь, скажи что произошло? Как умер отец?

Собравшись с силами слуга, глотая слёзы зашептал хриплым голосом.

7

Снег мягко хрустел под ногами. Было уже позднее утро, когда молодой человек в монашьем платье переступил черту города. Последний час пути отдавался в груди бешеным сердцебиением.

Юноша остановился в нерешительности менее чем в ста шагах от дымящихся выгоревших останков придорожной гостиницы. Здание сгорело до тла. Сухая зима способствовала пламени. Чернота обуглившегося дерева ярко контрастировала с белизной снега. Небольшие группы людей сновали вблизи, уныло рыская среди обламков стен. Тучного вида мужчина, смахивавший на чиновника, монотонно распрашивал второго, сидевшего на поваленной сосне, обхватив руками голову, — очевидно, хозяина гостницы.

Слуги выискивали то, что не досталось огню.

— И что вы сделали? — чиновник хмуро уставился на хозяина.

— Я закричал и все заорали кто во что горазд, — нехотя отвечал пострадавший. — Началась толкотня.

— И вы ничего не видели?

— Что я мог видеть в той суматохе? Все, кто успел, выбежали как преследуемые дьяволом в дверь.

— А как же те четверо?

Монах, стоя невдалеке, прислушивался к разговору. При последнем упоминании юноша насторожился.

— Откуда мне знать? — обречённо развел руками хозяин. — Разве в том аду поймешь? Все с ума посходили. Думаю, им просто не повезло.

— Возможно, — пробормотал чиновник.

Монах приблизился.

— Что вам угодно? — толстяк гордо окинул монашье платье юноши.

— Большая беда постигла несчастного хозяина, — согнулся в поклоне молодой человек. — Я бы хотел помолиться вместе с вами за тех, кого Будда призвал к себе.

— К сожалению, у нас нет времени, осё[50].Думаю, ваших молитв будет достаточно, — сухо бросил чиновник.

— Что ж, могу узнать я имена несчастных?

— Ямадзаки, Танго, Ниида, — лениво произнес толстяк. — Личность последнего устанавливается.

— Неужели сам даймё Танго Масамори? — испугано промолвил монах.

— Нет, сын — Танго Таданао, — уточнил чиновник.

— Несчастная девушка. Она была так прекрастна, — сказал хозяин.

— Девушка была с ним? — спросил юноша.

— Думаю, они были парой и… — промолвил хозяин.

— Это только предположение, но вы можете вознести молитвы за всех, — поспешил ответить чиновник.

Красноречивый взгляд толстяка говорил о том, что разговор окончен.

— Да хранит вас Амида, — поклонился юноша.

Чиновник, продолжив беседу с хозяином, тем не менее несколько раз оглянулся, провожая взглядом одинокую фигуру. Монашье платье Дайю скрыло Икуно от любопытных глаз. Повернувшись спиной, молодой человек внутренне содрогнулся. Бедный отец! Смерть настигла за несколько часов до встречи. Что толкнуло Ямадзаки на долгую дорогу к сыну?

Толстяк тем временем поблагодарил хозяина и, вскочив в седло, направил коня к городу, нетерпеливо пришпоривая. Судя по всему дело не терпело отлагательств. Обогнав монаха на подьезде к городским воротам, всадник быстрым галопом пронёсся по замерзшим улицам, распугивая прохожих. Харчевня вблизи рыночной площади стала конечным пунктом. Наездник натянул поводья, спешившись. Передав коня молодому прислужнику, нарочито спокойно толкнул сёдзи.

Утро не пестрело посетителями. Несколько купцов коротали время за чаем.

В углу восседал самурай, неспеша похлебывая рисовый суп. Гость, отметив особенности обстановки, уверенно уселся напротив.

— Слушаю тебя, — произнес самурай, после обмена взглядами.

— Похоже, что все кончено, — заявил гость.

— Говори яснее.

— Гостиница сожжена. Четыре трупа, — кратко сказал чиновник.

— Кто?

— Танго с женщиной.

— А еще двое?

— Кто-то из Ямадзаки. Вероятно, просто не повезло. Только…

— Что? — самурай отодвинул чашу.

— Четвертое тело не нашли.

Скулы заиграли на лице воина.

— Случайности нам ни к чему. Ты знаешь, — внушительно посмотрел самурай.

— Знаю.

— Это все?

— Почти.

— Что еще?

— Возможно, это ерунда, но какой-то монах интересовался Танго.

— Что он хотел?

— Помолиться за усопших, — презрительно бросил толстяк.

Самурай задумался.

— Мы должны исключить всякую возможность ошибки. Ставки слишком велики. Так что… — самурай глянул тяжелым взглядом.

— Я понял тебя, — кивнул гость.

— Тогда сделай то, что должен.

Толстяк поднялся и с поклоном удалился. По губам самурая пробежала хмурая усмешка.

8

Свинцовое небо висело над городом непроницаемой пеленой туч. Густой снег ложился мягко, белым одеялом покрывая землю. Холод пронизывал до костей.

Рыночная площадь кишела людьми. Торговля шла бойко, несмотря на пронизывающий ветер. Ремесленники, купцы, крестьяне — многоликая людская масса толкалась, шумела, вскрикивала наперебой звонкими голосами.

Погруженный в себя, Икуно прокладывал путь сквозь толпу. Взгляд юноши рассеяно скользил поверх голов. Еще день назад буйство жизни вызывало острый голодный интерес. Теперь же ни веселые зазывалы, ни бродячие борцы не радовали глаз. Более того, вызывали чувство опустошенности. В бесконечности бытия смерть выглядела маленьким фрагментом, затерявшейся точкой на страницах истории. И тем не менее, мир потух за одну ночь. Легкая вязь судьбы превратилась в крест, придавивший плечи до земли.

Закутавшись в платье, безразличный к окружению молодой человек шагал сквозь толчею. Бледность Икуно, отстранённый взгляд остались незамеченными в многоликой массе. Для всех, кроме одного, внимательно следившим за молодым человеком. Глаза отмечали каждую незначительную деталь, каждый поворот головы. Грозный взгляд летел вслед за юношей до середины площади, пока что-то не отвлекло его внимание в поле зрения.

На небольшом расстоянии от молодого человека двигался некто, явно проявлявший интерес к юноше. Преследователь старался держать дистанцию, ловко кружа среди прохожих. Икуно даже не догадывался о подобном. И наверняка ничего не успел бы понять.

Преследователь внезапно начал резко сокращать расстояние. Изменение ситуации не осталось незамеченным для цепких глаз. Времени для размышления больше не было. Икуно вряд ли бы оглянулся, а если бы и успел, то, вероятно, удивился блеску клинка в руке быстро приближающегося человека. Преследователь почти настиг юношу, но, оказавшись в двух шагах, замер словно наткнувшись на невидимую стену. Тело пронзила судорга. Губы попытались втянуть воздух, но горлом захрипел кашель и хлынула кровь. Преследователь в ужасе опустил глаза. Из груди торчал клинок.

Незнакомец вынул лезвие быстрым движением и тело мешком свалилось на землю. Первый! Без промедления неизвестный рванулся вперед, мощным толчком в спину сметая юношу с пути. Икуно едва успел выставить руки, чтобы не влететь головой в стену монетной лавки. Ладонь смягчила удар. Клинок незнакомца сверкнул в воздухе, схлестнувшись с мечом уже готовым опуститься на темя юноши. Удар локтем в голову оглушил противника, не ожидавшего встретить сопротивление. Потеряв ориентацию, нападавший уже ничего не успел. Клинок незнакомца вонзился в горло. Второй!

Икуно тем временем обернулся, пытаясь понять происходящее. Увиденное запомнилось навсегда — перекошенное лицо с занесенной над головой катаной. Это был конец. И молодой человек понял это. И в тот миг, когда юноша закрыл глаза, приготовившись встретить неизбежную смерть, ничего не произошло. Ничего не случилось и дальше. Икуно открыл глаза. Над ним, сверкая клинком, возвышался неизвестный. Поверженый противник лежал у ног. Третий.

Юноша оторопело поднялся, опершись на отцовский меч, спрятанный под платьем. Незнакомец смотрел спокойным взглядом.

— Меч — это не костыль. Им рубят головы, — произнес сухо.

Икуно онемело уставился на неизвестного.

— Пойдем, — произнес тот. — У нас мало времени.

9

Начальник дворцовой стражи долго смотрел в зеркало, проверяя безупречность внешнего вида. Довольный увиденным, поднялся с циновки, пытаясь просунуть ножны в пояс.

Токунага ждал известий и не любил опаздывающих. Здесь, в окружении дворцовых стен, самурай чувствовал себя вполне уверенно, если не сказать — заслуженно. Честолюбивые амбиции были удовлетворены сполна. Жесткая воля и расчетливый ум дали ему возможность пробиться к вершине власти. Ее неповторимый вкус вначале пугал Токунагу почти абсолютной вседозволенностью. Высшее сословие купалось в роскоши и такая праздность поразила выходца из простой самурайской семьи. Токунага жаждал власти всем своим существом, пробиваясь к вершине год за годом. Должность начальника дворцовой стражи стала финалом его борьбы, основными орудиями которой были хитрость, лесть, коварство. И конечно, твердая рука, надежно державшая меч, за что начальника стражи уважали хатамото[51] самого сёгуна.

Размышления хозяина прервало появление слуги.

— К вам гость, — сообщил в поклоне.

— Кто?

— Худзияма.

— Проси.

Токунага придал себе важный вид. В комнату почтительно вошел хмурый самурай — недавний посетитель харчевни у рыночной площади.

— Что у тебя? — обеспокоенно спросил хозяин.

Начальник стражи отметил некую подавленность гостя.

— Случилось нечто странное, — растеряно сказал Худзияма, поклонившись.

— Не тяни.

— Наши люди мертвы, — сказал на одном дыхании гость.

— Что?!!

Токунага грозно наклонился.

— Как это возможно? — зарычал после возникшей паузы.

— Откровенно говоря, я не понимаю, что происходит, — пряча глаза, сказал самурай.

Хозяин вскочил.

— Дьявол!! Ты что, издеваешься надо мной?! Или решил подшутить?!! — закричал гневно.

Худзияма упал на колени, уткнувшись лицом в пол. Его шелковое платье приняло бесформенный вид. Голова с выбритым лбом и собранными на затылке волосами неподвижно застыла в знак покорности.

— Простите, господин. Я бы отважился на такие шутки, — почтительно выпалил самурай.

— Тогда в чем дело?! Что с воинами?

— Их тела лежат на рыночной площади, господин.

— Все трое?

— Да.

Токунага начал терять самообладание:

— Ты в своем уме?! Хочешь убедить меня в том, что монах преобразился в непобедимого Мусаси[52]?!

Худзияма слегка поднял голову:

— Это был не монах.

— А кто?

— Самурай, мой господин.

— Откуда он взялся?

— Мы не знаем.

— Черт знает что! — выругался Токунага.

Гость колебался. Хозяин поднялся и прошелся по комнате. Остановившись возле зеркала и увидев в нем свое искаженное злостью лицо, Токунага испытал минутный приступ отвращения. С зеркала на него глядело распухшее от сладострастия и вечной погоней за наживой изображение. Его даже трудно было назвать лицом, поскольку похоть, интриги и высокомерие превратили его в некое подобие свиного рыла. Запах ладана витавший в комнате напомнил о святилище, которое в детстве часто переступала нога хозяина. По всей видимости поучения священника ни оставили ни следа в его душе.

— Мой господин, это еще не все, — с трудом выговорил гость.

— Час от часу не легче… — пробормотал хозяин. — Что еще?

Худзияма потянулся к начальнику стражи и что-то прошептал на ухо.

— Что?! — воскликнул хозяин. — Ты с ума сошел?!! Это уже слишком!!

— Лучше бы я сошел с ума, — мрачно заметил гость.

Токунага сел. Голова разрывалась на части.

— Что все это значит? — вопросительно уставился на гостя. — Я ничего не понимаю.

— Я в такой же растерянности.

Токунага яростно ударил ножнами об пол.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?!! — заорал хозяин.

10

Прежде всего в облике незнакомца привлекали глаза. Тёмные, с затаённой где-то в глубине чертовщиной. Взгляд обладал пугающей притягательностью. Малейшие оттенки игры света в зрачках преобретали то спокойный, то угрожающий блеск. От плавных движений рук веяло внутренней силой. Бесстрастное лицо цвета слоновой кости завершало рисунок, полный противоречивых впечатлений. Во всем образе чувствовалась некая завершенность. Игры здесь не было. Скорее, абсолютная цельность характера.

Икуно бросал на гостя косые взгляды, ломая голову предположениями.

— Ты на мне дыру протрешь, — усмехнулся воин.

Матабэй несмотря на слабость держал руку на рукояти меча. Настороженость слуги не осталась незамеченной.

— Скажи своему другу, чтобы успокоился. Если мы оба начнем нервничать, то наделаем глупостей.

Юноша подал знак глазами. Слуга неохотно опустил клинок.

— Это Матабэй, мой слуга. — сказал Икуно.

— Это делает ему честь, — холодно произнес незнакомец. — Тем более с ранением отстаивать жизнь хозяина — это вдвойне благородно. Хотя и бесполезно.

— Что ты хочешь сказать? — спросил юноша.

— Ваша беспомощность вызывает у меня смешанные чувства восхищения и сожаления.

— Мы не так безобидны, как может показаться, — воинственно бросил Матабэй.

— Не сомневаюсь, — въедливо произнес воин. — Вероятно, внутренне вы готовы отразить штурм целого войска. Но поспешу вас разочаровать. Боюсь, что с вами справится и семилетний мальчишка.

— Господин, этот человек смеется над нами, — возмущенно произнес Матабэй.

— Смеюсь? — спокойно произнес гость и притворно вздохнул. — Нисколько. При взгляде на вас меня скорее тянет всплакнуть.

Матабэй попытался подняться, но Икуно остановил порыв слуги жестом.

— Кто ты? — обратился к гостю.

— Это не имеет значения, — отрезал воин. — Сейчас следует проявить интерес к другому.

— К чему?

Незнакомец многозначительно глянул на юношу, подталкивая к размышлениям о происшедшем. Икуно задумчиво опустил глаза. Гость поправил платье и подошел к огню. В свете пламени ярко заблестели украшенные бронзой ножны мечей. Темные волосы, собранные на затылке, и густая борода придавали незнакомцу дикий вид. Синие хакама и потрепанное платье на ватной подкладке, вплотную висевшее на плечах, только усиливали общее впечатление. Будто кимоно было снято с чужого, меньшего в размерах, тела.

— Не понимаю, — терзался Икуно в раздумьях.

Гость вынул флягу из-за пояса и сделал несколько глотков. Неторопливые движение кадыка на небритой шее незнакомца вызвали у Матабэя отвращение.

— Монахи говорят: если знаешь — значит сбился с Пути. Но это не твой случай, — меланхолично произнес гость. — Возможно, ты помочился на чужой дворик??

Матабею ирония гостя показалась несвоевременной.

— Этот человек издевается над нами! — воскликнул слуга.

Молодой человек мучительно соображал.

— И все же кто ты? — вернулся к старому вопросу.

— Ты поразительно настойчив, — ухмыльнулся воин. — Хотя я понимаю, что шок от пережитого сказывается на умственных способностях.

Икуно молчал.

— Видите ли, уважаемый, — обратился скорее к подозрительно поглядывающему слуге, гость, — я исходил из тех соображений, что свидание с прадедушкой вашему господину крайне нежелательно. Или мои труды были напрасны и он спешит в обьятья предков?

— Пока нет, — сдавленно сказал юноша.

Туманный ответ гостя так и не развеял сомнения. Воин понимающе кивнул и уставился на юношу с притворно озабоченным видом.

— Очевидно, я должен отблагодарить тебя, — сказал Икуно.

— Не старайся, — поднял руку незнакомец. — Лучше подумай о своем положении.

Кто-то наложил глаз на твою голову. И могу поспорить, что это не красотка из соседнего двора.

— Я не понимаю, что происходит, — упрямо повторил молодой человек.

— Эта фраза уже становится священной, — иронично подметил гость. — Подумай, возможно за последнее время случилось что-то необычное?

Воин выразительно посмотрел на раненого Матабэя. Икуно перекинулся со слугой быстрым взглядом.

— Возможно… — осторожно произнес Икуно, замолчав на полуфразе.

Видя нерешительность юноши, воин не стал форсировать ситуацию.

— Так или иначе, — невозмутимо продолжил гость, — сейчас ты мишень. Для противника ты весь на ладони. Вероятно, он знает кто ты и чего стоишь. Остается только затравить тебя как зверя и прикончить. В пику ему ты ничего не знаешь о враге. Ни силы, ни хватки. Ты как слепой котенок. Ты практически мёртв.

Матабэй побледнел. Тирада воина произвела магическое действие.

— Господин, нужно сообщить семье. Я мог бы… — пролепетал слуга.

— Это бесполезно. Ты не проедешь и половину пути, как хозяин потеряет голову и могу поспорить, вряд ли от женщины, — заверил незнакомец.

— Что ты предлагаешь? — спросил Икуно после напряженного молчания.

Гость пронзил ледяным взглядом.

— Ничего. Вы оба умрёте.

Матабэй с хозяином тупо уставились на воина. Смысл сказаного доходил постепенно, обволакивая удушливой петлёй.

— Что? — прошептал Матабэй.

Незнакомец хмуро молчал.

— Ты издеваешься? — заорал слуга. — Какого дьявола?! На кой нам нужен этот клоун?!

— Ты умрешь первым, — холодно бросил воин.

Матабей от неожиданности замолк.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Икуно.

— Если ты боишься смерти, она настигнет скорее, чем ты думаешь, — резко сказал незнакомец.

— Страх ослепляет разум? — догадался Икуно.

Гость замолчал, опустив глаза. А когда поднял — взгляд горел огнем.

— Отрешись от жизни. Смерть уже пришла к тебе. Время — это условность. Ты уже мертв. Прими это и ты поймешь, что бояться нечего. В этом суть бусидо.

Икуно вспомнил отцовские наставления о бусидо — пути воина и кодексе самураев. Прошлое вернулось.

— Я готов к смерти, — произнес юноша с достоинством.

Гость одобрительно кивнул и глаза его заиграли жизнью.

— Хорошо. Тогда я выведу вас отсюда.

— Что? — недоуменно спросил Икуно. — Разве мы не будем драться?

— Не болтай ерунды. Противник сильнее. Умереть достойно — почетно, но глупо.

Гость немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Воин уходит от смерти не потому, что боиться ее, а потому, что хочет поиграть с ней в прятки, — произнес убежденно. — Да и кроме того глупо было бы умереть, так и не узнав, кто твой противник.

Незнакомец вынул меч, занявшись чисткой лезвия. Икуно подошел к слуге.

— Ну и к чему вся эта чушь о бесстрашии, если мы бежим? — прошептал Матабэй.

— Во-первых, мы не бежим, а игрем в прятки, — важно поправил юноша.

— Ага, — с умным видом кивнул Матабэй. — А во-вторых?

— А во-вторых, очевидно, он хотел, чтобы мы расслабились и чувствовали себя комфортно.

— Ага, — снова кивнул Матабэй. — Ну, мне всегда становится лучше, когда меня уверяют, что я покойник.

— Вот видишь, — произнес Икуно. — Значит, все правильно.

— Определенно. Может закатим пирушку на радостях? — съязвил слуга.

— Не болтай ерунды.

Пока незнакомец осматривал оружие, у молодого человека осталось немного времени, что бы взвесить все плюсы и минусы своего положения. Не было никаких гарантий, что враг, кем бы он ни был, остановится на достигнутом. В одном воин прав — молить богов о милости бесполезно. Необходимая тактика — это действовать. Решительно и без промедления. Тогда остается шанс выжить. Один из принципов боевых искусств гласил: если вы не видите духа противника — имитируйте атаку или маневрируйте, дабы спровоцировать врага на выявление своих сил. Воистину пришло время вспомнить все то, чему учил его отец.

Хидзэн еще пребывал в блаженном неведении. Замок Нада спал под снежным покрывалом, в старом семейном саду по вечерам зажигали каменные фонари, вознося молитвы в благодарность за дни благоденствия. Икуно не знал, что несла за собой угроза, но хорошо помнил традиции клана. Вызов, брошенный члену семьи Ямадзаки — это вызов всему дому. Вполне может случится так, что бог войны Хачиман поднимет небесный меч над землями Хидзэна, ибо порой незначительная ссора могла стать причиной кровавой вражды между влиятельными домами Японии.

Юноша понимал всю щекотливость своего положения. Война пришла в его мир стихийно и неожиданно. В противостоянии необходима мудрость, дабы не поступиться честью семьи, но и не вызвать массовой кровавой резни. Вот только враг не оставил ему никаких шансов кроме как сражаться.

Стук в дверь прервал размышления. Гость слился со стеной, оголив меч. По знаку незнакомца Икуно открыл дверь.

— Наставник? — облегченно промолвил Икуно.

Дайю со свечой в руке вошел в комнату.

— Ты не один? — остановился в нерешительности при виде вооруженного незнакомца у стены.

— Не беспокойтесь. Это друзья, — успокоил юноша.

— Что это? — Дайю взглянул на заплывшую кровью повязку слуги.

Юноша переглянулся со слугой.

— Несчастный случай в гостинице. Отец погиб на пожаре.

— Какая беда! — скорбел священник. — А я думал, не случилось ли чего? Уже два часа возле монастыря болтается какой-то тип.

Незнакомец отделился от стены.

— Вы уверены? — бросил жестко.

— Да. Я обходил территорию и… Два клинка на его поясе… — рассеяно произнес священник. — Я еще подумал, что это странное место для свиданий.

Незнакомец повернулся к Икуно:

— Нас выследили. Нужно уходить.

— Но возможно это просто… — попытался возразить молодой человек.

— Немедленно! — громовым голосом произнес воин.

Зависла тишина.

— Что происходит? — наконец отозвался Дайю, перебрасывая недоуменный взгляд с Икуно на незнакомца.

— Мне грозит опасность, — отрывисто бросил юноша. — Я не могу оставаться в городе.

Икуно помог Матабэю подняться.

— Возьми только необходимое, — напомнил воин. — Собирайся быстрее.

Резким размашистым движением Икуно сгреб платья.

— Брось это! — остановил юношу воин. — У тебя есть меч. Это все, что тебе нужно. На тот свет ничего не возьмешь.

Икуно признал разумность доводов.

— Постойте! — поднял руку Дайю. — Вы не можете так идти. Вас очень быстро найдут.

— О чем вы, наставник?

— Одежда… Вам нужно сменить одежду.

— Старик прав, — согласился воин. — Но что нам одеть?

Дайю приложил руку к виску.

— Три монаха не вызовут подозрений, — сказал настойчиво. — Идемте. У меня есть старые платья.

11

Сумерки сгущались. Холодный северный ветер выбивал из глаз непрошеные слёзы. Три тени вышли из монастыря торопливым шагом, прижимаясь к высоким стенам.

— Быстрее, — подгонял воин, возглавляя шествие. — К полуночи нужно выйти из города.

Группа прибавила шагу. Матабэй, преодолевая боль, старался выдерживать темп. Воин похвально похлопал по плечу.

— Потерпи. За городом будет легче.

Миновав угол монастыря, Икуно остановился.

— В чем дело? — обернулся воин.

— Кажется, за нами идут.

Незнакомец быстрым движением вынул меч.

— Иди вперед. Я пойду замыкающим, — бросил юноше.

Икуно двинулся по улице, чувстствуя спиной дыхание слуги. Через сотню шагов Матабэй тронул за плечо.

— Господин.

— Что?

— Самурай исчез.

— Куда?

— Я не видел. Мы шли слишком быстро.

— О,боги! — взмолился юноша.

Икуно осмотрел улицу в обе стороны. Пустынный замерзший пейзаж.

— Вот что. Я вернусь назад. Жди меня здесь.

— Господин, я с вами, — насторожился слуга.

— Жди здесь, — произнес Икуно с нажимом. — Это приказ.

Матабэй недовольно повиновался. Крадучись заснеженной улицей молодой человек со страхом всматривался в окружающую тьму. Каждый тёмный угол дышал опасностью. Сердце бешено колотилось. Какой идиотизм! Неужели все мужество растеряно за беспечные годы в Эдо? Но разве бегство — достойное решение? Икуно нехотя проклинал судьбу, когда внезапно из тьмы вынырнули двое в бешеном танце клинков.

Противники схватились посреди улицы с животной яростью. Икуно узнал мелькавшее платье воина. Меч незнакомца теснил врага все дальше в темень. Противник отступал под градом ударов — воин явно превосходил в технике.

Внезапно за спиной возникла еще одна тень. Врагов было двое! Незнакомец, увлекшись схваткой, не замечал приближения противника. Враг прокрался мимо юноши, который вжался в стены монастыря. Действовать необходимо было немедленно. Повинуясь инстинкту, Икуно вынул меч, двинувшись вслед за тенью. Враг приближался к воину в надежде ударить сзади. Юноша следовал за противником с той же целью. Однако поразить врага со спины показалось не благородно. Времени больше не было. Противник вот-вот нанесет смертельный удар. Икуно в растерянности опустил меч.

— Эй! — заорал отчаянно.

Враг обернулся и, осознав, что раскрыт, принял единственно верное решение. Атаковать! Когда противник с леденящим кровь криком был уже в трёх шагах, Икуно отступил с линии атаки, подняв меч. Еще мгновение и клинок юноши содрогнулся под весом тела — враг налетел на лезвие. Конвульсия тела закончилась на земле. Противник был сражен.

Впереди раздался крик. Из темени появился незнакомец.

— Хорошо сделано, — похвалил, осматривая тело.

— Я убил его? — оправившись от потрясения, сказал Икуно.

— Скорее — да, чем — нет.

Воин махнул рукой:

— Идем, нужно спешить.

Молодой человек ошеломленно смотрел на тело.

— Я убил его, — шептал в исступлении.

— Ну да! — горячо крикнул воин. — Ты убил, заколол, завалил, отправил к предкам!

А теперь идем! Или ты собираешься прочитать заупокойную молитву?

Схватив юношу за рукав, воин потащил за собой. Косой снег забивал глаза. Колокол храма Токайдзи пробил полночь, когда беглецы вышли за черту города.

12

Полнолуние. Ночь радовала звездами. Снег искрился под взглядом Тсукиоми — бога луны. Лениво потрескивая, высокие сосны нерушимо возвышались над землей.

Несмотря на полыхавшее пламя, даже здесь, внутри заброшенного сарая, холодные взгляды богов синто[53] вызывали в душе мрачные предчувствия. Икуно жался к огню, дрожа всем телом. Воин краем глаза отметил состояние юноши.

— Держи, — бросил флягу.

Молодой человек ухватил сосуд с вином и сделал большой глоток. События последних суток стали решающими. Привычный мир потерял свои очетрания, открывшись в абсолютную непредсказуемость жизни.

— Жизнь — это схватка, — произнес воин, словно читая мысли попутчика. — Такова природа человеческого опыта.

Икуно судорожно перевел дыхание.

— Я убил человека, — сказал с горечью.

Воин сощурился под летящими искрами. Растерянность, которую мог позволить себе юноша, незнакомец оставил далеко позади. На своем веку довелось повидать всякого, и даже если перед ним внезапно возник бы властитель преисподней Эмма, воин вряд ли бы припал к земле в благоговейном трепете. Лицо этого человека было словно высечено из стали.

— Все умирают. Смерть пришла к нему в твоем облике.

— И все?… — спросил юноша затравленным голосом.

— Все! — безапелляционно подтвердил воин. — Здесь нечего добавить. Если ты надеешься услышать от меня слова оправдания или осуждения — ты зря тратишь время. Ты сделал то, что должен.

Молодому человеку аргументы незнакомца не внушали доверия:

— А как же милосердие Будды?

Незнакомец плотнее закутался в платье:

— Один из вас должен был остаться там. Сегодня удача на твоей стороне.

Юноша не смел заикнуться о потустороннем. Несколько лет назад отец провел его через процедуру обезглавливания человека, и Икуно предпологал, что поборол в себе недостойные воина сомнения и жалость в кровавом поединке. Но как показало время чрезмерное мягкосердечие прочно обосновалось в душе молодого человека.

Воин подкинул в огонь сухих веток:

— Правильное и неправильное существуют для тех, кто хочет уложить жизнь в одну формулу. Воин не мучает себя такими вопросами. Путь воина — это схватка. Как только ты засомневаешься — ты проиграл.

Юноша налился кровью. Икуно разбирала злость от того, что незнакомец с напыщенной небрежностью рассуждал о вещах, понимание которых давалось молодому человеку с таким трудом. А возможно масла в огонь подлило и осознание собственной беспомощности перед ударами судьбы.

— Ты оправдываешь вседозволеность?

В ответ на обвинения юноши незнакомец лениво сьежился.

— Я не знаю, что такое благо в отличие от тебя. — Воин смерял юношу тяжелым взором. — Я доверяю мудрости предков и позволяю ей вести меня по жизни.

— И даже ад тебя не пугает?

Воин удивленно поднял брови:

— Разве в твоей жизни ада недостаточно?

Замечание незнакомца задело юношу. Он понял шаткость своей позиции, особенно в свете минувших событий. Но Икуно не спешил сдаваться.

— Боги посылают нам испытания для возвышения души, — произнес слабым голосом первое попавшееся оправдание и вызывающе посмотрел на воина.

Незнакомец заметил неуверенность молодого человека. И то, что юноша затеял спор указывало на глубокую внутреннюю борьбу. Икуно проходил через непривычный для себя период в жизни. Через время, когда основание уходит из-под ног.

— Твои боги играют в странные игры, — с хандрой в голосе сказал воин. — После круговерти борьбы за выживание пугают адским пламенем или еще чем похлеще. Разве человек должен строить свой путь на страхе?

Икуно не ожидал от незнакомца такой смелой мысли. Только отчаянный человек мог состязаться с богами. А судя по всему, воину бравости хватало с лихвой.

— Мы всего лишь пыль на ветру, — высказал убеждение юноша.

— Да, мы пыль на ветру, — вымолвил незнакомец и грозно произнес: — но не рабы!

— Что ты хочешь сказать?

Воин какое-то время неотрывно смотрел на пламя. Со стороны могло показаться, что в нем боролись противоречивые чувства. Но мимика его лица осталась неизменной. И можно было лишь гадать что тревожило его сердце и тревожило ли?

— Когда ты выйдешь за пределы верного и неверного, ты сможешь проявить себя.

Как ни старался Икуно внимать загадочным словам незнакомца, из этого ничего не получалось. Юношей владели слишком сильные эмоции.

— Убийство не может быть оправдано. — Молодой человек поник головой.

Воин разворошил костер старыми ржавыми щипцами.

— Ты опять мучаешь голову несущественными вещами, — произнес рассудительным тоном. — Да, смерть неприятная попутчица. Но если хочешь жить правильно — ты выбрал не тот путь. Возвращайся в монастырь и утешайся праведностью. Путь воина не дает ответов, а только ставит вопросы. Загоняя себя в рамки морали, ты ограничиваешь свой опыт.

Учитывая малоприятное положение в котором оказался юноша, можно легко сбится с пути. Икуно понимал всю опасность скорополительных решений. Собственно говоря он доверился этому малознакомому человеку, потому что проявил нерасторопность в принятии собственных решений. Правильным ли было бежать из Эдо? Возможно стоило обратится к властям? Иногда приходится принимать ответственность на свой страх и риск. Но отец всегда учил, что его жизнь принадлежит клану, а значит каждый поступок требовал взвешенных решений, дабы не поступиться честью семьи. Молодой человек остро нуждался в помощи старших наставников, а именно господина Ицуери — главы клана. И хотя путь самурая требовал отбросить расчеты и соображения, смело бросившись под мечи врага, Икуно не мог позволить себе безрассудство, и не потому что боялся. В нем проснулся охотник. А охотники всегда бьют только наверняка, когда добыче некуда бежать.

Несмотря на замкнутость, незнакомец вызвал расположение в юноше с первого взгляда. И дело было даже не в признательности за его благородство. Некое звериное чутье подсказывало, что на воина можно положиться. В конце концов незнакомец рисковал своей жизнью, а прихотью это не назовешь. Даже если самураи считали привычным для себя делом встречу с опасностью и таков был их долг, подобное поведение естественно для воина на службе у господина. А для того, что бы помогать чужаку, нужно иметь либо сострадательное сердце либо быть наемником. Но за все время воин даже не заикнулся о вознаграждении, что добавляло очки в его пользу.

Облокотившись о ножны, незнакомец любовался огненной стихией.

— С чего ты решил, что я хочу быть воином? — упрямо бросил Икуно.

Воин откликнулся сразу, будто думал о том же.

— Это не вопрос твоего выбора, — сказал без колебаний. — Это уже внутри тебя.

— Откуда ты…?

— Ты с успехом доказал это, — прервал самурай. — И только твой разум не хочет соглашаться.

Доводы незнакомца загнали молодого человека в ловушку. Но почему воин проявляет такую настойчивость? Это уже переходит границы дозволенного. Только юноше решать свою судьбу.

— Если я убил человека, это еще ничего не значит, — сердито возразил Икуно.

— Дело не в убийстве.

— А в чем?

— Ты переступил через привязанность к жизни. Вспомни, когда ты сражался, ты не думал ни о чем.

Даже если предположения воина имеют основания, это не дает ему право навязывать свое мнение. И почему именно сейчас? Рука юноши не знала рукояти катаны около пяти лет — с тех пор как он покинул дом и отдался обучению искусствам. Однако с другой стороны разве путь воина не логичное продолжение его желания служить клану? Что же заставляет отчаянно сопротивляться? Страх? Нет. Скорее всего здесь замешаны чувства к матери. Молодой человек иногда ловил себя на том, что мысленно винил отца в материнской смерти. В том, что служба клану была для него важнее жены и мать увяла без внимания со стороны Иттэя. Несомненно это была глупая несуразица, но Икуно не мог выбросить ее из головы. И вероятно это послужило мотивом для того, что бы отправиться в столицу. На путь воина необходимо вступать с чистым сердцем, а юноша понял, что не готов кривить душой.

— Давай так, — сказал Икуно. — Я обязан тебе жизнью. Сколько ты хочешь?

Беседа приняла неожиданный поворот.

— И много дашь? — в голосе незнакомца прозвучали нотки алчности.

— Все, что есть.

Бахвальство молодого человека бросалось в глаза.

— Ты слишком высоко себя ценишь, — бесстрастно проронил воин.

— Жизнь всегда ценится дорого.

— Жизнь не стоит ни гроша.

Юноша ждал в надежде, что в воине проснется шкурный интерес. Вопреки всему незнакомец не оправдал его ожиданий. Воин отвернулся к огню с видом полного безразличия.

Молодой человек совершенно запутался, стараясь определить намерения попутчика.

— И какова разница? — не отставал юноша.

— Между нами? — краем глаза повел воин.

Юноша кивнул.

— Я ничего не стою, — с полным хладнокровием сказал незнакомец. — А ты — вдвойне, дырка от бублика. Было бы нечесно брать с тебя деньги. Будда этого не одобрил бы.

Икуно не нашел ничего забавного в иронии незнакомца.

— Странно, мне показалось, что моя голова, в свете последних событий, резко поднялась в цене, — произнес, недружелюбно поглядывая на спутника.

— Тот, кто дорожит своей жизнью, как правило не стоит ничего.

Икуно пропустил намек мимо ушей:

— Возможно. Но разве это не шанс для тебя схватить куш на пустом месте?

Подловить незнакомца оказалось не так просто.

— Я не могу играть на твоих глубоких чувствах любви к своим ягодицам, — сказал тот едко. — Все божества проклянут меня.

Молодому человеку надоело терпеть насмешки спутника.

— Перестань клеить дурака и назови свою цену! — рявкнул юноша.

Незнакомец поднялся, потянулся всем телом, словно испытывая терпение молодого человека и неожиданно заявил:

— Меч!

— Что? — вытаращился Икуно.

— Я хочу меч. — Воин протянул руку к мечу юноши.

Икуно отшатнулся:

— Это невозможно.

— Почему?

— Это меч отца, — оторопело пробормотал юноша.

— Ну и что? — пренебрежительно спросил воин.

Икуно прижал меч к груди. Посягательство на семейную реликвию вызвало в нем справедливый гнев.

— Это моя память! — произнес с трепетом. — Ей нет цены.

Священные чувства юноши не произвели на воина никакого впечатления.

— И что ты будешь делать с ним? — спросил насмешливо. — Повесишь на стену и долгими зимними вечерами будешь сдувать пыль, умиляясь отцовской доблести? Жалеть себя и проклинать судьбу? Ты ведь большего не стоишь.

Юноша вспыхнул от негодования:

— Не тебе судить меня!

— Не мне, — кивнул самурай. — Но и не тебе.

— Чего ты добиваешься?

Незнакомец присел, глядя молодому человеку в глаза с неподдельным азартом:

— Спроси себя — чего хотел бы отец?

— Дьявол, тебе какое дело?!

Воин гордо поднялся над юношей.

— Я воин. Твой отец был воин. А кто ты? Никто. Червь, оплакивающий свою судьбу!

— Ты не имеешь права!

— Имею! Ты мне должен! — с жаром вымолвил незнакомец. — Но если я спас жизнь червя, мне не нужны деньги!

Гнетущая тишина зависла в воздухе. Молодой человек подавленно замолк. В голове все смешалось. Алые языки пламени проникали в самое сердце. Юноша вспомнил о празднике мальчиков. В те дни дома украшали листьями ириса, старшие передавали младшим древнее оружие рода, переходящее из поколения в поколение, а на деревянных шестах прикрепляли вырезанных из бумаги карпов. Рыба символизировала стойкость и упорство перед лицом бед и напастей.

Завывание ветра за стенами сарая бросало в дрожь. Юноше казалось, что стая крылатых чудовищ — тэнгу — собралась вокруг постройки в надежде полакомится человеческим мясом. Икуно обернулся и окинул тревожным взглядом Матабэя. Слуга дремал под одеялом из барсучьей шкуры. Похоже, что боль отступила.

Молодой человек устало вздохнул. Жаль, что на празднике мальчиков никто не упоминал, что стяжать воинскую доблесть — занятие не из легких.

— Отец был далек для меня, — заговорил юноша. — С тех пор, как я покинул дом, прошли годы. Учеба в конфуцианской школе, городской блеск, внешний лоск казались мне вершиной счастья. Отец же никогда не покидал пределов провинции, не считая участия в битвах в молодые годы. Я не понимал его. Похоронить себя заживо среди окружения из низшего сословия в глупой привязанности к дому Ямадзаки и поклонении кодексу самураев. Это казалось мне нелепостью, в то время как карьера открывала путь на вершину могущества и успеха.

— Что же изменилось? — промолвил самурай мягко.

— Ничего. Изменился я.

Воин вопрошающе поднял брови.

— Настоящая ценность — это семья. Те, кого мы любим, — сказал юноша.

Икуно опустил глаза.

— Я хочу служить семье. Как требует долг. Как служил мой отец.

Незнакомец глубоко вздохнул.

— Ты будешь учить меня? — высказал пожелание юноша. — Я хочу постигнуть бусидо.

Воин долго смотрел испытующим взглядом. Икуно выдержал осмотр, подтвердив серьезность намерений.

— Что ж, я рад, что ты принял свою судьбу, — серьезно произнес незнакомец.

— Как мне называть тебя?

— Меня зовут Накано Кихэй. Я рёнин. И с этого часа я к твоим услугам.

13

Вечером семнадцатого дня первого месяца у железных ворот замка Инобу, родового поместья клана Танго, остановились трое. Шел густой снег, хотя ранняя весна уже подбиралась к порогу. Страж, возникнув темным пятном, преградил путь. Пытаясь разглядеть чужаков под заснеженными платьями, приложил руку к виску, заслоняясь от снега. Вторая крепко обняла рукоять меча.

— Кто вы? — произнес громко, стараясь перекричать свист ветра.

— Смиренные монахи просят приюта от непогоды, — ответил крепкого сложения странник, выйдя вперед.

Страж окинул пришельцев недоверчивым взглядом. Господин не давал никаких распоряжений относительно гостей.

— Проваливайте. Мы не подаем нищим, — ответил воин.

Непоколебимость стража смутила странников.

— У нас известия для князя Танго, — подал голос второй монах, кутаясь замерзшими пальцами в обледеневшее платье. — Это важно.

— Ваши сказки мне надоели, — бросил страж. — Приюта здесь не будет. Князь не принимает голодранцев.

Первый монах приблизился вплотную, схватив воина мёртвой хваткой за руку, державшую меч. Сжатие было настолько сильным, что воин побледнел от боли.

— Сын мой, — произнес монах, — прояви милосердие. Или ты позабыл о заповедях Будды? Это большой грех.

Воин попытался вырваться. Видя, что слова о святой истине не проникли в сердце стража, монах второй рукой сдавил шею несчастного. Воин сполз в снег.

— Зачем ты это сделал? — воскликнул второй странник.

— Этот грешник не любит Будду, — отозвался монах и, прочитав испуг на лице спутника, добавил: — Не беспокойся, оклемается.

Третий монах, осматривая отдыхавшего в снегу, клацая зубами, пробормотал:

— Хотя прием не самый радостный, мне плевать. Я хочу есть, пить и спать. И, если возможно, с женщиной.

— Матабэй прав, — промолвил первый. — Как это ни странно, но я бы лег даже с мужчиной, только в теплой комнате и после обильного ужина.

Второй закашлялся.

— Боюсь, что если мы подобным образом, — указал на бесчувственного воина, — продолжим и дальше, наш визит сочтут нескромным.

— Скромность украшает болванов, — огрызнулся первый. — Если мы скромно простоим на холоде еще час, то мы так же скромно отправимся к предкам. Поэтому предлагаю навестить грешников и принять исповедь о недостойном отношении к слугам божим.

— Да будет так, — согласился третий.

Спутники направились во внутренний двор, по колени увязая в снегу.

14

Князь Танго Масамори отрешенно рассматривал рисунок китайской вазы, когда доложили о гостях. Красота росписи явно не трогала хозяина. Мысли Масамори блуждали далеко. Недавняя смерть сына потрясла семью Танго и князь всячески пытался рассеять мрачную подавленость.

— Какого дьявола, Уджиро, — хрипло произнес Масамори, уставившись на роспись. — Я никого не жду.

В церемониальном зале было прохладно. Покоями замка уже третью неделю витала тишина. Возле буцудана — домашнего алтаря — беспрерывно горели свечи. К ним изредка приходили родственники, что бы помолится об усопшем Таданао. Князь наотрез отказал бонзе проводить прощальную церемонию. Священники вызывали в нем отвращение в последние дни. Особенно когда они своими заунывными голосами нараспев читали сутры. Слуги побаивались, что князь от горя лишился рассудка.

Самурай, застыв в поклоне, ждал указаний.

— Кто это? — спросил князь, не отрывая глаз от вазы.

— Трое бродячих монахов, — доложил самурай. — Во внутреннем дворе.

— Гони их в три шеи! — выкрикнул Масамори. — Какого черта ты их впустил?

Воин склонился еще ниже.

— Я не впускал их, господин.

— Что?! — Танго перевел взгляд на слугу. — Как они оказались здесь?

У самурая пересохло в горле.

— Незнаю, господин, — ответил шепотом. — Стражник у ворот лежал без чувств.

Лицо князя перекосилось от гнева.

— Ты шутишь?! — поднялся Масамори. — Или боги синто лишили тебя разума?!

Самурай не смел поднять головы.

— Нисколько, мой господин. Один из монахов утверждает, что у него для вас важные новости.

Танго прикоснулся к бороде. К нему вернулось самообладание.

— Велеть прогнать их? — кротко спросил самурай.

Поразмыслив, князь отбросил сомнения.

— Нет, — приказал зычным голосом. — Веди в зал для гостей.

Самурай поднялся и отбил поклон со словами:

— Я предупрежу стражу. Это могут быть разбойники.

Танго кисло усмехнулся:

— Уджиро, нужно быть последним болваном, чтобы отважиться на подобное.

Теперь же, рассматривая гостей в тусклом свете фонарей, Масамори невольно съежился, настолько жалко выглядели спутники после зимней стужи. Зима отступала с последним яростным боем, не желая отдавать весне свои владения. Платья, растаяв в теплых покоях замка, приняли неприглядный вид. С ткани на каменные плиты замка стекала вода. Гости, все еще дрожа от холода, чувствовали себя неудобно под пристальным взором князя.

— Примите благодарность, господин, за вашу доброту. Мы долго были в пути, — произнес с поклоном высокий монах.

— Как вы оказались в имении? — грубо оборвал Масамори.

— Мы проделали путь из Эдо и… — попытался обьяснить странник.

— Я не об этом, — перебил князь. — Как вы попали внутрь?

Монахи смущенно затоптались на месте.

— Дело в том, господин, что страж у ворот видимо основательно замерз и свалился без чувств, — ответил монах.

— Замерз? — Масамори подозрительно сощурился.

— Да. Боюсь, что служба подорвала здровье несчастного. Вам нужно беречь своих воинов. Они столь хрупки.

Князь покраснел от возмущения.

— И мы, понадеявшись на то, что благородные господа не откажут служителям веры в приюте, позволили себе вольность — вступить в вашу обитель.

Масамори проглотил хитрость монаха.

— Кто вы? — не сводя пристального взора со спутников, промолвил князь.

— Мы смиренные служители Будды. И всю ночь готовы молить богов о благосклонности к этому дому.

— Вы злоупотребляете моим терпением! — бросил Масамори и обратился к страже: — Обыскать их!

Самураи окружили монахов. Спутники, измотанные дорогой, прижались друг к другу. Окажись это западней у гостей не было бы никаких шансов.

— И что ты скажешь на это? — обратился Накано к юноше.

Молодой человек не потерял присутствия духа и бойко отозвался:

— Ничего. Закон гостеприимства. Сначала устроят порку, а потом будут ублажать.

— Насчет ублажения не скажу, но первое — это уж слишком. Я голоден. И к тому же продрог. А при подобном сочетании я еще и зол. И мой меч знает только мою руку.

На этих словах Накано вынул катану из-под платья. Самураи отпрянули, воинственно вскинув мечи. Встреча накалилась до предела. Необходимо было действовать.

Икуно поднял руки:

— Прошу вас, успокойтесь! Я буду говорить с князем, — прокричал юноша.

Масамори переглянулся с Уджиро и подал знак. Молодого монаха подвели к хозяину, держа клинки наготове у груди гостя.

Юноша преклонил колено:

— Мое имя — Ямадзаки Икуно, — произнес почтительно.

— Ты — Ямадзаки? — глаза князя расширились.

Скрывать дальше не было необходимости.

— Да, господин, — сказал молодой человек дрожащим от волнения голосом. — Я сын Ямадзаки Иттэя.

— Мастера Иттэя? — князь подался вперед.

— Да, господин. Мой отец имел честь погибнуть в одну ночь и в одном месте с вашим сыном.

Откровения молодого человека разили в самое сердце. У Масамори отобрало речь. Князь сьежился, словно от порывов северного ветра. Когда хозяин поднял голову, взгляд темных глаз был мрачнее тучи.

— Вам нужно принять ванну. Через час я жду вас к ужину, — благосклонно произнес даймё Танго.

Большой зал пустовал. Сквозняки, гуляя по замку, колыхали огонь свечей. Блики пламени косыми тенями ложились на лица троих. Рука князя дрожала. Масамори разлил сакэ из бутыли в чарки гостей. Наполняя свою, хозяин неосторожным движением опрокинул чашу. Неловкость положения скрасила слабая улыбка князя.

— Прошу прощения, мои манеры оставляют желать лучшего, — смущенно произнес Масамори.

— Мы рады быть гостями вашего дома, — с легким поклоном сказал Икуно.

Накано вежливо молчал, искоса осматривая зал. Князь заметил скользящий взгляд воина.

— Я отпустил слуг, — ответил Масамори на невысказанную мысль гостя. — Им ни к чему слышать наш разговор.

Сакэ обожгло горло. Князю кусок не лез в рот, но он предложил гостям заняться трапезой. И пока те увлеченно уплетали рис, Масамори краем глаза присматривался к спутникам. Можно сказать, что его занимали не столько сами гости, как предмет розговора. Танго мечтал, что со временем коридоры замка огласят взрывы детского смеха, что он будет держать на руках своих внуков и рассказывать им предания о богах и демонах. Вот только боги жестоко посмеялись над ним.

— Вы, должно быть, основательно промерзли за время пути? — произнес князь, стараясь отогнать черные мысли.

— С этим можно смириться, — ответил Икуно, лакомясь рыбой. — Моему слуге, Матабэю, сложнее втройне. Кроме голода и холода, он истоковался по женскому обществу.

Масамори не примкнул показать благоволение.

— Если ваш слуга даже среди стужи размышляет о женщинах, вам определенно повезло. Это неординарная личность, — промолвил с уважением.

— Матабэй служил моему отцу.

Масамори кивнул.

— Не беспокойтесь, я распорядился, чтобы его хорошо накормили. Насчет остального… — усмехнулся князь. — Могу обещать только теплую постель. Поместье не может похвастаться обилием женщин.

Икуно хотелось выдержать все нормы этикета, но голодный желудок настоятельно требовал пищи. Молодой человек поддался зову плоти и с помощью хаси закладывал рис за обе щеки, боясь показаться отвратительным.

Масамори отметил, что гости с аппетитом уплетают кушанья:

— С другой стороны я вижу, что вы отдаете предпочтение хорошей трапезе перед женским обществом.

— Наше поведение продиктовано эгоизмом — заботой о собственном выживании, — промолвил Накано с набитым ртом.

— Учитывая ваше положение, я могу это понять, — огорошил князь.

Спутники недоумённо перекинулись взглядами.

— Вы не знаете? — князь наполнил чарки. — В Эдо вы обьявлены в розыск.

Гости смолкли. Неожиданная новость застряла в горле комом. Никто из них не ожидал такого резонанса. Статус беглецов внушал определенные опасения.

— Угощайтесь, прошу вас, — произнес Масамори спокойно.

— Надеюсь, — спросил Икуно, — это не трапеза перед казнью?

Накано посмотрел на князя с ни меньшим любопытством. Танго не стал испытывать терпение гостей.

— Можете не беспокоиться, — сказал ровным голосом.

Никто из путников не ждал милостей от судьбы. Поэтому их беспокойство было вполе обьяснимо.

— Но почему? — вопросительно посмотрел юноша. — Почему вы приняли нас?

— Почему? — Князь отрывистым движением опрокинул чашу в горло. — Чесно говоря, в последнее время многие вещи стали для меня безразличны. Мне безразлично, кого вы убили и кому перешли дорогу. Политика меня не интересует. И кроме того, я знал вашего отца. Это был безупречный воин.

Танго долго смотрел куда-то в полутьму зала, туда, где свет ламп тускнел и смешивался с темнотой. Той темнотой, что забрала у него сына.

— Вы потеряли отца, я потерял сына. Остальное не имеет значения.

Икуно отдал должное благородству князя. Юноша проникся почтением к седому старику.

— Разве не поэтому вы пришли в мой дом? — спросил Танго, придя в себя.

— Отчасти, — молодой человек осекся.

— Как бы там не было, дома вам появляться не разумно, — заботливо высказался князь. — Надеюсь вы это понимаете?

Икуно не хотелось будоражить воспоминания о Хидзэне.

— Дорога стала моим домом. Теперь, боюсь, это надолго, — сказал юноша в каком-то плохом предчувствии.

— Для воина такое состояние — обыденность, — поспешил успокоить князь. — Если честь самурая чиста, беспокоиться не о чем.

— Я не запятнал честь семьи.

Ночь обещала быть долгой. Сегодня Танго хотел поговорить с богами. Сегодня его душа стремилась услышать предков. Тех, кто жил на этой земле из столетия в столетие, почитал природу, понимал пение ручья и крик фазана, тех, кто находил в жизни глубокий смысл. Танго отчаянно жаждал этого знания, ибо в последнее время он терял веру.

— Жизнь иногда ставит нас перед воистину трудным выбором. В чем ваша ситуация? — промолвил князь удрученно.

Гости переглянулись и поняли друг друга без слов.

— Мы убили несколько людей, — решил открыться юноша.

Танго не повел и бровью:

— Это был честный поединок?

— Это был бой на выживание, — бросил Кихэй.

— В чем же ваша вина?

Пришло время сказать главное. Икуно отложил хаси в сторону.

— Только в том, что я сын своего отца.

— Простите?

Масамори ждал обьяснений. Юноша не стал оттягивать.

— Я искал убийцу.

— Убийцу?

— Да. Убийцу моего отца.

В зале повисла тишина. Масамори, собираясь разлить сакэ, опустил бутыль.

— Вашего отца? — Танго подумал, что вино вскружило юноше голову. — Но разве Иттэй не погиб в огне?

— Нет, господин. Мой отец и ваш сын Танго Таданао были убиты.

Князь, все еще держа руку на бутыли, онемело смотрел на юношу.

— Что вы сказали? — произнес еле слышно.

Молодой человек, превозмогая себя, повторил сказанное.

— Мне жаль приносить вам горькую весть, но вы должны знать. Вашего сына Таданао убили.

Масамори побелел.

— Это невозможно.

Икуно сочувственно молчал. Небеса разверзлись перед князем во второй раз.

— Вы путаете, молодой человек, — испуганно улыбнулся Танго. — Я видел пепел и…

Князь с перекошенным от боли лицом всматривался в молодого гостя.

— Если вы не верите мне, возможно, поверите очевидцу, — прятал глаза Икуно.

— У вас есть свидетель?

— Да.

— Кто это?

— Мой слуга, Ододзэ Матабэй. Ему удалось чудом выжить в том аду.

Ошеломленный взгляд князя застыл на молодом человеке. Масамори отчаянно жаждал, чтобы все происходящее оказалось не более чем нелепым сном. Но беспощадный в своей твердости взгляд юноши убеждал в обратном.

Часть 3

1

Во дворе сидели двое. Икуно, хмурый подобно грозовой туче, тщательно осматривал катану, изредка касаясь точильным камнем. Такаги, с беззаботностью летнего ветра, неотрывно следил за движением рук рёнина, сосредоточенность которого пытался изобразить на лице. Подражание мальца не могло не вызвать улыбку, растворив серые краски грусти.

Следопыт вспоминал брата, Курандо. Пожалуй они были одного возраста с мальцом, когда озорничая жарили каштаны на костре, находя удовольствие в столь простых вещах как бездонное небо, запах горелой скорлупы и облака пряного дыма. Их амбиции были вполне удовлетворены этой малостью. И никто не мог помыслить о том, что со временем многое пламя огня, питавшее чувтсва навсегда потеряет ценность в свете новых, более важных вещей. Кто знал, что игра в смелость перед треском взрывающихся в костре каштанов переростет в соперничество в доблести перед лицом всего воинства клана. Как оказалось, начав играть в детстве они уже не знали как остановиться. Баловство потеряло свою невинность. Похоже, что игры перестают быть интересными, если относиться к ним слишком серьезно.

Такаги протянул руку по направлению к мечу, заметив внимание к своей персоне.

— Хочешь клинок? — спросил Икуно.

Малец кивнул.

— Если я расстанусь с ним хоть на мгновение, меч обидится и перестанет служить мне, — сказал следопыт с нарочитой серьезностью. — Для начала тебе нужно с ним подружиться.

Икуно вложил клинок в ножны.

— Будем знакомиться постепенно. Сегодня ты вытащишь катану ровно наполовину. Меч должен к тебе привыкнуть. Впрочем, как и ты к нему. А это дело не одного дня. Согласен? — произнес внушительно.

Глаза мальца светились ясностью и пониманием.

— Что ж, пробуй. Но только наполовину, — предупредил рёнин. — Иначе нам обоим не сдобровать.

Такаги осторожно ухватил рукоять, потянув клинок на себя. Белая змея стали медленно выползла на свет, сверкая на утреннем солнце гладкой чешуей. На полпути малец предусмотрительно остановился, взглянув в глаза Икуно.

— Схватываешь на лету, — одобрительно сказал следопыт.

Завороженным взглядом Такаги осматривал гладкую поверхность меча. Безупречность клинка не вызывала никаках сомнений. И все же, скореее бессознательно, малец решил испробовать лезвие рукой. Касание обожгло палец. Кровь выступила моментально. Икуно одним движением загнал клинок в ножны. Такаги, не выдавая беспокойства, озадаченно повертел пальцем.

— Болит? — спросил следопыт.

Малец пожал плечами и провел рукой по ножнам со спокойствием достойным бывалого воина. Матабэй наблюдал сцену с веранды.

— Храбрый парень, — заметил рёнин, подойдя к старику. — Только молчаливый. Что с ним?

Хозяин опустил голову.

— Мать Такаги зарубили у него на глазах, — сказал с грустью. — С тех пор он онемел. Что тут сделаешь?

Слова старика прозвучали в утренней тишине, словно удар монастырского колокола.

— Кто? — только и спросил следопыт.

Матабэй вздохнул, наблюдая как малец ковыряется в земле. Воспоминания никак нельзя было назвать приятными, но настойчивый взгляд рёнина требовал ответа.

— Содзо, утитонин даймё, — сказал сдержанно.

— За что?

— Содзо — человек яростного нрава. Покойная была неосторожна в словах, — Матабэй положил руку на лоб. — Я даже не знаю, как Такаги живется с этим. Могу только догадываться, поскольку улыбка касается его губ очень редко.

В неожиданно зависшей тишине шелест листьев зазвучал пронзительней. Резкие порывы ветра принесли прохладу с высоких холмов. Под мелькающими среди туч лучами Аматэрасу природа возрождалась к жизни после ночного сна.

— Содзо избежал наказания?

Старик недовольно выругался:

— Меньше года тюрьмы — вот и все наказание! Дайме вытянул Содзо и тот верен ему как пёс. — Матабэй обреченно махнул головой. — Мой сын давно беседует с богами. А если я рискну встать на защиту чести, кто позаботится о семье?!

Горечь струилась в каждом слове хозяина. Здесь было о чем задуматься. Самурайская честь с ее обычаем кровной мести все еще играла в крови старого слуги и воина клана Ямадзаки. И хотя Матабэй давно отошел от службы, предавшись более мирному занятию в лице земледелия, что и приличествовало возрасту старика, но военное прошлое не давало покоя.

Незная чем утешить, Икуно сказал обычное:

— Пути богов нам неведомы.

Матабэй промолчал, размышляя о привратностях судьбы — хитрой и коварной бестии.

— Как вам спалось, господин? — решил сменить тему.

— Какой я тебе, господин, Мата? — с иронией произнес следопыт, просовывая большой меч в оби.

Матабэй взял в руки малый клинок и, оголив лезвие, внимательным взглядом пробежал по гравировке на стали — отличительном знаке кузнеца дома Ямадзаки.

— Наш род служил клану Ямадзаки много поколений, — сказал важно, с оттенком ностальгии.

Заметив подозрительную влажность на глазах старика, Икуно сердито забрал меч и умелым движением уложил под пояс.

— Вот именно, клану, — уточнил прохладно и добавил: — Я давно живу один.

Замечание гостя не произвело на хозяина магического действия.

— Вы все еще часть семьи, господин. — упрямо повторил Матабэй, уныло прищурившись. — Жаль, я стар и не могу отдать дань чести господину Ямадзаки. Вы давно виделись?

Икуно немного помолчал, пытаясь отогнать непрошеные мысли.

— Ты сам знаешь… С тех самых пор… — произнес нехотя.

Старик опустил глаза в землю.

— Это слишком долго, — вздохнул устало.

Рёнин отстраненно уставился на беззаботно игравшего мальца. Вся тяжесть прошедших лет навалилась на плечи в неловком молчании. С тех пор, как он покинул дом, прошло больше двадцати лет. Годы скитаний не прошли даром. Жизнь оставила отпечаток на правой щеке в виде косого шрама — подарка разбойника из Осаки. А сколько всего еще было: холодные ветра Одовары, снежные вершины острова Кюсю, улыбки куртизанок из Эгути, ярость самураев Идзумо. Жизнь напропалую играла с ним в прятки. И в этом суровом, иногда хмельном танце, часто проходившем по острию лезвия каждый миг приобретал неповторимый вкус, каждое дыхание — единственный оттенок. То, что пожалуй, никогда бы не случилось будь он хоть немного поосмотрительней, как часто навещивала мать. Безудержность стала его сестрой слишком рано. Возможно, благодаря ей он все еще дышал, дышал полной грудью.

— Вы все еще ганяетесь за призраками? — голос старика звучал глухо.

Следопыт встрепенулся, окинув хозяина пристальным взором.

— Возможно, — сказал усмехнувшись, глядя куда-то в пространство.

Матабэй недоверчиво покачал головой.

— У этого пути нет конца, господин, — произнес сокрушенно.

Следопыт, казалось не слышал хозяина, погрузившись в поток мыслей, которые пытался гнать от себя уже не первый год. Но иногда время вскрывало острым лезвием твердый камень памяти, и там где уже были похоронены тысячи надежд вдруг мелькал слабый проблеск света.

— Все заканчивается когда-то, — наконец произнес твердо.

— Я знаю, но… — хотел возразить хозяин.

— Забудь об этом, Мата. Я в порядке, — прервал Икуно старика, будучи не в настроении для такой беседы.

— Ну, если вы в этом уверены, значит все действительно плохо. Только идиоты утверждают, что они не идиоты, — лукаво посмотрел Матабэй. — Я беспокоюсь о вас. А еще о тех женщинах, которые оставлены без внимания из-за ваших чудачеств.

Рёнин подозрительно покосился на старика.

— Старый плут, — хлопнул хозяина по плечу.

— Тем более, когда ночи так коротки, — невинно добавил Матабэй.

Хитроватый вид хозяина внушал беспокойство.

— К чему ты клонишь?

Старик изобразил забавную мину.

— Неужели вы спали сегодня? — хитро подмигнул.

Следопыт в шутку погрозил кулаком.

. — Ты невыносим. Даже ничего не придумывай. Я не притронулся к ней и пальцем.

— Неужели? — с сомнением глянул Матабэй. — А я успел заметить, что девушка довольно недурна.

— Когда это ты успел?

— Сегодня под утро.

— Та-ак, — протянул Икуно, стараясь сдержать возмущение. — Ну, ты вряд ли поверишь в то, что мы бок о бок мирно спали на циновке?

— Вряд ли, — кивнул старик с озорным блеском глаз.

— Тогда думай, что хочешь.

— Как? — не унимался Матабэй. — И вы не порадуете старика подробностями?

— Чтобы ты громогласно раструбил байки о моих подвигах над женщинами, старый сплетник?!

— Вы себе льстите, — вымолвил старик с напускной важностью. — Возможно, кое-кому есть что рассказать поинтереснее.

— Тебе что ли?

— Возможно, — гордо сказал Матабэй, прикрыв глаза в сладких грезах. — Я ведь бывало…

Слушать ахинею хозяина становилось невыносимо. Икуно неслышно удалился, предоставив увлекшегося воспоминаниями гуляку обществу жены, как раз вышедшей из дома.

— И вот я глажу ее по ножке, — бормотал старик, не ведая, что жена все более заинтересованно прислушивается. — И шепчу так нежно, нежно…

— Кого это ты гладишь по ножке, а?! — внезапно раздалось над ухом. — Ах, ты старый пройдоха!!

Далее следовала воспитательная процедура боевым веником.

2

Бриз ударил в лицо сразу же, как только Икуно взобрался на холм. От величия картины перехватило дыхание. Следопыт невольно замер — настолько внезапно сменился пейзаж, открывшись бесконечностью горизонта. Могучий и великий океан простерся до самого неба, стуча в сердце земли бегущей волной прибоя.

Втянув свежий ветер всеми легкими, Икуно спустился на побережье. Пятки непривычно проваливались в теплый песок. Вдоль линии берега с криками носились птицы, собирая мелкую живность. Лодки рыбаков одиноко созерцали с земли бескрайние воды. Погода не способствовала ловле. Океан шумел высокой волной и редкий смельчак рискнул бы бросить вызов стихии.

Мунисай даже не обернулся на появление гостя. Взор молодого самурая блуждал далеко, где-то в безбрежности океана. Икуно присел рядом. Некоторое время воины любовались буйством природы.

— Это правда, что о тебе говорят? — нарушил молчание молодой самурай.

— А что говорят? — без особого интереса спросил следопыт, с удовольствием вдыхая солёный ветер.

— Что ты двадцать лет не был дома? — отрешенно произнес воин, пронзая взором простор океана.

Следопыт на мгновние задумался.

— Правда, — сказал коротко, без тени смущения.

Мунисай на мгновение опустил взгляд.

— Интересно… — вымолвил задумчиво.

— Что тебе интересно?

— И ты совсем не скучаешь?

Икуно сгреб рукой песок, принявшись пересыпать из ладони в ладонь. Как когда-то, в детстве. Удивительно, но эти движения впоследствии казавшиеся столь идиотскими, странным образом успокаивали. Ощущение струящегося по коже песка было неожиданно приятным.

— Однажды я дал слово одному человеку, что найду убийцу его сына, — вымолвил, хмуря брови.

— И что?

— Ничего. Ищу.

Заявление гостя заставило вынырнуть из отрешенного состояния. На лице самурая отразилось недоверие.

— Двадцать лет??!

Икуно поднялся и неторопливо приблизился к накатывающимся волнам. Беспокойные воды мягкими прикосновениями омывали щиколотки и возвращались в материнское лоно. Шум прибоя отзывался в груди легким трепетом. Как шорох листьев в летние ночи с запахом жасмина и луной, полной как неиспитая чаша.

— Время не имеет значения, — бросил следопыт через плече.

— Ты шутишь? — удивился самурай.

Икуно неспеша вернулся, усевшись на прежнее место. Вероятно шутка была бы лучшим решением, однако судьбу не перепишешь.

— Такими вещами не шутят, — помрачнел рёнин. — Были времена, когда слово самурая было тверже стали.

Воин в недоумении уставился на гостя. Холодное выражение глаз следопыта не походило на шутку. Молодой воин перевел взгляд на океан.

— Никогда не пойму, что у него на уме, — сказал после молчания.

— У кого?

— У океана.

Глаза пристально вглядывались в даль.

— Напоминает характер женщины, — медленно, с оттенком замешательства произнес воин. — То тих и спокоен, как осенний ручей, то яростен и грозен, как весенний паводок. Мне тяжело уследить за сменой настроений.

Икуно рассеяно скользил взглядом по бескрайним водам. Лицо молодого воина сделалось неожиданно серьезным.

— Синмэн был таким же, — почти шепотом промолвил самурай. — Никогда не знаешь, где блуждают его мысли в следующий миг.

— Вы были близки?

— Мы были друзьями, — преодолевая себя, сказал Мунисай и вздохнув, указал на побережье. — Наше детство прошло на этих берегах. Я знаю здесь каждый камень. Эти пески все еще слышат наш смех, а мы исчезаем словно туман поутру.

Следопыт лишь хмуро усмехнулся в ответ на лирическую тираду воина.

Тишину разрывал шум пенящихся волн, словно далекое эхо большого шторма.

— В тот день все было как всегда, — продолжил самурай, потянувшись за нитью воспоминаний. — Разве что Синмэн был непривычно весел. Шутил и подтрунивал над моей неуклюжестью с женщинами. Мне даже в голову не могло прийти, что по возвращении жизнь настолько изменится. Разве это ни странно?

Икуно уклончиво повёл головой. Разрубленое тело покойного стояло перед глазами, навевая смутные чувства. Хорошего было мало, но нужно начинать хоть с чего-то. Даже если чутье подсказывало хорошенько все взвесить, прежде чем браться за разматывание клубка.

— А что насчет женщин? — спросил следопыт вдогонку, стараясь развеять недавнее тоскливое впечатление.

Молодой воин растеряно пожал плечами.

— Не знаю. Синмэн никогда не выставлял напоказ личную жизнь. В редких беседах звучали только общие фразы. Ничего конкретного.

— И ты ничего не подозревал?

— Иногда он исчезал по вечерам под предлогом, что ему нужно побыть одному. Если это и касалось женщины, то кто из нас не захаживал к куртизанкам?

Витиеватые доводы самурая рёнин оставил без внимания, сосредоточившись на другом.

— А враги?

— Синмэн славился выдержкой. — возразил молодой воин без раздумий. — Если у него и были враги, то меньше чем у кого бы то ни было. Не припомню ни одной серьезной ссоры.

Следопыт воткнул ладони в песок, словно пытаясь согреть похолодевшие пальцы.

— Да уж, — сказал кисло. — Ни одной зацепки.

Мунисай напряженно молчал.

— Ты не веришь в смерть Синмэна? — решился на мучавший вопрос.

По губам рёнина пробежала горькая улыбка.

— В смерти Синмэна трудно усомниться, поскольку это очевидно, — сьехидничал Икуно. — Да и врач оказался на диво сговорчивым, согласившись, что отравление здесь не уместно. Однако очевидное не всегда является фактом. Вопрос в том, было ли это сэппуку? Вот здесь может появится повод для размышления.

— Какой повод? — встревожился молодой воин.

Следопыт смерил самурая внимательным взглядом.

— Разрез живота сделан справа налево, а не наоборот, как обычно при сэппуку, — заявил Икуно.

Мунисай отчаянно пытался уловить мысль рёнина, но боги не давали подсказок, предоставив воина самому себе.

— О чем это говорит? — опустив глаза спросил самурай, стыдясь своей беспомощности в столь простых вещах, как знание ритуала.

— Вот ты мне и скажи, — вопросительно уставился Икуно.

Мунисай задумчиво склонил голову.

— Во время ритуала малый меч держат в правой руке, разрезая слева направо. Значит… — степенно рассуждая говорил воин, сопровождая речь соответствующим взмахом руки.

Закончив движение кисти, самурай замер.

— Ну? — подталкивал Икуно.

И воина осенило.

— Значит, либо Синмэн держал меч в левой руке, либо кто-то в спешке имитировал самоубийство!! — чуть ли не выкрикнул самурай, вскочив на ноги от внезапного открытия.

Икуно остался безучастен к резвости молодого воина.

— Есть надежда, что стадию насекомого ты успешно прошел и впереди — человеческий цикл, — произнес едко.

Пропустив замечание мимо ушей, Мунисай увлеченно тер лоб.

— И насколько велика вероятность имитации? — спросил самурай в смешаных чувствах радости и злости от внезапного открытия.

— Ну, если твой друг и господин не страдал озорством настолько, что решил подшутить над всеми нами, дабы мы поломали голову над его кончиной, то сказать, что он ошибся рукой — значит упрекнуть Синмэна в слабоумии. Насколько мне известно, Сато был мастер клинка и подобная оплошность, даже в мелочах, для него недопустима. Отсюда можно сделать вывод, что вероятность имитации довольно велика.

Задумавшись о чем-то своем, следопыт замолк. Мунисай принялся удрученно расхаживать по берегу, словно в поисках неведомо чего. Наконец подошел и уставился на следопыта в хмуром нетерпении. Тягостное ожидание затягивалось.

— И что дальше? — спросил резко.

Очнувшись, Икуно смерил воина взглядом, от которого у самурая по спине пробежал холод.

— А дальше сумерки, — бросил жестко.

— Какие сумерки? — не понял воин.

— Натуральные, — убежденно сказал следопыт и печально продолжил, — мы слепы, малыш, и в этом беда всех двуногих.

Замысловатые доводы не утолили жажду молодого ума.

— Говори толком, — попросил самурай.

— Хорошо, — кивнул рёнин и язвительно добавил: — Поскольку ты только вышел из леса на просторы цивилизации, я упрощу. Если допустить, что Синмэн погиб в стычке, возникают пара вопросов. Во-первых, правда ли, что в округе бойца равного Синмэну с фонарями не сыщешь?

— Скорее — да, чем — нет, — согласился воин.

— Отсюда вывод. Вероятно, Сато был застигнут врасплох, — предположил следопыт. — Но, опять же, застигнуть врасплох мастера не так просто.

Речь рёнина закончилась продолжительным молчанием.

— И что? — не выдержал долгой паузы Мунисай.

— Только одно, — спокойно сказал Икуно. — Синмэн хорошо знал убийцу.

Молодой воин утомленно прикоснулся рукой к вискам.

Откровение следопыта вогнало самурая в состояние полной путаницы. Ренин наоборот не подавал признаков беспокойства. Паутина следствия давно стала рутиной, превратившись в образ жизни. Прежнюю остроту ощущений стушевала привычка — неизменный бег по следу с присущими ловушками и опасностями приобрел характер повседневности. Обыденности, иногда противной до тошноты.

— А если Синмэн все-таки сменил руку? — не унимался Мунисай.

— Тогда все наши выдумки — мыльный пузырь, — с безразличием сказал рёнин, откинувшись на спину. — И я могу отправляться на встречу с бутылью, а ты блуждать в кругу воспоминаний детства. Хотя, если допустить, что Синмэна оглушили, а после вскрыли живот, то…

— Что?

Облака стремительной скачкой неслись над землей. По губам Икуно пробежала слабая улыбка.

— Тебе не кажется, что вокруг кончины Синмэна слишком много вопросов? — спросил самурая. — Само по себе это разве не подозрительно?

Мунисай, вконец растерзанный сомнениями, не выдержал накала страстей.

— И что будем делать?! — выпалил на одном дыхании.

— По правде говоря, это зависит от тебя.

— Почему? А как же ты?

Загадочное заявление следопыта не могло оставить равнодушным.

— Видишь ли, — в том же духе продолжал рёнин, скрывая легкую усмешку, — даймё не слишком расстроен гибелью Синмэна. Так что если я скажу, что Сато вскрыл себе живот в надежде постигнуть тайны хирургии на личном примере, даймё с удовольствием отсыпет монет и отправит восвояси. Вот и скажи, на кой черт мне вся эта маята?

Все негодование, накопившееся за последнее время взыграло в самурае. Молодой воин вскипел:

— Ну ты и…! А я думал, человек…

— А ты что хочешь-то?

— Правды, — горячо сказал самурай.

— Да? Ну, не знаю… А сколько заплатишь? — в голосе рёнина зазвенели нотки алчности.

Мунисай возмущенно вскочил, отвернувшись к безбрежности океана:

— Катись ко всем чертям!

Икуно поднялся и вздохнув, принялся сметать песок с платья.

— Некрасиво выражаешься, — произнес небрежно. — А только начал походить на человека.

Самурай покраснел от гнева, едва не теряя самообладания.

— Ладно, горячая голова, не злись, — положил руку на плечо рёнин в жесте примирения.

Мунисай раздраженно сбросил ладонь и зашагал вдоль берега.

— Ну, пошутил я, пошутил, — поплелся Икуно следом. — Найдем мы тебе правду, если уж так припекло. Жить без нее не можешь, да? А мне давай, разхлёбывай.

— И без тебя розберусь!!

— Не сомневаюсь! — крикнул следопыт. — Ты у нас гений сыска! Куда ты летишь, черт тебя возьми?!!

— Не твое дело!

— Ну, да… Между прочем, ты ко мне приставлен и когда я говорю «стоять» — ты стоишь!!

Молодой воин прошел еще немного и остановился. Потоптавшись на месте, нехотя вернулся.

— Ладно. Только предупреждаю: будешь загибать — терпеть не буду! — сказал со злостью.

— Ну ты и грозен!

— И еще… — Мунисай нерешительно взглянул на следопыта… — Ты дашь мне слово.

— Какое слово?

— Слово самурая.

Икуно внимательно посмотрел в глаза Мунисаю. Молодой человек, очевидно, был настроен решительно. Просьба выглядела серьезно. Давший слово возлагал на себя нешуточные обязательства. В кругу воинов обещание было сродни клятве в вечной преданности. И преступить ее — означало навлечь позор на свое имя и поступиться честью.

— Что ты хочешь? — спросил Икуно устало, опустив глаза в землю.

— Дай мне слово, что найдешь убийцу Синмэна.

Икуно медлил, взвешивая сказанное. Рвение молодого воина вызывало уважение.

— Давно я не слышал подобных просьб, — вздохнул следопыт.

— Тебя это смущает?

— Нет… Просто времена изменились. В наши дни слова стоят мало. Обещания раздаются с легкой небрежностью.

— И также спокойно преступаются, — подтвердил самурай.

— Ты думаешь, мне можно верить? — с легким любопытством взглянул Икуно.

— А как ты думаешь? — молодой воин оставался серьезен.

Следопыт недоверчиво качнул головой.

— Предки относились трепетно к такого рода вещам, — произнес глядя на бушующие воды стихии. — Теперь же мало кто связывает это с понятием чести.

— А ты? — спросил Мунисай.

Глаза воинов встретились. Решимость молодого самурая искрилась во взгляде. Икуно вздохнул и отступил к океану. На плечи ренина, казалось, накотилась смертельная усталость.

— Хорошо. — произнес глухо. — Даю слово самурая.

Следопыт поправил хаори и зашагал по побережью, словно убегая от непршенных мыслей. Икуно впервые за долгое время ощутил во рту давно забытый вкус. Вкус верности, потерянной где-то на страницах времени. Только вкус это был горький, как отпечатки времени на его лице.

— Слушай, — обернулся к Мунисаю, плетущемуся сзади, — а что, ты и вправду неуклюж с женщинами? Может к врачу сходить или травки попить для силы? А?

Развеять грусть таки удалось.

— Ну, все, ты мне надоел!!

Самурай закатал рукава. Икуно, увидев, что запахло жареным, хохоча понесся вдоль берега, преследуемый разьяренным воином.

3

Когда листья клена меняют цвет, хорошо присесть у старого дерева в тени мощного ствола под навесом густой кроны. Лучше не позже восьмой луны, пока дожди не так часты и можно вдоволь налюбоваться осенним очарованием. В такие дни рука тянется к кисти, а не к рукояти меча. Служебное рвение остывет и с большим удовольствием проводишь время среди книг в затерянном среди гор священном храме. Окунаешь перо в чернильницу и вдруг понимаешь, что поделиться впечатлениями не с кем. Бумага ждет, но те, кто дорог либо далеки, либо заняты собой настолько, что не замечают как день за днём уходит безвозвратно.

Любящий гибнет в разлуке, как вырванная с корнем трава микури. Колотушки счастья отгоняют злых духов, но как отогнать одиночество, когда долго бродишь среди деревьев, ищешь вчерашнюю тень.

Дыхание океана достигало вершин холмов.

— Нашел что-нибудь? — спросил Икуно, наслаждаясь прохладой, лившейся в открытые сёдзи.

Мунисай рассержено хмыкнул:

— Мы поступаем неучтиво.

Следопыт положил книгу на прежнее место и осмотрелся. Комната вряд ли могла удивить пестротой. Простота убранства наравне с ненавязчивой изысканностью — вечный залог постоянства вкуса воинского сословия.

— Копаться в вещах самурая недостойно, — отчеканил Мунисай, хмуро следя за тем, как рёнин проявлял заядлое любопытство к личной жизни покойного господина.

— Ты, вероятно, и отливаешь по приказу? — с холодным спокойствием промолвил следопыт, перемещаясь по комнате в поисках примечательных вещей. — Наверняка пришло время сходить к ветру, ибо моча определенно ударила по остаткам твоих мозгов.

Молодой воин запнулся.

— Что мы ищем? — выдавил из себя, преодолевая приступ праведного негодования.

Упорство, с каким рёнин пренебрегал общепринятыми нормами поведения и откровенно игнорировал справедливые замечания доводило самурая чуть ли не до бешенства. Вторжение в покои господина выглядело как глумление и попахивало верхом цинизма в глазах почитателя традиций, каковым считал себя Мунисай.

— Мы ищем смысл жизни, — лениво протянул Икуно, разглядывая камидзу — место для почитания предков.

— Что? Перестань валять дурака! — воин выхватил из рук рёнина старую ханиву[54] Будды — переходящий символ поколений.

— И не думаю, — скептически сказал следопыт. — У каждого свой смысл. Похоже, ты находишь удовольствие в нытье. Думаю, что для потомков ты будешь известен как Незабвенный Нытик. Неплохо, да?

Мунисай поглядывал из-под лобья.

— Себе ты приготовил участь получше?

— Я? — мечтательно спросил Икуно. — Я растворюсь в девственной тишине леса, где-то на окраине. Стану облаком и крестьяне будут молиться на меня в сезоны засухи, дабы я оросил поля влагой.

Молодой воин не разделял оптимизма рёнина.

— Скорее ты станешь известен как Непросыхающая Глотка, — проворчал злорадно.

— Тоже неплохо, — согласился следопыт не моргнув и глазом. — Видишь, какой обширный выбор. Тебя же кроме как еще Великий Бормотун никак не запомнят.

— Я не стремлюсь попасть в хроники, — парировал самурай.

— Врешь, малыш. Все стремятся, — без тени осуждения вымолвил рёнин. — И Сато Синмэн вряд ли исключение из правил.

Самоуверенность следопыта еще больше распалила бывшего слугу.

— И в чем смысл жизни Синмэна? — спросил самурай высокомерно.

— Это я и пытаюсь понять, — рассматривая набор глиняной утвари, отозвался Икуно. — Все оставляют следы после себя. Следы смысла…

— Как?

— Письма, дневники, книги, личная утварь. Вещи многое говорят о хозяине.

Дотошность молодого воина осталась незамеченной — с таким всепоглощающим вниманием следопыт отдался работе.

Икуно поднял хаси — палочки для еды.

— Что это на твой взгляд? — спросил воина.

— Как, что? Хаси.

— Все?

— Все.

— Правильно, — кивнул следопыт. — Для тебя — это обычное дерево, как и твоя башка. И ничего более. А для Синмэна — это палочки деда, геройски погибшего в битве. У каждой вещи своя история и своя исключительность.

Следопыт бросил палочки в руки Мунисаю. Самурай некоторое время благоговейно всматривался.

— Иди ты к дьяволу! — вдруг опомнился. — Дед Синмэна был еще тот пропойца. Так что никакой доблести в этом дереве нет.

— Неужели? — скучающим тоном произнес Икуно. — Жаль. Вероятно в детстве дед Синмэна стучал ими по твоей башке вместо барабана. Есть повод прослезиться.

Мунисай сьежился, чувствуя себя неуютно в покоях господина.

— Кстати, где хранятся семейные реликвии? — спросил следопыт.

— Зачем? — испуганно посмотрел воин.

Благоговейная богобоязненность самурая, над которой следопыт не приминул подтрунить, предстала во всей красе при упоминании святилища предков.

— Видишь ли, люди склонны хранить самое дорогое в определенных местах. Вот, например, для тебя самое дорогое наверняка твои яйца, — едко рассуждал Икуно. — Так что можешь спокойно оставить их на память потомкам. Такие реликвии бесценны в силу своей редкости. Представляешь, как обрадуется твой внук, обнаружив не занудные дневники и драгоценности предков, а такой подарок? Твои яйца станут непреходящей ценностью, на которую будут молиться потомки.

Самурай глянул с укоризной:

— Ты утопил уважение в сакэ! Боги проклянут нас, — шептал воин, вытаскивая из ниши в стене увесистую шкатулку.

— У богов нет времени на идиотов! — авторитетно заверил Икуно.

Партнеры склонились над реликвиями семьи Сато. Мунисай вытаскивал семейные ценности и дрожащими руками передавал следопыту — это были старые свитки, прошедшие сквозь столетия.

— Ударься башкой об пол, может полегчает. Предки примут за почитание и твоя совесть обелится.

Самурай тяжело дышал, вспотев от напряжения. Грозные взгляды богов будили страх в душе воина. За спиной раздался шорох. Мунисай вскрикнул от неожиданности и упал на колени. Следопыт обернулся. В дверях стоял малец Такаги.

— Ты подоспел вовремя, — усмехнулся рёнин.

Самурай, не смея поднять головы, дрожал на полу.

— Время воздать хвалу маленькому Будде, — произнес следопыт. — Ну — ка, припади к ноге обормот. Трепещи несчастный грешник.

Самурай, убедившись, что вместо грозного божества над ним возвышался ребенок, пришел в себя.

— Когда-нибудь, когда-нибудь… — только и промычал, погрозив пальцем.

— Конечно, конечно, — дурачился Икуно. — Меня поразит молния и ты наконец успокоишься, что боги сдержали слово.

Взяв мальца за руку, рёнин вышел на веранду. Солнце стояло высоко. Зелень колыхалась под полуденным ветром. Лето, разбросав краски по земле, летело над листвой деревьев, опускаясь к океану трав вслед за пением птиц. Взгляд следопыта наткнулся на высохшее пятно. Вечное напоминание мимолетности.

— Странное место выбрал твой господин для последнего путешествия, — высказался вслух.

Такаги проследил за взором Икуно.

— Любое место — только место, — сказал Мунисай, выходя из дома.

Рёнин не разделял простодушие самурая:

— Не скажи. В минуты отчаяния человек стремится к уединению. Здесь нет места толпе. Только разговор один на один с богами.

— Отчаяния?

— Если тебя это удивляет, значит, ты плохо знал своего господина.

Следопыт поднес к глазам исписанные листы:

Мне возвращенье чуждо, но порой

Я рвусь к пути,

Давно золой покрытым.

Самурай озадаченно молчал. Икуно поднял брови в немом вопросе.

— Ну и что? — с обезоруживающей простотой изрек воин.

— Да, — промолвил следопыт угрюмо, — боги определенно слепили тебя в выходной день из всяких отходов и на скорую руку.

— Не заедайся, — предупредил самурай.

— Это невыносимо! — сокрушенно, с притворным отчаянием произнес Икуно. — О, великий Будда!! Ну почему, как только я начинаю видеть в этом животном некое подобие человека, ты разбиваешь мои мечты?!

Мунисай недовольно нахмурился.

— Неужели ты абсолютно не чувствуешь безысходности этих строк? — с надеждой глянул следопыт.

— Ну… — начал было самурай.

— Молчи, презренный! — оборвал Икуно. — Не тревожь мой тонкий слух очередной чушью.

Следопыт отвернулся. Обширные знания человеческой природы, коими поделился молодой воин произвели неисгладимое впечатление в виде приступа острой тоски.

Невдалеке суетились женщины.

— Что они делают? — спросил самурая.

Пристыженный воин бросил беглый взгляд на нескольких служанок, набиравших воду из ручья.

— Готовят тело к кремации, — сказал обиженно.

— Здесь?

— Да.

— Где именно?

— Вон там, — указал Мунисай на участок среди кустарника.

Глаза следопыта застыли на обозначенном месте.

— Я рвусь к пути, давно золой покрытым, — механически шептали губы.

Переводя взор, с видневшегося вдали участка на женщин, Икуно ощутил кислый привкус во рту. Что вдруг потревожило?

Мунисай, заметив сосредоточенность партнера, оживился.

— Что с тобой? — спросил тихо.

Внимание ренина целиком захватило нечто едва уловимое.

— Давно золой покрытым… — повторял Икуно последнюю строку, то и дело меняя направление взгляда.

— Да что с тобой? — толкнул самурай партнера.

Следопыт очнулся, стремительным взглядом окинув молодого воина.

— Еще не знаю, — прошептал.

И, спустившись с веранды, направился сквозь заросли. Чутье подсказывало — где-то рядом затаилось неведомое и, тем ни менеее, уже готовое смести все на своем пути нависшей волной. Икуно бессознательно брел по кустарнику. И чем ближе подходил к заветному месту, тем тверже становилась уверенность в правоте догадок. Песчаный участок земли мелькнул среди листьев. Следопыт раздвинул ветви и, выйдя из зарослей, остановился в полушаге.

Площадка представляла собой вытоптаный и заботливо утрамбованый участок овальной формы. В центре возвышалась пирамида дров — квинтесенция ритуального действа. Ветер играя в листве, погружался в межтравье бегущей волной. Пение птиц сливалось в единую многоголосицу, но следопыт оставался равнодушен к многообразию жизни. Искомый подтекст затаился среди внешних декораций. Неведомый и, тем ни менее, скользящий холодом по спине. Где-то здесь, где-то рядом.

Икуно повернулся и понял, что давно уже не один. Обычно чуткий к чужому присутствию, следопыт вздрогнул от неожиданности. Такаги стоял в нескольких шагах, абсолютно безразличный к окружавшему. Все внимание поглотило нечто незримое, витавшее над участком. Малец настороженно вслушивался, высматривая бегущие тени на песчаном грунте, читая кружевные узоры бликов.

Икуно хотел было окликнуть мальца, но выражение лица последнего заставило отказаться от этой мысли. Движимый скорее смутным предположением, чем уверенностью, следопыт бесшумно приблизился. Присев рядом, проследил за невидящим взглядом, пытаясь разгадать тревожные мысли. Малец оставался безмолвен.

Догадка поразила в самое сердце.

— Ты видел, — прошептал Икуно.

Пытаясь уловить хоть какой-то намек, следопыт тронул Такаги за руку.

— Что ты видел?

Малец вынырнул из бездны поглотивших образов, встретившись с глазами Икуно.

— Что? — повторил следопыт…

Удар. Еще удар. Хлесткий свист слева. Уклон. Кувырок. Где же?… Синмэн замер. Ночь ударила тишиной. Медленно, едва касаясь земли, плавный разворот вокруг оси. Еще тише. Пальцы занемели на рукояти. Луна блеснула в клинке. Как нежно шумят травы… Ветер или…?Резкий рывок всем телом — отчаянный прыжок назад. И холод по всей спине. Лезвие разрезало воздух в двух пальцах от корпуса. Кувырок. Луна за спиной. Тень справа…

Синмэн ударил всем телом. Клинки сошлись в неистовом танце, в феерверке искр. Катана зазвенела от напряжения. Отступать некуда. Безудержная рубка пронзила сонное безмолвие ночи. Мечи сцепились со всей яростью. Страстные любовники, одолеваемые жаждой тела. Озверевшие в диком безумии желания. Еще, еще и еще. Феерический танец смерти. Неожиданный ад. И больше ничего. Только сводящий с ума крик стали.

Уловив момент, Синмэн нырнул под противника. Клинок прощупал ребра в касании. Соперник замер.

— Ты скучен. Взять жизнь — в том нет заслуги, — произнес Синмэн.

— Бейся! — захрипел соперник.

— Ты уже мертв. Разве ты не знаешь этого?

Одним, едва уловимым движением, клинок рассек косодэ врага вдоль, не коснувшись тела.

— Ты смешон. Жаль, что мне не прислали достойного противника. Ни грама удовольствия, — бросил Синмэн.

— Я убью тебя, — закричал враг.

— В этом нет необходимости. Я двно уже мертв.

Мечи вонзились друг в друга, оглашая ударами полночь.

4

Такаги протянул руку по направлению к центру участка.

— Схватка? — догадался Икуно.

Малец кивнул. От предвкушения удачи у следопыта свело шею.

— Сколько их было?

Такаги поднял два пальца.

— Двое… — Икуно удовлетворенно ухмыльнулся…

Малец растеряно пытался вникнуть в рассуждения следопыта.

— Кто? — спросил Икуно затаив дыхание.

Палец Такаги вытянулся к дому.

— Синмэн?

Малец подтвердил кивком.

— Второй?

Такаги пожал плечами.

— Ты не видел?

Малец кивнул снова. Став невольным свидетелем разговора, Мунисай неподвижно стоял среди кустарника. Мысль, которую так тщательно гнал от себя, превратилась в реальность. А там, где нет места иллюзиям, прозрение как всегда внезапно и чувствительно открывается болью.

— Что было потом? — продолжал допрос Икуно.

Такаги сделал решительный жест рукой.

— Синмэна сразили? — сообразил следопыт.

Малец кивнул.

— Странно, — прошептал Икуно.

Глаза остановились на куске земли. Основное звено головоломки найдено. Видимо, боги еще не обошли его беспутную голову своим внианием если благосклонно приподнесли в подарок маленького свидетеля. Или провидению угодно, что бы правда стала достоянием общественности и восторжествовала справедливость? Впрочем гадания здесь не уместны. С уверенностью сказать можно только одно: кто-то очень умело решил поиграть в прятки со смертью. А для этого нужно обладать недюженным самомнением.

Заметив появление партнера, следопыт подошел к воину. Известия о насильственной смерти господина доставит самураю мало радости.

— Сэппуку — выдумка, — произнес неохотно. — Синмэна сразили здесь.

Мунисай ни проронил ни звука. Понимание не требовало слов. Самообман, тешивший сердце, развеялся утренней дымкой, открывая берег, безвозвратно утерянный среди далеких воспоминаний детства. То время ушло навсегда. Навсегда.

— Не пойму одного, — промолвил Икуно, что бы как-то отвлечь самурая. — Каким образом? Синмэн — мастер меча и…

— Очевидно, нашелся мастер получше, — процедил Мунисай, сцепив зубы.

Смерть друга и господина стала для воина потрясением. Даже не сам факт убийства, как то, что ему как слуге не удалось исполнить свой долг — оберегать и защищать, то, к чему он был призван. Смешанные чувства стыда и ярости заполонили все существо самурая.

Следопыт пытался найти ответ, терзая голову предположениями.

— Сразить мастера в бою — вещь вполне вероятная, — сказал ровным тоном. — Здесь же противнику в ходе схватки удалось оглушить Синмэна. Такой техникой боя владеют единицы.

— Значит, это именно тот случай, — настаивал молодой воин.

— Возможно… — промолвил следопыт сдержанно.

Сдержать наплыв неконтролируемой ярости не удалось.

— Возможно?!! — Мунисай задохнулся от гнева, перейдя на крик. — Какого черта!

Синмэн мертв! И пока мы как черви роем землю, подонок наверняка уже далеко!

Икуно остался безучастен к взрыву партнера. Все, что сейчас требовалось — это холодный голый расчет. Даже если где-то в душе теплились искры солидарности. С годами беспристрастность сменила чуткость на пути странствий.

— Прекрати истерику, — приказал, схватив за платье.

Самурай неивствовал, раскалившись до красна:

— Эта сволочь уже успела скрыться, а мы вязнем в этом болоте!!

— Возможно, — отрезал следопыт и встряхнул воина. — Мне нужна твоя помощь! Приди в себя!

В крепких руках рёнина самурай забился как пойманная птица в силках. Ярость миновала и постепенно затихая, Мунисай успокоился. Самураю стало неловко, что он так опрометчиво позволил себе лишнего.

— Что будем делать? — спросил после паузы.

— Думать, — настойчиво промолвил Икуно удостоверившись, что воин обрёл долю здравомыслия.

Следопыт ступил на овеянную недавним боем землю. Необходимость требовала скурпулёзной работы. Дух охотника, когда-то давно пришедшый с легкой отцовской руки, навсегда слился с душой, определив судьбу на многие годы. След кабана все еще терялся в зарослях, слабый, едва различимый, но все так же влекущий за собой. И самым увлекательным в этой гонке была не так победа, как возможность разгадать очередную загадку животного. И Икуно, шаг за шагом, с легким азартом двигался по следу, изучая небольшой песчаный участок земли.

— Все было продумано до мелочей, — обернулся к партнеру. — Во-первых — место. Кустарник скрывает участок от посторонних глаз и вместе с тем находится невдалеке от дома. Во-вторых — время. Глубокие сумерки, ближе к полуночи, когда служанка покинула дом. Осталось последнее — метод. Не думаю, что схватка входила в планы убийцы. Скорее всего что-то пошло не так. Или Синмэн заподозрил неладное. И все же надо отдать должное мастерству противника. Оглушить мастера и сымитировать сэппуку — сделано блестяще. Неясно одно — каким образом Синмэна заманили в ловушку.

— Вероятно, Сато знал убийцу, — высказал догадку Мунисай.

— Вероятно, — туманно вымолвил рёнин и после недолгих раздумий встал рядом с Такаги. — Что ты видел?

Малец сделал диковинный жест и указал на дом.

— Убийца потащил тело к дому, — комментировал следопыт. — Дальше?

Такаги решительно провел рукой внизу живота.

— Синмэну вскрыли живот, — заключил Икуно.

Малец кивнул.

— Как же тебе удалось остаться незамеченным? — спросил следопыт.

Такаги ухмыльнулся и с чувством достоинства изобразил самодовольную мину.

— Ах, да… Глупый вопрос… С твоим-то ростом и в темноте… Жаль, что ты не заметил лица второго. — Икуно вглядывался в окрестности пытливым взором.

Малец дернул следопыта за хакама, указав на участок.

— Что?

Такаги провел пальцами у рта.

— Говорить? Что говорить? — пытался уловить мысль следопыт. — Ты говорил? Нет?… Говорили… Они говорили? О чем?!

Икуно сжал мальца за плечи.

— Ты слышал разговор?

Такаги отрицательно махнул головой, неопределенно указав рукой на кустарник.

— Далеко, — посетило понимание рёнина. — Ты мог только смотреть.

Малец согласно кивнул.

— А голос? Может быть, голос? Ты не узнал чужой голос?

Такаги задумался.

— Ну, же… Вспомни… — подгонял рёнин. — Возможно ты уже где-то слышал голос?

Малец отчаянно копался в глубинах памяти. Но на ум не приходило ничего знакомого.

— Не страшно, — успокоил Икуно. — Ты молодец.

Троица молча созерцала навевающую смутные мысли землю. Строить предположения не имело смысла. В воздухе витали обрывки далекого эхо, призрачные осколки мозаики. Земля готова была раскрыть свои тайны тем, кто сможет читать ее знаки, тем, кому хватит смелости ступить в неизвестное.

Рёнин нарушил молчание первым.

— Синмэн знал…

— Что? — рассеяно произнес Мунисай.

— Синмэн знал о западне, — сказал Икуно, все отчетливей осознавая слабые проблески в тумане неведомого.

Самурай недоверчиво покосился:

— С чего ты взял?

Рёнин не спешил с ответом, словно вслепую пробираясь сквозь чащи.

— … я рвусь к пути, давно золой покрытым, — процитировал строку.

— Ну и что?

— Это последнее стихотворение Синмэна. Тушь еще свежая, — все так же осторожно сказал Икуно.

— Ну и что? — упрямо повторил Мунисай.

Решение, неожиданное в своей простоте, разворачивалось прямо перед глазами.

— Я понимаю, что поэзия для тебя — темный лес. Однако зола перед нами. — Рёнин указал на дрова.

— Ты хочешь сказать, что… — начал прозревать самурай.

Отвисшая челюсть воина свидетельствовала о лихорадочных раздумьях.

— Вот именно, — подтвердил подозрения следопыт. — В иносказательной форме.

Синмэн записал будущую встречу.

В одно мгновение нити мозаики сплелись в цельную часть, пока еще не полной картины.

— … давно золой покрытым, — изумленно прошептал Мунисай.

Рёнин внимательно взглянул на воина:

— Как ты думаешь, что это?

Самурай не долго медлил с ответом:

— Прошлое.

— В самую точку, — улыбнулся Икуно. — Я начинаю думать о тебе хорошо.

— Это плохо?

— Конечно. Ведь ты мыслишь со скоростью улитки, — ядовито произнес рёнин и подмигнул. — Зачем мне заниматься самообманом?

— Я вступил в новую стадию развития, ты забыл? — безаппеляционно заявил самурай.

Следопыт уважительно отшатнулся:

— Звучит грандиозно. Впрочем, мы отвлеклись. Из всего выходит, что Синмэн терзался прошлым и именно с этим связана встреча.

Не дав самураю возможности для самолюбования, Икуно направился к центру участка, осматривая землю.

— Что ты ищешь? — крикнул Мунисай.

— Следы.

Некоторое время Икуно настойчиво рыскал по песчанику. Подобравшись к стопке дров, принялся внимательно заглядывать между поленьями.

— Что там? — нетерпеливо произнес Мунисай.

— Кое — что, — пробормотал следопыт и запустив руку, вытащил скомканый лист пергамента.

Самурай торопливо подбежал.

— Что это? — спросил, глядя на неожиданную находку.

— Ты не ждешь писем? — полушутя спросил Икуно.

— Нет, — пролепетал самурай.

— А Синмэн, похоже, ждал…

— Ты думаешь, что… — воин посмотрел с нескрываемой тревогой.

— Думаю.

Мунисай растеряно вертел в руке белый лист. В клочке чистой бумаги затаились тысячи иероглифов. Пусть незримых, но от этого ни менее притягательных. Наблюдая оживление с каким воин вцепился в лист, Икуно даже позавидовал молодому самураю. Чистые страницы хороши тем, что как с искренним воодушивлением в них читаются слова жизни, так с таким же успехом — приносящие смерть. Но как часто в своей беззаботности мы забываем об этом.

Рёнин забрал находку из рук воина и спрятал в хаори. Мунисай голодными глазами следил за движениями следопыта.

— О том, что мы узнали — никому ни слова, — предостерег Икуно. — Хорошо?

Воин подчеркнуто учтиво склонил голову.

— Хорошо, — согласился с готовностью.

Слова следопыта вдохнули в воина надежду. Рёнин прошелся глазами по хрупкой, почти мальчуковой фигуре молодого воина. Мунисай не блистал мощным сложением, а детское выражение лица сбрасывало еще несколько лет с его неполных девятнадцати. Икуно никогда не считал себя человеком сентиментальным, но при взгляде на этого мальчика в одежде воина в нём всколыхнулась даже не жалость, потому что такие чувства оскорбительны для самурая, а скорее некая безисходность. Мужество молодого человека заслуживало уважения, как и преданность павшему господину. Но это было мужество неоперившегося ястреба. А такие, как правило, на сцене жизни погибали первыми. Сильный не приминет воспользоваться слабостью и благородству здесь нет места.

5

Сотня факелов всколыхнула сумерки летнего вечера. Полотнища флагов шумно трепетали под вечерним бризом. Такаги изумленно рассматривал суровые лица воинов. Такое количество самураев в боевом снаряжении доводилось видеть не часто. Здесь собрались те, кто так или иначе имел честь принадлежать к воинскому сословию — могущественной силе, на которой держалось величие многих знатных домов. Среди самураев были те, кто из поколения в поколение служил клану, будучи его неотъемлемой частью. Вторую половину составляли воины, исполнявшие долг в качестве наемников. Нужно отдать должное даймё Нибуро, который жесткой рукой руководил кланом, будучи взыскательным в одинаковой мере как к приближенным, так и принятым в услужение как обычные пехотинцы.

Умелое ведение административных дел позволяло сохранить влияние на всю провинцию и тем самым становилось еще одной опорой жизненности клана на протяжении веков. Нибуро уважали и боялись именно за безжалостно строгую дисциплину. Но как ни странно в высшем сословии такая политика находила много почитателей, поскольку человеческие качества являли собой слабый аргумент перед умением управлять массами. Недовольство низших сословий, а такое случалось в основном из-за налоговой политики, неизменно натыкалось на постоянство взглядов даймё. И было оно таковым: закон незыблем для подчиненных, закон не подлежит обсуждению.

Старейшина клана обвел строй строгим взором. Пальцы молодых воинов крепче сжали рукоять меча. Даймё кивком дал начало последней речи.

— Здесь, — неожиданно громко начал старик, — лежит ваш брат. Ибо все мы, те, кто посвятил жизнь процветанию клана Нибуро — братья. Верность и честь — вот залог нашего могущества. Наши предки пронесли сквозь века глубокую преданность и одержимость в своих сердцах. Благодаря ей мы сильны, благодаря ей мы живы. Все знают — воину клана Нибуро неведом страх. Так было всегда и так будет. Ибо воин со смертью идут рука об руку. А те, кто спрашивает о цели, тратят время попусту. У самурая нет цели. У самурая есть только Путь. Путь самурая — это смерть.

По рядам воинов прокатился гул. Икуно, сложив руки на груди, невозмутимо наблюдал действо со стороны. Глаза следопыта превратились в две тонких щели, на лице застыло отсутствующее выражение.

Матабэй опустил Такаги на землю и малец юркой змейкой протиснулся в ряды собравшихся.

— Что вы об этом думаете? — обратился старик к рёнину.

Икуно обжег холодным взглядом:

— Ничего.

Ренин явно был не расположен к разговору.

— У смерти нет лица, — добавил угрюмо.

— Или их слишком много.

Старик с воином переглянулись Под впечатлением ритуального действа Матабеем овладели противоречивые чувства, а неопределенные замечания рёнина еще больше усилили смутное расположение духа.

— Разве нам не суждено однажды быть гостями на празднике Бон[55]? — вздохнул он.

— Тебя это пугает?

— Как-то неуютно… — старик передернул плечами.

— Ничего. Это пройдет как изжога. — Следопыт окинул взглядом толпу народа и и похлопал Матабея по плечу. — Будь проще. Пока есть сакэ — у нас есть надежда.

— На что?

— На сакэ, — рёнин выразительно посмотрел на старого самурая.

Тем временем речь старейшины подошла к завершению.

— Сато Синмэн — воин до мозга костей! — рвал глотку выступавший. — Всей своей жизнью показал нам образец служения и в смерти не отступил от пути верности. Мы все знали Синмэна. И многие остались полны искреннего расположения. Но нам не о чем жалеть, ибо самурай не о чем не жалеет. Синмэн прошел путь до конца, исполнив долг. Теперь он навсегда с нами, в гордом ряду наших предков. Так было и так будет во все времена.

Старейшина замолк. Ударили в барабаны. С десяток факелов проплыл к помосту с телом. Языки пламени, обнимая сухое дерево, взвились в небо погребальным костром. Последовал звон клинков — самураи отдали последнюю честь, подняв мечи над головой.

— Лети, брат. Теперь ты свободен, — прошептал Икуно.

Стоя под раскидистой криптомерией, следопыт созерцал буйство огня. Жизнь, еще недавно полная надежд, возложена на алтарь кровавой жертвой. После — только пыль. Ветра-непоседы разнесут ее по далеким краям, тем, которым уже не быть обласканными радостным взглядом. Все, что останется — это щемящая боль под сердцем, которая проснется временами, едва глаза наткнутся на волну, бегущую по листьям большого дерева. Дерева, многовековая память которого знала рождения и уходы многих достойных воинов и навсегда уяснила для себя мимолетность сущего. Деревья, молчаливые спутники в путешествии жизни в шелесте листьев хранили истории судеб. А нужно ли большее?

— Икуно!

Оклик вывел из задумчивости. Мунисай, запыхавшись подбежал к рёнину.

— Даймё хочет видеть тебя.

Следопыт повел бровью:

— А я совсем не соскучился. Налицо односторонняя любовь.

— Брось дурачиться, — самурай склонился о ствол дерева. — Старик чем-то озабочен.

— Старик озабочен безответными чувствами, — разглагольствовал Икуно. — Я крайне холоден и это не делает мне чести.

Клоунада рёнина показалась воину несвоевременной:

— Мы не ерундой занимаемся, — напомнил воин.

— Ерунда — это лучшее, что можно пожелать в моем возрасте, — неумолимо промолвил следопыт и окинул самурая скучающим взором.

— Высокие ставки тебя уже не возбуждают? — ехидно бросил Мунисай.

— Твоя молодая прыть пройдет после первой жаровни под ягодицы, — пообещал рёнин.

— Я люблю жар, — огрызнулся самурай.

Следопыта кураж воина скорее утомлял, чем вдохновлял.

— Не понимаю… Зачем весь этот маскарад? — сказал, указывая на воинов. — Разве Синмэн пользовался особым расположением даймё? Я что-то не заметил.

— Синмэн был тэакияри[56], — с надменным видом сказал Мунисай.

— Ну и что? — допытывался рёнин. — С чего такая честь обыкновенному самураю?

Мунисай высказал неожиданно мудрую мысль:

— Нибуро любит показательные выступления.

— Ну-ну, — только и промолвил Икуно, направившись к даймё.

Мунисай, следя за тем, как рёнин спускался к окружившим властителя телохранителям, задумался над загадочными утверждениями партнера, пытаясь отыскать в словах следопыта тайный смысл. Пытливый ум молодого воина работал неустанно, проявляя интерес к незначительным деталям. Мунисаю теперь мерещился заговор даже в щебетании птиц.

Властитель встретил следопыта приветливым кивком.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — произнес Нибуро, со свойственной дотошностью оглядывая стальным взором.

— Надеюсь, ваше пожелание не имеет скрытого смысла, господин? — поклонился Икуно.

Даймё сверкнул усмешкой:

— Я слишком стар для таких тонкостей. С возрастом прямота привлекает больше.

— Значит, смею надеяться на еще один день с вашего благоволения?

Необходимость проявлять мастерство вежливой и учтивой речи нагоняла на рёнина тоску. Даже расстояние в несколько шагов не могло служить спасением — глаза Нибуро отмечали малейшее изменение мимики. Возможность выглядеть неискренним не прельщала. С власть предержащими любая ложь могла стать фатальной.

— Благоволение — вещь переменчивая, — вымолвил Нибуро. — Но мне кажется, что ты не из тех, кто переживает по этому поводу.

— Ласка даже псу приятна, господин, — парировал Икуно, бросив взгляд в сторону телохранителя.

Даймё перехватил движение глаз следопыта. Общение с рёнином доставляло Нибуро странное удовольствие и служило некоторым развлечением после рутинных повседневных обязанностей. Дайме где-то даже ловил себя на желании близкого знакомства с этим человеком, несомненно обладавшим быстрым и острым умом. И только потребность соблюдать церемонии сдерживала главу клана.

— Пёс — тварь цепная. А заслужить доверие дикого зверя — истинное наслаждение, — сказал Нибуро туманно.

Прозрачный намек властителя не остался не замеченным.

— Вы же знаете: для ястреба небо дороже мяса, — в том же духе двузначностей ответил Икуно, стараясь угадать куда заведет эта игра.

— Что же остается? — задумался даймё. — Только обрезать крылья?

— Ну почему же? Можно стать мышью. Будьте уверены, ястреб полюбит вас с первого взгляда.

Властитель рассмеялся. Рёнин ответил умеренной улыбкой. Во всей кажущейся легкости беседы Икуно отчетливо читал за каждой фразой скрытый смысл. Было ли это отличительной манерой бесед Нибуро или таило в себе завуалированный интерес к личности рёнина — можно было только догадываться.

— Ты доводишь меня до слез, — добродушно упрекнул даймё.

— Вы приписываете мне незаслуженную добродетель, господин. Иначе мир вокруг захлебнулся бы слезами сострадания и мы с вашим телохранителем целовались бы от счастья.

Даймё взглянул на громадного Цутию — яркий пример каменной глыбы и не самого лучшего обьекта для насмешек.

— Хотя отсутствие груди может сказаться на моем влечении, — не унимался Икуно.

Нибуро подавил смех, погрозив пальцем.

— Будь осторожен! Не знаю, как насчет поцелуев, но клинок Содзо очень острый.

— Простите, господин, но тогда мне непонятно, как с ним управляются женщины? Ведь можно порезаться.

Колкости рёнина вполне вполне могли вызвать бурную реакцию со стороны Содзо, но благодушный вид дайме остановил самурая. Одним движением глаз Нибуро пригвоздил Цутию к месту.

Глава клана махнул рукой, пряча улыбку:

— С тобой сложно тягаться в красноречии. Может, ты порадуешь меня чем-то существенным?

Икуно ждал этого вопроса. Если бы возможность откровенности послужила на пользу делу, он с готовностью поделился бы с Нибуро своими не совсем радостными соображениями.

— Боюсь огорчить, но ясного мало.

По виду рёнина никак нельзя было понять насколько далеко продвинулись поиски. Даймё повидав на веку многих, считал себя знатоком человечских характеров. Любые слабости, желания, страсти Нибуро безошибочно угадывал после нескольких часов общения. Однако здесь интуиция властителя хранила гробовое молчание. И даже интонация, с какой рёнином была сказана фраза, не внесла ясности. Слушая следопыта, прищурив один глаз, как Нибуро обычно делал в разговоре, что бы определить внутреннее состояние собеседника, даймё почему-то чудилось, что рядом с ним океан, безмолвный и и все же полный глубоких и затаенных штормов. И бесконечная тишина, которую излучали глаза этого человека, на какую-то долю мгновения показалась Нибуро притягательной и единственно важной, даже вопреки здравому рассудку.

— Что ж, огорчай, — вымолвил властитель с оттенком усталости. — Синмэну уже все равно, а я могу и огорчиться.

Глава клана вызывал уважение, но с годами Икуно усвоил, что одно неосторожно сказанное слово могло обратиться большими неприятностями.

— Ваша версия о безумии вполне вероятна, — произнес осторожно.

Даймё некоторое время задумчиво теребил край одежды.

— Значит, нам нечего тянуть? — пришел к единственному выводу.

Следопыт не разделял оптимизма властителя и обратился к Нибуро с поклоном:

— Я просил бы еще несколько дней, чтобы уточнить все детали. За сутки сложно вынести однозначное решение.

— В этом есть необходимость?

— Скорее формальная, господин, — сказал Икуно, намерено делая ударение на каждом слове, — Дабы успокоить родственников. Столь малый срок расследования могут счесть за неучтивость.

Даймё долго сверлил следопыта своим коронным прожигающим взором. Соображения рёнина не были лишены основания и понимание этого возымело свое действие, даже если за словами Икуно скрывалось нечто большее.

— Боюсь, ты прав, — согласился Нибуро, осматривая останки погребельного костра. — Время в твоем распоряжении.

На минуту возникло неловкое молчание, если таковым можно назвать ничем не примечательную паузу в разговоре. Даймё погрузился в раздумья, блуждая глазами по дымящимся углям. Икуно отступил на шаг, видя, что властитель предался иным размышлениям. Содзо мерно постукивал ножнами по ноге.

Будучи любопытным по своей природе, Такаги не мог не заметить беседу следопыта с господином. Пытаясь подобраться поближе, малец по неосторожности налетел на строй самураев, покидавших участок. Спасаясь бегством, угодил прямо под ноги телохранителю. Содзо опустил голову. Встретившись с глазами громилы, малец замер от страха.

— Пшел, — бросил утитонин вполголоса.

Такаги взвился как ошпареный, пулей метнувшись в кустарник. Даймё захохотал, дав знак возвращаться в поместье. Свита в лице вооруженных до зубов самураев, куртизанок, нашедших в проишедшем легкое развлечение и прочих людей из близкого окружения, последовала за своим господином. Икуно проводил даймё поклоном. Дни, ставшие желанным подарком возможно ничего и не решат, но следопыт, не привыкнув полагаться на удачу, ясно понимал, что дальнейшее, каким бы оно не было, определит судьбу нескольких человек как минимум. А значит кто-то из этих счастливцев как-то, но проявит себя. А это существенно бы облегчило его задачу.

Народ расходился, обсуждая событие негромким ропотом. Позже, собравшись у очага, где лишним глазам нет места, крестьяне не один вечер пересудачат о странном конце мастера меча, осторожно подбирая слова, ибо дух умерших строг к неблагажелателям. Так, бытовало мнение, что падение знатного дома Саэмон было делом рук злого духа Такасаки Дандзе, который овладев телом господина склонил его к постыдной праздности, увлечениям вину и женщинами, отчего Саэмон превратился в своенравного и слабого на здоровье человека, потеряв всякое уважение среди вассалов.

Путь воина будучи внешне простым для понимания и заключавшийся в служении, имел стороны не всегда доступные разумению умом обывателя. Но люди всегда найдут способ привязать тот или иной поступок под близкие им взгляды на жизнь, даже если реальное положение вещей превосходит все ожидания.

Протиснувшись сквозь толпу, следопыт нашел Такаги у дерева. Малец дрожал постукивая зубами от страха.

— Что с тобой? — склонился Икуно.

Такаги не реагировал. Матабэй, подоспев вовремя, подхватил внука на руки.

— Похоже на жар, — сказал обеспокоенно приложив руку ко лбу. — Что стряслось?

— Налетел на Содзо, — хмуро промолвил следопыт.

— Содзо? Вот незадача. Видать, перепугался до смерти.

— Наверняка.

— Уложу в постель, — сказал Матабэй, поглаживая мальца. — Вот бедовая твоя башка.

Старик зашагал к дому с затравленной ношей на руках. Участок постепенно опустел. Богиня солнечного света давно спала в обьятьях ночи и только одинокий силуэт возвышался возле пепла. Икуно не хотелось оставлять молодого воина в одиночестве.

— И самое странное, что солнце таки взойдет на востоке, — промолвил мягко, глядя как дым завитыми кольцами поднимался к обители богов усеяной звездами.

Мунисай молча сжимал катану. Самураем владела опустошенность. Так бывает когда время замедляет свой бег и дни уже никуда не ведут. Краски вянут, словно осенняя листва и мир погружается в однообразие.

— Ты ведь слышал… Самураю не о чем жалеть, — ответил приглушенно. — Меня одолевает ярость.

— Уже лучше. Раскисать сейчас ни к чему.

— А ты никогда ни о чем не жалеешь?

— Я? — Икуно поднял голову к небу в поисках ответа. — Я всего лишь лист на ветру. Какой смысл обижаться на ветер? Тому до этого нет никакого дела.

Мунисай посмотрел на рёнина. Перед ним стоял человек из плоти и крови, воин, которому не чуждо ничто мирское. Даже признание собственного бессилия. И уже за одно это самурай был благодарен рёнину.

— И на что надеяться? — спросил удручённо.

— На то, что ветер однажды переменится. И паруса оживут.

— Ты в это веришь?

— Я должен. Без этого у меня нет ничего.

Акиро писал:

«Вчера я проснулся в странном предчувствии. Долго прислушиваясь к себе, пытаясь понять причины столь тягостных ощущений, я наткнулся на молчание. Мне даже показалось, что я умер, — настолько отсутствовали все чувства.

Я неожиданно понял, что перехожу ото дня ко дню без смысла и цели. Встаю, ем, одеваюсь. Улыбка служит визиткой, одежда — социальным весом, манера разговора — отличительной чертой характера. Собственно все, что необходимо для поверхностного общения, коим мы все грешим. Так проще, привычней и удобней. Я кукла. Для всех, а потом и для себя. Мы привыкли видеть себя глазами окружающих. И верим в то, во что верят они. Мы рабы друг друга.

Я сново хочу уехать, наивно полагая, что смена обстановки отзовется в душе строкой поэзии в пику холодному безразличию. И желтый лист вернет жизни прежнюю способность удивлять. Ты не находишь это смешным? Зная, что когда-то всем нам суждено быть гостями на празднике Бон, люди упрямо стремятся внести в свое существование какой-то смысл, придать важность каждому шагу. Даже последний идиот, считающий венцом мечтаний постоянное жалование, теплое одеяло и горячую куртизанку, хоть раз, но задумывается о жизни.

Парадокс нашей природы — желание чувствовать жизнь, перед лицом неизбежной смерти. Мы умираем не от холода или голода, и раны врагов не самое страшное. Мы умираем, когда умирают наши чувства. Когда жизнь больше не будит сердце. Береги сердце, Икуно»

6

Вечерняя прохлада успокаивала. Звезды, такие далекие днем, с каждым вдохом становились ближе и дороже, сплетались в созвездья, свисали гроздьями с ночного неба, разливаясь узорами. Незаметно подкрадывались к сердцу, чтобы запечатлеть себя в нем навеки. Любители отражений.

Следопыт расположился на веранде. Невдалеке завела свою песню кукушка. Старожилы обращались к ней не иначе как к «птице с потусторнних гор». Ходили верования, что кукушка издревле была паломником в страну мертвых, сопровождая тех, кто оставил земной тлен и устремил дух к иной жизни. Ночная певунья была неизменным атрибутом любовных свиданий. Придворные дамы в свою очередь находили пение птицы обворожительным, посвящая ей свои танка. В частности Сэй-Сёнагон[57] не обошла певчие трели вниманием в своих «Записках у изголовья».

Вдыхая сладкий запах сумерек, Икуно погрузился в забытье. Усталость смежила веки. Проваливаясь в обьятья сна, следопыт вспомнил отшельника Кумэ по преданию изгнанного из рая за то, что однажды по неосмотрительности тот засмотрелся на безупречную белизну ног женщины стиравшей у реки. Пристыженый бедняга был ввергнут в круг воплощений.

Даже на небесах от женщин не жди добра. Но как избежать дурмана любви, если сердцу не прикажешь? И даже по истечении лет память стучиться в двери души, словно бесконечные ливни восьмой луны. И в полудрёме летнего вечера, когда голоса птиц висят над полем сплошным облаком, а теплый ветер, исполненный благоуханий луговых трав ласкает лицо, все вдруг оживает в одной вспышке воспомнаний.

Тишину ночи разорвал шорох шагов.

— Маи?! — вскинулся следопыт спросонья.

Мгновение он не понимает, что происходит, бездумно оглядываясь по сторонам. Над головой сияние Пастуха и Ткачихи среди бесчисленной россыпи ожерелья звёзд. Долина внизу залита тьмой, которую пронзают огоньки светлячков в безудержье ритуальных танцев.

— Кто такая Маи? — раздалось из окружающей темноты.

Наконец полностью придя в себя, следопыт поднял глаза. Из тьмы возникли очертания знакомой фигуры.

— Никто, — произнес опустошенно.

Сладкий свет созвездий проник сквозь запахи трав, разливая по телу знакомую истому — далекое эхо детских снов. Возвращение в мир живых тягостно как никогда.

— Дурной сон, — следопыт провёл ладонью по глазам. — Хотя ты тоже всего лишь сон.

Гостья, появившись невероятным образом, слегка шевельнулась.

— И каким вы находите ваш сон? — подала робкий голос.

Икуно не был расположен к словесным играм.

— Довольно длительным, — произнёс с раздражением от того, что уединение вышло непродолжительным. — Я ведь тебя уже где-то видел? Или я брежу?

— Вы бредите, — быстро ответила девушка, устрашившись сурового тона рёнина.

— Спасибо, что предупредила. А то еще бы увлекся не к добру.

Икуно поднялся, собираясь направиться в дом. Присутствие гостьи было удручающим и в какой-то мере нелепым.

— Это было бы к лучшему, — промолвила девушка, явственно ощущая себя лишней.

— Это почему?

— Мне бы не пришлось выслушивать ваши колкости.

Следопыт недоверчиво посмотрел на гостью. Визит девушки был неожиданным. Более того, Икуно находил в нем мало приятного, будучи по натуре не слишком обходительным и не склонным к нежностям с женским полом, за что иной раз был окрещен званием неотесанного мужлана. Видимо последнее и подтолкнуло к неохотной любезности.

— Дитя мое, ты меня пугаешь, — произнес рёнин чуть ли не отеческим тоном, сменив гнев на милость. — Неужели мое общество не наскучило тебе вчера? Я могу еще вообразить о себе черт знает что.

Девушка, уловив перемену в настроении следопыта, проявила осмотрительность.

— Возможно… — молвила уклончиво. — Сны хороши тем, что в них все возможно.

Пугливость гостьи рассмешила рёнина.

— Клянусь Амидой, даймё переоценивает мои возможности с женщинами. Я ведь уже не юноша.

— Я вам не нравлюсь? — напрямик спросила девушка.

Вопрос, благочинный по виду, тем ни менее нес невидимую угрозу. Икуно медлил с ответом, обходя гостью со спины, словно изучал диковенную вещицу. Каким бы было его удивление, если бы под платьем обнаружилась дрожь в теле девушки. Но этикет тем и хорош, что позволяет скрыть кое-какие стороны жизни.

— Ты меня тревожишь, — вымолвил следопыт с плохо скрываемым смущением и отвернулся к долине.

— Это хорошо?.

— Это странно, — поправил рёнин.

— Почему? — непонимание девушки шло от сердца.

— Потому что мы чужие друг другу.

От слов следопыта потянуло зимней стужей. Девушка робко подняла голову и в свете луны блеснули ее широко открытые глаза.

— Так давайте станем ближе, — сказала по простоте душевной.

Хотя Икуно стоял спиной к гостье, взгляд девушки прожигал ему затылок.

— Ты знаешь, я не люблю игр.

— Разве это игра?

Следопыт обернулся и от него повеяло холодом:

— А разве нет?.

Кэйко стало не по себе. Девушка сжалась так сильно, что платье полностью спрятало ее облик. Слова рёнина прозвучали как удар хлыста. Гостью бросило в краску от гнева и стыда. Положение пешки в чужой игре унизительно. Но разве она виновата, что стала заложницей прихотей даймё, приказавшего ублажать рёнина. А более всего печально то, что этот надменный чурбан даже не удостоит ее и каплей уважения, а только насмехается над ее участью.

Гостья смеряла следопыта гордым взором:

— Разве женщина не может быть искренней?

— С чего бы вдруг?

— Хотя бы из уважения. — Кэйко разбирала злость.

— Уважение — разменная карта на столе. Цена ей — грош.

Икуно обошел девушку словно пустое место и собираясь покинуть ее компанию, взошел на веранду.

— Во что же вы верите? — догнал его вопрос.

Следопыт застыл на ступенях.

— В смерть, — произнес без раздумий. — Самая искренняя гостья.

Неприодолимая стена отчуждения стояла между рёнином и гостьей. Но странным было то, что раньше пренебрежение не вызывало у нее такой злости. За время службы у Нибуро, Кэйко привыкла к тому, что с ней обращались как с чернью, но сейчас возмущение в ее слабом теле взыграло во всю силу.

— И вы не допускаете, что… — сказала, стараясь сдерживаться.

— Нет, — прервал следопыт и с насмешкой добавил: — Ты хочешь сказать, что находишься здесь по собственной воле, а не из-за приказа даймё?

Девушка молчала. Рёнин видел её насквозь.

— Вы правы… — промолвила угнетенно и когда следопыт подошел к двери, произнесла безо всякой надежды. — Однако мне приятно ваше общество.

Икуно всегда ненавидел такие моменты. В восьми из десяти случаев призывы к состраданию не более чем способ манипулирования. С другой стороны упрекать человека в естественной просьбе — неучтиво.

Рёнин внимательно всмотрелся в гостью. Луна спрятала в тени поллица. Поди догадайся, что за мысли клубятся в небольшой головке.

— Ты напрасно теряешь время. — Икуно остался неумолим.

Девушка покорно поднялась:

— Мне уйти?

Икуно хотел было кивнуть, но что-то удержало его порыв. Раздасадованый своей слабостью, грубо произнёс:

— Мне безразлично. Делай, что хочешь.

Девушка восприняла ответ как оскорбление и уже собиралась оставить общество столь бессердечного мужчины, но гнев подсказал Кэйко иное решение.

— Тогда я останусь. Какая разница, если это только сон…

Гостья уселась на доски веранды. Раз уж ей не посчастливилось удостоиться участия, она не доставит удовольствия униженным уходом.

— Как знаешь, — прохрипел следопыт и исчез в доме.

Кэйко надменно сложила руки на груди, но одиночество девушки было столь невыносимо, что ее боевой пыл мигом угас.

Селение отошло ко сну и только кое-где виднелись запоздалые огоньки — кто-то из крестьян терзался мыслью о будущем урожае или малое дитя не давало покоя родителям капризным плачем. Так стонет в пору восьмой луны миномуси[58], слыша шум осеннего ветра в полях. Говорят, что он тоскует по матери, которая бросила его, испугавшись, что сын со временем превратится в отца-черта. У земляных насекомых судьбы схожи с человеческими.

Кэйко никогда не знала своей матери. Старая нищенка нашла ее полугодовалым ребенком в зарослях мальвы. И последующие годы детства превратились в бесконечные странствия по землям Японии. Старуха жила на подаяния и таскала дитя повсюду, надеясь таким образом пробиться к жалости мирян и увеличить свой небольшой доход. А еще нищенка любила сакэ, бога Кото-но-мама и сливы. «Сбудется по слову твоему» — так звучало имя ее любимца и Кото-но-мама исполнял незамысловатые прихоти старухи, баловал выпивкой и фруктами и та, не смея требовать большего, была вполне благодарна.

Единственное воспоминание, которое осталось у Кэйко с того времени — это вид беззубой нищенки, грызущей кислую сливу от чего и так морщинистое лицо ее становилось и вовсе безобразным. После, где-то в возрасте четырех лет старуха продала Кэйко за гроши в челядь при доме Нибуро — девочка стала обузой для немощной нищенки.

Обняв рукой столб веранды, гостья неподвижной тенью слилась с темнотой. Ветер приятно шевелил волосы и девушка старалась не думать о минусах своего положения. Ее считали вещью слишком давно, что бы она позволила себе показать все омерзение подобной ситуации.

Икуно лежал на циновке с открытыми глазами. Надежда на скорый сон не оправдалась. Ворочаясь с боку на бок, следопыт выругался и вышел к гостье одиноко восседавшей на веранде.

— Тебе не надоело?

Кэйко слегка повела плечами.

— Разве я вам мешаю?

— Нет… То есть да… Вобщем, тебе лучше уйти. — Икуно чувствовал, что теряет почву под ногами.

— Я не могу, — сказала девушка кротко.

— Час от часу не легче. Это еще почему?

Гостья с обреченным равнодушием уставилась в тьму.

— Даймё накажет меня за скорое возвращение, — молвила сухо. — Ведь вы понимаете, что такие дела быстро не делаются.

Икуно, незная что и сказать, опустился на веранду возле гостьи.

— Похоже, сон превращается в кошмар, — сделал нерадостный вывод.

— Где же ваше сострадание? — горько усмехнулась девушка.

— Нашла-таки слабое место, — качнул головой рёнин.

— Женщина слаба. Хитрость — это ее оружие.

Следопыт глянул с подозрением:

— А куда же подевалась пресловутая гордость и где уязвленное самолюбие?

— Немного еще осталось, — предупредила девушка.

— И сколько?

Гостья взвешивала необходимость признания, но эмоции опять хлынули через край.

— Только последний болван отказывается от женщины, — смакуя слова заявила девушка. Икуно оторопел:

— Наверняка ты считаешь себя чертовски соблазнительной?

— Я знаю это, — уверенно сказала Кэйко. — Возможно, вы сомневаетесь в своих способностях?

В таком маленьком теле и такая буря чувств. Непостижимо. Рёнин даже не обратил внимания на дерзость девушки, непростительную как для ее сословия.

— Кажется, еще вчера ты горела от стыда и возмущения предлагая себя, — Икуно с недоверием смотрел на гостью. — Теперь возмущаешься обратным. Ты в своем уме?

— Я не предлагаю себя. Женщине хочется быть желанной, вот и все.

Пытаясь понять то, что в принципе не подлежит пониманию, следопыт решил пойти дальше:

— Неужели мое мнение для тебя столь важно?

— Возможно.

— Почему?

— Потому что вы отталкиваете меня.

Кэйко видимо и сама не ожидала от себя подобной откровенности. А ведь и вправду, именно равнодушие рёнина и привлекло девушку, в то время как остальные стремились попользоваться ею как игрушкой. И это было не безразличие или презрение. Прошлой ночью рёнин даже не посягнул на нее, понимая её уязвимость. И кроме того она была обязана ему жизнью, но следопыт не разу не позволил себе напомнить об этом. Возможно, что этот человек действительно преисполнен благородства.

— Черт знает что… — развел руками рёнин.

Кэйко опустила глаза в пол. Икуно мучительно соображал.

— Честно говоря, твой приход ввергает меня в панику. Ты в прошлой жизни случайно не была моим псом? Бегаешь хвостиком. Еще немного — и залаешь.

— С вами скорее завоешь, — призналась девушка.

— Хорошо! — измотанно вымолвил рёнин. — Если я скажу, что ты чертовски превлекательна, ты отстанешь?

Кэйко подняла глаза и рёнину стало неловко. И впрямь глупо бегать от женщины, будто от чудища.

— Я вас не сьем, — лицо гостьи разрезала слабая улыбка.

Следопыт задумчиво тер щёку.

— Кто знает…

Собственно говоря никто ничего не знал. Гостья чувствовала смутное расположение к этому человеку, грубому и бесцеремонному, как предпологала ранее, не замечая за внешней резкостью и налетом хамства, всей сложности его личности. И упорное нежелание общения, с каким рёнин встретил девушку, могло обернуться в совсем ином свете. Впрочем Кэйко не могла рассчитывать на многое. Он был ее работой. Нибуро часто пользовался куртизанками как средством добычи сведений. Вот и сейчас ей ненавязчиво было приказано поинтересоваться чем живет этот человек. «Я просто хочу знать твое мнение» — сказал даймё, провожая девушку. Как не отвратительна было отведенная ей роль, другого выбора не существовало.

При взгляде на гостью у следопыта возникло странное чувство родства, словно слабая вспышка озарила темноту его жизни. Беспомощность и ранимость девушки не раз случались и близкими друзьями рёнина. Понимание этого в какой-то мере остудило его гнев.

— Выпьем? — бросил в ночь.

Не дожидаясь ответа, Икуно зашел в дом и вернулся с бутылью сакэ и двумя чарками. Кэйко безропотно наблюдала как рёнин неспеша разлил вино и протянул ей полную чашу. Как жест доверия.

Спокойствие с каким Икуно махнул сакэ воодушевило девушку. Кэйко маленькими глотками осушила чарку. Тишина ночи стала еще глубже. Звёзды спустились ниже, что казалось протяни руку и насобираешь горсть. Кэйко подумала, что молчание вызовет как всегда чувство неловкости, но как ни странно безмолвное соседство рёнина больше не угнетало. Прежняя резкость сменилась неожиданной легкостью. Звезды умиротворенно улыбнулись.

И все же она не удержалась.

— Вы всегда злой?

Икуно запрокинул голову в небо.

— Нет, — протянул томно. — Пьяный я добрый как сытый пёс. Даже облизать могу.

Кончики губ Кэйко дрогнули.

— И костью поделитесь? — искоса глянула девушка.

— Ну… Разбавишь подхалимаж лестью и я растаю, — с хитрым прищуром сказал рёнин.

— Любите набить цену? — слегка захмелев, гостья сверкнула улыбкой.

Вместо ответа, Икуно наполнил чарки.

— Злым быть выгодно. Никто не пристает с дурацкими вопросами, — и смело опрокинул вино в горло.

— Камень в мой огород?

— Я не исключение, — откровенно произнес рёнин.

— Слабое утешение, но благородство засчитано, — вино ударило в голову и Кэйко постепенно оттаивала. — Вы начинаете меня разочаровывать.

— Хвала богам. Чем?

— Иногда вы можете показаться милым.

— Моменты слабости. В остальном я сущий зверь.

— Чем же я заслужила?

— Упрямством. Такого бешенства я еще не испытовал. Открываю в себе новые вершины.

— Рада послужить вдохновением. Хотя без пены у рта вы смотритесь лучше.

Иногда даже хочется вас погладить.

Рёнин с девушкой перекинулись взглядами заговорщиков. В непринужденности беседы гостья открывала для себя этого человека шаг за шагом. Несомненно это был уже не тот, внушающий отвращение, беспордонный тип. И все же это был он, только мягкий, спокойный, с озорным блеском голубых г лаз.

Волна глубокой интимности на время пролягла между двумя, еще недавно чужими, людьми. Кэйко поняла, что именно сейчас этот человек наиболее открыт для нее. Через миг будет уже поздно. И девушка постаралась развить нить откровенности.

— Ваша маска стоит всей жизни? — спросила наугад.

— Не знаю… Я не снимал ее очень давно.

— Попробуйте, — сказала гостья непринужденно. — Возможно, новый вид удивит вас яркостью красок.

— Я люблю свои цепи, — произнес задушевно. — Буду скучать. Может быть, даже заплачу.

— Поплачем вместе. Вы же знаете иногда у меня неплохо получается.

Посмотрев друг на друга, они спонтанно усмехнулись. Икуно никак не ожидал такой близости. Вероятно это сакэ. Но необыкновенным было то, что эта девочка своей непосредственностью вскрыла тайники сердца, спрятанные так глубоко, что он и сам не решался заглядывать в эту бездну. Как такое могло случиться? Или все это женские хитрости? Он, который давно никому не верил, а о любви даже не смел заикаться, открылся этому маленькому человечку в лице запуганной и несчастной служанки. И вместо того, что бы остановиться, рёнин не стал сдерживаться как обычно.

— От себя не убежишь, — промолвил, устремив глаза в ночь. — Можно бежать годами и однажды обнаружить, что стоишь там, где и стоял. Пройти сотни дорог и не сделать и шага.

— Вы все еще бежите? — Кэйко подняла чарку.

Икуно одним глотком выпил вино.

— Бегу. Только все чаще нахожу это занятие довольно утомительным и лишенным всякого смысла.

— Разве возвращение так ужасно?

Следопыт молчал.

— Почему?

— На месте старого дома нахожу я лишь пепел, — ответил строкой поэта. — Это Басё[59].

Поэтическая тирада рёнина стала неожиданностью. Девушка даже немного приоткрыла рот.

— Домов много, — опомнилась гостья. — И разве весна не сменяет зиму? А молодая листва вновь не шелестит в летние ночи?

— Дом только один.

— Почему?

— Потому что любимый, — упрямо повторил следопыт.

Кэйко внимательно рассматривала этого еще недавно холодного и безразличного человека. И казалось лед и ее сердца оттаивал понемногу от искренности ренина.

— Разве у всех так? — молвила осторожно.

— Ну почему же… Синмэн уловил отблеск свежих красок. Только возвращение стоило головы.

— Синмэн? — спросила девушка. — Ведь Синмэн был болен.

Икуно задумчиво посмотрел на гостью и достал из хаори листы.

— Это дневник Синмэна, — произнес устало. — Более половины стихов так или иначе посвящены…

— Кому? — девушка затаила дыхание.

— Не знаю. Да это уже не важно. Суть в одном. В момент смерти Синмэн был трезвее всех живых. И небеса приняли Сато в свои обьятия полным безотчетной боли.

— Что вы хотите сказать?

Следопыт некоторое время вглядывался в ночную даль, словно читая невидимые знаки на полотне неба.

— Вероятно, Синмэн нашел успокоение в смерти, — вымолвил наконец.

Кэйко вздрогнула.

— Это страшный выбор, — произнесла едва слышно.

Ренин только усмехнулся:

— Жизнь, которая кажется вам даром небес, иногда превращается в пытку. У каждого свой предел терпения.

Икуно замолчал, собираясь с мыслями.

— Если у тебя есть любовь в сердце, то жизнь как путь ее прохождения становится чертовски важной. Если любви нет — все пути равноценны, ибо одинаково безразличны, — произнес после паузы.

Слова следопыта заставили девушку задуматься. Звезды спустились ниже в надежде подслушать, чем дышат люди. Рассуждая о судьбе Синмэна, Икуно погрузился в поток странных выводов.

— Послушай, — обратился к гостье. — Кто в округе практикует тату?

Кэйко провела ладонью по лицу, смахивая непосильный груз мыслей:

— Какой рисунок вас интересует?

— Меня интересует мастер.

Икуно поднес к глазам девушки сделанный от руки набросок мотылька, подсветив фонарем.

— Сложный узор, — отзвалась гостья после внимательного осмотра. — Таким изяществом исполнения владеют немногие.

— И все же?

— Есть одна женщина зрелых лет. Ее дом стоит на окраине.

— Имя?

— Ямагути Маса. Вдова самурая Отиго.

— А в прошлом?

— Прошлое сокрыто от моих глаз.

Икуно глубоко вздохнул:

— В этом твое счастье, девочка.

Кэйко вздрогнула от неожиданной мягкости.

— Странно слышать от вас слова расположения, — гостья смущенно поднялась.

— Разве я сказал, что верю тебе?

— Вы делитесь со мной сокровенным.

— После трех чаш сакэ и заяц сойдет за собеседника. К тому же наверняка твой отчет даймё скурпулезен, не так ли?

— Зачем вы так? Я ведь не дала вам повода.

— Боги свидетели, как мне хочеться тебе верить.

Не в силах сдерживать пронзительный взгляд Икуно, гостья направилась к воротам.

— Спокойной ночи, Кэйко, — произнес следопыт.

Девушка остановилась, но не решившись обернуться, скрылась за воротами.

После ухода гостьи, Икуно около часа неподвижно сидел на веранде. Масло в светильнике закончилось и огонь погас. Глубокая ночь пеленала землю звездами, а ветер шевелил курукай — степную траву. Глаза рёнина, словно два тлеющих уголька, пронзали тьму. Где-то там, за холмами шумел океан. Голос стихии напоминал шелест вековых рощ возле Храма Небесных Королей в Осаке. В летние ночи, такие как сейчас, шум листьев сотен могучих деревьев сливался в сплошной рокот, от которого по телу бежала приятная дрожь, особенно если прижаться к стволу старого дуба в три обхвата толщиной. Блуждающий шепот рощи кружил над головой, незаметно проникая в сокровенные места души. Забытые тропы обретали жизнь и танец теней в лунные ночи, как эхо далёкого прошлого, листал страницы прожитых лет. И тысячи дней взмахом крыла бабочки превращались в одно щемящее чувство.

Часть 4

1

Ничто не нарушало тишину внутреннего двора. Давно перевалило заполдень. Воздух искрился густым снегом, мягко кружившим среди крепостных стен. Со стен замка открывался заманчивый вид на белое полотно долины. Округа спала, убаюканная легким пением ветра.

Молодой человек задумчиво любовался холодной красотой.

— О чем ты думаешь? — нарушил безмолвие Накано.

Юноша уже привык к внезапным появлениям наставника.

— О том, что красота не долговечна, — Икуно кивком указал на заснеженную долину.

Белая пелена покрыла мир повсюду, куда достигал взор. Зима правила бал. Пышно, торжественно, как и надлежит царствующей особе. До поры до времени жизнь затаилась под толщею снегов, что бы весной возродится обновленной и полной сил к созиданию.

Вдали, у кромки леса пересекала долину горсть паломников, спешащих на вечернюю службу в горный храм. Там, в окружении святых стен, в свете закатных лучей Аматэрасу они вознесут свои молитвы, бормоча покрытыми инеем губами слова Сутры Совершенной Мудрости[60], перебирая четки замерзшими пальцами и плавно отбивая поклоны. Их ночное бдение потревожит лишь крик горного фазана, тоскующего по своей подружке.

— Ускользающая красота, — промолвил Кихэй, устремив взор в бесконечность горизонта. — Ускользающие мгновенья, — добавил молодой человек, пронзая взглядом горизонт.

Накано сгреб рукой снег и поднес к лицу, вдохнув всеми легкими:

— Один монах как-то сказал мне: «Отрешись от прошлых и будущих мыслей, но и не живи в повседневных заботах. Полагайся на свою силу и тогда Великий Путь всегда будет у тебя перед глазами».

— Помогло? — спросил юноша равнодушно, не отрывая взгляд от далекой линии неба.

Смутное расположение духа ученика не стало неожиданностью. Прислонившись к каменной стене, Накано не спешил с ответом, втягивая холодный воздух, словно лиса выискивающая след добычи.

— Помогало, — уточнил Кихэй.

— И что случилось? — Икуно со скучающим видом разбивал рукой снежные грудки.

— Жизнь случилась. Когда я был в утробе матери, это правило еще более-менее работало. Но жизнь накатывается волной и никогда не знаешь, на каком берегу тебя выкинет, — попытался пошутить Накано.

— Какая разница? Все берега одинаковы, — мрачно произнес Икуно.

— Ни скажи, — старался отвлечь внимание ученика. — Выкинет на пустынном — весь мир для тебя станет пустыней. Очнешься на кишащем людьми — повсюду будешь видеть суету.

— Ну и что?

— Ничего, — невозмутимо твердил Кихэй, прохаживаясь вдоль стены. — Просто ни одна из этих формул не является реальной. Как только начинаешь думать о жизни — придаешь ей выдуманный тобой смысл.

— Какая же она на самом деле? — крикнул Икуно вдогонку наставнику.

Накано оглянулся и с удивлением на лице подошел к ученику, таинственно зашептав на ухо.

— Если я скажу, это будет еще одна версия. Может быть привлекательная, а, возможно, жуткая. Но не более. Зачем тебе мои иллюзии? У тебя впереди еще куча своих. Успеешь наломать дров.

Все это было сказано с таким заговорческим видом, что Икуно разобрал смех. Никогда раньше Кихэй не позволял себе быть столь импозантно загадочным. Молодой человек уловил юмор наставника — Накано иносказательно просил его не замыкаться в своих чувствах и не придавать значения всякому вздору. Но разве можно было отбросить мысли о доме?

Разглядывая снежное безмолвие, юноша открылся наставнику:

— Вокруг замка моего дяди растут огромные деревья. В детстве я проводил под ними все свое время. Я до сих пор помню, как солнечный луч играл в шумящей листве. Ничего красивей с тех пор я не видел.

— Иллюзия спокойствия, — с грустью сказал Накано.

— Я хотел бы оставить ее себе, если ты не против.

— Я не против, если ты не собираешься над ней всплакнуть при случае, — въедливо сказал Кихэй.

Дорогу к дому замело снегом. Сама природа противилась его возвращению. Было бы глупо полагать, что всё разрешится само собой. И даже если снега уступят место молодой траве на склонах гор Кобатояма и Огура, только Каэру — горный пик с чудным названием «Вернешься» будет напоминать о возможности припасть к святилищу предков.

Кихэй, словно читая мысли ученика, настаивал на своем:

— Ну что ж… Рано или поздно тебе все равно придется выбросить соску.

— А ты что, железный?

Собственная беспомощность досаждала молодому человеку.

— Зачем? — мягко сказал Кихэй, стараясь успокоить личным примером. — У меня есть женщины. Б ывает, сяду над ними и как разрыдаюсь.

— А что так?

— Боюсь, а вдруг эта — последняя, — со скорбным выражением лица произнес наставник.

— У тебя есть женщины?? — недоверчиво переспросил Икуно.

— Мы все несовершенны, но я работаю над этим, — с притворно серьезным видом промолвил Накано.

— А ты не думал, что жизнь без иллюзий станет невыносимо скучна? — спросил молодой человек, смахивая снег с платья.

Кихэй промолчал в ответ. Небеса от души одаривали землю. Белые хлопья густой пеленой застилали звенящий от мороза простор долины. Воины спустились во внутренний двор. Накано брел по снегу, хмурясь от редких порывов ветра. Икуно шагал след в след, придерживая меч.

Чем дальше от дома, тем длиннее ночи. Дни, бесконечная копия друг друга, — тают, как сгоревшие свечи. Бессонница уже стала обыденной. Слушаешь эхо своих шагов, надеясь, что сотый круг комнаты — это предел и решение свалится на голову, как первый снег на остывшую землю. Но проходят часы и понимаешь — чуда не будет. Чудеса хороши в пятый день пятой луны, когда крыши домов украшают аиром, в жарком воздухе витает аромат благовоний, слух радуют флейты и девушки, пахнущие цветами шепчут на ухо такие желанные и сладкие слова. И хочется верить, что жизнь — это нескончаемый праздник. Но жизнь убеждает в обратном. Да, луна и солнце постоянны в своем движении. Муравейник никогда не замирает, но тем пронзительней одиночество. Тебе хочется напиться радости, надышаться воздухом бодрости на многие годы, но игры взрослых — любовницы, золото, положение в обществе — предмет их вечной гордости — все это чуждо как прошлогодняя ссора. И ты спрашиваешь себя: о Амида, как я мог жить этим все годы? Дышать пылью. И сколько шагов еще останется позади, и сколько чужих комнат прежде чем обретешь родник?

— Ты слишком много внимания уделяешь защите, — произнес Кихэй после молчания.

— В бою?

— И в бою тоже.

— Это неизбежно.

— Возможно, — признал разумность доводов наставник, — но не делай ее самоцелью.

Придирки показались юноше безосновательными. Икуно остановился.

— Твое предложение заманчиво. Если учесть, что жизнь нас не балует последнее время, — зло произнес молодой человек.

Кихэй резко обернулся и вплотную подошел к юноше.

— Поэтому считай, что ты уже мертв, — сказал, проникновенно глядя в глаза. — Мертвому не о чем волноваться. Так спокойней.

Молодой человек озадаченно посмотрел на наставника. Кихэй повернулся и зашагал дальше.

— И тебе? — нагнал Накано окрик ученика.

— И мне тоже. Видя, с каким упорством ты акцентируешься на защите, я могу подумать, что ценность твоей личности безгранична, — взмахнул рукой наставник в порывах чувств.

Икуно скорчил задумчивую мину:

— В какой-то мере…

— Неужели? И что в тебе необычного?

— Я…

— Долго думаешь. Воин отвечает без промедления. В твоем случае это: я — большая задница.

Молодой человек без особого воодушевления выслушав тираду Накано, при всем желании не мог соотнести себя с такой неблаговидной частью тела. Прямота Кихэя розбудила злой азарт. Икуно догнал наставника, зашагав рядом.

— Твое впечатление относительно меня построено на предубеждениях, — язвительно произнес Икуно. — Я даже могу предположить, что ты завидуешь.

— Да неужто? — Накано размеренно пересекал пространство двора. — И, чему?

— Я молод…

— А жаль.

— Умён…

— Спорное утверждение.

— Нравлюсь женщинам.

— Ты себе льстишь.

— И не храплю как кабан.

— А вот это уже слишком, — предостерег Кихэй. — Я сплю как ребенок.

— Как ребенок, обьевшийся рыбы, — добавил ученик.

— Так… — угрюмо протянул Накано, пытаясь ничем не выдать свои эмоции.

— Ну, что — задел? — усмехнулся молодой человек.

— Нисколько, — стараясь натянуть маску беззаботности сказал Кихэй. — Мертвому все хорошо.

— Ну, тогда как мертвому, тебе не стоит беспокоиться, что твои уши настолько торчат, что из них получилась бы пара хороших барабанов.

Накано налился кровью.

— Ну, как? Проняло? — потешался Икуно.

Наставник держался из последних сил. Но чувства оказались сильнее.

— Ну, ладно, — согласился Накано, вынимая меч. — Пусть я не совсем мертв, но хоть отведу душу.

С этими словами, Кихэй, размахивая клинком, остервенело бросился на молодого ученика. Мечи огласили тишину внутреннего двора. Воины схватились в драке. Необходимо было отдать должное мастерству обоих. Смотреть на умелое фехтование соперников доставляло одно удовольствие. Князь Танго, привлеченный звуком стали, выглянул в одну из бойниц. Противники резвились как дети.

— Я тебе покажу кто здесь храпит!! — орал Накано между ударами. — Ты у меня захрапишь как бык!

— Наставник, не бери к сердцу, — издевался Икуно. — Мы все впадаем в слабоумие к старости.

— Это я старый?! — возмущался Кихэй. — Сейчас я всыплю тебе на все двадцать лет! Прочувствуешь молодость!!

Самураи кружили, дурачась и осыпая друг друга ударами. Несмотря на молодой возраст Икуно обладал достаточным запасом сил, уступая сороколетнему Накано только в технике. Наставник теснил молодого человека все больше, пока наконец одним ловким ударом выбил меч из рук ученика. Клинок отлетел к стене. Накано приставил катану к груди юноши.

— Ну, что? Я все еще храплю? — поинтересовался.

— Нисколько! — живо отозвался Икуно, стараясь отвести лезвие подальше — Я ошибся.

— Погарячился, да? — сочувственно спросил Накано.

— Несомненно! — юноша быстро кивнул, словно бравый ослик.

Удовлетворившись ответом ренин спрятал меч. Видя, что оопасность миновала к Икуно вернулась прежняя самоуверенность:

— Но всеравно ты не можешь убить меня.

— Это почему?

— Ну, во-первых, потому что ты мне симпатизируешь.

— Слабый довод, — недоверчиво качнул головой Накано.

— А во-вторых, ты обещал обучить меня.

Кихэй сморщил лицо, словно вкусил кислую сливу.

— Действительно, — пробормотал. — И как я только согласился на эту авантюру??? Учить слабоумных фехтованию??! Бред.

Икуно не решился испытывать судьбу дважды и лишь огрызнулся в ответ:

— Вот видишь… Уже и память слабеет…

— Ладно, ладно, — погрозил кулаком наставник.

Кихей плотнее завернулся в платье. Отголоски холодного ветра с полей достигали двора. Юноша некоторое время смотрел на Накано.

— И все-таки, — произнес молодой человек восхищенно. — Как ты умудрился выбить клинок из рук?!

Наставник посмотрел на Икуно с радражением и язвительно произнес:

— Потому что я не думаю о том, какой я красивый, молодой и любвеобильный.

— Ладно, — недовольно промычал Икуно.

Накано сделался неожиданно серьезным.

— Чем больше мы думаем о себе, о жизни, тем больше ограничиваем свободу самопроявления. Чем меньше мы определяем себя, тем больше у нас возможностей для выявления внутреннего потенциала.

— А попроще?

— Попроще — меньше думай! И, защищаясь, будь готов нанести разящий удар в любой момент. Твоя цель — победа! Не забывай!

Икуно кивал с умным видом. Наставник критично осмотрел юношу.

— Ладно. Подыми меч, — произнес скептически. — Ты не Уэно.

— Уэно?

Кихэй ничего не ответил, направившись к входным воротам. В поле стояла звенящая тишина. Птицы одинокими странниками пронзали пустоту белого безмолвия. Порывистый ветер бил в лицо ледяными волнами.

Лаская взглядом сизую безбрежность, Накано остановился у кромки поля. Глядя со стороны можно было подумать, что рёнин решил побеседовать с ветром. Уста едва заметно шевелились. Глаза наполнились странным блеском. Всё в нем напоминало странствующего заклинателя духов, который бродит по дальним тропам священных гор Митакэ и Кумано, спускаясь к людям лишь затем, что бы изгнать злых демонов силой молитвы.

Икуно неслышно встал рядом, дивясь внезапной перемене в наставнике.

— Кто такой Уэно? — повторил вопрос молодой человек.

Оторвав взор от дальних гор, Накано шепотом произнес:

В заброшенной деревне под глубоким снегом

Ночью расцвела одна ветка сливы.

Под аккомпонемент зимней стужи, поэзия прозвучала как минимум необычно. Юноша, не смея нарушить странную задумчивость ренина, терялся в догадках.

— Тебе никогда не хотелось стать снегом? — подал голос Кихэй.

— Никогда не думал над такой возможностью… — хотел было сострить ученик.

Накано словно и не слышал, будучи поглощенным тишиной, стоявшей в поле.

— Человеческая жизнь полна условий, а снег такой, какой есть, — протянул руку наставник. — Простой и спокойный.

Снежинки плавно опускались на ладонь и медленно таяли как эфемерные существа.

— Говорят, что слова «одна ветка сливы» выражают подлинный покой. — Кихэй, казалось, разговаривал сам с собой. — Я никогда не думал над этим, а теперь начинаю понимать.

Накано опустил голову, погрузившись в себя. Только тонкая нить у виска отбивала тягостные мгновения.

— Что? — не выдержал Икуно продолжительного молчания.

Накано посмотрел на ученика отрешенным взором.

— Мы всего лишь сон, — произнес глухо.

Молодой человек ничего не понял.

— Что? — переспросил.

Кихэй, исподволь поглядывая на ученика, сомневался стоит ли продолжать.

— Одному человеку часто снился сон, что он бабочка. И он так увлекся этим сном, что в конце концов перестал понимать, кто же он — бабочка, которой снится, что она человек или человек, которому снится, что он бабочка.

Рассказ наставника удивил юношу.

— Что ты хочешь сказать?

— Все это сон, — произнес Накано хрипло, указывая головой вокруг себя. — Ты, я, наши желания, разбитые надежды. Все призрачно. Ничто нельзя удержать. Мы всего лишь сон, который приснился бабочке.

Силясь вникнуть в рассуждения наставника, Икуно поймал себя на мысли, что ничего толком не знал о Накано. То, что это был человек с непростой судьбой, юноша понимал скорее подсознательно. Необыкновенная сила характера, точные, безличностные замечания Кихэя всегда вызывали восхищение в душе молодого человека. Все свидетельствовало о том, что рёнин проделал наполненный событиями жизненный путь.

— Всегда можно проснуться, — нерешительно вымолвил Икуно.

— Можно, — кивнул Кихэй седеющей головой. — Возможно, Уэно сделал это первым.

— Каким образом?

На долину незаметно опускались сумерки. Белизна мира тускнела, ветер становился резче. Кихэй, взяв молодого ученика под руку, направился к костру, полыхавшему в углу дворища. Здесь челядь в больших котлах готовила снедь для дворовых собак и лошадей. Возле пламени, закутавшись в ватные накидки, грелась детвора в надежде попробывать мисо — блюдо из бобов в приправе или хайдан — жареных пирожков с начинкой. Накано предложил ученику присоедениться к детям, усевшись рядом не дубовую колоду. Ребятня посмеиваясь зашепталась между собой. Прежде чем продолжить беседу Кихэй перемигнулся с детворой, протянув руки к костру, но видя нетерпение молодого человека, не стал более оттягивать.

— Самураи говорят: смело бросайся навстречу неизбежной смерти и ты проснешься ото сна… — слова Кихэя привлекли внимание детворы.

Икуно протянул руки к костру:

— И что?

Накано обвел взглядом заинтригованные лица малышей и прищурившись, словно старый пират замогильным голосом начал рассказ о днях минувшей славы.

— Когда — то давно Уэно полюбил девушку, но властный отец запретил влюбленным встречаться. Однако Мино, так звали девушку, ослушалась отцовского приказа и тайком побежала ночью через горное ущелье навстречу к любимому. Разьяренный властитель выследил дочь, когда она почти пересекла горную тропу. Светила полная луна и силуэт юноши четко вырисовывался на фоне гор. Отец натянул лук и выпустил смертоносную стрелу. Но случилось так, что в этот момент Мино подбежала к Уэно и стрела пронзила ее сердце. Мино умерла на руках любимого.

Икуно, уподобившись ребятне, с голодным интересом внимал каждому слову наставника.

— Что было дальше? — Его вопрос эхом отразил мысли детворы.

— Дальше? Дальше случилось то, что обычно случается. Отец в безумии горя посчитал Уэно причиной гибели дочери и подослал к нему убийц. Уэно был мастером клинка того времени. Противников было трое. Двоих Уэно положил сразу же у порога своего дома. С третьим схватился в серьезной рубке.

Накано замолчал. Малышня, кое-где с разинутами ртами так и жаждали продолжения.

— И что случилось? — опять пришел на выручку юноша.

— Трудно сказать… — скривился Кихэй.

Наставник важно надув губы, искоса поглядывал на детвору, вполне осознавая эффект недосказанностей. Дети, устремив слух и взор к Накано неотрывно следили за любым изменением его мимики.

— Уэно погиб, — растягивая слова, сказал тот. — Но никто не знает с точной достоверностью — как. Одни говорят, что третий противник оказался сильнее. Но есть и другая легенда.

— Какая?

— В самый разгар поединка, когда победа была уже в кармане, Уэно неожиданно выбросил меч, бросившись под клинок врага.

На этих словах Кихэй выхватил из ножен меч и с силой вогнал его в землю. Детвора ахнув, отпрянула. Сталь засверкала в отсветах пламени. Юноша, будучи под впечатлением, застыл взглядом на мече и наконец поднял глаза на рассказчика. Блики адского пламени танцевали на лице рёнина.

— Это все? — спросил юноша растерянно.

— Все.

— Не понимаю, зачем он это сделал?

Кихэй, усмехнувшись, вынул меч и ловким движением загнал в ножны. Переглянувшись с детворой Накано сел на колоду и сурово посмотрел на ученика.

— Жизнь без любви — это сон бабочки, которая не знает, что у нее есть крылья. Эта бабочка спит в каждом из нас. Когда она просыпается, ее полет уже не остановишь.

Икуно пристально глянул в глаза наставнику:

— Ты хочешь сказать, что…

— Я не знаю, — перебил Кихэй. — Я могу только предпологать.

Пламя костра огненными языками взбиралось к небесной обители богов. На лицах детворы лихо отплясывали тени призраков прошлого. Накано прищурившись, как кот, созерцал танец пламени:

— Когда у бабочки есть крылья, сон человеческой жизни, каким бы прекрасным он не был, без любимой — только сон. И она летит на свет своей любви туда, где даже смерть не остановит ее.

2

Погрузившись в беспокойные раздумья, Масамори одинокой тенью восседал в пустом зале. Прошедшие зимние месяцы сказались на состоянии князя. Лицо Танго осунулось, под глазами запали темные пятна, да и сама фигура заметно похудела.

Князь тосковал. Внешне оставаясь спокойным, внутри Масамори все еще глубоко переживал утрату сына. Как не старался Икуно своим присутствием скрасить непривычное одиночество, от этого становилось только хуже. Молодой человек поразительным образом напоминал князю погибшего Таданао. И Масамори все глубже погружался в тяжелые мысли.

Когда гости вошли в зал, князь не повел и глазом.

— Простите, что нарушаем ваше уединение, — произнес Икуно.

— А… Это вы, — поднял голову Танго.

Усталые глаза князя засветились теплотой.

— Я наблюдал ваш поединок. Накано достойный учитель. Вы станете великим воином, — сказал, силясь улыбнуться.

Но улыбка получилась настолько жалкой, что гости внутренне содрогнулись.

— Таданао мог стать прекрастным бойцом. Но, увы… Судьба распорядилась иначе, — сказал Масамори. — У жизни странное чувство юмора, вы не находите?

Самураи переглянулись. Состояние князя определенно ухудшалось. Смотреть на медленное угасание этого достойного человека было грустно. Проводя редкие вечера в компании Масамори, Икуно проникся к нему искренним расположением. Иногда он даже ловил себя на том, что непринужденность их беседы напоминала разговор отца с сыном. Дни сменяли ночи и в юноше зрела уверенность, что приходит время оправдать надежды долгих часов ожидания. В середине второй луны решение было принято. Накано возможно и посчитал его скорополительным, но проникнувшись решительностью юноши, не стал возражать.

— Господин, мы хотели поблагодарить вас за оказанное гостеприимство. Вы много сделали для нас, — с надрывом произнес молодой человек, склонившись на одно колено.

— Ваш тон указывает на то, что ваши планы изменились? — не поднимая глаз, спросил Масамори.

— Мы не можем более злоупотреблять вашим расположением. — вымолвил рёнин.

— Шпионы могут донести о нашем присутствии. У вас могут быть неприятности, — добавил Икуно.

— Неприятности? — с иронией произнес князь. — Право, друг мой, вы преувеличиваете. Что может быть хуже потери близких?

— Ваш арест, — твердо произнес Накано.

Князь поднялся и, приблизившись к молодому человеку, отеческим жестом положил руку на плечо.

— Мне приятна ваша забота. Но боюсь, что это излишне. Вы здесь, потому что я так хочу. И за это время я убедился в вашей порядочности. Уверяю, вы никоим образом меня не стесните.

Масамори махнул рукой:

— Я уже не замечаю дней, что уж говорить о людях.

У молодого человека от волнения сжались губы. Икуно переглянулся с рёнином.

— Господин, наше решение продиктовано еще одним обстоятельством.

— Я слушаю вас, — промолвил даймё.

— Я должен найти убийцу моего отца и вашего сына, — хмуро вымолвил Икуно, глядя в пол.

Князь нахмурился, сверля глазами решительное лицо молодого человека.

— Ваше решение окончательно?

— Воину не пристало отлеживаться на циновке, — произнес Накано сложив руки на груди.

Юноша поднял глаза на князя.

— Иначе мы потеряем всякое самоуважение.

Масамори опустил взгляд и устало прошелся по залу.

— Это опасное предприятие. Готовы ли вы к нему?

Икуно открыл рот, но за молодого человека ответил Накано, размеренно подойдя к юноше и окинув пристальным взором:

— Почти. Отсутствие некоторых технических навыков восполнится его решимостью.

— Смерть двух благородных людей стоит того, чтобы драться. Моя кровь взывает к мести, — упрямо выпалил Икуно.

Князь вздохнул и сдержанно кивнул.

— Я понимаю вас, — едва слышно вымолвил Масамори.

Танго отошел в сторону, склонив голову в размышлениях…

— Мне грустно и радостно слышать такие слова, — с чувством сказал князь. — Грустно, потому что это означает разлуку. Радостно, потому что воинский дух и понятия чести еще живы. Честное слово, я привязался к вам как к родному сыну.

Икуно опустил чело:

— Тогда я хотел бы получить ваше благословение.

На глазах Масамори выступили слезы. Молодой человек опустился на колени.

— Вы можете рассчитывать на мою поддержку. Пусть Амида хранит вас, — произнес князь, положив обе руки на темя Икуно.

Когда молодой человек поднялся, глаза князя впервые за долгое время зажглись живыми огнями.

— Есть ли у вас к кому обратится в Эдо? — спросил Масамори.

— У меня есть друг Акиро из семьи Мацудайра. Через него я надеюсь навести необходимые справки, — сказал Икуно.

— Что ж, тогда всю экипировку и расходы я оставляю за собой, — твердо произнес Танго и при виде сомнений на лице молодого человека, добавил: — Даже не возражайте. Это мое право. Слуга едет с вами?

— Нет, Матабэй попробует разведать обстановку в доме Ямадзаки. Я должен знать, могу ли я рассчитывать на поддержку дяди в случае неожиданных осложнений.

— Разумно, — произнес Масамори. — В любом случае, на мою защиту вы можете расчитывать ежечасно.

— Благодарим, — поклонился молодой человек.

Сердце тревожно застучало в груди. Водопад детства грозно выростал во всю мощь, предлагая смельчакам испытать себя на храбрость.

3

Город разрывал на части. Пустота внутри была подобна океану. Застывшему и безликому. Не было ни суетливых улиц, ни застывших мостов, ни домов, купающихся в роскоши, ни лиц, размытых скользящим взглядом. Икуно преодолевал огромный зал, лишенный каких-либо признаков жизни — мертвые стены, обветшалые декорации давно уехавшего театра. Ничто из прежнего времени не возбуждало когда-то играющий интерес. Огромная пропасть легла между все еще тлеющим желанием дышать полной грудью и омертвелой тканью — драпировкой городской мешанины.

Вечер стушевал краски. Смыл углы и резкие очертания в мягкие полутона. Сумерки принесли холод и, как это ни странно, успокоение. В неизвестности полумрака сердце ожило, забившись ровно и спокойно. Здесь, в кружащей полутьме, пронзительность настоящего теряла силу. Время замирало в точке ноль, там, откуда еще только начинались дороги и куда приводили в своих бесконечных странствиях.

Икуно постучал дважды. Дверь открыла женщина.

— Я ждала тебя, проходи.

Молодой человек зашел в дом, остановившись в нерешительности посреди комнаты.

— Я тебя помню, — раздалось за спиной.

Гость обернулся. Глаза хозяйки искрились озорством.

— Помните? Откуда?

Женщина загадочно улыбнулась:

— Разве не ты с другом посещал дом госпожи в зиму?

Воспоминания утратили яркость. Еще недавний визит к увеселительному заведению по плутовской просьбе Акиро размытым пятном затерялся в уголках памяти. Ностальгия была неуместна.

— Вероятно, — с безразличием сказал юноша.

— Вероятно? — повторила женщина вскинув брови. — Для меня это оскорбительно.

— Простите, если разочаровал вас, — сказал Икуно лишь затем, чтобы сказать что-либо.

Ответ гостя немного смутил женщину. Хозяйка с интересом посмотрела на молодого человека. Ей было под тридцать и строгие черты лица еще хранили молодость. Платье цвета индиго с пурпуром оттеняло блеск темных глаз.

— Это не важно, — небрежно произнесла женщина. — Просто это сложно было не запомнить.

— Неужели я так хорошо выступил? — пустая беседа начала утомлять.

— Определенно, — женщина игриво закатила глаза к небу. — Ты хорошо уснул на моих руках. Такое случается не каждый раз.

Юноше не хотелось придаваться болезненным воспоминаниям, которые косвенно напоминали об отцовской кончине. Гость переминался с ноги на ногу. Возможность провести еще полчаса в подобном общении не привлекала Икуно.

— Кажется, припоминаю, — пытаясь изобразить живость кивнул юноша, в надежде положить конец обмену любезностями. — Я был чертовски пьян.

Улыбка куртизанки светилась очарованием. Икуно на мгновение засмотрелся. Женская красота потерялась в бесчисленных мыслях последнего времени. Бесконечная гонка изматывала. И сам не осознавая, юноша истосковался по женскому обществу. По теплу, нежности и ласке.

— Что ты так смотришь?

— Ничего, — юноша поспешил отвести глаза. — Простите, что смутил вас.

— Меня? — женщина засмеялась. — Скорее себя. Меня смутить очень сложно.

Хозяйка неотрывно следила за гостем, но Икуно сконфузившись, бросал рассерженные взгляды по комнате. Собственная предсказуемость бесила.

— Я долго был в дороге, — произнес Икуно невпопад, сам не зная почему.

— Оно и видно, — женщина будто видела его насквозь. — У тебя взгляд голодного зверя. Садись, я накормлю тебя.

— Это лишнее, — попытался остановить женщину гость. — Я не хотел бы злоупотреблять гостеприимством.

— Ты хочешь меня обидеть? — поставила в тупик хозяйка, помахивая веером.

— Ну… Судя по последней встрече вы переоценили мои возможности, — засомневался молодой человек.

— Кто знает? Может, ты пересмотрел свои взгляды? — многозначительно бросила женщина.

Юноша постарался взять себя в руки, проведя рукой по глазам, словно смахивая незримую пелену. Права на ошибку не было, как и не было шансов позволить себе беззаботность.

— За последнее время я многое пересмотрел, — прохладно заявил гость.

— Тем более. Или ужин не входил в твои планы?

Икуно задумался. В конце концов ничего предусудительного в этом нет. А подкрепиться и впрямь не помешало бы.

— В мои планы входили вы, — сказал юноша, вежливо поклонившись, — а значит и ужин.

— Прекрасно, — кивнула женщина. — Меня зовут Маи.

— Икуно, — представился гость, осмотрительно не называя фамилий.

— Садись, Икуно, — сказала хозяйка мягко и удалилась за едой.

Рис радовал приятным вкусом. Молодой человек ел неспеша. Впервые за много дней. Быть может причиной тому послужил мягкий вечер, окутавший пеленой. А возможно и глаза женщины. Глубокие и спокойные. Нежный свет ламп навевал приятное настроение. Икуно расслабленно расположился на подушках.

— Ты забавно ешь, — с улыбкой произнесла хозяйка, наблюдая за трапезой гостя.

Комфорт жилища внушал мысли о домашнем очаге. От жаровни с тлеющими углями шло тепло. Ширмы с картинами в китайском стиле будили воображение. Глиняная посуда ручной работы гармонично сочеталась с бамбуковыми занавесками. В углу стоял передвижной церемониальный занавес на невысокой подставке и небольшой зонтик. Столик с явствами занимал место в центре комнаты.

— Для меня это странно, но иногда я и впрямь бываю забавным., — смело произнес гость.

Маи засмеялась:

— Наверняка. Впервые мужчина спал у меня на руках.

Теперь, в спокойной обстановке Икуно мог получше раглядеть женщину. И то, что он видел, радовало глаз. От эффектного платья до подвижного смуглого лица женщины. Карие глаза смотрели прямо и открыто. Обаяние сквозило во всем: от прически до малейшего жеста.

— Вам было неприятно? — спросил гость, наливая сакэ в чарки.

Хозяйка по-детски випятив губы, сощурилась, оценивая молодого человека.

— Обращайся ко мне на «ты», — сказала поднимая чарку с довольным видом. — Это мне приятнее. Ты не против?

— С вашего позволения, — поклонился Икуно.

Удовлетворенная ответом, Маи медленно выпила вино. Гость по привычке махнул чарку одним глотком.

— А насчет остального… — томно растягивая слова, хозяйка предложила вкусить сладости с подноса. — Для человека, заплатившего за сон в доме веселья, это скорее необычно. Хотя, спишь ты соблазнительно.

Сакэ согрело тело изнутри.

— Твои руки полны тепла, — язык гостя развязался сам собой. — Я поддался искушению.

Женщина кокетливо запрокинула голову и протянула юноше угощение.

— У тебя своеобразное понимание искушения. Надеюсь, сегодня ты успеешь изложить суть прежде, чем уснешь, — хитро глянула Маи.

— Не знаю… Мне хорошо. И рис, и… — молодой человек вовремя запнулся, что бы женщина не подумала о банальном флирте.

Хозяйка спрятала улыбку, наверняка прочитав мысли гостя. Икуно выпрямился, сообразив, что уклоняется от цели прихода. Как не обворожительно выглядела женщина, трезвый рассудок взял гору.

— Мне нужна твоя услуга, — промолвил без лишних колебаний.

Глаза женщины вдруг потухли.

— Мои услуги стоят дорого, — сказала Маи, погрустнев.

— Речь об услугах иного рода, — тонко подметил гость. — Можешь не беспокоиться. Все будет оплачено, — заверил молодой человек.

Женщина вздохнула.

— Давай не будем о деньгах, — сказала тихо.

Очевидно упоминание о работе было ей неприятно.

— Я понимаю, у всего своя цена, — Икуно вынул мешочек с монетами.

— Я не об этом, — подняла руку Маи, прикусив губу. — Прости, я поняла тебя неверно.

Замешательство женщины выглядело необычным. Гость молча ждал.

— Если тебе нужна услуга иного рода, просто скажи, — тепло улыбнулась хозяйка…

У юноши отлегло от сердца от приветливого взгляда женщины. Так или иначе необходимость требовала откровенности.

— Ты часто бываешь во дворце, — начал Икуно. — И многих знаешь. Мой друг служил в дворцовой страже. Мне необходимо знать с какой женщиной он встречался.

Маи безмятежно выслушала рассказ гостя. Подобные просьбы для нее не в новинку.

— Имя друга?

Молодой человек выдержал паузу и собравшись с духом, выпалил заветные слова.

— Танго Таданао.

— Сын даймё Танго? — Хозяйка вскинула глаза. — Ведь он погиб.

— Я знаю, — сознался юноша, поглядывая на тлеющие угли жаровни. — Девушка разделила его судьбу.

Красные нити жара тянулись из прошлого как отголоски буйного пламени. Когда в одном порыве огня жизнь изменилась до неузнаваемости.

— Не понимаю, — произнесла хозяйка после радумья. — Зачем это тебе?

Икуно опустил глаза:

— Прости, я не могу сказать тебе всё. Скажу только, что на это есть веские причины.

Маи взволновано рассматривала гостя, настроение которого неожиданно поменялось.

— Еще одно, — добавил Икуно. — Девушку зовут Отоки. Это все, что я знаю.

— Это нужно тебе? — спросила серьезно.

— Это нужно мне и еще одному человеку.

— Даймё Танго? — угадала женщина.

Молодой человек промолчал, но Маи поняла, что не ошиблась. Заинтригованная поворотом беседы, хозяйка еще раз внимательно прильнула глазами к юноше. Чутье подводило ее редко. И сейчас она угадывала в госте решимость тигра перед броском.

— Я слышала о пожаре, — сказала осторожно плетя нить предположений. — Кажется, там погибло три человека. Еще кто-то из дома Ямадзаки. Сейчас припомню… По-моему родной брат даймё Ямадзаки Ицуери, мастерИттэй…

Икуно сидел, не шевелясь. Хозяйка подняла глаза и поразилась изменениям в лице гостя.

— Что с тобой? — озабоченно спросила женщина.

— Ничего, — попытался улыбнуться молодой человек.

Маи пристально вглядывалась в лицо Икуно.

— О, боги! Кажется я понимаю. Ты — Ямадзаки.

Скрывать далее не имело смысла. Женщины чувствуют сердцем. От спокойного взгляда гостя у хозяйки почему-то все похолодело внутри.

— Да, это мой отец.

Признание не стоило усилий. Икуно даже удивился, с какой легкостью открылся первому встречному в лице куртизанки. Женщина вызвала расположение с первого взгляда. В облике Маи женственность и внутренняя сила переплелись необьяснимо притягательной смесью. Икуно влекло к молодой хозяйке и понимание этого вызывало беспокойство. Время для романтических увлечений было неудачным. Ситуация требовала ясного и чистого ума.

— Ты сильно рискуешь, — сказала Маи, оправившись от нахлынувших новостей. — В Эдо объявлена цена за твою голову.

— Знаю, — без колебаний сказал гость. — Надеюсь, моя голова тебе не приглянулась?

Женщина отмахнулась:

— Политика меня не интересует, — и поразмыслив, продолжила: — Но почему тебя ищут?

Молодой человек больше не сдерживал желание откровенности.

— Думаю, это связано с гибелью нескольких самураев в нынешнюю зиму, — признался Икуно.

— Резня на рыночной площади?

— Ты хорошо осведомлена, — без стеснений вымолвил гость.

Взгляд женщины налился тяжестью.

— Что случилось? — с тревогой спросил Икуно.

— Погибшие самураи служили при дворце.

— Ты уверена? — внутренне напрягся гость.

— Да, — женщина вздрогнув, придвинулась к жаровне, словно откуда-то повеяло холодом. — Это люди Токунага Дзинбэя, личного советника Хирохито.

Юноша округлившимися глазами посмотрел на хозяйку.

— Сына сёгуна? — произнес изумленно.

— Да.

Молодой человек на мгновение растерялся:

— Откуда все это тебе известно?

Женщина грела руки над углями.

— Ты сам сказал, что я частый гость при дворце. И у меня есть глаза, — с достоинством произнесла хозяйка.

— Твои глаза бесценны, — невольно вырвалось у Икуно.

Маи задержала взгляд на госте. Молодой человек покраснел.

— Ты переходишь границы благодарности, — сказала с лукавым блеском в глазах.

— Я сказал это искренне, — попытался оправдаться Икуно, но это еще более выдало его.

Хозяйка не желая мучать молодого человека собственным смущением, разлила сакэ в чарки.

— Будь осторожен со словами, — предостерегла женщина и выпила вино.

Гость неловко осушил свою чашу. Женщина казалось о чем-то задумалась.

— Почему? — не выдержал затянувшегося молчания Икуно.

Маи тоскливо глянула на юношу:

— От них случается пожар.

Гость закашлялся. Трудно было угадать: то ли это отзвук простуды, то ли способ скрыть свои чувства.

— Я не хотел смутить тебя, — извинился молодой человек.

— Мне это понравилось, — улыбнулась женщина.

На какое-то время дистанция исчезла. Тонкая нить влечения возникла в воздухе. Юношу тянуло к женщине. Маи в свою очередь явно благоволила к гостю. Однако хозяйка, в силу профессии, была объектом желаний и объятий не одного мужчины. Эта мысль отрезвила Икуно.

— Благодарю тебя за ужин, — поднялся юноша.

— Уже уходишь? — Маи посмотрела с грустью.

Уходить не хотелось. Молодой человек застыл на месте. Разрушить очарование вечера — требовало значительных усилий. Но юноша нашел силы переступить через себя.

— Мне было приятно провести время в твоем обществе, но меня ждут. Когда ждать новостей?

— Я буду завтра во дворце и попробую узнать что-нибудь. Приходи вечером.

Икуно поклонился и направился к двери. На полпути обернулся.

— Будь осторожна. Честно говоря, я уже жалею, что втянул тебя в это.

Маи приблизилась. Глаза женщины сияли внутренним огнем.

— Не думай о пустяках. Приходи, я буду ждать тебя.

Ощутив неловкость под беспокоящим взглядом хозяйки, Икуно спешно вышел в дверь. Преодолевая путь по ночным улицам молодой человек не чувствовал холода. Звезды сияли ярче. Теплый огонек зажегся в груди и зимние ветра постепенно теряли свою силу. Близилась весна.

4

Зима отступала. Тающая снежая жижа достигала щиколоток. С крыш капало. Весеннее солнце лилось первыми теплыми лучами. Небо, после долгих и облачных зимних месяцев, открылось синевой.

Икуно, закрыв глаза, подставил лицо теплому сиянию. Накано со скучающим видом степенно подошел к молодому человеку.

— Ты улыбаешься? — обратился к ученику.

— Истосковался по теплу, — расслаблено произнес юноша.

На рёнине была одежда обычного торговца и сапоги из оленьей шкуры — лучший способ затеряться в толпе. Под платьем таился меч. Кихэй только что вернулся из святилища. Перед этим он пару часов просидел перед бронзовым Буддой, вдыхая аромат ладана и вслушиваясь в пение монахов. Накано позволил себе посетить молельню впервые за многие годы. В душе его просыпались забытое чувство. Он все чаще вспоминал о доме. И когда ударили в колокол рёнину захотелось напиться чистой родниковой воды, той, что текла возле его родного селения многие годы.

— Аматэрасу сегодня ласкова, — согласился Кихэй, осматриваясь по сторонам.

Небольшая река на окраине города — лучшее место для бесед, где можно не опасаться лишних глаз. Оттепель не вызывала в рёнине буйного восторга. Привыкнув ко всему относиться рассудительно, Кихэй и сейчас прикидывал какую выгоду можно из этого извлечь. Город, в нынешнем положении представлял нагромождение ловушек, будь то случайное знакомство или вероятность споткнуться в ненужном месте. В логове врага необходима бдительность.

— Похоже, твое настроение имеет веские основания? — сказал Накано, присаживаясь на скамью альтанки.

— Кажется, мы на верном пути, — смятенно произнес молодой человек.

Кихэй жестом пригласил юношу сесть рядом. Когда Икуно вольготно раскинулся на скамье, Накано склонился к ученику.

— О чем ты? — спросил оживленно.

— Мой враг затаился во дворце.

Энтузиазм молодого человека не взволновал рёнина.

— Откуда такие сведения? — обратился резко.

— Это предположение. И тем не менее…

Глаза воинов встретились. Икуно медлил, боясь сказать непоправимое.

— Говори яснее, — поторопил Кихэй.

— Убитые на площади служили в дворцовой охране, — прошептал молодой человек.

Накано не подал вида, что новость взбудоражила как ведро ледяной воды. Поднявшись, сделал несколько шагов по направлению к реке.

— Ты уверен? — бросил из-за спины.

Юноша рассматривал далекие облака на севере. Маи терзала его мысли и молодому человеку хотелось верить в правдивость слов женщины.

Накано размеренно приблизился к скамье и взглянул на юношу с сомнением:

— Не ошиблись ли мы, доверившись куртизанке?

Икуно встал на ноги и уверенным движением оправил платье.

— Акиро не посоветует плохого, — сказал упрямо. — В той среде он пользуется уважением.

— Намерения твоего друга чисты. — Кихэй выглядел усталым. — Но осторожность не помешает. Что ты намерен делать?

— Ждать. Возможно, сегодня все прояснится.

— Дворцовые стены тебя не смущают?

Икуно заворожено смотрел на солнце, мелькавшее среди туч.

— Это не имеет значения.

Решительность юноши не произвела впечатления на наставника. Скорее, наоборот, встревожила.

— Убийство чиновника, даже из мести, дело подсудное, — напомнил рёнин.

Молодой человек невозмутимо взглянул на разломы льда. Река снова пробуждалась к жизни. Кихэй не мог составить для себя единое мнение о готовности юноши к поединку и, чувствуя свою ответственность, взвешивал шансы как заправский игрок в го.

— Господин Танго был добр к нам. Я обещал найти и наказать убийцу сына Таданао и моего отца. Отступать поздно, — произнес юноша с холодным блеском в глазах.

Накано, окунувшись в раздумья, прошелся вдоль берега. Отдавая должное храбрости молодого человека, рёнин не имел права допустить промах. Буйная голова юноши в порыве чувств — отличная мишень для умелого противника. При взгляде на ученика, Кихэя охватывала тревога.

— Мы не можем так рисковать, — сказал рёнин.

— Почему?

Кихэй вынув клинок на дюйм из ножен, с силой загнал меч обратно, давая понять, что решение принято.

— Ты еще не готов к схватке, — произнес тоном, не терпящим возражений. — В тебе слишком много огня.

Реплика рёнина показалась юноше обычным капризом.

— Но я должен…

— Не болтай ерунды! — оборвал Кихэй. — Умереть на пути к цели — в том нет заслуги!

— У меня нет выбора, — повторил молодой человек, вспыхнув от гнева.

— Чушь. Выбор всегда есть.

Юноша не знал, что и думать.

— Что тебя беспокоит? — глянул на наставника угнетенно.

Накано прошелся глазами по юноше, как бы обращая внимание ученика на немотивированый всплеск эмоций продолжительным молчанием. Икуно понял наставника и, овладев собой, виновато потупил взор. Обьяснение было излишним, но Кихэй не заставил себя ждать.

— Посмотри на себя. Ты возбужден больше, чем следует. На грани восторженности. Более худшее состояние трудно представить.

— Почему?

— Твои эмоции не сбалансированы. Во время поединка, в случае трудностей, ты легко перекатишься в обратную крайность — подавленность. Что с тобой?

Икуно смущенно теребил край платья.

— Не знаю, — ответил с дрожью в голосе. — Слишком много всего. Я теряю направление.

Смешанные чувства овладели молодым человеком. Не в силах распутать клубок мыслей, юноша отступил к альтанке и упал на скамью. Накано не на шутку встревожился:

— Что случилось?

Молодой человек отвел взгляд.

— Кажется, я влюбился, — сказал еле слышно.

Рёнин подумал, что ему почудилось.

— Что?! — воскликнул оторопело. — Когда ты успел?!

— Вчера, — сказал Икуно как само собой разумеещееся.

Кихэй ошарашено уставился на ученика.

— Мы только вчера прибыли в Эдо и ты заявляешь, что влюбился?! Ты в своем уме?!

— Думаю, что нет, — сомнительно сказал юноша.

Если что-то и могло поразить воображение закаленного воина, то только подобное заявление, сделанное с обезоруживающей прямотой. Кихэй жадно впился глазами в юношу, бросая короткие взгляды по всему смущенному облику. Икуно потупил взор, не смея взглянуть в глаза воину.

— Черт знает что! — рассержено бросил рёнин. — Лучшего времени ты найти не мог?!

Накано сжал рукоять меча, озабоченно качая головой.

— И кто она? — спросил наконец.

— Куртизанка.

— Ты влюбился в куртизанку?! — повторил Кихэй, не веря своим ушам и разочаровано добавил: — Видимо я начинаю стареть.

— Что мне делать? — воззвал к помощи наставника Икуно.

Накано в немой ярости только бессильно развел руками и отвернулся к реке. Трещины льда напоминали о треснутой стратэгии. Элемент неожиданности, как всегда, сыграл злосчастную роль. Кихэй был не из тех, кто пасовал перед трудностями, но такого рода препятствие черевато полной непредсказуемостью.

По приезду в Эдо рёнин долго вдыхал городской воздух, принюхиваясь к настроению людей. Беседовал с Акиро, радушно предоставившим свои апартаменты, о слухах и толках в народе. Рёнин был одиночкой и давно привык полагаться только на самого себя, да еще возможно на бога Фудо[61], отгонявшего злых демонов.

Закрыв глаза, Кихэй хотел представить воинственного грозного бога, нагонявшего страх одним свирепым видом, но воодушевится божеством не удалось. Вместо Фудо рёнин почему-то увидел ветку цветущей вишни, той, что в третью луну ярко красуется на фоне голубого неба над родным домом, когда соловьиные трели возвещают приход весны.

Вздохнув, Накано вернулся к ученику.

— Может, тебе лишь кажется, что ты влюбился? — вымолвил с робкой надеждой. — Увлечения скоротечны.

Икуно устало посмотрел на воина и качнул головой.

— Не думаю.

Ренин не стал давать волю эмоциям и постарался зайти с другой стороны, присев и положив руку на плече юноши в доверительном жесте.

— Что ж, ты долго был в дороге. Измотался. Вполне естественно, что ты хочешь женщину.

Молодой человек напряженно молчал.

— Ты слишком серьезно к этому относишься, — добавил Кихэй внушительно.

Однако надеждам рёнина не суждено было осуществится. Молодой человек неожиданно потрепал Кихэя по плечу в ответном жесте и прошептал:

— Ты так напряжен. Может быть тебе тоже нужна женщина? — сострил юноша.

Сердечная забота ученика не вызвала ответной благодарности.

— Один из нас должен быть в своем уме!! — взорвался Накано. — Черт!

Икуно понимающе отшатнулся, не рискуя играть с буйным темпераментом воина.

— Ладно, — рёнин сменил гнев на милость. — Что случилось, то случилось. Видимо, так хотят боги.

Лицо молодого человека просияло:

— Я рад.

— Прекрати молоть чушь! — сцепив зубы до скрежета бросил Накано. — Думаешь, богам есть до этого дело?!

— Ты же сам сказал…

— Я пытаюсь успокоить тебя и себя заодно. В любом случае завяжи на узел своего дружка до поры до времени. И думай верхней частью тела.

— Как скажешь…

— Не делай мне одолжений! У тебя вид идиота. Ты хоть помнишь зачем мы сюда приехали?!

— Ты меня недооцениваешь.

— Я не хочу, что бы ты погиб как последний дурак.

Обмениваясь любезностями, рёнин с учеником направились в гущу города. Весну удержать невозможно. Даже лед самых холодных душ тает при виде бесконечных волн глициний на полях, обласканных первым теплым солнцем.

5

Икуно вряд ли предполагал, что судьба сыграет с ним эдакую шутку. Молодой человек мог похвастаться знаниями в области фехтования, верховой езды или на худой конец навыками каллиграфии или чайной церемонии. Сфера же любовных игр была запредельной територией. То, что он чувствовал было ново, захватывающе, но не доступно для понимания в силу отсутствия опыта в делах такого рода. Женщина для него отождествлялась прежде всего с матерью и отношение ограничивалось соответственно уважением, признательностью, доверием и нежной любовью. И вот теперь первозданная сила взыграла в крови внося сумятицу и в без того запутанное положение. Жизнь не оставляла ни малейшего шанса для взвешенных решений, торопливо подганяя и кружа в ритме сумашедшего танца. И как ни странно существование обретало смысл. Пока боги милостиво взирали с небес, можно мириться с внешней неуёмностью. Незнаное доселе влечение прокладывало дорогу наощупь, и все же молодой человек хотел испить этой чаши, как утверждали — не всегда горькой.

Хозяйка встретила гостя неизменной улыбкой. Икуно молча прошел в комнату, избегая прямого взгляда женщины. Но стоило Маи встать напротив, как телом юноши прокатилась дрожь. Мысли путались. Пытаясь скрыть волнение, Икуно придал голосу безмятежность.

— Знаешь, я давно не был дома. До сегодняшнего дня даже не представлял, как соскучился по родным местам.

— Что тебя так впечатлило? — спросила женщина с неподдельным интересом.

— Аматэрасу, — сказал юноша, с неким трепетом взирая на хозяйку.

— Солнце?

Икуно пожалел о сказанном, но отступать поздно, даже если романтика в его исполнении выглядела нелепо.

— Здесь, в городе, дома стоят плотным кольцом, — попытался обьяснить молодой человек. — Я не вижу ничего. Только стены. А сегодня Аматэрасу показала свой лик и я понял, чего мне так не хватает.

— Чего? — спросила Маи настороженно.

— Горизонта, — гость нервно усмехнулся. — Открытой линии неба. То, к чему я привык.

Хозяйка с пониманием отнеслась к порыву юноши, благосклонно пригласив расположиться на подушках. Слова гостя тронули женщину.

— Для тебя это так важно? — спросила, перемешивая щипцами уголь в жаровне.

— Не знаю, — ответил юноша, с благоговением наблюдая как блики пламени играют на лице хозяйки. — Когда Аматэрасу заливает полнеба на закате — мне хочется жить. Думаешь, я сентиментальный дурак?

С легкостью перемещаясь по комнате, Маи зажгла еще несколько свечей.

— Нет, — обернулась к гостю, поправляя бамбуковые занавески. — Думаю, ты просто устал. Каждому необходимо что-то для поддержки. Ведь мы все одиноки.

Маи сказала это без лишнего пафоса, однако гостю участие женщины выдалось фальшивым. Даже не осознавая, что ним овладевает ревность, молодой человек хмуро произнес:

— Тебе вряд ли знакомо одиночество в свете твоих занятий.

Маи вздрогнула и посмотрела с таким спокойствием, что юноше стало не по себе. Лучше бы уж она обиделась. Но хозяйка со снисходительным видом села рядом. Икуно ощутил себя ослом и краснея, готов был провалится в преисподнюю.

— Не имеет значения, чем занимаешься, — тщательно подбирая слова, сказала женщина. — Как толпа не замечает индивидуальности, так высшее сословие презрительно относится к низшему. И те и другие не понимают одного. Наши линии судеб ничем не отличаются. Мы все проходим через боль, страх, предательство, ненависть, крушение надежд, любовь. Тупость и высокомерие ничем не отличаются. Поэтому не попрекай меня моим занятием, пожалуйста. Или ты считаешь меня порочной?

Монолог хозяйки произвел отрезвляющее действие.

— Я не вправе судить тебя. — Икуно стыдливо спрятал глаза.

— И все же тебя это задевает?

Женщина попала в самую точку. Молодой человек не в силах противостоять прозорливости хозяйки, беспомощно вскинул плечи:

— Просто, я не понимаю, зачем это тебе?

Женщина растянулась в улыбке.

— Я тебе не безразлична? — глянула искоса.

Юноша замялся. Нерешительность гостя показалась хозяйке забавной. Акуратным движением Маи вынула из кожаной шкатулки небольшую трубку и с помощью уголька, раскурила, вдохнув аромат трав. После нескольких затяжек предложила гостю последовать ее примеру. Икуно осторожно принял трубку из рук женщины и затянулся на полную грудь. Приятная истома разлилась по венам.

— Меня продали госпоже в подростковом возрасте, — с закрытыми глазами говорила женщина мелодичным голосом. — Таким образом моя судьба была предрешена. Чтобы выживать в нашем мире, смелости мало. Нужна хитрость. В конце концов, путь к успеху для женщины проходит через постель так или иначе. Женщины вокруг продают себя за удобства мужу. Мы же делаем это открыто. В чем же между нами разница? В репутации? Это слишком слабая карта, чтобы я дорожила ею, поскольку мне ее подложили без моего согласия. Что оставалось делать? В молодости я была глупой и наивной. Но прошлого не вернешь. Я многому научилась с тех пор.

Маи смолкла. Икуно, чувствуя неудобство, заерзал на подушке. Недавняя выходка приняла вид глупого чудачества.

— Люди любят навешивать ярлыки, не замечая за внешней шелухой человека. Такого же, как и все. Ждущего любви и понимания, страдающего от отчуждения и одиночества, — глубокомысленно произнесла женщина. — Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Прости меня, — поклонился Икуно. — Я глуп.

— Совсем нет, — Маи открыла глаза. — Просто у тебя много идеальных представлений о жизни. С годами мы становимся мягче и терпимее, понимая, что идеальных путей нет. Где-нибудь да оступишься. Даже на пути долга, которым следует самурай.

Юноша приподнялся на подушках:

— Ты меня раскусила?

— Трудно было не заметить меч под твоей одеждой, — сказала с нескрываемой иронией.

— От тебя ничего не скроешь, — вырвалось у гостя.

— Ты даже не знаешь, насколько ты прав, — усмехнулась женщина.

Зависло неловкое молчание. Чтобы как-то развеять замешательство Икуно перешел к делу:

— Мне бы хотелось узнать результат твоего визита.

Беззаботность Маи растаяла как дым.

— Кое-что есть, — сказала хозяйка, сделавшись серьезной в мгновение ока.

— А именно? — Гость превратился в слух.

— Девушка, о которой ты говорил… — старалась вспомнить женщина, мило сморщив носик.

— Отоки?

— Да. Она служила при дворце.

Молодой человек наклонился к хозяйке, что бы не пропустить ни слова.

— Уже что-то, — произнес, жадно внимая каждому слову.

— Одной из служанок Хирохито.

— Так… — протянул юноша, лихорадочно соображая. — И что?

— В общем-то все, если не считать одной детали.

— Какой?

Маи поманила юношу пальцем и, когда молодой человек придвинулся к женщине, та произнесла:

— Сын сёгуна Хирохито — мужчина любвеобильный… Поэтому…

Хозяйка предусмотрительно смолкла.

— У него были виды на Отоки? — наугад спросил Икуно.

— И довольно большие, — подтвердила женщина.

Желая сложить воедино все части головоломки, Икуно напряженно сопоставлял факты. Женщина с сочувствием следила за игрой мысли гостя.

— И что случилось?

— Отоки отказала Хирохито, — сказала хозяйка, затянувшись дымом, — и отдала предпочтение сыну даймё Танго, Таданао.

— Отказать сыну сёгуна? Храбрая девушка! — с восторгом произнес юноша.

Маи поднесла трубку к губам юноши.

— Хирохито не из тех, кто прощает отказы, — промолвила внушительно.

— О чем ты? — вкусил дыма Икуно.

— Ревность и мстительность, к сожалению, присущи наследнику.

Гость погрузился в размышления. Дорого он отдал бы за то, что бы узнать всю правду. Свечи, тихий разговор, пьянящий аромат дыма — все это представлялось немыслимым еще недавно. Икуно дивился перемене в себе. Рассуждения о смерти стали чем-то обыденным, как непринужденная беседа о погоде и видах на урожай за чашей чая. Или это было действием волшебных чар женщины? Ее чарующий голос стоял в ушах, как птичьи трели в жаркие летние дни, когда влюбленные прячась среди зарослей высоких трав, проводят часы в утехах до глубокой ночи, что бы успеть полюбоваться на луну.

— Как тебе удалось все это выведать? — спросил хозяйку.

— Ты не боишься спрашивать меня о моих методах? — подначивала женщина гостя, поджав подбородок.

Юноша помрачнел.

— Не волнуйся. Мне не пришлось ложиться в постель с духовником наследника, — засмеялась Маи. — Просто поболтала со служанками.

— Нежели прислуга столь посвящена в личные дела господ?

Икуно понял, что опять попался, но почему-то не расстроился из-за своего промаха. Ему больше не хотелось таиться от хозяйки.

— Прислуга знает все, — наставительно произнесла женщина. — Ведь все грязное белье проходит через ее руки.

— Ты мудра, Маи, — сказал юноша с поклоном.

Лесть гостя пришлась женщине по сердцу.

— Просто я умело использую связи, — сказала без тени гордости. — Надеюсь, тебе это поможет?

— Вполне вероятно. Возможно, ты открыла мне глаза.

— Значит и мой путь имеет право на жизнь?

Икуно запнулся, не смея развивать эту тему далее.

— Что я тебе должен? — вымолвил официальным тоном.

Замешательство гостя позабавило женщину.

— Ты такой смешной, — сказала Маи с озорным блеском в глазах. — Твоя застенчивость — твоя козырная карта. Женщинам это нравится.

Юноша решил подхватить жезл откровенности.

— Я не могу похвастаться опытом в таких делах, — промолвил, заливаясь краской.

Хозяйка отдала должное искренности гостя.

— У тебя все еще впереди, — произнесла задушевным тоном, от которого у юноши потеплело внутри. — Я вижу это в твоих глазах. Твой дух только пробуждается. И хотя осторожность не присуща молодости, твоя осмотрительность — результат плетущихся нитей судьбы. Твой дух вступает в зрелость. Боги ведут тебя…

Икуно даже толком не слышал слов, упиваясь голосом женщины. Все в ней, от инкрустированного золотом веера до изысканных манер, говорило об утонченном вкусе и глубоком понимании должного. И ее стройная осанка, и разлет черных бровей, и внутреннее хладнокровие только усиливали яркое впечатление.

— Незнаю… — Юноша за любованием женщиной чуть не потерял нить беседы. — Последний разговор с богами у меня был лет двадцать назад. Когда мать носила меня под сердцем.

— Все меняется. И ты станешь тверже. Просто твой час еще не пробил.

Глаза хозяйки напоминали полуприкрытые глаза кошки. Икуно сдерживал себя из последних сил, разрываясь между желанием отдаться страстному порыву и желанием бежать со всех ног.

— Чем я могу отблагодарить тебя? — произнес, поклонившись.

— Ничем, — женщина пожала плечами. — Разве что разделишь со мной трапезу. Этого будет достаточно. Если только…

— Только — что?

— Если это доставит тебе удовольствие, — многозначительно промолвила женщина.

Молодой человек пронзительно взглянул на хозяйку.

— Буду рад, — ответил с поклоном.

Приносить явства женщина принялась собственноручно и Икуно тешил себя мыслью, что служанка отпущена не просто так, а по умыслу. Как всякому влюбленному ему хотелось надеятся на взаимность.

Ужин прошел на удивление тихо. Хозяйка угощала жареной рыбой и сакэ. Вино вместо того, чтобы расслабить, сковывало гостя все сильнее и сильнее. Женщина не решаясь нарушить полную смысла тишину, украдкой поглядывала на воина. Несколько незначительных реплик, брошеных вскользь, не развились в беседу.

Молодой человек, в свою очередь, был настолько встревожен интимностью обстановки, что терялся в словах, пока не подошло время прощания.

— Я благодарен тебе за все, — поднялся Икуно.

Маи сдержано улыбнулась.

— Мне было приятно, — сказала тише обычного.

— Что ж, тогда я пойду.

Молчание женщины беспокоило. Молодой человек ожидал спасительной реплики хозяйки, но теплые глаза Маи отражали только огонь свечей, словно озера небо. Икуно повернулся и почему-то застыл на месте. Ноги отказывались слушать. Необходимость требовала быть честным перед самим собой.

Набравшись смелости, юноша обернулся. Маи стояла в двух шагах. Мерцание ее глаз сводило с ума. Дальше случилось странное. Икуно подошел к хозяйке и, подняв руку, провел ладонью по щеке, губам, спустившись к лебединой шее. Женщина, застигнутая врасплох, непроизвольно подалась назад, но Икуно резко опустился на колени, прижавшись к мягкому животу. У хозяйки перехватило дыхание. Дрожь пробежала по телу женщины и сердце Маи бешено заколотилось. Молодой человек порывисто распутал платье и, ощутив мягкую гладь кожи, вдохнул сладкий запах пропитанного ароматами тела. Обняв руками голову юноши, Маи вздрогнула — так страстно Икуно припал губами к груди.

— Глупый, — прошептала женщина с нежностью.

Ее руки обвили плечи молодого человека и юноша провалился в сладкую бездну.

Мгновения падают каплями. Пронзают томное тело, унося в бесконечность каждый оттенок биения сердца. Застывшая тишина ночи бережно пеленает ожившие желания в лунный свет, сорвавшийся с небесных просторов в обьятия земли. В этом миге творения, где прошлое и будущее только мысли, словно плывущие облака, где ничто не имеет значения больше, чем падающий лист, — мы снова становимся собой: ранимыми и открытыми, храбрыми и отчаянными, игривыми и дерзкими. Как дети радуемся любой мелочи и как матёрые хитрецы читаем между строк. Кто же мы на самом деле? Возможно, определения, к которым так стремимся в надежде закрепить образ — пустое золото, ловушка, в которую загоняем себя навеки. А ведь когда-то умели летать, потому что были всем. Теми, кто мы есть, а не как нарисовали себя. Тело еще помнит. Тело еще поет. И ее руки, как два крыла, подымают все выше и выше. И ты, вначале осторожно, но с каждым касанием все смелее обретаешь дарованное с сотворения мира. Радость полета.

Темный завиток волос обрамил лицо.

— Ты смотришь на меня? — спрашивает она.

Молчание — золото, но слова рвутся из груди.

— Ты красивая, — шепчет он.

— А ты оказывается льстец, — кончики ее губ слегка дрогнули.

— Я вообще опасный тип. Не боишься?

— Я могу испытать твою смелость, — ластится она, покрывая поцелуями тело. — Будешь моим рабом. Послушным, страстным цепным псом. Будешь молиться на меня как на богиню. Целовать следы моих ног. Воспевать красоту. Не боишься? — в свою очередь бросает она.

Сонная кошка. Ее движения легки и невесомы. Он тонет. Тонет в ее плавном дыхании, в черном омуте глаз, в аромате тела. И в каждой клетке просыпается нежность. Давно забытое чувство. Ее тело отзывается на каждое движение, как податливая глина в руках гончара. Она отдает себя полностью, без остатка. Его руки заставляют звучать все ее существо в одной высокой ноте. И натянутая струна рождает внезапно неповторимую мелодию. Она вырывается из ее груди глубоким всепоглощающим стоном, переходящим в крик. Тело пронзает судорга. Бегущая волна. Он зачаровано смотрит, не в силах оторвать взгляд. Что может быть прекраснее женщины в пике наслаждения?

И вот она затихает, изнеможенно раскинувшись на ложе. Ее губы чувственно приоткрыты, прерывистое дыхание замирает. Его ладонь скользит по прохладному изгибу бедра и она благодарно поглаживает руку.

— Спасибо, — целует его в уста.

Объятия женщины так сладостны.

— Я бы не хотела скучать по тебе, — бросает она в блаженной неге. — Зачем ты приехал в Эдо? Зачем ты пришел ко мне? Неужели нельзя было оставить все как есть?

— Ты бы хотела этого?

Она молчит. Все так запутанно.

— Не знаю… Во всяком случае я была бы спокойна.

— Прости.

Это все чего он хочет. Обстоятельства сильнее его.

— Ты бесцеремонный тип! Тебе даже хватает наглости смеяться надо мной.

— Я так давно не смеялся, что уже забыл что это.

Икуно вспоминает о Кацураги. Как гласит легенда бедный бедный бог был так безобразен, что боялся показываться на глаза людям. В какой-то мере молодой человек был в похожем положении. Часы счастья украдены у судьбы, как и все остальное. На большее претендовать он не может. Прятаться, вздрагивать от любой безделицы, пробираться по улицам словно вор, ежечасно ожидая облавы — таковым был удел. Простолюдин сказал бы, что все это проделки злого демона Сики поразившего юношу своим проклятием. Но как бы он хотел встретится с тем магом, призвавшим духа из преисподней. И в этом ему мог помочь разве что Тадасу, великий бог-правдоискатель и обличитель лжи, поборник несправедливости.

Икуно поднимается и подбрасывает сухих углей в жаровню, засмотревшись как разгорается пламя. Маи, приподнявшись на локте, наблюдает за юношей, стараясь прочитать в надломленых плечах то, что гложет сердце. Молодой человек чувствует долгий взгляд женщины и подымает глаза. В полном молчании глядя друг на друга, они просижывают около четверти часа. Слова излишни, когда в ночи звучит музыка.

— Ты не можешь рисковать собой. Слишишь? Я тебе приказываю, — шепчет Маи.

Ее забота трогательна.

— Неужели я приобрел в твоих глазах хоть какой-то вес?

— Скажем так, — хитро сощурилась она, — сегодняшнее выступление значительно лучше предыдущего.

— Эта мысль будет согревать меня.

Но ему не удается сбить ее с мысли.

— Тебе нельзя оставаться в Эдо. Ты должен уехать.

Ее твердость не сломить.

— Я не могу, — он отводит глаза.

— Почему? — спрашивает с детской непосредственностью.

Икуно созерцает огонь.

— Это дело чести.

В ее глазах мелькает понимание.

— За что ты мстишь?

— За отца.

— Разве Ямдзаки не погиб на пожаре?

— Нет. Отца убили.

Она проводит ладонью по глазам:

— Значит, — говорит задумчиво, — Танго…?

— Да, — отвечает он на ее вопрос.

Тишина струится сквозь кончики пальцев. Ночь — царица безмолвия. Тонкие нити, сотканные из лавины мыслей, кружат по комнате позолоченной паутиной, покрывая пространство отголосками игр уставшего разума. Близость ее тела успокаивает. Женщина самое нежное из всех живых существ.

— У ночи твои глаза, — бросает он в пустоту комнаты.

Ее рука скользит по груди.

— Пусть ночь напоминает тебе обо мне.

Уверенья — столь слабый довод. И она не может не знать этого.

— Жизнь так мимолетна, — произносит с грустью. — Все, кого встречаешь, однажды становятся призраками. Вот и ты стремишься превратиться в тень.

— Разве нам дано свернуть с пути, предначертаного богами? — глухо говорит он.

Маи проводит рукой по лицу юноши.

— Ты еще слишком молод. Несмотря на жестокость, жизнь прекрасна.

— И ты тому живое подтверждение.

Слабая улыбка касается ее губ.

— Когда ты уснул в ту зимнюю ночь на моих руках, мне показалось, что я знала тебя всегда…

— Может быть боги будут милосердны к нам.

Она молчит, выпытывая у судьбы возможность счастья.

— Пообещай мне одно, — бросает кратко.

— Что?

— Когда я проснусь завтра, я хочу видеть твое лицо.

Он привлекает ее к себе. И в этом жесте смешалось все — неопределенность будущего, хрупкость настоящего, неотвратимость прошлого.

— Пусть будет так, — шепчет он едва слышно.

Она засыпает в его обьятиях, а он еще долго сверлит потолок пустым взглядом, немым криком прося милости у богов.

6

Катана лежала рядом. Еще не вполне проснувшись, Икуно схватил меч. Клинок слился с рукой за мгновение до того, как вылетела дверь. Несколько человек, размахивая мечами, с криками ворвались в комнату. То, что время упущено, молодой воин понял сразу же. Сжав руку Маи, юноша оттащил женщину в угол, на ходу набрасывая одежду. Враг нашел первым и в этом не было сомнений.

Самурай средних лет в боевом снаряжении возник в проеме двери.

— Токунага? — прошептала Маи испуганно.

— Ты столь неосмотрительна, — мрачно усмехнулся начальник дворцовой стражи. — Твоя красота и ум могли бы радовать наше общество, но ты сама подписала себе приговор распросами о ненужных вещах.

Молодой человек понял, что решающий момент, которого он жаждал всей душой наступил вопреки ожиданиям внезапно и непредвиденно. Все нити сплелись в клубок и только мужество могло стать тем мечем, который разрубит паутину неизвестности и откроет дорогу домой.

— Ты убил Танго? — спросил Икуно, стараясь не терять самообладания.

Токунага презрительно осмотрел юношу.

— Щенок! Ты встал на моем пути как заноза. Теперь все кончено.

Юноша побледнел, крепче ухватив меч.

— Ты убил моего отца?

Токунага рассмеялся:

— Ты слеп. И умрешь слепцом. Убейте его!

Воины бросились в драку. Икуно ударил со всем отчаянием человека в безвыходной ситуации. Натиск нападавших накрыл молодого воина. Отражая град ударов противника, Икуно под давлением обстоятельств проявлял не знаную ранее изворотливость и бойкость. Уроки Наконо пошли впрок. Лезвие меча юноши мелькало в воздухе с быстротой молнии, наганяя страх на врага. Однако силы были неравны. Напирая со всех сторон, враг оттеснил молодого человека в противоположный угол, разлучив с женщиной. Яростно орудуя мечом, Икуно поразил одного из противников, который с криком скорчился на полу. В это время со стороны улицы раздался шум.

— Что там? — недовольно зарычал Токунага. — Худзияма!

Верный помощник выбежал в дверь с целью разведать причину криков доносившихся со входа. Икуно, ожесточенно сопротивляясь, ранил еще одного воина.

— Черт! Что вы с ним возитесь?! Убейте щенка! — яростно рявкнул Токунага.

Но самураям никак не удавалось поразить молодого человека, проявлявшего невиданную доблесть и упорство. Отцовский меч преданно служил новому хозяину, сплошным веером встав на пути воинов.

Возня надоела Токунага. Схватив Маи за руку, самурай гаркнул:

— Эй! Брось меч или она умрет.

Женщина задергалась в крепкой хватке.

— Ну! — пригрозил Токунага, приставив клинок к груди женщины.

Молодой воин замер.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Токунага.

— Не останавливайся! — закричала Маи. — Бейся! Прошу тебя, бейся!

— Я не могу, — произнес юноша, опуская меч.

Самураи обступили со всех сторон. Токунага ядовито усмехнулся.

— Я пошутил. Она все равно умрет.

И лезвие катаны пронзило грудь женщины. Маи выдохнула в последний раз и мягко опустилась на пол. Икуно завороженно следил за падением женщины, не веря глазам.

— Нет, — прошептали уста в бессилии.

Эти слова вполне могли оказаться последними для молодого человека, если бы не милость или каприз богов, пожелавших продлить интригу истории и развлечь себя дальнейшим повествованием.

С улицы внезапно ввалился окровавленный Худзияма и, силясь что-то произнести, рухнул на пол. Удивленное выражение застыло на лице прежде чем его коснулась смерть. Вслед за ним вбежали еще двое самураев, пятясь и отбиваясь от невидимого противника. Токунага, проявив осторожность, предусмотрительно отступил к стене, выжидательно выставив клинок. Сначала меч, а за ним и сам Накано вломился в комнату, сокрушая все на своем пути. Соотношение сил претерпело внушительное изменение. Клинок воина смертельной змеей пронзал противников, одного за одним. Неожиданное появление мастера меча сыграло свою роль: самураи рассеялись по комнате, ощутив всю мощь двойных ударов рёнина, сражавшегося двумя мечами. В узких помещениях малый клинок был верным товарищем. И прежде чем воины спохватились, Накано уже удалось пробиться к ученику. Партнеры зафехтовали спина к спине.

— Нужно убираться отсюда! — крикнул наставник.

— Я убью их всех! — в безумии орал молодой человек, размахивая клинком с быстротой молнии.

— Их слишком много! Нужно убираться!

Видя, что слова слабо доходят до разума юноши, Кихэй схватил Икуно за платье и потащил к выходу. Юноша покорился и, с неимоверными усилиями пробившись к двери, пленники вывалились на улицу.

— Бежим, — бросил Накано.

Воины во весь дух припустили по улице. Густой снег падал с небесной обители, накрывая дома и переулки белым одеялом и оседая на лицах беглецов. Белый плен медленно поглощал очертания двух фигур исчезающих вдали. Город погружался в снежную осаду.

Пробежав несколько кварталов, воины свернули в узкий проулок, прильнув к стене. Погони не было. Икуно склонился, пытаясь отдышаться. Закрыв руками глаза, сполз по стене.

— Что с тобой? Ты ранен? — забеспокоился наставник.

Молодой человек без сил уронил голову. В глазах стояли слезы.

— Маи, — произнес сквозь спазмы плача. — Ее больше нет.

Накано отвел глаза.

— Мне жаль, — сказал сухо. — Похоже, ее выследили во дворце.

— Я виноват в ее смерти, — произнес юноша, глотая слезы.

— Не говори ерунды. Никто не знает своего часа. Такова ее судьба.

Тело юноши содрогалось в рыданиях. Кихэй тяжело вздохнул.

— В городе оставаться нельзя. Нас затравят. Попробуем выманить зверя, — произнес хмуро.

Икуно не слышал наставника. Накано положил руку на плечо:

— Поплачь. Не сдерживай себя.

7

В храмовом зале было пусто. Время вечерней медитации закончилось и монахи разошлись по кельям. Статуя Будды возвышалась на постаменте, купаясь в перекрёстных лучах сотни свечей. Пламя слегка подрагивало. Под крышей монастыря гулял весенний ветер.

Юноша опустился на колени. Впервые, за долгое время коснулся руками храмовых плит. Внутри ничего не зашевелилось. Душа напоминала выгоревший луг.

Воин склонил голову:

— Великий Будда, все, кого я любил, мертвы. Я больше не знаю, куда идти. Я ослеп. Ты, осенивший мудростью моих предков и даровавший надежду несчастным, прошу тебя, помоги мне. Исцели мое сердце. Укажи мне путь.

Слова лились сами собой. Залом гуляла прохлада, но молодой человек не чувствовал холода, чутко прислушиваясь к внутренней жизни. Выпрямившись, юноша закрыл глаза, погрузившись в полусон медитации, пытаясь вспомнить события прошедших месяцев.

Икуно давно потерял счет времени. Часы, дни, недели мелькали мимо не оставляя следа. Люди появлялись и исчезали безликими тенями. Если бы его спросили, что за время года стоит на дворе, молодой человек ответил бы не сразу. Города, дороги, постоялые дворы — все сплелось в бессвязный набор картин. Изредка в нем возникало лицо что-то усердно обьяснявшего Кихэя. Икуно машинально исполнял приказания наставника и опять проваливался в прострацию. Ветряные колокольчики часто звенели ночами под порывистым ветром второй луны и Икуно схватывался на постели гостиницы, разбуженный их одинокой трелью. И до рассвета сна больше не было. Юноша лежал и смотрел в потолок, будто дровосек из старой притчи, который однажды засмотрелся на то, как бессмертные отшельники играют в шашки. А когда очнулся, то увидел, что за это, казалось, короткое время умерли все люди его времени, а ручка топора истлела.

Взору священника представилось странное зрелище. В пустом молитвенном зале одиноко лежал молодой человек, растянувшись на плитах. Старик, имевший обыкновение обходить по вечерам помещения монастыря, приблизился к телу.

— Что с вами, дитя мое? — забеспокоился священник.

Молодой человек в изнемождении поднялся.

— Простите меня, осё, — сказал юноша. — Я должно быть уснул.

— У вас усталый вид. Вы больны?

— Не думаю, — монотонно ответил юноша, остекленевшими глазами взирая на алтарь.

Потерянность гостя бросалась в глаза. Сколько бессонных ночей послужили причиной такой апатии?

— Вероятно, вы измотаны дорогой. Вам нужно поесть и отдохнуть.

Молодой человек поклонился:

— Благодарю вас. Вы оказали нам большую услугу, приняв под крышу.

— Ну что вы! Ученик настоятеля Дайю не может быть чужим в этом храме.

Однако ваш бледный вид бросается в глаза.

Взор осё светился теплотой.

— Я пытаюсь смириться с потерей близких мне людей, — произнес Икуно надломленным голосом.

Настоятель кротко опустил глаза.

— Понимаю, — сказал мягко. — Насколько я могу видеть, вы воин?

— Вы правы, — сознался молодой человек без энтузиазма.

Священник молча прошелся вокруг гостя. Старику не раз приходилось увещивать людей в безысходном горе.

— К сожалению, мы смертны, дитя мое, — сказал низким тембром. — Вам, как воину, это известно лучше всех.

— Моему разуму — да. Мне трудно убедить свои чувства. — Юноша не отводил глаз от статуи Будды.

Настоятель кивнул:

— Здесь нет противоречия. Мы все привязаны к жизни. Я, например, привязан к этому телу, хотя это всего лишь пыль. Мне кажется, что это и есть я.

— Утверждать обратное было бы сложно, — кисло промолвил Икуно.

— Несомненно., — согласился старик, поглаживая бритую голову. — Видимое легко принимается за суть. И тем ни менее дух — это не тело. Он не рождается и не умирает.

Божественные истины не вызывали в душе молодого человека никакого трепета.

— Я не знаю, что такое дух, — утомленно сказал юноша. — Я знаю только то, что я вижу. Вы правы, мы все рабы своих привязанностей.

Священник с пониманием внимал речам молодого человека.

— Позвольте мне немного помочь вам, — ненавязчиво сказал осё.

Икуно не спешил с ответом и приняв это за согласие, старик зазвонил в небольшой колокольчик. Через некоторое время прибежал монах-привратник.

— Собери бодрствующую братию в зале, — сказал осё.

— Позвольте, узнать зачем?

— Нам предстоит глубокая медитация.

— Слушаюсь.

Монах удалился.

— Я бы не хотел нарушать ваш жизненный уклад, — произнес молодой человек.

— Распорядок не должен быть мертвым законом, — наставительно промолвил старик. — Нам необходимо быть гибкими к существующим условиям. Жизнь — это постоянное изменение.

Монахи бесшумными тенями заскользили по залу, усаживаясь на плиты.

— Что мы будем делать? — спросил Икуно.

— Увидите.

Настоятель жестом пригласил воина присесть. Молодой человек опустился на пол. В зале постепенно воццарилась тишина. Воин закрыл глаза и погрузился в мир звуков.

Безмолвие накатывалось мягкими волнами. Трепетными и живыми. Икуно казалось, что ему знакомо это чувство. Врата памяти неслышно отворились, выпустив забытое воспоминание детства. Руки матери раскачивали маленькое дитя. Воин физически ощутил теплые обьятия. Мать нежно улыбалась, напевая колыбельную. Пронзительная печаль затопила все существо юноши. Время растворилось в глубоких материнских глазах. Мелодия обволакивала и поднимала ввысь. Икуно растворился в океане чувств. Все мысли исчезли. Ничто из прошлого и настоящего не имело значения. Всепронизывающий восторг тянул за собой вверх. Мелодия звучала, подхватывая все выше и выше. А потом он увидел Акиро.

Пока Накано отправился за лошадьми, друзья молча стояли у беседки на берегу реки. Волшебство заката оставило равнодушным молодых людей. Икуно стоял у самого края воды, погрузившись в раздумья. Акиро прохаживался вдоль беседки, изредка поглядывая на склоненную фигуру товарища. Наконец не выдержал:

— Ты не можешь бежать вечно, — разорвал тишину.

Икуно тревожным взглядом скользил по белым берегам:

— Я знаю. Все скоро закончится.

В небе зажигались первые звезды. С реки потянуло холодом и Акиро плотнее закутался в платье, не разделяя уверенности юноши:

— С чего ты взял?

Подавленность Икуно настораживала. Холод сумерек пробирал насквозь.

— Ты сам сказал: я не могу бежать вечно, — жестко вымолвил молодой человек. — Да и не хочу. Этот город растерзал мое сердце. Я больше не вернусь сюда.

Белые хлопья снега заполонили собой простор, постепенно стирая очертания далеких башен. Прошлое таяло, как дымка от сгоревших углей. Город мимолетным сном исчезал в полумраке. Да, Токайдо всегда останется там же, и Эдо, и Осака, и Одавара. Но ничто уже не будет прежним. И этот город превратится в призрак. Потому что все, что он любил осталось позади, и нет на земле силы, способной возвратить те места и тех людей. Жизнь — как изменчивое русло реки Асука, всегда на шаг впереди наших представлений и ожиданий.

Акиро посмотрел на друга с нескрываемой грустью.

— Икуно, — тронул за плечо, — ты не должен винить себя.

Юноша вздрогнул от прикосновения.

— Я знаю, — произнес глухим голосом.

Акиро встряхнул молодого человека за плечи.

— Дурья башка, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Так нельзя.

Юноша лишь криво усмехнулся и смахнул снег с ресниц:

— Ты знаешь другой способ?

Акиро осекся, осознав глупость увещеваний. Боль остается болью. Окинув взором поникшую фигуру товарища, нахмурился.

— Ты сможешь, — промолвил уверенно. — Ты Ямадзаки.

Слепая вера друга не вдохновляла Икуно, но он все же благодарно кивнул.

— Я бы хотел так думать, — сказал, щурясь от ветра. — Но клан отказался от меня.

— Это выдумки! — махнул головой Акиро. — Ты должен вернуться в семью. Они все поймут. Семья не бросает своих. Разве дом Ямадзаки дал тебе основания думать иначе?

— Семья не дала никаких оснований, — произнес юноша, прохаживаясь по тропе. — Никто из клана даже не откликнулся.

— Потому что они верят в тебя! — хотел достучаться до сердца друга Акиро. — Но перед властями им нужно сохранять лицо, вот и молчат.

— Не знаю… — Икуно терзался сомнениями.

— Верь мне. Я знаю, — с видом прорицателя вещал Акиро.

Молодому человеку не хотелось спорить. Впереди ждала дорога и кто знал чем все это закончится. Все, что он желал — это сохранить еще немного теплых воспоминаний пока Акиро был рядом. Возможно они больше никогда не увидятся. И кроме того… Икуно нерешительно глянул на друга:

— Проследи, чтобы ее кремировали по-человечески.

Акиро опустил глаза.

— Не беспокойся. Я все сделаю.

Молодой человек не смел произнести имя. Ее образ, пронзаемой мечом, застыл перед глазами.

— Тебе может показаться, что в твоей жизни не осталось ничего, — немного волнуясь, произнес Акиро. — Не поддавайся этому мнимому ощущению. Ночь проходит и Аматэрасу радует нас снова. Жизнь призрачна, друг мой. Не стоит оплакивать то, что вечно ускользает из рук.

— О чем ты?

— Красота. Те, кого мы любим — прекрасны. И своим светом озаряют наши унылые дни.

Они долго бы еще стояли с затаенной печалью наблюдая как на небе возникает овал луны.

— Почему же нам не дано большего? — вырвалось у Икуно.

Акиро вынул флягу из-под платья и сделал несколько резких глотков, передав сакэ другу. Глядя на то, как Икуно с отчаянием утопающего припал к фляге, Акиро больше не искал слов утешения. Ему было не по себе от того, что человеческие существа настолько хрупки и уязвимы, там, в области сердца. Зачем боги создали столько боли? И хотя молва твердила, что время лучший лекарь, Акиро не верил годам, вознося надежды скорее на глубину души, способной вместить и нести груз судьбы сквозь жизнь.

— Мы бы свыклись. А привычное стало бы обыденным. Красота рождается в кратком миге между прошлым и будущим. Одинокая звезда в небе незаметна глазу. Мы радуемся всему рисунку. И только в момент падения замечаем великолепие одной…

8

Весна подбиралась ближе. В воздухе витала свежесть оттаявшей земли, а первые теплые ветра приносили с лесных склонов гор запахи пробуждающейся жизни. С черепичной кровли многократным эхом раздавался звон капели.

Накано сидел на ступенях монастыря. Ночная прохлада третьего месяца бодрила кровь. Был час быка — два часа ночи. Огонь лампады медленно угасал, но Тсукиоми вовремя подхватив эстафету, вынырнул из-за туч. Луна залила землю мягким рассеянным сиянием.

Кихэю не спалось. Время третьей луны, когда мир обретал жизнь после зимнего плена, а травы и воды готовились к большому путешествию из недр земли, что бы наполнить просторы благоуханием молодости и первозданной силы, было особенно беспокойным. Накано с белой завистью вслушивался в игру природы, которая с такой легкостью возвращала себе молодость и надежды. Весна звала за собой первыми песнями кукушки и все живое стремилось к созиданию, влекомое всепоглащающей страстью бурлящих соков жизни.

Сзади раздался шорох.

— Ты ходишь, как стадо кабанов, — бросил рёнин.

Икуно присел рядом и откликнулся с неохотой:

— Кабанов я остерегаюсь меньше, чем людей.

Молодой человек обвел взором окрестности:

— В этих лесах их должно быть полно, — сказал безо всякого интереса.

— В этих лесах водится всякая живность, — подтвердил Накано и добавил строго:

— И для тебя это не должно иметь значения.

Икуно устало подпер подбородок рукой:

— Мне все равно с кем драться, ты же знаешь…

Накано смерил ученика суровым взглядом.

— Безразличие и отрешённость — разные состояния, — напомнил Кихэй. — Сколько можно жалеть себя?

Юноша замолк, потупив взор. Призраки прошлого все еще стояли перед глазами. Накано редко отличался душевностью, но сейчас Кихэю стало жаль ученика.

— Я знаю, тебе тяжело. Но прошлого не вернешь. Если ты хочешь выжить, тебе придется научиться жить с этим. А ты застрял в настроениях, которые уже не имеют никакого смысла.

Юноша рассеяно слушал рёнина. Время буд-то остановилось где-то позади и молодой человек блуждал в замкнутом кругу воспоминаний. Острое осознание собственной беспомощности было и мучительным и в то же время необъяснимо притягательным, словно фатально-темный омут пруда. Проблески здравого смысла подсказывали, что воин встал на опасную тропу. И один неверный шаг мог оказаться необратимым.

— Я уже не знаю чего хочу, — прорычал Икуно. — Все запуталось.

Накано поднялся и прошелся вдоль монастырских ворот.

— Позволь тебе напомнить, что в таких состояниях самурай наиболее уязвим. И любая схватка не имеет смысла. Ты потерял цельность. Это уже проигрыш.

Наставления Накано не вызвали в молодого человека ничего кроме острого раздражения. Впрочем, в последнее время даже простая улыбка ребенка не приносила облегчения. Икуно все же чувствовал, что потакание своим слабостям — смертельная игра. Нужно было выбираться из бессвязного эмоционального болота в которое сам себя загнал.

— Что мне делать? — вырвалось у юноши.

Накано развел руками:

— Ты падаешь из одной крайности в другую. Из яростного мстителя перекатился в опечаленного и безразличного ко всему нытика. Своим сожалением ты уже ничем не поможешь. Ни себе, ни им. И винить себя бесполезно. Ты слишком привязан к прошлому.

— Разве это не естественно?

— Это естественно для дураков, жизнь которых — сплошная каша. Ты воин, а у воина есть место только настоящему. Или ты думаешь, что те, кого мы любим хотели, чтобы мы всю жизнь мучились тоской по ним? Смерть — это часть жизни.

Аргументы наставника перевернули все внутри. Молодой человек, яростно сжимая челюсти, вот-вот готов был взорваться, но глубоко вдохнув успокоился.

— Ты слишком жесток, — промолвил отвернувшись.

Перегибать палку не следовало, но Кихэй знал, что чрезмерная жалость окончательно разрушит боевой дух. А собранность была сейчас необходима как воздух.

Накано сел спина к спине ученика.

— Я знаю, — сказал драматическим тоном. — Но жизнь не оставляет нам выбора. Вещи, которые мы не в силах контролировать, приходиться принимать.

— Или не принимать.

Кихэй какое-то время прислушивался к тишине ночи. Монастырь спал. Отдавая сыновей в монахи ради спасения души, родители, как считалось обеспечивали себе райское блаженство до седьмого колена. Воистину человеческие чудачества и предрассудки не имеют границ.

— Если можешь жить — живешь на полную силу, — произнес Кихэй. — Если мотивация отсутствует — уходишь. У тебя есть время до утра. Если ты не найдешь ни одного мотива, придающего смысл твоему существованию, можешь вскрыть себе живот. Противник идет по следу и завтра утром будет здесь.

Часть 5

1

Следопыт проснулся в холодном поту. Дрожащей рукой держа чашу, долго жадными глотками пил воду. Фантасмагория образов медленно уходила за пелену реального мира.

Рёнин провел рукой по лицу отгоняя видения прошлого. Такие сны, как сегодня, не редкость. Иногда хотелось отдать многое за радость ходить по земле обыкновенным человеком, без бремени судьбы. Хотя у каждого, наверняка свои демоны. Воют, стучатся в двери, накатываются долгими воспоминаниями. И никуда от них не деться. И даже ямабуси — бродячие заклинатели, здесь бессильны.

Икуно порылся в кожаной сумке и достал трубку. Когда дымок змеиной петлей взвился кверху, на душе полегчало. Следопыт не мог похвастаться наличием близких друзей, но с большой охотой отдавался этому бесхитростному занятию. Трубка стала его другом, матерью и сестрой. Она уносила его заботы, она ничего не требовала взамен и самое главное была молчаливым слушателем. А последнее время Икуно находил в молчании особое успокоение.

Всю дорогу следопыт все еще пытался прийти в себя после тяжелой ночи. Молодой воин, поглядывая на партнера, дивился неожиданной немногословности. Даже когда подьехали к одинокому дому на окраине селения, Икуно пребывал в глубокой задумчивости, окидывая окрестности блуждающим взором.

— Что? — поинтересовался Мунисай.

Следопыт сомнительно прищурился:

— Не знаю.

Мунисай, осмотрелся быстрым взглядом. Солнце тонуло в облачном киселе неба, окрашивая утреннюю землю в желто-зеленые тона.

— И впрямь как-то жутковато, — сказал самурай, передернув плечами.

Утро никогда не привлекало рёнина, а скорее вносило сумятицу. Тихая послеобеденная пора или вечерние сумерки давно стали желанными гостями.

— Наверное, твоя боязнь заразна, — сказал, слезая с лошади. — Того гляди, уверую в привидений.

— Э нет. Так не годится, — не согласился Мунисай. — Один из нас должен блести мужество.

Икуно недоверчиво покосился:

— Что я слышу, мой ярый сторонник ритуалов? Недовольство? И только? Еще вчера ты чуть не обмочился от гнева за мое неучтивое поведение, — вьедливо вымолвил следопыт.

Мунисай обиженно поджал губы. Самурай не собирался больше терпеть колкости рёнина:

— Знаешь, если твой яд собрать в чашу, то хватит, чтобы отравить все селение.

Следопыт, в свою очередь, за словом в карман не лез:

— А если бы черепахе да твои мозги, — произнес желчно, — то умножение потомства уменьшится на порядок.

— А если… — завелся воин, но осёкся — рёнин подтолкнул к дому.

Мунисай замолк, радраженно приоткрыв дверь. В полуоткрытую щель нежданных гостей встретил легкий сумрак комнат. Полутени разбросаной паутиной выхватывали из углов деревянную утварь.

— Кто — нибудь дома? — неожиданным фальцэтом произнес самурай, угнетенный мрачной утренней атмосферой.

Прокашлявшись, прибавил басы, стараясь избегать насмешливого взора Икуно:

— Кто-нибудь есть?

Не дождавшись ответа, храбро вышел на середину комнаты.

— Похоже, нас бояться, — самодовольно засунул руки в хаори.

Следопыт бросал короткие взгляды отмечая особенности обстановки. В комнате было тихо и уютно. Порядок и чистота указывали на женскую руку. Подозрение подтвердилось внезапным криком. Кошка молнией пронеслась между ног. Мунисай схватился за сердце:

— Чертово животное.

— Вероятно, кошка о тебе того же мнения, — кисло заметил следопыт.

Самурай прошелся, разглядывая безделушки. Жилище не представляло собой ничего особенного. Небольшой столик, ширма, глиняная посуда, бумажный фонарь. В углу — шелковые накидки, на полке бронзовый Будда и бамбуковая свирель.

— Что мы вообще здесь ищем? — раздраженно спросил самурай, разглядывая камидзу.

— Женщину, — кратко промолвил рёнин.

— Зачем?

Следопыт красноречиво посмотрел на самурая. Навеянная Икуно мысль совсем не тешила воина.

— Я не думаю, что для этого у нас есть время, — укоризненно бросил Мунисай.

— Почему нет, если женщина хороша?

Любознательность и живой характер самурая утомляли рёнина как восторженный лай собак. Икуно уныло посмотрел на самурая и подумал, что пришло время немного развлечь себя. Вопросы воина надоели до одури.

Следопыт склонился к уху.

— Скажу по секрету: не то слово! — сказал заговорческим тоном. — Так что готовься. Порадуем себя немного.

От бравого вида воина не осталось и следа. Глаза Мунисая перепугано забегали.

Самураем овладели сомнения.

— Не знаю, — произнес растерянно. — Не думаю, что я готов к такого рода развлечениям.

Следопыт припас последний козырь.

— Это нужно для нашего дела, — сказал с намеком.

— Информатор? — мелькнула догадка у молодого воина.

Икуно ухватился за мелькнувшую возможность:

— Странно, — прошептал, оглянувшись по сторонам, — но вместо оплаты она предпочитает мужское внимание.

Мунисай слушал, открыв рот. Икуно перешел на торжественное бормотание:

— Страстная женщина!

Самурай озадаченно почесал затылок. Хотя раньше такого слышать не доводилось, доводы следопыта произвели магическое действие.

— Что ж, если ради дела — я согласен, — промолвил с готовностью.

Стараясь сдержать улыбку, Икуно подумал, что наивность не всегда второе счастье. Увлекшись столь содержательной беседой, партнеры пропустили появление третьего. Вернее третьей и главной темы обсуждения.

— Что вы здесь делаете?

Икуно обернулся. Женщина, стоявшая у двери, внимательно разглядывала гостей. Следопыт сразу же отметил необычайную смуглость хозяйки. Широкие плечи говорили о крепком сложении. Волосы, собранные на затылке, придавали лицу моложавый вид. Гордый профиль, спокойный рисунок глаз, прямой взгляд — все свидетельствовало о твердом характере. Женщине было лет под сорок. Она была прекрастна той еще цветущей неувядающей красотой, которой примечателен ее возраст.

— Да пребудет с вами благословение всех будд, — поклонился Икуно.

Хозяйка ответила поклоном и подошла поближе.

— Воины клана? — женщина уставилась на Мунисая. — Твое лицо мне знакомо.

Хозяйка перевела взгляд на следопыта.

— Позвольте узнать ваше полное имя? — произнесла требовательно.

— В этом нет необходимости, — твердо вымолвил Икуно.

Женщина не ожидала отпора и подошла к рёнину вплотную. Ее темные глаза с неподдельным интересом остановились на госте.

— Вы пришел в мой дом без приглашения и я не знаю вашего имени. Вам не кажется, что это слишком?

Икуно скрасил лицо лишь мягкой улыбкой:

— Нет.

Незная что и думать, хозяйка оценивала стоящего перед ней человека. Непоколебимость гостя не позволила ей решиться на резкость.

— А ваш приятель не слишком-то вежлив, — бросила Мунисаю.

— Мне ли не знать этого, — хмуро пробормотал самурай. — У него было тяжелое детство.

Женщина недоверчиво посматривала на рёнина.

— Я рос среди обезьян, — добавил Икуно с выраженем крайней тупости на лице.

— И играли с крысами? — в тон спросила хозяйка, подхватив игру.

— Вобщем развился в гармоничную личность, — закончил рёнин, лукаво сощурившись.

Женщина почти растаяла, пряча улыбку. Юмор гостя пришелся ей по душе. Оставив церемонию знакомства позади, хозяйка предложила присесть.

— Что привело вас в мой дом?

Воины выдались ей людьми весьма занятными.

— Мастерство ваших рук украшает тела многих, — уважительно, в тоне двузначностей сказал Икуно. — Мы бы хотели насладиться вашим искусством.

Хозяйка оказалась не падкой на лесть.

— Что вас интересует? — спросила деловым тоном.

Неловкое молчание зависло в комнате. Воины переглянулись.

— Мой друг столь стеснителен, — решительно взялся за дело Икуно. — Однако…

Следопыт склонился к хозяйке, зашептав что-то на ухо.

— Где?!! — воскликнула женщина неожиданно громко.

Мунисай даже подскочил. Молодой воин не слышал слов рёнина, но понаделся на его деликатность. Странно только, что женщина так бурно реагирует. Но ради дела он готов был закрыть глаза на многое.

Когда Икуно уселся с загадочным выражением на лице, хозяйка удивленно уставилась на самурая:

— Да… — протянула женщина. — Такого клиента у меня еще не было. А тебя не стошнит?

Воин недоуменно посмотрел на женщину. Вопрос хозяйки загнал самурая в тупик. Мучительно соображая, изрек:

— Ну… — постарался быть галантным Мунисай, бросая спасительные взгляды на рёнина. — Почему же… Вы же еще вполне привлекательны.

Теряясь в догадках, хозяйка с недоумением рассматривала гостей. На ее веку случались всякие чудаки, но сегодняшняя просьба совершенно сбила с толку. Женщина даже было засомневалась в здравом рассудке воинов.

— Ну, ладно… Ступай за ширму, — сказала самураю.

Молодой воин гордо направился к указанному месту. Не став искушать судьбу, следопыт поклонился, и давясь смехом предусмотрительно вышел во двор. И к тому, видимо, были веские основания.

Мунисай тем временем, готовился к выступлению. Воин чувствовал себя сковано в незнакомом окружении. Но утешала мысль, что служебный долг требует жертв разного характера. И если на то пошло, то он ублажит даже старуху, если дело того стоит.

Хозяйка бесшумно возникла возле ширмы.

— Сними хакама, — бросила самураю в приказном порядке.

— Вот так, сразу? — неуверенно произнес Мунисай.

Бесцеремонность хозяйки смутила воина. Такая поди все соки выпьет.

— Я думал, что поцелуй не помешал бы для начала…

— Что? — Женщина посмотрела как на полоумного.

— Спешка мне вряд ли поможет, — обиженно обьяснил самурай.

Хозяйка рассмеялась.

— Зато я уже вся горю, — бросила озорным тоном. — Сними хакама.

Азарт женщины устрашил воина. Ее настойчивое желание быстрой близости выдалось постыдным.

— Мы же с вами не животные, — попробывал образумить женщину Мунисай.

— Мое терпение не железное, — предупредила женщина.

Поскольку компромисс не удался, пришлось пойти на уступки.

— Ну, ладно, — сокрушенно произнес самурай. — Я становлюсь черти чем.

Хакама упало на пол. Мунисай, сцепив зубы, закрыл глаза.

— Ну что? Готов? — промолвила хозяйка, поднося иглу.

Самурай, дрожа с непривычки, открыл один глаз. Выступать в таком бешеном темпе и в непривычной роли было потрясением для молодого человека.

— А это зачем? — глянул оцепенело на иглу.

— Как зачем? Ты ведь просил тату на своем дружке, — огорошила признанием женщина.

Ужас ситуации предстал во всей наготе. В голове воина прояснилось. Более глупое положение трудно было представить. Шутка рёнина достигла цели.

Мунисай побледнел и заорал на все легкие. Подхватив хакама на бегу, воин стрелой вылетел в дверь.

— Икуно, подлец!!!

Пришло время подумать о безопасности, ибо яростный вид партнера, показавшегося на пороге с перекошенным лицом, не предвещал ничего утешительного. Увернувшись от любителя экзотики, Икуно нырнул в открытую дверь. И в самое время! Клинок самурая вонзился в дерево.

— Надеюсь, дерево подобрано с умом, — крикнул следопыт хозяйке, удерживая дверь.

Женщину осенило и первые признаки понимания появились на лице.

— Кажется, ваш приятель немного расстроен? — спросила все более хмурясь.

— Скорее, озабочен духовным просветлением, — пробурчал Икуно, упираясь рукой в дерево.

Молодой воин со всем неистовством рубил дверь, находя розыграш рёнина никак не потешным, а скорее унизительным и возмутительным.

— Кажется, я его понимаю.

— Ну, что вы! — Вздрагивал следопыт прикаждом ударе, силясь улыбнуться. — Понять Мунисая способны только братья по разуму — улитки.

— Сегодня я с ним солидарна, — сжала женщина иглу мертвой хваткой.

— Это еще почему? — подозрительно глянул Икуно.

Хозяйка, крадучись, направилась к рёнину.

— Потому что сегодня полнолуние и моя раздражительность не контролируема! — пригрозила женщина.

Хозяйка приближалась явно не с благими намерениями. Перспектива оказаться между двух огней не прельщала следопыта.

— Хочу заметить, что агрессия вас старит, — бросил подобострастно.

Но примирение, вероятно, стоило дороже дешевой лести. Остановить женщину могла разве что гроза среди бела дня и Икуно решился на нечто подобное.

— А как же бабочка? — спросил с улыбкой младенца.

— Какая бабочка? — остановилась сбитая с толку хозяйка.

Следопыт не стал более играть в кошки-мышки.

— Тату у основания шеи Синмэна. Бабочка.

Изменившееся лицо женщины говорило о правильности выбранного направления.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Резкая перемена в настроении хозяйки не прошла мимо внимания следопыта. Женщина отошла вглубь комнаты.

— Вы знали Синмэна?

— Синмэна знали многие.

— Вы были близки?

Хозяйка рассмеялась и обернулась к гостю.

— Послушайте, — бросила вызывающе, — для незнакомца вы задаете слишком много вопросов. А на бонзу явно не тянете. Разве я не права?

Гость молчал, взвешивая сказанное.

— Вот видите, — произнесла женщина, — нам всем есть о чем помолчать.

Несговорчивость хояйки не радовала гостя, но ее аргументы говорили об тонком уме, проницательности и, как ни странно, смелости. Женщина была воистину достойной вдовой самурая.

Икуно решил действовать спонтанно. Быстрым движением следопыт вынул меч из ножен. Хозяйка испуганно отпрянула. Катана легла на пол. Рёнин сел рядом.

— Мое имя Ямадзаки Икуно, сын Ямадзаки Иттэя из дома Ямадзаки, — представился гость.

Необычный ход рёнина привлек внимание женщины.

— Вы служите даймё Ямадзаки Курандо?

— Нет. Я рёнин.

— Наёмник?

— Можно сказать и так.

Хозяйка с легким интересом посмотрела на гостя:

— Что ищете в наших краях?

— По велению даймё Танго Масамори и согласия даймё Нибуро расследую смерть Сато Синмэна.

Женщина задумалась. Внезапная искренность гостя требовала ответной откровенности. В том, как это было сделано, чувствовалась необычайная сила характера рёнина.

— Я неплохо читаю по лицам. Ваше лицо правдиво. — Глаза хозяйки исследовали гостя. — Еще я вижу в вас черты сильного воина. Или сердце обманывает меня?

Икуно постарался перевести беседу в нужное русло. Для таинственных высказываний женщины не было времени.

— Все знают только боги. Моя откровенность была полной. И я надеюсь на искренность с вашей стороны. И знайте, что я исполнен решимости.

Хозяйка отшатнулась:

— Угрожаете?

— Прошу, — вежливо напомнил гость.

— С лезвием у горла? — ухмыльнулась женщина.

Следопыт не хотел давить на хозяйку:

— Простите, но у меня нет выхода.

Маса опустила голову.

— И во сколько монет оценили правду? — спросила с оттенком презрения.

— Дело не в деньгах. Я дал слово.

Хозяйка подняла глаза.

— Кому? Даймё? — спросила с волнением в голосе.

— Нет. Нарутоми Мунисаю.

— Слуге Синмэна? Этому клоуну? — удивилась женщина.

Хозяйка пуще прежнего впилась глазами в гостя:

— Вы меня удивляете. Разве слово что-то еще значит в наше время?

Синева взгляда следопыта светилась умиротворением.

— Так жил мой отец. Так живу я.

Солнце, вырвавшись из облачного плена, косыми лучами из окна омыло суровый профиль рёнина. Женщина взяла Икуно за руку.

— Ваше сердце бьется спокойно. Вы не врете, — сказала, прислушавшись к биению пульса.

Следопыт выдержал долгий взгляд хозяйки и жещина окончательно прониклась доверием к гостю. Что-то неуловимое в чертах лица этого человека внушало ей странную безмятежность. Словно дуновение прохладного ветра в жаркий полдень.

— Время Синмэна закончилось. Поэтому он ушел, — промолвила женщина.

Океан дышал тишиной. Мягкая волна ласкала линию берега. Солнце тонуло в белой дымке неба. Еще вчера обыденность пейзажа не вызывала сомнений. Еще вчера прибрежная скала — кусок камня. Без имени, смысла и малейшего оттенка чувств. Прибой, только прибой — знакомый до боли, обесцененный и давно приевшийся. Жизнь, блистающая красками — как должный атрибут бытия. Дальше только вечность — неведомая земля, навевающая грустные мысли. Для стариков — гавань желанного приюта, ничуть не теряющая ценности в своем безликом образе, для молодых — обратная сторона видимой причины, смутный облик, брошенный в тень суетности. Заставленный ширмами старый чердак. Рухлядь, забытая и убранная долой с глаз до поры до времени. Но несмотря на все хитрости, тропа, протоптанная далекими предками однажды ложится под ноги. Неведомая прежде и все же узнаваемая с первого шага. Второй как открытие — ливень воспоминаний уносит бурной рекой, возвращая забытое прошлое, скрытое прочными пластами земной судьбы. И тропа становится Путем, исхоженным, близким, а с третьим шагом — родным на века.

Окуная побережье в застывший взгляд, Синмэн ловил себя на глубокой привязанности. И эти камни, и воды, и песчаные дюны — все будило трогательную нежность, потерянную в безликих буднях. Кусок камня обретал смысл, храня историю самой жизни. Набегающая волна была сутью вещей. И как исчезают следы на песке, так в последнем порыве чувств Сато блуждал среди вещей, ставших близкими и уже далекими в одно мгновение. Рука ласкала землю в смутном желании объятий. Жизнь ускользала медленно, как песок сквозь пальцы. Песчинка за песчинкой. И Синмэн жадно вбирал дыхание дальних ветров, стремясь запечатлеть в сердце дивный рисунок бытия.

Стая детворы петляла берегом, влекомая забавой. Доносившийся смех тонул в груди, растворяя год за годом земную шелуху, возвращая потерянного мальчика. Хрупкого и застенчивого когда-то.

— Синмэн, бежим с нами, — слышалось ему.

— А куда вы? — отзывался малец.

— Собирать ракушки на ожерелье.

Ребята весело махали руками, зазывая и подбадривая окриками. Малец нерешительно топтался на месте, оглядываясь назад, туда, где за холмами виднелась деревня. Туда, где ждали тысяча дел и забот. Планов и решений. Туда, где еще спали дороги в ожидании своего часа. Туда, где клинок катаны искал твердую руку. Синмэна мучительно влекло броситься с неистовой прытью вслед за детворой. И, смеясь, кружить среди волн, подпрыгивая, взлетать до самого солнца. Забыв обо всем. Обо всем.

— Здравствуй, Маса.

Женщина опустилась на песок.

— К тебе не подберешься, — бросила небрежно.

— Это ненадолго, — произнес Синмэн с безразличием.

Взгляд воина, застывший где-то вдали, привлек внимание женщины. Странное предчувствие сжало ее сердце. Усталый вид самурая навеял смутные мысли.

— Ты уезжаешь? — спросила она.

Воин, казалось не слышал, погрузившись в глубокие размышления.

— Далеко? — повторила Маса.

Синмэн очнулся и, посмотрев на женщину, неожиданно усмехнулся:

— Далеко.

Улыбка воина заставила женщину вздрогнуть. Маса провела рукой по волосам, что бы скрыть смущение.

— Может быть это и к лучшему, — промолвила глухо.

Воин опустил глаза в песок:

— Несомненно, — вымолвил вполголоса и, вздохнув, озарил лицо легкой тенью беззаботной улыбки. — Жизнь переменчива.

— Жизнь меня мало волнует, — гостья отрешенно уставилась вдаль.

— Вот как? — Синмен перебирал в руках ожерелье из ракушек.

Маса смотрела как пальцы игрались с детской побрякушкой. Когда-то она баловала себя такими игрушками. Тогда, в детстве, все было просто. И ей вполне хватало этой малости.

— Хорошего в ней было мало, — произнесла, оторвав взгляд от белизны завитых линий.

— И ничто тебя не радует?

— Океан, — промолвила с теплотой в голосе. — Я хотела бы быть волной, вечно бегущей к новому берегу.

Слова гостьи, словно гулкое эхо, отозвались в воине. Синмэн последовал за взором Масы, блуждающим по бескрайним просторам океана. Однако вдохновение уже было упущено.

— Все берега одинаковы, — произнес с грустью.

— Нет, — качнула головой. — Есть берега, у которых нет памяти.

Синмэн поднял глаза на гостью:

— Разве?

— Я знаю, есть! — кивнула убежденно. — Ночью я слышу шум далекого прибоя.

С каждым годом шум волны все отчетливей.

Женщина вздохнула.

— Ты прав, — сказала твердо. — Однажды я тоже уеду. Эти края нагоняют тоску.

Синмэн молчал.

— Я хочу попросить тебя о последней услуге, — сказал еле слышно.

2

Тело — обитаемая планета. Издали — трудноуловимая в биении жизни, ближе — мягкий рисунок ландшафта. Плавные линии скользят, переливаясь замысловатыми узорами. Нерушимые холмы плеч возвышаются сторожевыми башнями над бескрайней пустыней — гладью спины. Где-то в глубинах сонного царства неизведанная тайна. Секреты внутреннего бытия хранимы надежно за ширмами глаз. Бездонными как звездная ночь. Только пульсирующая нить у виска — вечный маяк сокрытого биения жизни. Удар за ударом отсчитывающая ускользающие мгновения, полные как неиспитая чаша глубокого смысла. Хрупкого и необратимого до боли.

Усталый путник в поисках чистого родника. Так бьется сердце. И каждая последующая пауза, как погружение в вешние воды. Миг пустоты. Там, где нет ничего. Ни тела, ни жизни, ни надежд. Нет даже того, чего нет. И над безбрежной пустыней застывшая рука с кистью-иглой. Миг творения. Одним прикосновением зарождается жизнь, плетется сложная паутина, диковинный рисунок, заключая все оттенки и цвета, тревоги и радости в маленькой точке. И точка за точкой, преодолевая путь по бескрайней пустыне, творится вселенная, неповторимая в своей красоте. Сквозь боль трепещущего тела. И вот она, бабочка…

— Почему бабочка? — спросил Икуно.

Тягостное молчание зависло в комнате. Женщина прикоснулась к вискам.

— Да… Бабочка… — сказала, пытаясь вызвать в памяти прошлое.

Икуно следил за малейшим изменением мимики хозяйки.

— Все было так же как сейчас, — произнесла женщина, оглядывая комнату. — Та же ширма, та же игла, та же недосказанность.

— Недосказанность? — Рёнин старался ни пропустить ни слова.

— Да, — хозяйка медлила, глядя в пространство перед собой. — Я тоже спросила о бабочке.

Следопыт превратился в слух. Черты лица женщины исказились. Казалось, воспоминания доставляли ей боль.

— Синмэн не сказал ни слова до окончания процедуры, — произнесла надломленным голосом. — Потом молча разлил в чаши сакэ. И наконец произнес Уэно.

— Уэно? — Икуно подумал, что ослышался.

— Да. Всего лишь Уэно.

Женщина закрыла глаза и прочитала короткие стихи.

Есть место

За гранью правильного и неправильного.

Я буду ждать тебя там.

Холодная волна прокатилась по телу. Но гость справился с мгновением слабости, переключив внимание на хозяйку. Женщине хотелось поскорее закончить с этим и она поторопилась с обяснениями.

— Это последнее стихотворение Уэно.

Икуно вдруг стало трудно дышать.

— Согласно легенде он написал его перед гибелью, — слова Масы проникали в самое сердце.

— И что? — в горле следопыта пересохло.

— Оно называется «Полет бабочки».

И здесь время остановилось. Масса подняла глаза и поразилась изменениям в лице следопыта. Взгляд воина налился тяжестью, будто вся вселенная вмиг навалилась на плечи. В наступившей тишине Икуно слышал только бешеное биение сердца. Той тишине, которая вытащила на свет обрывки памяти. Исчерченые листы, покрытые пылью лет. Кто мог подумать, что чья-то рука смахнет тлен с пожелтевших страниц? И вот снова стоишь там, где стоял когда-то — над гладью прошлого.

Икуно поднялся и без слов вышел во двор. Легкие требовали воздуха. Бревно, оседланное Мунисаем, приняло еще одного седока. Успев поостыть, самурай внимательно присмотрелся. На Икуно не было лица.

— Что с тобой? — спросил обеспокоено.

— А?… Ничего… Бабочка… — рассеяно сказал следопыт.

Самурай ничего не понял. Икуно старался прийти в себя, все еще до конца не веря услышанному. Как могло быть возможным то, что спустя много лет время приоткрыло дверь в темную комнату души.

— Тату на шее Синмэна, — выдавил Икуно, в ответ на вопросительный взор воина.

— И что?

Маса остановилась в двух шагах с тем же вопросом в глазах. Следопыт обвел всех тяжелым взглядом затравленого зверя. Правда рвалась на свободу.

— Полет бабочки — это техника добровольного ухода из жизни в условиях реального боя, — сказал устало.

Измотанный вид рёнина встревожил самурая.

— Что?! — Мунисай уставился на следопыта.

Икуно, сидя с опущеной головой, обратился скорее к хозяйке:

— Легенда говорит, что Уэно погиб в схватке с врагом, — сказал неожиданно низким голосом, поглаживая рукой ножны.

— Да, — кивнула женщина.

Следопыт окинул окрестности внимателным взглядом и промолвил в глухой тоске:

— Уэно добровольно бросился под клинок.

Маса заподозрила что-то неладное.

— Что?? — мысли женщины путались. — Но как….?

Следопыт не торопился с ответом, блуждая в лабиринтах памяти. Он как сейчас видел перед собой заснеженную долину у замка Инобу, как сейчас слышал эхо долгого разговора с Накано. Будто не прошло и двадцати лет, с тех пор, когда холодные зимние ветра дорог благословили его странствие. Бесконечное путешествие длящееся до сих пор.

— Возможно, из-за тоски по женщине, — сказал Икуно чужим голосом. — А возможно, потому что он был самураем.

Мрачное настроение рёнина пугало женщину.

— Смело бросайся навстречу неизбежной смерти и ты проснешься ото сна, — вспомнил Икуно изречение наставника.

— При чем здесь бабочка? — ломала голову хозяйка.

Рёнин поднялся. Груз прошлого давил на плечи.

— Один человек мне однажды сказал, что жизнь без любви — это сон бабочки. А бабочки всегда летят на огонь своего сердца.

Воцарилась тишина. Взгляд женщины застыл на госте. Пауза затянулась. Мунисай в отчаянии перебрасывал взор с рёнина на женщину. Молчание становилось невыносимым.

— Что все это значит? — спросил воин, ощутив неведомую угрозу.

Икуно опустошенно взглянул в глаза самураю:

— Синмэн не проиграл битву. Просто предпочел смерть.

— Что?

Мунисай побледнел.

— Все потеряло смысл. Вот и все, — произнес следопыт.

Ночь настигла среди бела дня. У самурая все оборвалось внутри. Сияние мира померкло и только улыбка старого друга и господина стояла перед глазами. Паутину зависшей тишины разрывали порывы ветра. Стебли аира, оставшиеся от праздника пятой луны, покачиваясь свисали с крыши. Аир побелел и увял так же как лицо молодого воина. Это испытание было ему не под силу.

Рёнин хмуро посматривал на поникшего самурая. Маса напряженно всматривалась в лица воинов в попытке понимания.

К следопыту постепенно возвращалось самообладание:

— Битва была фарсом. И итог ее предрешен.

Мунисай растерянно уставился в землю. У воина перехватило дыхание от избытка чувств.

— Возможно, я плохо знал Синмэна, но в одном я уверен. Синмэн любил жизнь. И кроме воли господина, ничто не могло заставить так легко отдаться смерти. И я спрашиваю — почему? Что или кто довел до пика безумия? Кому нужна имитация сэппуку? Какой изощрённый разум игрался с Синмэном?

Бравая речь воина не нашла отклика.

— Красиво формулируешь, — прохладно вымолвил следопыт и, оперевшись ногой о бревно, наклонился к самураю. — Хочешь знать мое мнение? Чем дольше мы вязнем в этом болоте, тем больше мне не по себе.

— Ты хочешь бросить? — воин насторожился.

Глаза следопыта сверкали злым огнем. Рёнин молчал и это было хуже всего. Хотя причин для недоверия не было, сердце самурая бешено заколотилось.

— Я буду идти до конца, — нашел в себе силы Мунисай.

Икуно остудил гнев и отошел в сторону.

— Конец всегда один! — произнес сурово и внимательно глянул на самурая. Мунисай опустил глаза — он слишком хорошо понимал это.

— В последнее время я заимел бы глаза на затылке, — добавил следопыт.

Мунисай не ожидал услышать от рёнина такое признание. Молодой воин подошел к партнеру.

— Не верю. Ты ничего не боишься., — произнес упрямо. — Здесь дело в другом.

— В чем? — орлиный взгляд голубых глаз следопыта источал неистовство стихии.

— Вот ты мне и скажи.

— Что сказать?! — в бешенстве бросил Икуно.

— Почему смерть Синмэна так тебя поразила? Почему ты так злишься из-за этого?

— Из-за чего?! — чуть ли не заорал следопыт.

— Из-за всего!! Когда ты вышел из дома, ты напоминал призрака. Что ты скрываешь? — самурай бессознательно ухватил следопыта за рукав.

— Ничего!! — вырвал руку Икуно.

Взгляды воинов встретились.

— Иногда лучше верить в призраков, чем общаться с людьми, — прошептал рёнин.

Следопыт сложил руки на груди и отвернулся. Неприступность рёнина опять встала между воинами. Но на этот раз Мунисай не стал сдерживаться.

— Я живу! — гордо сказал самурай. — У меня есть цель. А ты? Посмотри на себя. Где твой вкус жизни? В чаше сакэ?!

Следопытом овладело холодное безразличие.

— Говори, говори… Выплесни всю дурь из своей деревянной башки.

Перепалка завязалась не на шутку. Забыв о присутствии Масы, партнеры отдались эмоциям. Видя, что дело зашло в тупик, женщина не сдержалась:

— Кто-нибудь обьяснит мне хоть что-нибудь?!!

Окрик возымел магическое действие. Воины разом смолкли. Мунисай угрюмо посмотрел на следопыта.

— Скажи ей, — кивнул головой Икуно.

— Сказать — что? — крикнула Маса, чувствуя, что теряет почву под ногами.

— Синмэн погиб в схватке, — нехотя произнес Мунисай. — Вернее, дал себе погибнуть.

— Погиб? — женщина оторопело посмотрела на следопыта. — Непонимаю. Ведь это было сэппуку.

— Кому-то выгодно, чтобы мы так думали, — задумчиво сказал Икуно. — Все это как-то связано с женщиной.

— Почему? — Маса затаила дыхание.

Икуно поднял голову от неожиданной возникшей мысли.

— Вы сказали, что время Синмэна закончилось. Почему?

Вроде бы невинный вопрос следопыта заставил Масу нахмурится.

— Не знаю, — сказала женщина, избегая взора воинов. — Синмэн был подавлен. Да и вы подтвердили, что жизнь потеряла для него смысл. Разве не так?

Глаза следопыта беспокоили. Икуно молча, с пристальным вниманием наблюдал за хозяйкой.

— Почему вы так смотрите? — испуганно спросила Маса.

Женщина попятилась к дому. Безуспешно пытаясь нащупать дверь, Маса уткнулась в грудь Мунисая. Отступать было некуда.

— Чего вы боитесь? — следопыт подошел вплотную.

— Я ничего не боюсь! — с достоинством сказала хозяйка и опустив глаза, прошептала: — Это не моя тайна.

— А как же Синмэн?.Или вы были к нему безразличны?

Женщина метнула взгляд такой силы, что Икуно понял — попал в точку.

— Молчите! Вы ничего не знаете. Я любила Синмэна. Но он предпочел мне другую.

Признание хозяйки застало врасплох. Икуно переглянулся с самураем.

Глаза женщины потухли. Плечи опустились под тяжестью слов.

— Нибуро Нами, — призналась женщина.

— Что?! — выпалил Мунисай. — Дочь даймё?!

— Да, будь она проклята!

Маса оттолкнула самурая и вошла в дом. Покров неизвестности был сорван. Слабые проблески света омыли беспроглядную тьму.

— Как же так?? — растеряно произнес самурай. — Я даже не догадывался.

— Ты слишком строг к себе, — попытался сьязвить Икуно.

— Иди ты к дьяволу! Чувствую себя глупцом.

— Ну, что ж, — похлопал по плечу следопыт, — я рад, что ты наконец признал факт о котором талдычу третий день.

Мунисай удрученно молчал. Не в силах возразить, самурай поплелся в дом вслед за рёнином. На душе скребли кошки. Происходящее не вписывалось в рамки обычного понимания. Почему Синмэн скрыл связь? Боясь бросить тень на репутацию девушки? Или виною было нечто личное?

Пальцы хозяйки нервно перебирали платье. Воины присели в немом ожидании.

— Они встречались здесь, — сказала Маса после молчания.

Следопыт смотрел с нескрываемым удивлением:

— Как же вы…?

Женщина поняла недосказанность.

— Синмэн не знал о моих чувствах.

— Но почему? — искренне изумился Мунисай.

— Он видел во мне лишь друга. А я не посмела… Боялась потерять все…

Лицо хозяйки было белее снега. Словно вся кровь отхлынула к сердцу.

— Почему Синмэн скрывал? — продолжил рёнин.

— Синмэн не питал иллюзий. Даймё ни за что не отдал бы дочь за обыкновенного самурая. В наше время монета ценится больше доблести, — криво усмехнулась женщина.

Воины задумались.

— И какова участь девушки? — спросил Икуно.

Маса взглянула на самурая.

— Ее выдали замуж за чиновника из Эдо. Два месяца назад, — нехотя сказал Мунисай.

Следопыт слегка кивнул и достал из хаори смятый лист:

— На это письмо пытались выманить Синмэна.

— Кто? — спросила Маса.

— Не знаю. Однако Синмэн догадался о западне. А это значит… — Икуно склонился в размышлениях.

Самурай с женщиной жадно ловили кажде слово следопыта.

— Значит Синмэн знал убийцу. А убийца в свою очередь знал о связи самурая.

Не понимаю одного. Зачем понадобилось имитировать сэппуку.?

— Чтобы исключить всякую возможность подозрений в свою сторону, — сказал Мунисай.

— Да… — протянул Икуно. — Это могла быть месть отверженного поклонника.

— Или поклонницы, — добавил Мунисай, бросая выразительные взгляды на женщину.

Воины вопросительно уставились на женщину. Глаза хозяйки вспыхнули гневом.

— Я не убивала Синмэна! — крикнула Маса. — Я любила его. И в этом моя вина.

— О чем вы? — спокойно спросил следопыт.

Лицо хозяйки осунулось.

— Я рассказала о них даймё, — произнесла надломленным голосом.

Женщина обреченно закрыла глаза руками.

— Поймите, я ревновала. И хотела сделать больно, как было больно мне. Я не ведала, что творю, — глухо промолвила Маса.

Следопыт переглянулся выразительным взором с Мунисаем. Воин лишь пожал плечами на невысказанную мысль.

— Что произошло? — спросил рёнин.

Женщина опустила руки, открыв измученное лицо.

— Их схватили прямо здесь. Даймё с телохраниетелями. Содзо и еще один. Я не знаю его имени.

Икуно провел рукой по лбу, пытаясь что-то вспомнить.

— Вы не заметили ничего странного в тот момент? — обратился к женщине.

Маса сделала усилие чтобы вспомнить.

— По-моему, нет… Хотя… — сказала медленно. — Возможно мне показалось, но Содзо выглядел как-то странно. Он был какой-то другой… И все время смотрел на Нами…

Следопыт жадно впился глазами в женщину:

— Вы уверены?

— Мне так показалось.

— Что произошло дальше?

— Ничего, — Маса пожала плечами. — Нами вышла замуж и уехала в Эдо.

— А Синмэн?

— Не знаю… Вероятно, Нами вступилась за него. Во всяком случае даймё ничего не предпринял. Мне было приказано молчать.

В комнате стало неожиданно тихо. Каждый думал о своем.

— Вот видишь… Она таки приложила руку, — не выдержал Мунисай.

Одним, едва уловимым движением женщина внезапно выхватила малый меч из ножен молодого воина и с силой вогнала в пространство пола между ног самурая. Лезвие вошло в дерево в дюйме от нефритового ствола Мунисая. Воин от испуга проглотил язык. Маса невозмутимо села.

— Впечатляет, — бросил Икуно, окинув взором, потерявшего речь партнера.

Мунисай судорожно сглотнул, еле дыша.

— Он мне надоел, — промолвила хозяйка.

— Вам хорошо, — с грустью сказал Икуно. — А мне приходиться жить с этим. На одних тумаках человека не сделаешь. Но спасибо за помощь.

Подхватив перепуганного партнера за плечи, Икуно вынул клинок и поплелся к двери.

— Что мне делать? — крикнула в спину Маса.

Следопыт оглянулся.

— Ничего. Жить.

3

Ливень. Стена небесной пыли. Плотное безудержное кольцо. З десь легко потеряться, раствориться в тумане воды. Стать тенью. Дождь скроет все незамысловатым мазком, сотрет следы, спрячет в потоках. Любые признаки существования утратят зримые черты. И вот тебя нет, а возможно, никогда и небыло. Цепляясь за обрывки самоопределения, с таким упорством обозначая границы — какое негаданное наслаждение — исчезнуть. Слиться с падающей водой, с бегущей по ладони каплей. Уйти без груза мыслей. С тать всем.

Икуно поднес чашу с вином к глазам. Харчевня пустовала, не считая нескольких крестьян, укрывшихся от дождя. Если правду говорят, что в дождь хороша ловля рыбы, то Эбису — бог-покровитель рыбаков, сегодня благосклонен к людям. Икуно пытался думать о капризах природы, но мысли путались. Откровение хозяйки эхом звучало в голове. Слова Массы отворили дверь демонам прошлого. Дверь, которую он так долго держал на замке. Но внезапно все покровы были сорваны, те покровы, под которыми хранилась память об отце.

— Ну что, оклемался? — бросил молодому воину, потягивая сакэ.

Мунисай удрученно тер лоб:

— Черт! Никогда бы не подумал…

— Странно…

— Что странно? — хмурился воин.

— Ты — и «думать»???

— Не смешно.

Икуно молчал, с иронией глядя на самурая. Мунисай бросал раздраженные взгляды по сторонам. Ему не сиделось, учитывая что женщине удалось с такой легкостью пристыдить его как мужчину. Сердце самурая разъедала досада.

— Нет, — махнул пальцем Мунисай и убежденно произнес: — Она меня сглазила. Да и тебя тоже! Иначе бы мы ей всыпали.

Рёнин притворно солидарно кивнул и перевел взгляд на пустынную под летним ливнем улицу.

— Что? — допытывался самурай. — Я опять несу чушь?

— Если бы ты не нес чушь, я бы начал переживать, — спокойно сказал следопыт. — А Масу можно понять.

— И простить?

— Пусть боги прощают, это их забота. Не думаю, что она от себя в восторге.

— Получается, она подвела Синмэна под клинок и вне подозрений?! — со злостью произнес Мунисай.

Воину хотелось хоть как-то самооправдаться, но Икуно остался невозмутим.

— Не вижу мотива. Соперница далеко. Самое время штурмовать сердце Синмэна, а не проливать кровь, — сказал следопыт, смакуя выпивку.

— А может у нее от любви в голове помутилось? Синмэн отказал, вот и прихлопала в порыве ярости? Видел, как меч вогнала? — не унимался самурай.

— И видимо, безрезультатно, — добавил Икуно.

— Ты о чем? — подозрительно покосился воин, подозревая подвох.

Следопыт хотел было продолжить словесную экзекуцию, но взглянув на удрученного самурая, решил отложить до времени. На сегодня уже было достаточно.

— О том, что версия интересная. Можешь копать, если это тебя утешит.

— Меня утешит правда, — упрямо произнес Мунисай, слегка стукнув по столу.

Несколько крестьян, привлеченные шумом оглянулись в их сторону. Следопыт устало взглянул на воина:

— Правда не лежит на поверхности. Ее откапывают слой за слоем.

— И где копать будем?

Рёнин неопределенно махнул рукой.

— Ну, вот, опять все сначала, — раздраженно бросил Мунисай.

— Ты прав, малыш. Этой безбрежности нет конца. Лучше выпей, не дай остаткам твоих мозгов расплавиться от напряжения.

Видя безуспешность своих попыток, самурай с недовольной миной уткнулся лицом в кулаки.

— Бурдюк с вином, — буркнул Мунисай и потянулся к чаше, не выдержав созерцания беззаботно распивающего рёнина.

Дождь лил немилосердно. Икуно неподвижно следил за буйством стихии. Шум ливня навевал сон. Сквозь звуки дождя сначала едва уловима, но постепенно все более узнаваема просачивалась знакомая мелодия флейты. Икуно хотел было прислушаться к источнику звуков, но веки рёнина отяжелели прежде чем он успел понять откуда льется музыка: из нахлынувшей дремы или со стены ливня. Мягкое чувство падения окутало тело. Из клубившейся тьмы вдруг возник образ матери.

— Сынок, ты очень устал. Тебе нужно отдохнуть.

Глаза матери источали тревогу и заботу, но не успел Икуно собраться с мыслями как суровое лицо отца затушевало материнский облик.

— Ты опять играешь с огнем, Икуно? — укоризненно глянул Иттэй. — Ты ведь уже не маленький.

«Не маленький, не маленький» — подхватило эхо и набежавшая чернота смыла все очертания.

Рёнин вскинулся. Видение отца было настолько живым, что следопыта прошиб пот. Торопливо поднося вино к губам, Икуно замер: рука с чашей дрожала. Мунисай, заметив напряженный взгляд рёнина остановился глазами на танцующей в ладони чаше. Самурай недоуменно посмотрел на следопыта. Такое доводилось видеть не часто. Усилием воли Икуно совладал с дрожью и здесь что-то отвлекло его внимание. Там, под проливным дождем возникла размытая фигура. Всмотревшись, следопыт узнал мальчика. Это был Такаги. Промокший и растрепаный, выжидательно сверлил взглядом. Долгим и от этого почему-то пугающим.

Закрыв глаза, Икуно глотнул спиртное. А когда открыл улица была пуста.

— Подожди-ка здесь, — бросил Мунисаю и направился к выходу.

Ливень безжалостно хлестал по лицу. Следопыт оглянулся. В потоках дождя мелькнула серая тень. Малец шел не оглядываясь. Размеренно прокладывал путь сквозь небесные воды. Целенаправлено и упорно влекомый только одному ведомой причиной.

Боясь упустить мальчика и безоговорочно доверяя чутью, Икуно держался спины Такаги на несколько шагов сзади. Если что-то и имело смысл — так это движение след в след. Не зная наверняка, следопыт чувствовал, потеря следа равносильна потере дыхания.

Путешествие закончилось у площади. Такаги остановился невдалеке от торговых рядов. Промокший до нитки, опустился на землю и застыл в ожидании. Икуно решил подобрться поближе. Малец сидел не шевелясь. Следопыт постепенно приблизился, присев вплотную лицом к лицу. Ливень заливал глаза.

— Что? — произнес Икуно, всматриваясь в покрытые дымкой глаза Такаги.

Мальчик молчал, уставившись куда-то в пространство. Следопыт мучительно выискивал малейший намек в отсутствующем выражении. Суть блуждала где-то рядом. В легком движении ресниц. В подрагивании пальцев. Неведомое словно рвалось на свободу. Состояние мальчика смахивало на глубокий транс. Ситуация требовала разрешения. Но с какой стороны подобраться?

Застыв в немой позе, следопыт терпеливо ждал.

— Эй!

Окрик пронзил молнией. Стремительный рывок с мечом наголо — Икуно среагировал моментально. Катана замерла у горла гостя.

— Ты что? — пролепетал Мунисай испуганно.

— А… Это ты… — узнал партнера Икуно.

Рёнин опустил клинок.

— Спятил, что ли? — самурай смотрел с недоверием.

— Нет, просто…

Следопыт обернулся. Там, где еще миг назад сидел Такаги, теперь было пусто. Малец бесследно исчез. На земле остался слабый намек его недавнего пребывания. Икуно протянул руку и подобрал вещицу.

— Что там? — Мунисай наклонился.

На мокрой ладони рёнина лежало ожерелье.

— Что? — Мунисай взял натянутые на веревку ракушки. — Ожерелье?

Самурай вдруг изменился в лице.

— Это же… — силился вспомнить. — Это ожерелье Синмэна. Мы собирали такие в детстве. Я подарил ему одно. Там еще была черная ракушка с завитком.

Мунисай присмотрелся, несмотря на ливень стекавший ручьями по рукам.

— Вот она.

Воины застыли по дождем, уткнувшись глазами в игрушку детства. Иначе как мистикой или проделками демонов это не назовешь. Или головоломка начинала складываться и приоткрывать свои тайны?

— Что происходит? — не выдержал Мунисай.

— Ты меня спрашиваешь? — озадаченно отозвался рёнин.

— Я спрашиваю тебя, себя, этот чертов дождь!! — сорвался самурай на крик. — Хочешь, могу поинтересоваться у ветра? Мы с ним на короткой ноге!

— Знаю. Он часто гостит в твоей башке, — бросил Икуно холодно.

— А ты совсем потерял голову! Машешь клинком во все стороны как безумный!

Дождь лил не переставая. Пустая площадь удивлялась двум выжившим из ума самураям, которые о чем-то оживленно спорили посреди ливня. Воины окончательно промокли.

— Такое чувство, что мы ходим по краю, — хмуро бросил Икуно. — Разве ты не чувствуешь? Разгадка рядом.

— Я?! — кричал самурай. — Я уже не знаю, что чувствовать! Я не понимаю тебя!

— Разгадка со смертью ходят рука об руку, — настойчиво твердил следопыт.

Мунисай раздраженно махнул рукой.

— Ты спятил!.Молотишь всякую чушь. Маса для тебя не свидетель. Ожерелье еще приплел. Чертовщина какая-то! Думаешь, я на это куплюсь?!! — орал самурай.

— А ты не видишь дальше собственного носа! Хочешь, чтобы все было гладко? Так не бывает! Это тебе не куртизанок щупать!

— Куртизанки, между прочим, не жаловались, — зло кричал Мунисай. — И я не думаю, что…

— Да ты никогда не думаешь! Твердишь как болван: «где убийца, кто убийца?» и даже не понимаешь, что меч — это только инструмент. Запомни — правда это не то, во что ты хочешь верить. Правда зачастую — то, во что верить отказываешься. Здесь нет прямых путей. Только окольные да бездорожье. Не случайно старые стихи говорят:

Воин думает,

Что форт Ябасе — вот ближайший путь?

Он должен знать — кратчайшая дорога

Идет кругом через мост Сэта.

Мунисай удрученно смотрел на следопыта. Вода ручьями бежала по лицу воина, стекая на платье.

— И кроме того, — сказал Икуно. — Маса никуда не денется. А настроение даймё изменчиво.

— Причем здесь дайме?

— При том, что он отец возлюбленой Синмэна.

— Ну и что?

— А то, что возможно он знает то, чего не знаем мы.

— Ты спятил!

— Да, я спятил! — заорал Икуно. — Я уже давно стал посмешищем! Но это не имеет значения! Разве тебя не предупреждали о том, что Ямадзаки как правило малость ни в себе?! Или ты забыл с кем связался??! С полоумным!!

Неожиданный всплеск ярости следопыта остудил гнев самурая.

— Что с тобой произошло? — спросил Мунисай ровным тоном.

— Что?

— Откуда в тебе столько боли?

— О чем ты говоришь?

Мунисай покачал головой:

— С тех пор как мы посетили эту женщину, на тебе лица нет.

Икуно подавленно молчал.

— Между нами не должно быть секретов, — сказал самурай. — Разве не так?

Не в силах выдавить и слова, следопыт хранил молчание. Прямота партнера застала врасплох. Икуно не был готов к такому повороту.

Устало махнув рукой, Мунисай побрел по залитой дождем площади. Икуно в бессилии смотрел вслед самураю. Слова застряли в горле. Как было обьяснить, что гибель Синмэна открыла глаза на события давно минувших дней?

Почувствовав невидимую угрозу, Икуно оглянулся по сторонам. Впервые за долгое время в стене ливня следопыт ощутил себя беспомощным. Икуно опустился на колени, склонив голову в беззвучном стоне, рвущимся из груди.

Акиро писал:

«Как удлиняются вечерние тени — так мое настоящее уходит в бесконечность.

Мы сжигаем себя до тла, но и этого не достаточно. И когда я хочу отразиться в ее глазах, то вдруг с ужасом понимаю, что она лишь призрак, слабая копия настоящей. И все попытки заранее обречены на провал. Мне не найти в ней себя. Она не отразит меня с той достоверностью, чтобы увидеть в ней желанную обитель, услышать зов матери, улыбку сестры, трепетность дочери, понимание друга. Она только исказит мой облик. Она не та и я не возжелаю ее.

Мы все призраки, друг мой. Мы потускневшие лучи Аматэрасу. Мы ищем в зеркалах чужих глаз потерянное сияние своей души. И найдя любим до безумия. Мы хотим любви и убиваем, мы хотим понимания и ненавидим. Потому что так проще. А если попытаться отразить красоту? Стать зеркалом. Как это сделать? Перестать думать. Домыслы, предположения, суждения, сравнения, точки зрения — лишь трещины на поверхности зеркала. А если стать пустым и настоящим как гладь пруда, разве луна не посетит наши воды в желании покрасоваться?

Во что ты веришь, Икуно? И правда ли, что всеми нами движет одна жажда — жажда неутоленной любви?…»

4

Смерть Сато стала откровением. Гигантской волной смыла туман неизвестности, открыв захватывающий вид на неизведанную землю. Землю, о существовании которой Икуно втайне догадывался, но гнал мысли словно вздорных мух, не решаясь взглянуть на далекую линию горизонта. А тем ни менее берег всегда был там, за чертой отделявшей слепую веру от догадок. Нехватало только одного — мужества переступить через мертвые убеждения, висевшие тяжелым грузом. Теперь горизонт был чист. И путь ненавязчиво приглашал сделать первый шаг.

Следопыт сидел под старым деревом. Облака, несущиеся над голубой безбрежностью океана, навевали грусть. Прошлое требовало дань.

— Что вас тревожит, господин? — раздалось над головой.

Присутствие Матабэя было как нельзя кстати.

— Скажи, Мата, ты не помнишь ничего необычного во время отцовской гибели?

Старик сел на песок.

— Столько времени прошло. Я уж забываю, ходил ли я к ветру, — попытался сострить.

— Вспомни, — настаивал следопыт. — Это важно. Любая мелочь, что угодно.

Все, что не вписывалось в общую картину.

Приняв во внимание решительный настрой рёнина, Матабэй отбросил шутки в сторону.

— В том аду трудно было что-то разобрать, — сказал Матабэй с оттенком горечи. — Досконально я видел одно — господин Ямадзаки погиб от клинка врага…

— А где был клинок отца?

— Клинок? — старик с глупым видом посмотрел на следопыта.

Икуно перевел дыхание и терпеливо повторил:

— Ты видел катану в руках Иттэя?

Матабэй нахмурился, пытаясь воспроизвести в памяти далекие события. По всей видимости это не приносило ему удовольствия. Невдалеке, возле лодок суетились рыбаки. Недавний ливень сулил неплохой улов и мужчины торопливо укладывали снасти. Старик некоторое время молчал.

— Я не знаю, господин, — произнес в бессилии.

— Значит клинка в руках отца ты не видел?

— Возможно и так. Я боюсь ошибиться.

— Ты говорил, что придя в себя, обнаружил меч у своих ног?

— Да.

Икуно повел бровью:

— Каким же образом катана оказалась у твоих ног после гибели отца?

Матабэй потёр затылок.

— Возможно, враг ударил по клинку и тот отлетел ко мне… — сказал задумчиво.

— Возможно…

Старик долго смотрел на океан. Стихия завораживала. На какой-то момент шум волн напомнил Матабэю завывание зимней вьюги. Той вьюги, которая когда-то унесла жизнь его господина. С тех пор многое изменилось. Он поседел и состарился, а достойные люди тех времен канули в Небо, оставив после себя незапятнанную честь. Конечно таких людей как мастер Иттэй было немного. Нравы ухудшаются и то, чем раньше дорожили предки и в чем находили смысл существования постепенно ускользает сквозь пальцы. Люди смотрят на все с точки зрения выгоды, а жаль. Они уже не знают, что значит ценить мгновения, держать слово или с благоговением слушать как буддисты-отшельники дуют в раковину хорагай стараясь извлечь из нее звуки, настраивающие на благочестивые размышления. Они не находят утонченной радости в ритуале почитания четырех сторон — поклонения предкам. Они не верят в сказки, не слушают хитирики — бамбуковые свирели, и не знают, что роса — это слезы Ткачихи, тоскующей по Пастуху[62].Они не видят в жизни ни предназначения, ни волшебства. Какое жалкое зрелище представляет собой такое существование.

— Вы меня окончательно запутали, господин. Я знаю одно — мастер Иттэй пал в схватке. Это я видел наверняка.

— Я не пытаюсь уличить тебя во лжи, Мата. Просто, возможно, ты видел только часть события.

— Я не понимаю, к чему вы клоните?

Икуно вздохнул:

— Мы мало общались с отцом перед гибелью. Я плохо знал, чем он жил последнее время.

— Мастер был подавлен, — неуверенно бросил Матабэй. — Вероятно, разлука с вами была для него испытанием.

— А ты не думал над тем, что дело не столько во мне, сколько в матери.

— Госпоже?

Икуно провел рукой по глазам. Жизнь разрывала его на части. Создавалось впечатление, что дни красного языка, о которых ходила дурная слава связанная с именем демона Расацу — стража Западных Ворот, распостранились на многие годы бесконечных странствий. Рёнин так долго бродил по земле, что уже перестал понимать, что же он ищет. Вчерашнюю тень или свежий ветер? Или быть может далекий голос предков, тот, что стелится дымом над горой Торибэ? И хотя цель его странствий пустила корни из прошлого, настоящее основательно подкосило желание дальнейшего продвижения по этому пути. И возможно Матабэй прав и нельзя жить воспоминаниями столько лет подряд? Что сказал бы отец? Назвал бы его фанатичную преданность достоинством или безумием?

Иногда рёнин часами молча простаивал на коленях у святилища и сам того не осознавая молил богов освободить его от тяжкой ноши. Бремя, с которым он ходил по земле называлось кодексом чести. И это бремя требовало обелить честь рода. Честь, которая когда-то, при его попустительстве потеряла свою чистоту. И вот теперь, когда исповедь Масы пролила неожиданный свет на события давно минувших дней, Икуно терял последние капли веры в праведность своего пути.

— И что все это значит? — не выдержал старик.

— Я могу только догадываться, Мата. Но пока это только догадки. Возможно со временем мы все узнаем.

По приходу в дом, следопыт принялся тщательней обычного протирать оружие. Матабэй, даже при своих шестидесяти, не мог не заметить напряженного взгляда Икуно. В душе старика зашевелилось беспокойство:

— Вы готовитесь к отьезду?

— С чего ты взял? — спросил следопыт полумашинально, витая мыслями где-то далеко.

— Не знаю. Вы никогда так дотошно не возились со сталью.

Икуно, очнувшись, поднял на старика холодные глаза.

— Даймё пригласил меня на ужин, — произнес многозначительно.

— У вас есть повод для волнений?

— Возможно, — неопределенно бросил Икуно. — Но лучше быть всегда готовым.

Следопыт похлопал Матабея по плечу, увидев озабоченность на лице старика. Однако это не принесло облегчения.

Вложив клинки в ножны, Икуно уже у двери оглянулся:

— Если я не вернусь, позаботься о девченке.

5

Свечи. Сонное дыхание вечера. В уголках полуприкрытых глаз блуждают блики. Пёс игриво лижет руку даймё. Служанки задумчиво молчаливы. Обладательницы тайн. Лицо следопыта трогает улыбка — видимость иллюзорна. Стоит протянуть руку и за напускным величием натыкаешся на пустоту. За внешним узором ширмы убогость трудноразличима, а сплетение нитей радует глаз. Однако реальность невозмутимо превосходит все ожидания. Внутри куклы — сбитое сено. А где же сердце?

— Тебе нравятся собаки?

Икуно изучает незатейлевую морду пса.

— Не знаю, господин, — пожимает плечами. — Как-то больше привык к женщинам.

Глаза даймё искрятся лукавством:

— Эта вредная привычка когда-нибудь всех нас пустит по миру.

— Собаки надежнее?

— Дешевле.

— И не трещат без умолку, — добавил следопыт.

Властитель хохочет. Лучики морщин рассыпаются по неожиданно приветливому лицу даймё. Рёнин не рассчитывал застать хозяина в благодушном настроении, но Нибуро всем своим добродушным видом опровергает напрасные подозрения. Это уже третья встреча с главой клана и Икуно тешит себя надеждой, что не последняя. Даже если даймё в свое время показался довольно своенравным, рёнин легко списывал такое поведение на бремя ответственности. Резкость Нибуро не могла быть его природной чертой, а скорее унаследованной особенностью характера предков или же следствием необходимости железной рукой править кланом. Сейчас они беседуют как двое равных, ибо оба прежде всего воины.

— Как думаешь, может обменять всех моих куртизанок на хорошую псарню?

— Думаю, что даже все вместе псы вряд ли смогут удовлетворить ваше желание, господин. В этом виде борьбы женщины явно сильнее.

Нибуро сквозь смех грозит пальцем.

— Для моего возвраста эта потеря не столь важна.

— Ну, почему же… Ваши рассуждения вполне здравы. Даже в обмене боитесь продешевить.

— Да? — недоверчиво бросает хозяин. — Почему же рядом с тобой я всегда чувствую себя глупцом?

— Буддизм отрицает мыслящий разум, — парирует Икуно. — Вероятно, вы глубоко постигли путь.

Даймё опускает чашу с сакэ.

— Кто знает, — продолжает следопыт лукаво, — возможно глупцы — первые ласточки просветления.

Нибуро взрывается оглушительным смехом. Даже пламя свечей вздрагивает от звуков громкого голоса главы клана. Хозяин в очередной раз ловит себя на мысли, что рядом с рёнином он теряет ощущение времени и чувствует себя прежде всего человеком. Следопыт, странным образом позволяет даймё быть естественным и Нибуро становится даже немного не по себе, поскольку он не привык благоволить к людям после столь непродолжительного знакомства.

— Тогда для нашей страны не всё потеряно, — говорит, отдышавшись. — Однако для тебя могут наступить трудные дни.

— Почему?

— Твоя откровенность знает меру. А это говорит об уме.

— Это плохо, господин?

— Конечно. Умный хорош если не как союзник, то как мертвец.

— Что же делать?

— Как обычно — прикинуться дураком. Не лезть на рожон. Стать незаметным.

Раствориться.

Даймё неподвижно созерцает дрожащее пламя свечей.

— Будь таким, каким тебя хотят видеть, и ты в игре, — говорит с надрывом.

— А если я попробую быть собой?

— Тебя выбросят. Люди боятся непонятного. А когда ты удобен — ты нужен.

Кажется, Лао-цзы научал учеников стать бесполезными. Но к сожалению мы живем в человеческих чащах. А здесь все повязано на выгоде. Так что если хочешь жить — стань выгодным.

Куртизанки порхают вокруг Нибуро, словно стая ночных бабочек. По углам веранды горят лампады. Невдалеке слышится стук жука-молотильщика. Народные поверья твердят, что он поверил в Будду и ползает, отбивая поклоны. Под этот мерный стук Икуно почему-то вспоминает звуки барабана во время ритуальных танцев микагури и каменные изваяния льва и злой собаки у синтоистского святилища. Усопшие, под разными масками стучатся в его двери и не дают покоя. И даже угощенья для призраков, которое традиционно выставляют в дни праздника Бон не ублажают мертвецов. Они жаждут успокоения.

Икуно решается на откровенность:

— Надеюсь, господин, узнать правду никогда не поздно?

Даймё обжигает взглядом:

— Смотря какую. Правда иногда убийственна.

Так или иначе оба воина понимают: беззаботная беседа лишь ширма. Прелюдия грядущего, суть которого — истинная причина встречи.

Властитель долго смотрит в упор на рёнина.

— И что у тебя на уме? — произносит с легким интересом.

Икуно молчит. Нибуро дает знак женщинам и те исчезают.

— Ну? — ставит чашу.

— Синмэн был убит, — бросает следопыт.

Тишина зависает в покоях словно темное облако. Огонь свечей меркнет.

— Как убит?!! — восклицает даймё.

— Обыкновенно. Ударом клинка.

— Не понимаю… А сэппуку?

— Не более чем представление театра Но[63], господин. Красивое представление.

Хозяин склоняет голову. Мысли проносятся ослепительным фейерверком. Время замедляет свой бег.

— Откуда такие сведения? — даймё все еще сверлит пол.

— Разрез живота сделан в обратном направлении.

— И что?

— Разве Синмэн был левшой?

Даймё ухмыляется вдумчивому доводу следопыта, но как-то кисло. Нибуро поднимается и медленно идет по веранде. Гость вежливо встает. Звуки природы теряют свою привлекательность.

— Ты знаешь свое дело, — медленно оборачивается даймё.

— Это моя работа, господин, — кланяется рёнин.

Хозяин резко подходит вплотную.

— Кто убийца? — спрашивает ледяным тоном.

— Пока неизвестно.

— Предположительно?

Икуно красноречиво молчит.

— Кто-нибудь из моего окружения? — ловит мысль властитель. — Мотив?

— Личная неприязнь. Возможны еще что-то.

Хозяин присаживается. Икуно непроизвольно чувствует как между ним и господином выростает незримая стена отчуждения.

— Ты знал все с самого начала?

— Вы меня переоцениваете.

— Кто знает, кто знает, — ворчит Нибуро, бросая короткие цепкие взгляды.

Следопыт молчит, немного склонив голову. Даже сейчас даймё не в силах проникнуть в душу этого человека. Речь рёнина спокойна и рассудительна. Манеры ни чем не выдают беспокойства. Есть ли за невозмутимостью воина нечто большее, известно лишь богам?

— Н-да… Хорошего мало, — хмурит брови даймё. — Все это может бросить тень позора на наш клан. Кто еще знает об этом?

— Никто.

Неизвестность в глазах хозяина — как грозная тень.

— Я не могу допустить, чтобы славное имя клана было опорочено, — заявляет Нибуро.

— Ссоры — дело обычное, господин, — как слабый аргумент преподносит Икуно.

— Так или иначе. Всякая вероятность огласки должна быть исключена!

Холодные интонации хозяина указывают на серьезную обеспокоенность. Икуно даже не может предположить, что из всего этого получится. Известие о насильственной смерти Синмэна пришлось Нибуро ни по душе.

— Ты хорошо поработал. И мы хорошо отблагодарим тебя. Дальнейшее выяснение оставим на рассмотрение совета старейшин нашего дома. Это наше дело и нам его решать.

Заявление сделано с видом ультиматума. Хотя достаточно вежливо.

— Я понимаю вашу озабоченность, — говорит Икуно. — Однако я подотчетен даймё Танго Масамори, имеющему в этом деле прямую заинтересованность.

— Мы не дети. Все имеет свою цену, — прохладно бросает хозяин. — Назови ее.

Неожиданный поворот.

— Я иду на это только ради интересов клана, — говорит даймё. — Все просто: ты подтверждаешь самоубийство Синмэна и даешь мне гарантии неразглашения.

Если заявление хозяина и могло поразить, то только не следопыта. Икуно смотрит на даймё с легким недоумением.

— Простите, господин, но я не могу не учитывать чувства даймё Масамори.

— Не беспокойся. Убийца будет наказан и честь Синмэна восстановлена.

Вот он — тонкий лед. Стоит оступиться и назад уже нет возвращения. История знает много примеров самураев, которые были отличными воинами, будучи обыкновенными слугами, но как только власть или деньги падали к ногам, люди превращались в сумасбродов и мошенников. В старину смелость считалась высшей добродетелью и воинам многое прощали за доблесть на поле брани. Но кто знал: простили ли они сами себя или престыженные, совершили сэппуку? Впрочем, некоторые даже и не помышляли о покаянии и это было хуже всего.

— Назови свою цену, — произносит Нибуро.

Чаши весов колеблются. Выбор никогда не бывает легким.

— Прошу вас, выслушать меня, господин, — произносит следопыт после раздумья. — Даймё Масамори попросил меня о личной услуге, поскольку их с Синмэном связывали узы дружбы. Я дал слово. А вы знаете — слово самурая нерушимо. Как я могу переступить через это?

— А если я тоже попрошу тебя о личной услуге?

Взгляд хозяина прожигает лоб.

— Вы ставите меня перед неразрешимой задачей, — пристально смотрит Икуно.

— Разве неразрешимые задачи не твой профиль?

Следопыт задумчиво молчит.

— Могу обещать только одно. Если имя убийцы бросит тень позора на ваш клан — вы узнаете об этом первым.

Властитель выпивает сакэ одним глотком.

— Ты огорчаешь меня. Хотя должен заметить, что твое чувство долга безупречно.

Ответ многосложен. Икуно пытается копаться в тонкостях интонаций, прислушивается к интуиции. Интересы глав двух кланов сошлись клином. Неосторожное слово — искра потенциального пламени.

— Я могу продолжать расследование? — тихо спрашивает следопыт.

— Я не могу тебе запретить.

— Думаю, можете, господин. Вы владыка края.

— Мне ни к чему накалять отношения с домом Танго. И ты это знаешь.

Икуно опускает глаза. Даймё кажется еще чего-то ждет, но вскоре подымается:

— Черт бы побрал всю эту канитель! — бросает в сердцах.

Хозяин от души бранится, поминая всю чертячую родословную. Икуно не может взять втолк причины внезапных изменений в действиях даймё. Сейчас рёнин готов поверить в правдободобность его намерений — столько озабоченности во взгляде хозяина. Тогда вполне естественно, что властитель так печется о репутации клана, что даже готов идти на подкуп. Икуно невольно оказался в фокусе дальнейшей судьбы многих людей из дома Нибуро. Если кто-то из слуг даймё запятнал свою честь, позор может лечь несмываемым пятном на многие семьи. И ничего хорошего обычно из этого не выходило, кроме новых смертей и падения самурайских домов. Роль вершителя судеб — далеко не самая приятная.

— Я готов прекратить свои поиски, господин, если дом Танго откажется от моих услуг, — заявляет Икуно, немного поразмыслив.

— К чему ты клонишь?

— Вы можете дескридетировать меня.

— Что? — даймё округляет глаза…

Нибуро озадачено садится.

— Все просто, — продолжает рёнин. — В частной беседе с даймё Масамори вы предоставляете примеры моего недостойного поведения. Пьянки, дебош в харчевне, распутный образ жизни. Масамори дорожит своей репутацией и наверняка откажется от моих услуг. Таким образом я смогу быть свободным от данного слова, что даст вам возможность расследовать дело без превлечения посторонних.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Репутация меня не интересует.

— Что же для тебя дорого?

— Мое слово.

Воины смотрят друг другу в глаза. И даймё понимает, что у него нет причин для недоверия следопыту.

— Я принимаю твое благородство. Но оно слишком хлопотно, — Нибуро прикладывает к виску руку. — Не проще ли просто убрать тебя, раз нельзя купить?

Даймё хитро кривится. По выражению лица хозяина трудно понять — шутит он или говорит серьезно. Видимо великодушие рёнина не произвело на него впечатления. В какие игры решил поиграть хозяин? Или опять стал заложником собственного тщеславия? Может решил просто подурачится? Рёнин окончательно запутался. С такими людьми как Нибуро трудно иметь дело. Иногда их заносит и они упиваются собственной прозорливостью и изворотливостью. И угроза в том, что часто такие люди перестают понимать разницу между чудачеством и опасными играми.

— Этот вариант ни менее хлопотен, — произнесит рёнин спокойно.

— Неужели?

— Моя смерть — это лишние подозрения. Да и Масамори не отступится вот так просто.

Нибуро хохочет.

— Я ждал этого, — говорит хозяин. — И что узнает Танго?

— Только то, что моя безвременная кончина вызвана никак ни острым помешательством или очередным буянством.

Властитель кивает, оценивая сказанное. Нибуро некоторое время внимательно рассматривает лицо следопыта, в попытке угадать биение мысли воина.

— Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И слишком умно даже для тебя, — от хозяина веет холодом. — Ты блефуешь.

На лице следопыта не вздрагивает ни один мускул.

— Вы имеете полное право проверить это, господин.

Хозяин пожирает Икуно глазами. Наклонившись, берет за руку.

— У тебя пульс покойника, — удивленно произносит даймё.

— Вы же знаете — самурай уже мертв.

Еще мгновение замешательства. Даймё вздыхает и тяжело смотрит в упор.

— Я бы хотел иметь такого воина как ты у себя за спиной, — наконец произносит хозяин. — Но интересы дома Нибуро для меня важнее.

— Я понимаю, господин.

Хозяин молчит, терзая голову мыслями.

— Если предположить, что убийца — слуга клана, его способности в фехтовании должны быть ничем ни хуже Синмэна?

— Вы рассуждаете вполне здраво, — кивает Икуно.

— У меня есть два воина, отвечающие таким запросам.

Нибуро поворачивается вполоборота:

— Содзо! Танэсада!

Самураи грозными тенями возникают по обе стороны.

— Вот тебе возможность определить их мастерство.

Икуно окидывает воинов оценивающим взглядом и замирает от неожиданности. Перед ним стоит сам Накано! Постарев на двадцать лет и, тем не менее, крепко сжимая катану, пожилой самурай ничем не выдает удивления. Лицо Кихэя непроницаемо.

— Да и позабавьте хозяина. Сколько можно языком молоть?! — кричит даймё.

Еще не вполне оправившись от потрясения, следопыт медленно поднимается.

— Условия реального боя — лучший способ, не так ли? — ухмыляется дайме, разводя руки.

— Я понял вас.

Все более чем ясно. Назад дороги нет. Мгновение истины. Сердце ускоряет бег. Самураи расходятся по залу. Поиск позиций.

— Танэсада! — рявкает хозяин. — Ты первый.

Рука ложится на рукоять. Клинок медленно тянется ввысь. Ножны отброшены в сторону. Здесь и сейчас все решится. Каким же глупцом нужно быть, полагаясь на везение — монету о двух сторонах. Теперь отступать поздно. Каша заварена и первая ложка ждет своего часа. Если эта игра серьезна, очертания будущего имеют все основания потеряться. Похоже, старик настроен решительно. Или…?

Накано, он же Танэсада, сверкает мечом, оружием, опровергающим всякую возможность шутки. Взгляд наставника такой же твердый. Замешательство от встречи постепенно рассеивается, уступая место самообладанию. Икуно приходит в себя. Реальная угроза вытесняет все чувства. Противники становятся в позицию. Катана сливается с рукой в ожидании атаки. Икуно спиной чувствует стальной взгляд холодных глаз хозяина… Соперники замирают. Ни звука, ни шелеста.

Боевой клич огласил начало боя. Когда Накано ударил сверху в одном мощном рывке время сжалось в точку и понеслось сверкающей лентой искр. Больше не было ничего. Только дыхание слившихся в смертельном танце воинов. Икуно вдруг будто услышал старые слова наставника:

— Следи за темпом. Серия: сбоку, сверху, сбоку. Дальше разворот с молниеносной сменой дистанции. Рывок и удар.

Все как когда-то давно в тренировочном бою. Они сново кружатся вместе и голос Кихэя из прошлого словно далекое эхо:

— Смени позицию. Следи за атакой снизу. Держи дистанцию.

Икуно выкладывается на полную, что бы не пропустить наставления учителя. Мечи то замирают, то плавно пронзают воздух, соприкасаясь как нежные любовники — они сново обрели друг друга.

И вот они опять вместе. Здесь и сейчас. И клинки вспаривают воздух с быстротой молнии, как дикие животные на охоте.

Напор наставника не смутил Икуно. Отдавшись на волю духа войны, следопыт принимает заданый темп, отражая удары без малейших признаков беспокойства. Накано уловив невозмутимость противника, удваивает скорость. Атака следует за атакой. Смена дистанции и новая серия. На очередном ударе снизу, следопыт перехватывает инициативу, контратакуя. Накано уворачивается, намереваясь ударить сбоку. Сильный толчок меняет направление движения клинка и моментальный разрез настигает противника. Катана Икуно пронзает плечо наставника. Накано замирает. Красное пятно слепым мазком проступает на платье.

Даймё поднимается с места.

— Что с тобой?

— Ерунда, — хрипит самурай, подтверждая легкость ранения невозмутимым видом.

— По-моему, силы не равны… — вскользь замечает Нибуро. — Содзо!

Дважды повторять нет необходимости. Телохранитель, поведя мощным торсом, оголяет клинок.

— Надеюсь, ты не против? — произносит даймё. — С тобой людей не наберёшься. Растишь их, лелеешь, а на первой пробе сыпятся как песочные. И опять все сначала. Что за ерунда?

Ирония властителя приобретает темноватый оттенок. Содзо приближается, помахивая катаной. Накано занимает позицию к атаке. Противники перекидываются взглядами, от которых Икуно становится неуютно. Самураи мастерски владеют мечом и если по отдельности опасность минимальна, то сила двоих преобретает вес, с которым нельзя не считаться. Холод волной бежит по спине: от праздника Бон веет родным запахом. Тени подбираются вплотную.

Мгновение небытия и следом леденящий кровь клич. Атака!! Захватывающей дух петлёй время понеслось к точке неизвестности, включив обратный отсчет. Вот он — умопомрачительный полет над бездной. Кто упадет первым?

Ожесточение противников накрывает плотным кольцом. Самураи атакуют одновременно, не давая ни малейшей возможности для манёвра. Ежесекундная смена позиций — единственная тактика выживания. Икуно вертется змеёй под градом ударов, то отступая, то контратакуя. Противник теснит к стене удар за ударом. Шаг за шагом лезвие проносится все ближе и ближе. И наконец обожигает руку. Не придав значения ранению, Икуно отражает атаку Накано, одним броском пошатнув позиции самурая. Но подоспевший Содзо не дает возможности развить нападение. И снова кольцо. Бой в две руки. Безжалостное ристалище. Отчаянная рубка в запутанном лабиринте боли. Под чьей маской окажется смерть?

Удар Содзо пришелся в левый бок в скользящем касании. При жестком натиске пропустить следующий — дело времени. Икуно втискивается в стену, прижимая ладонь к ране. Кровь сочится сквозь пальцы. Противники остонавливаются, оглядываясь на хозяина.

— Может — быть всё-таки сторгуемся? — кричит даймё следопыту.

Икуно не слышит. Воспоминание детства поглощает внимание следопыта.

— Водопад — это не то, что ты думаешь о нем. Разве ты не знаешь? — услышал Икуно отцовский голос.

Нибуро жестом предлогает самураям завершить начатое. То, что случилось далее, не вписалось ни в какие рамки понимания. Даже даймё роняет челюсть от удивления. В стремительном рывке Икуно невероятным образом выныривает за спиной Накано, взмахивая клинком. Лезвие пронзает сухожилья ног. Самурай мешком валится на пол. Попытавшись подняться, падает снова. Еще попытка и опять поражение. Воин осознает полную беспомощность.

Очнувшись от неожиданной атаки следопыта, Содзо переходит в наступление с присущей ему яростью. Ловко увернувшись, Икуно имитирует атаку сверху. И когда Содзо приготовился отразить удар, следопыт неожиданно атакует сбоку стремительной серией. Последний выпад настигает бедро противника. Самурай замирает в замешательстве. Резкая смена ролей не укладывается в голове.

К Нибуро приближается слуга:

— Старейшина жаждет видеть вас.

— Сейчас? — нетерпеливо спрашивает даймё.

— Да!

— Черт!

С намерением развить атаку, следопыт удваивает натиск. Клинки звенят высокой нотой. Содзо теряет позицию за позицией, отступая к стене. Икуно дожимает противника разнофланговыми атаками, окончательно внося сумятицу в стратегию самурая. Неизвестно, чем бы закончилась схватка, если бы не вмешательство хазяина.

— Достаточно!

Противники повинуются властному голосу и прекращают бой.

— Знаешь, ты меня убедил, — говорит Нибуро. — Остановимся на первом варианте. Да и ты, думаю, составил мнение о моих воинах.

Накано без движения лежит у стены, склонив голову.

— Вполне, — шепчет Икуно, прижимая рану рукой.

— Вот и славно.

Тень смерти прошла стороной. Слабо соображая, рёнин, поклонившись, покидает покои.

Синий кисель сумерек окутал селение. Рана кровоточит. Край хаори прилип к телу, пропитавшись красной тушью. Икуно бросает в озноб, нога все еще находит тропу, но каждый следующий шаг тяжелее предыдущего. Встречные с опаской обходят наверняка выпившего самурая. Вот уже и улица начинает отплясывать лихую дробь. Все плывет перед глазами. Пьяной походкой следопыт преодолевает остаток пути. К горлу подкатывает тошнота. Только бы добраться. Дерево… Лужа… Кусты… Глаза еще фиксируют окружение, в то время как сознание накатывается волнами. Неужели Содзо достал таки? Внешне рана не вызывала опасений. И вот внезапная качка на воздухе. А Накано? Появление наставника было сродни грому среди ясного неба. Двадцать лет поисков и вот наконец… Только бы добраться, только бы…

Резким креном земля поднялась вверх — следопыт свалился в кусты.

Часть 6

1

Щебетание птиц возвестило о приближении утра. Первые косые лучи Аматэрасу разрезали паутину на дрожащих лепестках сирени. Монастырский сад оживал, стараясь явить миру свою красоту.

Двери обители со скрежетом распахнулись. Нежданные гости ввалились шумной гурьбой: с десяток самураев спешно рассыпались по храмовому залу. Последним вошел Токунага, самодовольно рассматривая одинокую фигуру, восседавшую перед статуей Будды.

— Заупокойную молитву можешь считать законченой, — громко крикнул придворный.

Эхо, отразившись от стен, замерло под сводами храма. Молодой человек не двигался, склонившись перед образом просветленного мастера. Токунага подошел поближе, ступая тяжелой поступью человека при боевых доспехах. Спокойствие преследуемого начало раздражать:

— Черт возьми! Твои манеры, хоть ты и Ямадзаки, нуждаются в улучшении.

Юноша медленно выпрямился:

— Ты собираешься учить меня манерам?

— Манерам? — самурай расхохотался. — Что ж, можно сказать и так.

Ни один мускул не дрогнул на лице молодого человека. Молодой человек сидел неподвижно, спиной к гостю. Токунага остановился в пяти шагах.

— Что ж, если ты хочешь умереть не глядя в глаза клинку — это твое право, черт возьми, — сквозь зубы процедил самурай.

— Я бы хотел воспользоваться последним желанием, — остановил движение Токунага юноша.

— С какой чести? — презрительно осведомился придворный.

— С чести принадлежать дворянскому роду.

Поразмыслив, Токунага решил позволить себе великодушие. Щенок в руках и никуда не денется.

— Что ты хочешь?

Икуно поднялся на ноги.

— Я хочу знать, почему убили Танго Таданао?

Юноша обернулся и смело посмотрел в глаза врагу. Самурай оскалился.

— Наши страсти играют с нами плохие шутки. Хирохито воспылал желанием к этой девке Отоки. А та виляла хвостом перед Танго. Отказ оскорбил наследника и в припадке гнева он приказал убить обоих.

— А мой отец?

— Твой отец? — Токунага скорчил недовольную мину. — Ямадзаки здесь непричем.

Просто оказался в ненужном месте, в ненужное время. Вот и все.

Икуно опустил глаза. И надо признать Токунага поразился спокойствию молодого человека, а на этой земле осталость очень мало вещей, которые смогли бы удивить бывалого придворного. Самураи тем временем полукругом окружили противников.

— И последнее, — произнес Икуно. — Кто убийца?

— Ты не знаешь? — Самурай рассмеялся пуще прежнего: — Могу сказать только одно. В лицо его знали только два человека. Мой помощник Худзияма и наследник. Худзияма был посредником, но он погиб в нашу последнюю встречу. А Хирохито беседовал с наемником непосредственно после пожара. Ведь следы нужно убирать.

Икуно сложил руки на груди.

— Ты удовлетворен? — поинтересовался Токунага, вынимая меч.

Юноша молчал.

— Позволь теперь получить удовольствие мне.

Самурай сделал шаг вперед.

— Ты не допускаешь, что об убийстве Танго знаю не только я? — задумчиво промолвил Икуно.

— Допускаю. Но до них мы доберемся в свое время.

Юноша устало вздохнул.

— Мне жаль тебя, Токунага. Ты пешка в чужой игре. А пешки не жильцы.

Самурай сдержанно ухмыльнулся. Слабый холодок пробежал от слов юноши, вещавшего с уверенностью оракула.

— Это звучит смешно, — насмешливо бросил Токунага.

— Моя смерть — это приговор Хирохито для тебя, — спокойно продолжал Икуно. — Ведь следы нужно убирать, не так ли?

Самурай содрогнулся. Мистическая невозмутимость юноши наводила странное беспокойство.

— И ты забыл о чести, — Икуно принзительно посмотрел в глаза придворному.

— Эта чертовка таки вскружила тебе мозги, — сухо бросил Токунага. — Женщины созданы нам на погибель!!

— Ты когда-нибудь любил? — вдруг спросил Икуно.

— На кой черт мне это нужно!

— Ты прожил зря. Но ты прав в одном, — словно оглашая приговор, произнес юноша. — Женщины — это твоя погибель.

На этих словах молодой человек выхватил меч, спрятанный в складках платья и нанес сокрушительный удар. Токунагу спасла только мгновенная реакция и еще то, что катана приняла часть сильнейшей нагрузки на себя, сломавшись пополам.

Самурай в изумлении уставился на обрубок меча.

— Это уже интересно, — произнес пораженно.

Воины двинулись на выручку, но Токунага жестом остановил самураев.

— Дайте мне меч.

Солдат торопливо поднес клинок. Токунага принял катану, встав в позицию.

— Похоже, все будет не так скучно, как я предпологал, — промолвил с напускной небрежностью.

Самураи отметили дрогнувший голос предводителя.

— Все будет просто, — сказал Икуно.

Токунага рассверипел. Какого дьявола поддаваться на уловки этого щенка? Что за небылицы? Прославленному воину нечего бояться.

С триумфальным возгласом самурай сделал мощный выпад, ударив сверху. Икуно увернулся в сторону, блеснув лезвием. Никто ничего не понял. Токунага прошел по инерции еще несколько шагов и остановился, глянув вниз. Плиты окрасились кровью, струящейся из живота. Воин поднес руку к разрезу, удивленно рассматривая красный рисунок на пальцах. Механически повернулся к противнику с выражением крайнего изумления.

— Что за… — только и успел произнести, прежде чем шумно рухнуть на пол.

В храмовом зале зависла гробовая тишина, сквозь которую просачивалось пение птиц. Самураи, в замешательстве от неожиданно быстрой развязки, застыли на местах. Глаза отказывались верить, настолько нелепой в своей простоте явилась кончина Токунага.

Безмолвие нарушил скрип двери. На пороге появилась фигура наставника с мечем наголо.

— Те, кому дорога жизнь, могут уйти. Мы не ищем боя, — произнес зычным голосом.

Самураи нерешительно зашевелились, подняв мечи.

— Я бы на вашем месте подумал дважды, — бросил Кихэй.

Внезапно соотношение сил сменилось. Из-за спины рёнина заструились череда монахов с боевым оружием в руках: мечами, шестами, копьями. Воинство братьев быстро образовало сплошное кольцо вдоль храмовых стен. Настоятель монастыря встал у статуи Будды.

— Вы осквернили наш храм! — грозно произнес старик. — Боги проклянут каждого, кто осмелится поднять меч в святыне. Если вам еще дорога ваша душа — уходите сейчас же!

Самураи переглянулись. Честь требовала мести за хозяина. Но резня в святыне была бы не в пользу воинов. Самураи переглянулись. Старший из них, указал товарищам на выход. Подхватив тело господина, воины попятились к двери.

Икуно беспристрастно созерцал происходящее. Кихэй неспеша подошел к ученику.

— Сегодня ты бился как настоящий мастер, — промолвил гордо.

Юноша взглянул в глаза наставнику.

— Я чувствую себя странно, — сосредоточенно сказал Икуно. — Вернее, я ничего не чувствую.

Накано положил руку на грудь юноше.

— Это потому, что ты бился в состоянии внутренней тишины. И твой удар был нанесен из пустоты. Запомни эти мгновения. Это время настоящего мастерства.

Икуно пристально рассматривал лезвие катаны. В голове не было ни одной мысли. Кристальная ясность и безмолвие царили внутри.

— Поблагодари настоятеля. Это была хорошая битва, — сказал Кихэй.

Прежде чем наставник отвернулся, Икуно уловил печальный блеск в глазах Накано.

2

В десятый день пятого месяца войска правящей династии Токугава под руководством Хирохито — сына сёгуна Ивамуро, встали табором около замка Инобу — родового поместья клана Танго.

Был полдень. Пять сотен пеших самураев расположились в поле под палящим солнцем в ожидании приказа к наступлению. Хирохито, возвышаясь на лошади во главе войска, хмуро смотрел вдаль, нервно постукивая пальцами по рукояти меча. Осада замка никак не входила в планы наследника. Да и вся компания казалась сплошным безрассудством затянувшегося противостояния. Если бы не проклятый самурай, нашедший покровительство под крылом Танго, все могло закончиться так и не начавшись. Теперь же, подводя итоги, Хирохито приходил к неутешительному выводу. Из-за глупой страсти к служанке поплатились жизнью около двух десятков людей, включая начальника личной стражи. Токунага не отличался умом, но был надежным партнером, покрывая тайные выходки наследника. Кто мог предположить, что поимка государственного преступника, как ловко предложил преподнести самурая из дома Ямадзаки покойный Токунага, выльется в клановую вражду? Танго наверняка узнал правду о гибели сына. И что же дальше? Война? Если отец узнает обо всем, реакцию Ивамуро будет трудно предугадать. Но остановиться уже не было никакой возможности. Все зашло слишком далеко. И вероятно, придется вырезать весь гарнизон замка вместе с Танго. Ведь следы нужно заметать… О, боги, до чего же все глупо! Хирохито проклинал жару, проклинал самурая, проклинал себя.

Из дорожной пыли возник вестовой. Воин натянул поводья лошади вблизи увешаного доспехами коня Хирохито.

— Ну, что? — нетерпеливо бросил наследник.

— Танго отказывается выдать самурая.

Хирохито побледнел.

— Что значит отказывается?!! — закричал в бешенстве. — Это пособничество преступнику напоминает бунт!!

Самурай поклонился:

— Прошу простить, ваше высочество. Боюсь, что князь настроен решительно. Гарнизон замка приведен в боевую готовность.

— Черт знает что! Если он рассчитывает на мое терпение, пусть не тешит себя иллюзией. Сопротивление государственной власти — это измена императору!

Хирохито обратился к командиру самураев:

— Готовьте войска! Мы будем атаковать!

Самурай пришпорил лошадь, но не проехав и десяти шагов, внезапно остановился.

— В чём дело?! — яростно крикнул Хирохито.

Командир, казалось, не слышал окрика. Шея самурая повернулась влево, застыв намертво. Хирохито последовал за взглядом. Увиденное бросило в дрожь. Недалее чем в полумиле блистая доспехами на солнце, во всей мощи выростало войско. Еще мгновение назад горизонт был пуст и вот, прямо в спину частям Токугава двигалась человеческая масса, сотрясая землю грохотом лошадиных копыт.

Хирохито прикусил губу.

— Кто это?!

Вопрос наследника остался без ответа. Свита онемело уставилась вдаль.

— Дьявол!! Кто это?! — вне себя заорал Хирохито.

Командир самураев наконец очнулся.

— Ваше высочество, это войска клана Ямадзаки. Я узнаю их флаг, — закричал воин.

Хирохито зло оскалился.

— Ямадзаки решил помочь нам? Очень мило с его стороны, — бросил ехидно.

Войско приближалось малым ходом. Хирохито предвкушал унылый взгляд даймё Ямадзаки Ицуери. Самурай его клана доставил столько хлопот наследнику. Хирохито встретит даймё снисходительной усмешкой. Именно так!

Но движение войско неожиданно приостановилось в трехстах метрах. Полем зависла внезапная тишина. Стало слышно даже пение цикад.

— Что происходит? Чего они ждут? — воскликнул Хирохито в замешательстве.

Всякое движение в частях Ямадзаки замерло. Тишина действовала на нервы.

— Что происходит?! — крикнул наследник и горячо ударив коня, загарцевал на месте.

Ответ пришел незамедлительно. От войска клана Ямадзаки отделился всадник, направившись к частям Токугава. Проскакав около половины пути, воин натянул поводья.

— Я князь Ямадзаки Ицуери! — крикнул наездник громовым голосом. — Я буду говорить с наследником Хирохито Токугава.

Заявление выглядело довольно необычно. Командир самураев переглянулся с Хирохито.

— Ваше высочество, это кажется странным. Я бы не рекомендовал вам…

— Бросьте, Кадзума. Мы должны выяснить, что к чему, — отрезал Хирохито.

— Тогда позвольте сопровождать вас.

— На три корпуса сзади, — кратко произнес наследник, пришпорив лошадь.

Войска двух кланов пришли в боевую готовность. Самураи дома Токугава ощутили острое неудобство: позиция между замком и частями Ямадзаки не внушала доверия. И что мог означать этот неожиданный ход даймё Ицуери?

Примерно такими же мыслями терзал себя Токугава, подьезжая к всаднику.

— Ваше высочество, — князь приветствовал кивком головы.

— Даймё Ицуери, — слегка повел бровью Хирохито. — Рад видеть вас. Поддержка нам не помешает.

Ицуери нахмурился, потупив взор.

— Ваше высочество, вынужден вас разочаровать. Мои воины прибыли с иной целью.

— Что вы хотите сказать? — Хирохито внутренне сжался.

— Вы намерены атаковать замок?

— Именно!

— Я не могу этого допустить, — жестко произнес Ицуери.

— Что?! Это неслыханно! Ты собираешься помешать мне?! — гневно воскликнул Хирохито.

— Мне очень жаль, но вы не оставляете мне выбора, — все так же твердо произнес князь.

— Ты понимаешь, что идешь против власти? Это измена, — глухо прорычал Хирохито.

— Позволю напомнить, что власть в стране принадлежит его высочеству Токугава Ивамуро, вашему отцу. Вы пока не имеете полномочий…

— Да как ты смеешь указывать мне, подлый изменник!

Князь сжал губы в попытке сдержать эмоции.

— Ваше высочество, — произнес Ицуери подчеркнуто вежливо. — Мы оба знаем, почему мы находимся здесь.

— Что?! — Хирохито овладела смесь животного страха и гнева.

— И я готов простить вам смерть брата, — невозмутимо продолжал Ицуери, — если вы откажетесь от своих намерений.

Наследник внимательно взглянул в суровое лицо князя. Хитрить дальше не было смысла.

— А если нет? — у Хирохито пересохло в горле.

— Я буду вынужден атаковать вас. Могу заметить, что ваша позиция не выгодна.

Вы в кольце. Это верная гибель.

Хирохито растеряно терзал поводья.

— Твой самурай убил моих людей, — бросил устало.

— Если Ямадзаки Икуно нарушил кодекс чести самурая, он будет наказан. Но пока у меня для этого нет оснований, — холодно кивнул Ицуери.

— Неужели жизнь одного самурая стоит клановой вражды? — вызывающе бросил Хирохито.

Князь окинул орлиным взором.

— Как ночь рождает день, так и мы вступаем на путь из материнского лона предков, — произнес Ицуери. — Забывая одного — теряем всех, чтя каждого — стоновимся одним. Честь самурая — это честь моего клана.

Ответ даймё ошеломил Хирохито. Наследник подавленно замолк. Задумчивость воинов нарушил оклик.

— Ваше высочество! — крикнул командир самураев.

— Что тебе? — оглянулся наследник.

Самурай указал рукой вдаль. Хирохито пристально всмотрелся в петлю дороги. Флаги личной стражи сёгуна возникли из-за холма, стремительно приближаясь.

Хирохито криво усмехнулся:

— Похоже, вы правы. Я в кольце.

3

В замке Инобу царило оживление. Смертельная опасность грядущей осады разрешилась дивным образом. Появление сёгуна стало решающим в противостоянии. Войска Токугава покинули пределы територии клана Танго.

Для окончательного выяснения причин конфликта в большом зале замка собрались вассалы Танго и Ямадзаки во главе с сёгуном Ивамуро и наследником Хирохито.

Был час птицы — шесть часов вечера. Свет ламп отбрасывал косые тени на грозное лицо властителя. Сказать, что Ивамуро был рассержен — значило не сказать ничего. Демонстрируя прекрасное владение собой, сёгун всем видом показывал несгибаемую решимость. Волевой подбородок Ивамуро напрягался еще крепче при суровом взгляде на подданых.

— Мне безразлично, что каждый из вас вкладывет в понятие чести, — начал свою речь Токугава. — Сейчас меня интересует только правда. Исходя из этого я попытаюсь понять насколько каждый из вас исполнил свой долг.

Ответом было молчание. Вассалы на почтительном расстоянии внимали словам властителя.

— Танго! — обратился сёгун к князю замка Инобу.

Даймё Масамори с поклоном вышел вперед преглянувшись с Ицуери.

— Как не прискорбно это говорить, но по приказу вашего сына был убит мой сын Таданао, — с трудом произнес Масамори.

— Отец, это ложь! — воскликнул Хирохито покраснев.

— Молчи! — рявкнул Ивамуро.

Известие поразило своей неожиданностью. Сёгун изменился в лице и прикрыл рукой лоб, попытавшись собраться с мыслями.

— Что произошло? — спросил надломленным голосом.

— Таданао был убит наемником.

— А пожар?…

— Пожар всего лишь скрыл следы, — сказал Танго.

— Вы в этом уверены?

— Да, ваше высочество. У меня есть свидетель убийства.

Токугава поднялся и прошелся по залу. Сёгун остановился в тени, куда не доставал свет ламп. Тяжесть услышанного согнула плечи. На лбу выступил пот. Ивамуро смахнул его нервным движением.

— Кто этот человек? — спросил неожиданно хриплым голосом.

— Слуга самурая клана Ямадзаки, Ододзэ Матабэй.

— Вам он знаком? — обратился Ивамуро к даймё Ицуери.

— Да, ваше высочество, — поклонился Ямадзаки. — Непосредственно от него я узнал о причинах гибели брата.

— Вашего брата? — переспросил сёгун.

— Да. Мой брат Ямадзаки Иттэй и сын даймё Танго были убиты одним человеком.

— Не понимаю, каким образом ваш брат оказался втянут в конфликт с моим сыном?

— Это была случайность. Иттэй обнаружил убийцу и был вынужден вступить в схватку. В бою он погиб.

Ивамуро напряженно молчал.

— Отец, если… — попытался вмешаться Хирохито.

— Молчать!!! — заорал сёгун.

Окрик Ивамуро птицей пронесся по залу. Стража насторожилась, ухватившись за мечи. Токугава вернулся на место. Овладев собой, посмотрел на Танго.

— Ваше высочество, — произнёс Масамори. — Мои люди расследовали смерть Таданао. Я могу пригласить их, если позволите.

Ивамуро дал согласие жестом. Икуно в сопровождении наставника вошел под каменные своды. Юноша впервые был так близок к правителю и испытовал некоторое волнение. Танго кивнул, приглашая подойти поближе. Самураи остановились в десяти шагах.

— Назовитесь! — прогремел Ивамуро.

— Ямадзаки Икуно, — преклонил колено юноша.

— Накано Кихэй, — последовал примеру самурай.

Сегун окинул вошедших строгим взором. По лицу властителя пробежала тень.

— Ямадзаки? — недоуменно вымолвил Ивамуро и посмотрел на даймё Ицуери: — Это ваш родственник?

— Это мой племянник, — кивнул князь.

— Постойте-ка, — грозно произнес Ивамуро. — Мне знакомы ваши имена.

Самураи замерли в почтительном ожидании.

— Разве не вы находитесь в розыске за убийство людей из дворцовой стражи?

Воины переглянулись.

— Говорите правду! — прогремел Ивамуро.

— Это мы, — взял на себя смелость ответить Икуно.

— Интересно… — в полголоса сказал сёгун и обратился к Танго: — Каким образом эти люди оказались в числе ваших доверенных особ?

— Я могу рассеять ваши сомнения, — взял слово Ицуери. — Убийство сына даймё Масамори взялся расследовать человек, для которого это было делом чести.

— Позвольте узнать почему? — ехидно спросил Ивамуро.

— Потому что мой отец сложил голову вместе с Таданао, — глухо произнес Икуно.

Ивамуро пристально взглянул на молодого самурая.

— Ямадзаки Иттэй ваш отец? — обратился сёгун к юноше.

Молодой человек сдержанно кивнул.

Аргументы немного смягчили гнев властителя.

— Что ж, даже если так, — спокойно произнес сёгун, — это не оправдывает резню, которую вы устроили в столице.

— Мне очень жаль, ваше высочество, что мы стали причиной неизбежного столкновения. Но оно произошло только в силу моего острого интереса к смерти Танго Таданао.

— Вы хотите сказать…?

— Вы верно угадали ход моих мыслей, ваше высочество. Этим людям почему-то срочно захотелось узнать содержание моего живота. Но мы были не в настроении для подобных опытов.

— Довольно банальностей, — прервал Ивамуро. — Сейчас мне трудно проверить вашу правоту. Но это ничего не значит. Правда так или иначе станет мне известна и тогда я бы не хотел оказаться на вашем месте, если вы лжете. Разве что…

Сёгун внушительно посмотрел на Масамори:

— Разве что Танго готов поручиться за вас головой.

Князь выдержал долгий взгляд властителя. Ставки были высоки. И Масамори знал это.

— Я могу за них поручиться, — твердо произнес хозяин замка Инобу.

— И я, — неожиданно выступил вперед даймё Ицуери.

Сёгун криво усмехнулся.

— Отец, это заговор, — выкрикнул Хирохито.

— Еще одно слово и я сниму с тебя всякую протэкцию, — процедил Ивамуро.

Угроза произвела магическое действие. Хирохито знал цену отцовских обещаний. Перечить сёгуну — означало нажить себе серьезного врага.

— Приятно видеть такое единодушие. Надеюсь, вы понимаете, что на кону стоит моя репутация и мне бы не хотелось оказаться в роли осла, — холодно произнес Ивамуро.

— Ваше высочество, мы никоим образом не склонны компрометировать вас, — отозвался Ицуери. — Мы только надеемся на ваш справедливый суд.

— Мне хочется верить, — ухмыльнулся Ивамуро. — Но черт возьми, вы хотите, чтобы я осудил собственного сына? Вам не кажется, что это слишком?

— Мы надеемся на мудрость вашего высочества.

Туманные ответы властителя навевали тревогу, но отступать было поздно.

— Что вам известно? — обратился Ивамуро к самураям.

— Ваш сын убил Танго Таданао из ревности, — произнёс Икуно.

— Из-за женщины? — пораженно воскликнул Ивамуро.

Хирохито подавленно молчал.

— Откуда у вас эти сведения? — мрачно поинтересовался сёгун.

— Ими поделился покойный Токунага. Начальник личной охраны Хирохито.

— И в чем его вина?

— Он непосредственно организовал убийство и выступил в роли посредника.

— Его вы тоже убили?

— Да, ваше высочество, — произнес Икуно как само собой разумеещееся.

— Еще одно преступление. Или вы будете уверять меня в своей невиновности?

— Ваше высочество, доля моей вины меня интересует меньше всего. Я не хочу оправдываться, поскольку считаю это недостойным самурая. Но боги свидетели, что мы не хотели ни чьей смерти. Эти люди сами выбрали свою судьбу.

Ивамуро мрачным взором окинул собравшихся. Никогда еще прежде не доводилось оказаться в столь щекотливой ситуации. Все говорило о том, что доводы юноши имели веские основания. Но признавать вину так запросто было не в характере сёгуна. И ко всему прочему это означало поступиться честью. Допустить подобное Ивамуро никак мог, даже если…

— Смелое заявление, — кивнул Ивамуро. — Но мне кажется, что вы лукавите, молодой человек. Разве вы не горели желанием отомстить за отца?

— Я готов сразиться в честном бою.

— Это делает вам честь, только дело в том, что вы лицо заинтересованое, а значит в качестве свидетеля не подходите.

— Но… — попытался возразить Икуно.

— Я слышу только одни домыслы и пустые обвинения! — рявкнул Ивамуро. — И по факту с дюжину убитых, между прочим, вашимы головорезами, Танго! Неужели вы думаете, что я позволю себе поверить вам на слово в таком деле?

— Нет, не думаю, ваше высочество, — отозвался Танго.

— Тогда не тратьте свое и мое время, а пригласите настоящих свидетелей.

— К сожалению, это невозможно. Они мертвы.

— На что вы расчитывали, Танго? — грозно поднялся Ивамуро. — На мое участие?

Мне жаль вашего сына, но клянусь Амидой, я буду последним глупцом если только на основе ваших предположений усомнюсь в Хирохито.

— Ваше высочество…

— Не хочу ничего слушать, — отрезал Ивамуро. — Ваши обвинения пусты. До тех пор, пока я не увижу живое подтверждение ваших домыслов, боюсь, что расследованием этого инцендента займется сегунат. Ваши люди будут арестованы до выяснения обстоятельств дела. Это все, что я могу для вас сделать.

Неприклонность властителя явилась неожиданной. Вассалы замерли в ощущении собственного бессилия. Никому и в голову не мог прийти столь прозаический финал. Отказ Ивамуро выглядел вполне аргументированым, но было понятно, что вся ситуация в целом была неприятна Токугава и он приложил все силы к тому, чтобы защитить, во-первых, жизнь сына, а во-вторых репутацию семьи. Несмотря на то, что родительские чувства делали честь властителю, его нежелание продолжать рассмотр дела был виден налицо. Упрекнуть сёгуна никто бы не рискнул.

— Ваше высочество, при всем уважении я нахожу ваши слова как отказ заниматься разбирательством этого дела, — жестко произнес Икуно.

Вассалы в ужасе взглянули на Икуно. По всей видимости позиция Ивамуро повергли юношу в шок. Молодой человек едва не задыхался от гнева.

— Что? — грозно произнес правитель.

Танго поспешил на помощь:

— Я прошу простить несдержанность молодого Ямадзаки. Смерть отца помутила его разум.

— Танго, — сказал Ивамуро холодно, — ваши люди забывают свое место. Их манеры не отличаются изысканностью.

— Мне плевать на манеры, — просычал Икуно. — Ваш сын повинен в смерти троих людей! И в том числе моего отца! И вы хотите, чтобы я спокойно предал себя в руки этого липового правосудия?!

— Юноша, вы забываетесь!! — крикнул Ивамуро.

— Нет, это вы забываетесь, ваше высочество! Мы все знаем, что ваш сын убийца, и только вы упорно не хотите этого признавать! — закричал Икуно.

— Стража! — заорал сёгун.

В зал ввалились несколько хатамото — личная стража.

— Арестовать его! — указал Ивамуро на белого от гнева юношу.

Самураи решитетельно направились к Икуно. Ситуация накалилась до предела.

— В этом нет необходимости, — раздался неожиданно громкий голос.

— Что?!! — выпалил Ивамуро.

Накано Кихэй выступил вперед.

— Я могу предоставить вам необходимого свидетеля, — произнес рёнин твердо.

В зале воцарилась тишина. Стража нерешительно замерла. Танго перебросился с Икуно недоуменным взглядом. Заявление воина застало всех врасплох. Ивамуро рассеянно уставился на Кихэя.

— Что ты сказал? — произнес растеряно.

— Я могу предоставить вам убийцу, — решительно сказал Накано.

Сёгун внутренне похолодел. Груз обстоятельств не давал возможности правителю для отступления. Необходимость встать перед лицом фактов была очевидной.

Хирохито напрягся с головы до ног, впившись глазами в рёнина:

— Ты не посмеешь, — прорычал сдавленно.

Ивамуро в ужасе взглянул на сына. Хирохито понял, что окончательно выдал себя.

— Кто это? — прохрипел сёгун самими губами.

— Ваш покорный слуга, — настойчиво вымолвил Накано.

Никто ничего не понял. Все выглядело настолько неправдоподобным, что разум отказывался верить в реальность происходящего. Признание самурая было оглушительным по своей мощи. Икуно застыл в оцепенении, криво усмехнушись:

— Что ты говоришь?

Накано хмуро молчал.

— Повтори, — с усилием произнес сёгун.

Кихэй, смело глядя в глаза правителю, сказал:

— По приказу вашего сына Хирохито Токугава, мною были убиты двое людей, а именно: Танго Таданао и Ниида Отоки, спутница молодого Танго.

Слова самурая сразили властителя.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь, — слабо вымолвил Ивамуро.

— Я понимаю все последствия моего признания, — спокойно произнес рёнин и взглянул на ошеломленного юношу. — Смерть ждет самурая всегда.

— И ты готов поклясться?

— Слово воина тверже металла, — вымолвил Накано. — Но если вы хотите, чтобы я поклялся, я с готовностью сделаю это.

— Довольно! — резко бросил Ивамуро.

Взглядом затравленого тигра сёгун обвел окружающих. Дайме Танго и дайме Ицурери хранили гробовое молчание Вилять дальше было бессмысленно. Необходимость требовала взглянуть в глаза правде.

— Он не врет? — обратился властитель к Хирохито.

Наследник молча склонил голову.

— Это правда?!! — заорал Ивамуро.

Молчание наследника красноречиво говорило само за себя. Ивамуро в бессилии уронил голову на грудь.

— Ты опозорил наш род, — прошептал сёгун.

Хирохито опустился на колени.

— Отец, я… — попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Как ты мог? — хмуро глядя в каменный пол выдавил Ивамуро.

Сёгун почувствовал себя беспомощным перед лицом неожиданных испытаний.

— Я не хочу тебя видеть, — прошептал Ивамуро и обратился к страже: — Держать его под арестом!

Хирохито покорился судьбе и, отдав оба меча, обреченно поплелся под конвоем самураев. Проходя мимо все еще застывшего Икуно, наследник жалко усмехнулся:

— Тебя все это время водили за нос, а ты даже не догадывался. Накано великолепен, не правда ли?

Икуно стоял, не в силах вымолвить и слова. Неожиданная развязка отобрала всякую способность связно мыслить. Хирохито ухмыльнулся оцепенению юноши и проследовал к выходу. Ивамуро проводил сына тяжелым взглядом. Сколько надежд было похоронено в блеске глаз властителя — было известно одним богам.

— Почему ты решил признаться? — сурово обратился сёгун к Накано.

Кихэй немного помолчал, прежде чем ответить.

— Я слишком долго блуждал в темноте, — произнес рёнин. — Больше не хочу.

Ивамуро уставился на рёнина вполне осознавая, что он не оставил ему никакой надежды на благополучный исход дела. Словно в подтверждение мыслей сёгуна за дверью раздался внезапный крик. В помещение вбежал один из хатамото с побелевшим лицом и упал на колени:

— Ваше высочество… — произнес приглушенно.

Влекомый предчувствием, Ивамуро бросился к двери, расталкивая подданых. Худшее подтвердилось. Хирохито лежал на полу в луже крови. Из живота торчал малый меч. Наследник был мертв, совершив обряд избавления от позора.

Сёгун рухнул на колени у изголовья сына.

— Я хочу, чтобы все забыли о проишедшем, — еле сдерживая себя, сказал Ивамуро. — Ничего не было. Ничего.

На лице Хирохито застыла глупая усмешка. Движением руки сёгун закрыл остекленевшие глаза сына, в беззвучном рыдании уткнувшись в плече мертвеца.

Наследник восстановил честь рода.

4

Сон не шел. Икуно ворочался с боку на бок, безуспешно стараясь забыться в обьятиях ночи, но молчаливая спутница капризно ускользала из-под подушки. Холодный свет далеких звезд прожигал душу насквозь, словно недавнее откровение Накано. Перед глазами все еще стояла застывшая усмешка мертвого Хирохито.

— Господин, — позвал кто-то.

Юноша поднял горячую от мыслей голову:

— Кто здесь?

— Матабэй, господин.

Слуга осторожно вступил в комнату. Икуно сел на циновке.

— Что случилось? — спросил встревоженно.

Матабэй замялся, поглядывая на хозяина.

— Ну? — не выдержал Икуно.

— Он хочет вас видеть, — мягко произнес слуга.

— Что? — Икуно вздрогнул.

Матабэй виновато пожал плечами.

— Он хочет поговорить, — повторил еще раз.

Икуно со вздохом уронил голову. Все его существо противилось встрече, но что-то внутри страстно желало ее. Не в силах отдать предпочтение чему-то одному, юноша лег на циновку.

— Уходи, — бросил слуге.

— Господин, я думаю… — попытался сказать Матабэй.

— Я не спрашивал твоего мнения, — резко оборвал Икуно.

Слуга покорно замолк и, бросив угрюмый взгляд на одинокую фигуру хозяина, направился к выходу. У дверей Матабэй замер.

— Завтра его казнят, — бросил вскользь.

Икуно еще некоторое время лежал в темноте. Слова слуги застряли в голове.

— Дьявол! — произнес юноша в сердцах и, прихватив меч, вышел из комнаты.

Дорогой по коридорам замка к темнице Икуно вспоминал прошедшие месяцы. Знакомство. Побег. Ученичество. Невероятную силу духа и редкие теплые улыбки человека, за короткое время завоевавшего доверие настолько, что Икуно иногда ловил себя на сыновьем отношении к наставнику. И вот теперь все было растоптано. Иллюзия преданности превратилась в зловещую усмешку покойного Хирохито. Человек, которому он доверял как самому себе, оказался врагом. Неужели все это было не более чем представление маски театра Но? Но к чему была эта игра? Голова раскалилась от вопросов.

Стража узнала племянника даймё Ямадзаки и пропустила Икуно к арестованному. Стальные прутья холодной стеной встали между прошлым и будущим.

— Ты хотел видеть меня, — холодно произнёс Икуно, глядя в каменный пол.

Накано вышел из темени и приблизился к решетке.

— Я знаю, тебе тяжело… — начал узник.

— Не смей! — оборвал юноша. — Ты достаточно посмеялся надо мной!

Икуно кисло усмехнулся.

— Каким же я был глупцом! Признаю — твое мастерство выше всяких похвал.

Накано опустил глаза.

— Я знаю, что ты ненавидишь меня, поэтому можешь не стараться, — произнес глухо.

— Ненавижу? Ну что ты! — ехидно бросил молодой человек. — Я преклоняюсь перед тобой, мастер. Твое исскуство лжи, пожалуй, самое поразительное, из всего чему ты учил меня.

— Я не учил тебя врать.

— А жаль. Я бы хотел обладать таким виртуозным даром — проникать змёй в душу.

— Зачем? — хмуро спросил Накано.

Беседа принимала оборот, который его не радовал.

— Зачем? Наверное для того, чтобы в удачный момент нанести неожиданный удар.

Кихэй посмотрел на ученика. Да, он был бессилен перед гневом молодого человека. Кто знает, возможно юноша находился в положении посложнее, чем он. С ним все просто. Завтра палач сделает свое дело, умело как и всегда. Но рёнин не думал о смерти. С ее клыками он свыкся уже давно. А вот юноша столкнулся с немыслимой ситуацией. Когда тот, кто был другом стал врагом. Но даже не в этом сложность. А в том, что он, воин, намеревался открыть молодому человеку. Пожалуй он бы сам рассмеялся в лицо тому, кто поведал бы ему о подобном. Нужна недюжинная смелость и мудрость, что бы проникнуться необходимым пониманием.

— Змеи плохо кончают. Их разделывают на мясо, — Накано казался невозмутимым. — Это не мой стиль.

— Играешь в благородство?! — вскипел юноша. — Ты, хладнокровно убивший трех человек?

— Я понимаю, что не могу рассчитывать на твое прощение, — твердил Кихэй. — Но ты еще молод и много не знаешь.

— Прощение? — изумленно воскликнул Икуно. — Ты убил моего отца!! Или это тоже выдумки?!

Накано поник головой. Это то, чего он боялся. Непреодолимое препятствие в лице родной крови.

— Нет, — прошептал.

— Тогда какого дьявола ты надеешься на мое понимание?! Это смешно!!

Кихэем овладела опустошенность.

— Я не хотел этого.

— Что? — Икуно не верил ушам.

— Я не хотел убивать твоего отца, — произнес Накано и добавил: — Так получилось.

Икуно вначале опешил, но после желчно рассмеялся.

— Рассчитываешь на мою жалость? Еще скажи, что ты сожалеешь обо всем.

— Я ни на что не рассчитываю. Говорю как есть.

Юноша в злом азарте глянул на узника. Но непоколебимость наставника заставила сбить высокомерную спесь.

— Ты зря тратишь время, — сказал ровным тоном. — Даже если это так — это уже ничего не изменит.

Накано ухмыльнулся.

— Я знаю.

Кихэй пустым взором смотрел на заросшие мхом каменные стены темницы. Свобода была далека как желанная женщина. Он даже не мог предположить, что за какие-то полгода все его понимание жизни претерпит необратимое изменение. И причиной была встреча с молодым человеком, а если сказать точнее — с его отцом, мастером Иттэем. Жизнь провела жирную полосу между тем, кем он был до того фатального свидания, и тем, кем стал. Ничто уже не было таким как прежде. И как это ни глупо сейчас, перед лицом смерти, он, кажется, был рад этому. Даже если… Всегда есть «если»…

— Тогда зачем эта лирика? — нарушил молчание Икуно.

— Ты забыл, что я сам сознался? Или у тебя есть объяснение и на этот «коварный» план?

— Хирохито сознался бы в любом случае. Ты понадеялся на милость, решив сознаться первым. Думал, что тебе это зачтется. — Икуно прикусил губу от гнева. — Ты трус! И все это время был трусом!

— Неужели ты думаешь, что я настолько наивен, что стал бы рассчитывать на такую бессмыслицу?! — спокойно возражал Накано.

— Хочешь убедить меня в своем раскаянии?

— Дело не в этом. Просто я не мог допустить твой арест.

Юноша отвернулся в порыве нахлынувших эмоций. Голова, казалось, вот-вот взорвется. Слова наставника били в самое сердце и молодой человек боялся окончательно запутаться.

— Хватит! Неужели тебе не достаточно того, что ты сделал?! — с болью в глазах промолвил Икуно. — Зачем ты играешь на моих чувствах.?!

— Да, я убивал! — горячо произнес Накано. — В жизни воина такое случается. И я не ищу прощения.

Икуно крепче сжал зубы, стараясь не выдать переполнявших чувств.

— Я доверял тебе. А ты предал меня? Как ты мог? — выдавил из себя юноша.

Накано хотел было отозваться на мольбу юноши, но вовремя удержался. У него не было на это права.

— Ты забываешь, чему я учил тебя. Нельзя привязываться к миру. Иначе рано или поздно испытаешь разочарование, — сказал Кихэй жестко.

Икуно горько усмехнулся:

— Надо же, ты все еще играешь роль учителя. Непобедимого Накано. Накано, спасшего мне жизнь, указавшего мне путь. Благородного воина. Я же верил тебе как себе. А ты? Неужели ты действовал по холодному расчету? Неужели ты не привязался ко мне так же, как я к тебе?

Накано молча опустил глаза. Самое странное, что он готов был отдать многое, что бы вернуть расположение юноши, даже если между ними встала тень отца. И вместе с тем Кихэй с полной ясностью понимал всю глубину той бездны, которая теперь разделяла их. И как воин он должен был это принять, ибо так распорядилась судьба.

— Я всегда считал и считаю тебя своим учеником, — прохрипел Накано. — И… я не предавал тебя. Я всего лишь следовал слову.

— Какому слову?

— Слову, данному твоему отцу.

— Что?

. — Твой отец Ямадзаки Иттэй перед смертью взял с меня обещание.

Икуно лишился дара речи. Кихэй понял, что наступило время раскрыть все карты. Несмотря на то, каким бы суровым не был приговор.

— Какое обещание? — еле выдавил юноша.

— Обещание обучить тебя бусидо, — бесстрастно промолвил Накано.

Юноша беззвучно глядел на узника. В голове царил хаос.

— Это шутка?

Лицо Кихэя стало непроницаемым.

— Самураи не бросают слов на ветер, — сказал стальным голосом. — Твой отец был воин. Двум воинам всегда есть о чем поговорить, даже если они скрестили мечи.

Слова Накано вызвали в голове полную мешанину. Икуно терял почву под ногами.

— Ты врешь, — произнес затравленым тоном, как бы отмахиваясь от навязчивых мыслей.

— Я воин, — гордо сказал Кихэй. — Я дал слово самурая, что обучу тебя бусидо, как просил твой отец. Я сдержал обещание.

Икуно отступил от решетки. Признание Накано было сродни снегу в шестом месяце — сокрушительным и сбивающим с толку. Эфект от него можно было сравнить разве что с крушением каменной стены.

— Ты врешь, — повторил Икуно. — Это невозможно. Ты убил моего отца!

— Мы сражались как воины. Но твой отец был мастер. Я бы не смог победить его.

— О чем ты?

— Ты должен знать, — твердо сказал Накано. — Мне просто повезло.

— Ты врешь! Врешь! — заорал молодой человек.

— Я говорю правду, — вымолвил Накано и, смело глядя в глаза молодому человеку, произнес: — Это был полет бабочки.

Молодой человек ничего не понял.

— Какой бабочки??! — испуганно уставился. — Ты спятил?!

— Это был полет бабочки, — настойчиво прохрипел Кихэй, обессилено опустившись на пол.

Икуно пораженно смотрел на наставника. Неужели Кихэй потерял голову? Тогда этим все легко обьяснялось. Абсолютно все. И это бессвязное бормотание…

— Ты сошел с ума, — прошептал юноша. — Ты безумец, безумец…

Молодой человек оцепенело попятился прочь из подвала. Вдогонку он все еще слышал хриплый шёпот Накано.

— Полет бабочки!!

5

Первое, что он увидел — были пустые глаза Масамори. Князь выглядел то ли подавленным, то ли испуганным. На лицо лягла тень усталости от прошедших событий. Кроме Танго в столь ранний час прервали свой сон даймё Ицуери и сын, Ямадзаки Курандо. Икуно даже не обратил внимание на присутствие брата, настолько обеспокоенно выглядел Масамори. В зале стояла зловещая тишина.

— Что случилось? — спросил молодой человек настороженно.

Ицуери мрачно переглянулся с князем. От странного предчувствия у молодого человека пробежала дрожь по спине.

— Накано бежал, — сухо произнес Ицуери.

— Бежал?!! — Икуно не верил ушам. — Как?!

— С рассветом, — со злой иронией сказал даймё Ямадзаки и в замешательстве добавил: — Не понимаю, как ему удалось обезвредить стражу?

— Они мертвы? — спросил молодой человек.

— Нет, — подал усталый голос Масамори. — Только оглушены.

— А решетка?

— Мистика какая-то, — пробормотал Ицуери. — Похоже, один из стражников открыл замок.

— Подкуп?

— Исключено, — возразил Танго. — Мои люди вполне надежны.

— Дьявол! — горячо высказался даймё Ямадзаки. — Ваш Накано сам дьявол, так и знайте!

— Не думаю, что наставник преисподней удостоил своим вниманием таких ничтожных как мы, — сомнительно бросил Танго. — Это дело рук человеческих.

— Вам легко говорить, господин Масамори, но я оказался в дураках! Надо было прикончить этого рёнина сразу же, — с яростью выпалил Ицуери.

— Мы находимся с вами в одинаковом положенн, — мягко напомнил Танго. — И у меня ни меньше оснований молить богов о мести. Однако это не повод устраивать резню. Накано заслуживал смерти, но смерти в благородном поединке.

— С чего вы взяли?

— Я могу предположить, что и мой сын, и ваш брат погибли смертью воинов, не будучи предательски убиты в спину. Накано не из тех наемников, кто убивает без разбору. Мне кажется, он привык смотреть в лицо своим врагам. Или я не прав, Икуно?

Молодой человек молчал.

— Теперь это не имеет значения! Этот трус предпочел жизнь смерти. Разве можно после этого назвать его подлинным самураем и драться как с равным? — гневно произнес Ицуери.

— Насколько помню, Накано никогда не был трусом, — хмуро заметил Икуно.

— Молчи, племянник! — отвернулся даймё Ямадзаки. — Меня бросает в ярость от того, что ты водил дружбу с убийцей отца!

— Отца убил Хирохито, и ты это прекрасно знаешь, дядя, — сдерживая волнение, сказал молодой человек. — Накано только исполнил приказ.

— Разве от этого его вина меньше?!!

— Нет, но…

— Ты слеп, Икуно!! Ты беззаботен, как всегда. У тебя даже не хватило мужества сразить его на месте!

— Не говори так, дядя. Ты многого не знаешь, — запротестовал Икуно.

— Я знаю достаточно! — крикнул Ицуери. — Из-за твоей извечной склонности к размышлениям мы вынуждены поступиться честью. Сколько можно быть безрассудным!?Сколько можно предавать свой клан?!!

— Что?! — пораженно произнес Икуно.

Обвинения Ицуери прозвучали аболютной неожиданностью. Модому человеку показалось, что он ослышался. Даймё Ямадзаки, понимая, что сболтнул сгаряча лишнее, замолк, прикусив губу.

— Ты предал наш клан! — выступил вперед Курандо, видя нерешительность отца.

— Что? — во рту Икуно пересохло.

— Тот, кто предает отца, предает свой клан, — твердо произнес Курандо.

— Я никогда не предавал отца, — скрипя зубами от возмущения, сказал молодой человек. — Ты не имеешь права!

— Имею! Как самурай клана и твой брат я обвиняю тебя в том, что ты оставил отца и семью, променяв на мнимое величие столицы. Разве я не прав?

Икуно дрожал от возбуждения, не в силах сказать ни слова.

— Вы преувеличиваете, молодой человек, — вмешался Танго. — По молодости мы склонны поступать опрометчиво, но ваш суд слишком строг.

— Такова цена преданности, — придя в себя, жестко произнес Ицуери. — Все самураи нашего клана никогда не покидали пределов своей провинции, даже если их увольняли со службы или закапывали в землю. А Икуно…

Даймё Ямадзаки строгим взором прошелся по юноше. Молодому человеку стало не по себе.

— Я всегда помнил о клане, — попытался выдавить Икуно.

— Ты? — презрительно ухмыльнулся Курандо. — За пять лет своего отсутствия ты даже ни разу не удостоил нас письмом, не говоря о посещении. Ты ни разу не поинтересовался делами клана. Это мы всегда помнили о тебе! Это мы заботились о твоем отце! Это мы пришли к тебе на помощь, это мы пытались продлить дни Иттэя!!

— Курандо! — выкрикнул Ицуери.

Младший Ямадзаки осёкся.

— Что?! — поднял глаза Икуно.

Даймё Ямадзаки тяжело вздохнул:

— Ты должен знать. Иттэй много болел в последние месяцы. Ты помнишь, что не в характере отца распространятся о своих невзгодах, но я знал. Он сильно переживал разлуку с тобой и… Вопщем, за последнее время он сильно сдал. Иногда я даже думал, что в голове у него помутилось. Матабэй говорил, что он беседовал по ночам.

— С кем?

— С твоей покойной матерью, — сокрушенно махнул головой Ицуери. — Ты не должен был оставлять Иттэя. Ты же знаешь, как он любил тебя. А теперь вот…

У даймё Ямадзаки выступили слезы.

— Ему нет оправданий, отец, — резко бросил Курандо. — Он не ценил честь принадлежать к нашему клану, как не ценил своего отца.

— Не смей! — прорычал Икуно.

— А что ты сделаешь?! Поднимешь руку на брата?! Сомневаюсь… Ты же можешь только убегать!

Порывистым движением Икуно ухватился за рукоять. В мгновение ока Курандо вынул меч из ножен, но не успел даже моргнуть и глазом, как Икуно мощным ударом выбил клинок из руки младшего Ямадзаки.

— Прекратить! — крикнул Ицуери.

Курандо удивленно уставился на свои пустые ладони. Мастерский прием Икуно сбил с толку.

— Я никогда не переступал через родную кровь, — процедил Икуно. — Но не советую тебе, брат, бросаться словами перед другими. Это может стоить головы.

— Это уже переходит границы, — возмущенно произнес Ицуери. — Ты потерял всякое уважение в моих глазах.

— Дядя, мы оба воины и знаем, что терпеть оскорбления, пусть в чем-то справедливые — означает проявлять малодушие. Пусть я не был примерным сыном, но кодекс чести я чту.

— В тебе опять взыграло высокомерие! Ты не достоин называться членом семьи!

— Прекрасно, — холодно сказал молодой человек.

Икуно обвел присутствующих твердым взором.

— Господин, — обратился юноша к Танго, — вы были добры ко мне. Я никогда не забуду этого. Здесь и в присутствии свидетелей даю вам слово, что найду Накано и свершу правосудие, как того требует долг.

Молодой человек поклонился.

— Прощайте, — произнес, повернувшись к даймё Ицуери.

Старший Ямадзаки упрямо молчал. Икуно кивнул старику Танго и вышел в дверь.

В зале стояла такая тишина, что, казалось, было слышно как звенит воздух. Масамори окинул взглядом поникшие фигуры представителей дома Ямадзаки.

— Я старше вас, — медленно произнес Танго. — Поэтому простите мне мою прямоту. Мне жаль, что вы потеряли брата, но такая политика ни к чему не приведет. Мы все погорячились, но теперь я боюсь, что вы потеряли и племянника.

— Он заслужил это, — сказал Ицуери тоном не терпящим возражений, но у самого на душе скребли кошки.

— Разве ваш гнев стоит блага семьи? — спросил Танго. — Икуно будет тяжело, но вы потеряли больше. Нужно прощать неосмотрительность близких. Мы все не святые. Но если все перессорятся, наш мир превратится в ад.

— Там, где потерян один, потеря еще одного ничего не решает, — зло бросил Курандо.

— Вы ошибаетесь, молодой человек. Физические потери неизбежны, но если мы отвергаем близких из своего сердца, мы умираем вместе сними. Вы должны думать о будущем. Вы все часть семьи, — Танго задумался и повторил: — Все!

Часть 7

1

Хидзэн спит под глубоким снегом. Над бескрайними просторами высоко в небе парит ястреб. Позади остались горные пики и перевалы и его крыло величаво чертит воздух широких равнин. Полет его свободен и полон безудержного духа. Внизу земля его предков, тех, кто из столетия в столетие знал и чтил леса, ущелья и поля Хидзэна. Каждая пора года красила эту землю своим очарованием. Весной — благоухание сливы и волны глициний, летом — пение кукушки и грусть ивы у пруда, осенью — голоса цикад и алые листья кленов, зимой — молчание сосен и бег лисицы по снежному бездорожью. Но всего прекрасней вечерние краски. Алые цвета заливают небосвод, над холмами стелится дым — то закурил трубку старый кузнец после тяжелого дня. У наковальни лежат несколько готовых мечей, а он, уставший и довольный, знай себе потягивает дымок и глядя на дальние горы, где спряталась Аматэрасу, задушевно напевает старую балладу о битве домов Тайра и Минамото. И только крик птицы в небесах нарушает сонное безмолвие вечера. Полет ястреба — одинокого стража Хидзэна — длится и длится.

— Где я?

Следопыт с трудом открывает глаза. Видение Хидзэна исчезает. В воздухе витает аромат благовоний. В поле зрения — два размытых облика.

— Не беспокойтесь, господин, вы дома.

Знакомый тембр.

— Кто ты? — слабым голосом произносит рёнин.

— Матабэй, хозяин.

Следопыт поднапрягся и лицо старика материализовывается.

— Что со мной? — вращая глазами, спрашивает Икуно пытаясь привыкнуть к слабому освещению.

— Вы ранены.

— Ранен? — встревожился. — А меч?

Память возвращается медленно. В голове кружит туман. Окружающее приобретает призрачные черты. Может он все еще спит?

— Оружие здесь, — успокоил Матабэй.

Следопыт щупает сталь пальцами. Зычный голос старика возвращает к жизни.

— Вам повезло, что Кэйко оказалась поблизости, — хрипит хозяин.

— Кэйко?

Девушка выходит из тени:

— Рана не глубокая, но вы могли изойти кровью.

Заботливость девушки не вызывает отклика. Тусклый свет андона освещает комнату сумеречным лунным сиянием. У домашнего алтаря отбрасывают тени медная статуэтка Будды и деревянное нэцкэ с изображением бога Хотэя — толстого добряка с мешком сладостей за спиной. У ширмы стоят гэтта — деревянные сандалии. Размер обуви красноречиво указывает на маленькую женскую ножку. Из рощи доносится одинокое пение кукушки. И даже соловей подает голосок — так и норовит подражать ночной певунье. Икуно невольно прислушивается не звучит ли вдалеке мотив флейты, но тут же останавливает себя. Старые привычки дают о себе знать. Хидзэн далек от него так же как и двадцать лет назад. Рана ноет и эта внезапная беспомощность злит рёнина больше всего.

— Откуда такая забота? — язвит Икуно, стараясь подняться, но боль в боку прижимает к постели.

Кэйко удрученно вертит головой и вдруг улыбается.

— Можете не стараться, — смотрит выразительно. — И кроме того, вы мне должны.

— Разве? — рёнин глядит на старика в поиске поддержки.

— Это точно, — вставляет слово Матабэй. — Если бы не Кэйко, вы бы беседовали в другой компании.

Старик указывает пальцем в потолок.

— Если бы… да ка бы… — грубо бросает следопыт. — Ты становишся нудным на старости. Рана ерундовая.

Упорство рёнина лучше всего указывает на то, что он возвращается к жизни.

— Вы невыносимы, — не выдерживает девушка. — Если вас раздражает факт моего участия, то поблагодарите хотя бы Матабэя.

Икуно упрямо молчит. Его выдержке можно позавидовать. Даже Матабэй не удержался, что бы высказать восхищение.

— Выдавить из хозяина слова благодарности, так же сложно как попытаться выдоить зайца. Разве я не прав? — говорит с шутовской гордостью.

— Прав, — соглашается Икуно. — Это болезнь. Грех смеяться над убогим.

Самодовольный вид рёнина выводит девушку из себя.

— Да? — косится недоверчиво. — Знаю одно хорошее средство.

— Какое? — оживляется Матабэй.

— Горячие угли под ягодицы. Моментальное выздоровление.

Старик колеблется. Предложение заманчивое.

— Может и вправду, — предлагает хазяин рёнину под видом просьбы. — Рано или поздно нужно лечиться.

Шутовское представление приобретает опасный поворот.

— И даже не думай, — подозрительно шепчет следопыт. — Подымусь, надеру уши.

Старик, немного поразмыслив, кивает с напускной обреченностью:

— Железный аргумент! Здесь я бессилен.

Старый слуга заливается смехом. Рёнин слегка улыбается. Девушка проходит точку кипения.

— Ничего. Я займусь вашим воспитанием, — заявляет решительно. — Где жаровня?

Взгляд гостьи заставляет Матабэя замолкнуть и всерьез задуматься о ее предложении. Икуно, видя, что теряет союзника, ни остается ничего как сдать позиции, наступив самолюбию на горло.

— Спасибо!

Старик удовлетворенно хлопает в ладоши.

— Вот так чудеса! Колдовское средство, — уважительно обращается к гостье. — А я-то все лаской да лаской.

Взгляды гостьи и рёнина пересекаются. Маленькая вспыльчивая девушка превратилась в гордую женщину. Перемена в ней настолько заметна, что сердце рёнина дрогнуло. Храбрость этого маленького существа трогательна. И в то же время ее глаза полны странного затаенного огня.

Старик направляетсяся к двери. Маневр хозяина привлекает внимание следопыта.

— Ты куда? — в смятенных чувствах бросает Икуно.

— Влияние Кэйко на вас сказывается положительно, — убедительно говорит Матабэй и выходит из комнаты.

— Предатель, — произносит в спину рёнин.

Оставшись наедине с девушкой, Икуно осознает непривычную неловкость. Если раньше длительная компания женщины вызывала в нем либо хандру, либо апатию, то теперь что-то внутри тревожно билось от присутствия рядом крохотной гостьи.

— Непостижимо, — говорит Кэйко. — Вы все еще боитесь меня?

Рёнин избегает взгляда девушки.

— С чего бы вдруг? — бурчит.

— Да так… Воспользуюсь вашей беспомощностью, — девушка неожиданно проводит ладонью по груди следопыта. — Что будете делать?

Наступление гостьи превосходит все ожидания. Похоже слова о том, что в каждой женщине спит куртизанка не далеки от истины.

Икуно надевает маску неприступности:

— Рыдать.

— От счастья? — с надеждой произносит Кэйко.

— От боли. Зайца доить и то полегче.

Девушка мужественно сносит насмешку рёнина. Но неуловимая игра мимики на ее лице говорит о том, что замечание задело ее.

— Хватит! — девушка стучит ладошкой по груди и отворачивается. — Я думала, что вы уже мертвы!

Икуно задыхается от боли:

— Я тебя понимаю… Меня это тоже смущает. Жил, жил и на тебе… — бормочет.

— Перестаньте дурачиться! Неужели вы не понимаете, что я не хочу этого! — в сердцах бросает девушка. — Неужели я вам совсем безразлична?!

Глаза девушки горят огнём от которого Икуно становится не по себе.

— Я ведь отблагодарил тебя, — пытается спрятаться под одеяло рёнин.

— Что?!! — изумленно восклицает гостья и в бешенстве стучит по груди.

Гостья в пылу своего темперамента того и гляди окончательно угробит следопыта. Ее способ изьявления чувств пожалуй самый оригинальный и самый действенный.

— Это против правил! — протестует следопыт. — Ты пользуешься моим положением!

— А вы моим! — чуть ли не в слезах произносит гостья. — Вам доставляет удовольствие мучить меня?!

— Мне? — пораженно восклицает Икуно.

— Вам!!

— Я же ничего не сделал, — пытается оправдаться.

— Вот именно! — обвинительным тоном произносит Кэйко, обиженно глядя в глаза. — Ничего! Вас ничем не прошибешь, как не стучи!

Гостья повторят процедуру. Икуно перекашивает от боли. Это уже даже на шутку не смахивает. Следопыт кривится от боли, стараясь быть вежливым.

— Я знал, что любовь доставляет муки, — еле лопочет. — Но к таким я не готов.

— Привыкайте, — безжалостно говорит гостья. — Теперь так будет всегда!

Пожалуй, заставить девушку смолкнуть будет посложнее чем это удалось императору Готобе, по приказу которого даже сосна, шумевшая под ветром, покорно замолчала. Икуно хочет было помолится богу Дзидзо — защитнику детей и путников, но взглянув на гостью, отбрасывает эту мысль. Кэйко смахивает на ребенка переростка. Лучше вознести молитвы Дзюродзину — богу долголетия, а то как бы старания девушки не свели его раньше времени в могилу. Или попросить защиты у милосердной Канон? Хотя обращаться с просьбой об избавлении от чего? От любви? В то время как все только ее и ищут на протяжении всей жизни. А в местечке Яэгама перед символом влюбленных — священной камелией — даже правят службу. А две сосны у побережья Такасаго — символ счастливой супружеской жизни? Вся армия влюбленных прям таки настроена против него. И что тут сделаешь?

От ночника на лицо гостьи падает слабая тень. Кэйко взволновано дышит с опущенной головой. Ее шелковое платье вздымается на груди. За стенами изредка подает голос соловей. Икуно бегло посматривает на девушку. Все так невовремя! Теперь, когда он нашел Накано, разве может в сердце быть место для любви, если оно задыхается от яда? Когда сотни дорог наконец сплелись в долгожданную петлю. Петлю, которую рёнин должен затянуть на шее своего врага.

— Может, решим все мирным путем? — дипломатично произносит Икуно.

— Да? Каким же? — Кэйко смотрит с подозрением.

— Я понимаю. Тебе кажется, что ты… — мнется следопыт.

— Что — я?

— Ну… Это…

— Влюбилась?

— Ну да…!

— Боги мои! Я из вас все буду щипцами вытягивать?

— Не перебивай! Так вот! В твоем возрасте это естественно, — рассудительно делится опытом следопыт. — Первое романтическое чувство, ореол таинственности, идеализация предмета обожания. Однако со временем ты начнешь замечать негативные стороны моей личности. Сквернословие, неопрятность, мерзость характера, обжорство, пьянство…

— Список длинный? — поинтересовалась девушка.

— Так… Жадность, тупость…

— Еще не все?

— Тебе мало? — удивленно произносит Икуно. — Странно, обычно такая комбинация отпугивает любую женщину.

— Ничего. Будем погибать вместе, — кивает девушка убежденно.

— Это как?

— А вот так!

Кэйко наливает из фляги полную чашу.

— Собираешся пить со мной наравне? — изумляется Икуно.

— Вас это смущает? — вызывающе смотрит гостья.

Икуно ошеломленно глядит на гостью и, подражая ее примеру, осушивает чашу.

— Мне это начинает нравится, — говорит Кэйко. — Я и не знала, что морально разлагаться так приятно!

— Не то слово! — бухтит следопыт. — Матабэй!

Старик появляется в дверях.

— Что, господин?

— Принеси закусить.

— Зачем? — восклицает Кэйко, наливая очередную чашу. — Пить — так напропалую!

— Будем разлагаться постепенно, — аргументирует Икуно.

— А я думала, что вы отчаянный, — произносит девушка и припадает ко второй чаше.

Рёнин придирчиво осматривает гостью:

— Интересная мысль, — кивает следопыт и не долго думая, опрокидывает сакэ в горло.

Вино оказывает волшебное действие.

— А ты определенно становишся привлекательной, — подтверждает Икуно предположение гостьи глубокомысленным замечанием.

Матабэй возвращается с вареным рисом в самый разгар веселья.

— Вот видите… — слегка захмелев улыбается Кэйко.

— Но, — Икуно подымает палец. — Это во мне говорит сакэ.

Старик чувствуя себя лишним, находит вполне оправданный выход из ситуации:

— Я бы не прочь, чтобы во мне тоже говорило сакэ.

Кэйко спешит навстречу пожеланиям хозяина и молча наливает вино. Девушка, изрядно захмелев, обрела невиданную смелость.

— За что пьем? — подымает чашу Матабэй.

— За пьяную любовь, — лепечет Кэйко навеселе. — То есть я хотела сказать за опьяняющую любовь.

— Красиво, — старик изображает мечтательное лицо.

— Ты веришь в любовь? — спрашивет Икуно.

— Я уже позабыл как это прекрасно, — произносит Матабэй с блаженной улыбкой.

— Ты? Старый повеса?

— Это незаслуженное обвинение, — протестует хазяин.

Матабэй задумчиво косит глаза. Старика не так просто сбить с толку.

— Вы любили? — лопочет Кэйко.

Вино и сладкие речи хозяина ударили ей в голову.

— Настоящее чувство приходит редко, — Матабэй обхватывает рукой лоб. — Как тайфун. Ты прогуливаешься по берегу и любуешься океаном. Все как всегда, ничто не предвещает бури. Но через несколько шагов, случайно обернувшись, понимаешь, что бежать некуда. Волна уже зависла грозной тенью. Это настолько же страшно, насколько прекрасно.

— Почему страшно? — с грустью спрашивает девушка.

— Страшно прожить, никогда не испытав тайфун любви, и страшно остаться в живых, когда он ушел.

Беседа принимает опасный оборот. Даже птицы в роще смолкли, будто прислушиваясь к словам старика. Кэйко цветет как вишня. Вино прибавило красок ее бледному лицу. С порога в комнату льется пьянящий аромат летней ночи, той ночи, когда боги забывают свои распри и, поддавшись красоте природы, невзначай флируют друг с другом. Смертные же, пользуясь хорошим настрением повелителей судеб, просят, что бы в праздник Танабата — Небесной ткачихи была хорошая погода. Тогда Небесная река не выйдет из берегов и стая сорок сможет образовать из своих тел живой мост, по которому Ткачиха и ее возлюбленный устремятся навстречу друг другу, что бы лишь раз в году воссоединится. И если дождь проходит стороной, люди радуются как малые дети за тех двоих, которые смогут насладиться такой редкой и долгожданной встречей.

Морщинистое лицо старика озарили воспоминания.

— Пусть к вашим сонным берегам иногда приходят тайфуны любви. Без них жизнь невыносимо скучна, — с чувством говорит Матабэй.

Кэйко, расчувствовавшись, чмокает старика в щеку.

— Только без слез, прошу тебя, — ворчит рёнин.

— Ничего. У меня крепкие нервы. И пью я, между прочим, как бездонная бочка.

На этих словах Кэйко смело выпивает чашу и… благополучно валится на пол.

— Да… — высказывается Икуно. — День определенно удался.

Рана беспокоила, но Икуно ухитрился расположиться на веранде. Ночные звезды приветливо улыбались. Небо лежало низко — протяни руку и дотронься. Но рёнин оставался равнодушен к магии природы. Встреча с Накано всколыхнула упорядоченный мир следопыта. Все встало с ног на голову. Перед глазами кружили обрывки воспоминаний: огни Эдо, лицо Маи, даймё Ицуери, Акиро. Прошлое ворвалось в его жизнь, как тайфун, поднимая с глубин едва тлеющие чувства, прочно погребенные под пластами судьбы.

Акиро как-то писал:

«Многие из тех, кого я знал навсегда ушли в страну мертвых. И с ними умерла часть меня. Глядя в лица современников я с наивной надеждой полагаю найти очертания друзей моей юности. Их озорные улыбки, их умение радоваться пустяку и глубоко сопереживать ненастье судьбы. Их деликатность, прямоту и открытость. Каким естественным это было тогда и каким желанным представляется сейчас.

И вот я брожу по аллеям могучих криптомерий, словно в саду воспоминаний. Мощные кроны помнят имена тех, кого я любил. И шелест листьев в летние ночи — как далекий отголосок тех дней. А праздник душ умерших, когда жгут поминальные костры и дым стелится над равниной — вероятно самое очаровательное и печальное зрелище. Если твое прошлое прекрастно, то и грусть по нему светла. Но если те годы полны горестных минут, кто сможет вспоминать о них? Хуже, когда боль и радость переплелись в тугую нить и ты не в силах разобраться в своих чувствах.

Я всегда завидовал тем, кто без сожалений прощается с вчерашним днём. Как жаль, что я не умею забывать…»

Матабэй озадаченно выглянул из дома:

— Вы поднялись?

— У меня нет времени валяться.

Старик подошел поближе, с беспокойством осматривая рёнина.

— Глаза свернешь, — недовольно сказал Икуно.

— Ну, раз хамите — дело идет к поправке, — успокоился Матабэй.

Следопыт искоса глянул на старика, прикидывая, стоит ли говорить о неожиданной встрече с Накано. Поразмыслив, спросил о другом.

— Как она?

— Спит как ребенок, — умиленно вздохнул Матабэй.

Рёнин подумал, что старик окончательно впадает в детство.

— Зато пила как лошадь.

— Ну, когда я увидел вас впервые, мне тоже захотелось напиться, — огорошил признанием Матабэй.

Икуно не стал хорохориться:

— Я такой страшный? — спросил дружелюбно.

— Приветливым вас назовешь с натяжкой, — разоткровенничался хозяин. — Я бы определил это как грусть на почве бешенства.

Хитрость старика не знает границ. Есть отчего впасть в отчаяние.

— Романтический образ, — с сарказмом промолвил рёнин. — И как я справляюсь?

Матабэй присел на циновку и с жалостью произнес:

— Моя собака обходит вас стороной — значит вы отлично вжились в роль.

И тут же растянулся в усмешке. Однако следопыта выводы хозяина не радовали.

— Вероятно в прошлой жизни меня держали на цепи… Вот я и сорвался.

Хозяин поспешил успокоить рёнина:

— В этом есть и выгодная сторона. Некоторым женщинам это нравится. Сами просят: «Искусай меня». Кэйко не делилась с вами…?

Старик умеет возвращать к жизни.

— Нет, — следопыт не поддался на провокацию. — Наше общение носит иной характер.

— Позвольте поинтересоваться? — Матабэй уважительно вытянулся.

Приставучий стал на старости.

— Книги, поэзия, живопись… — перечислил рёнин стараясь казаться беспечным.

Но хозяина не провести.

— Верховая езда, — добавил Матабэй в тон. — И кто сверху?

Икуно осекся. Невинный вопрос хозяина загнал в угол.

— И ты туда же? — глянул с раздражением.

— Я?Ну что вы! — поднял руки хозяин. — Я думаю, вы держитесь мужественно. Все ее попытки взять вашу крепость терпят фиаско. Это несомненно храбро с вашей стороны. Завидую вашей выдержке. Осталось переждать осаду.

— Осаду?!!

— Кэйко — девушка настойчивая. И будет идти до конца, — обнадежил хозяин.

— Думаешь?

— Уверен, — кивнул старик седой бородой.

— Дьявол! — выругался рёнин. — И что делать?

— Только побег, господин. Ночью. Тайно, — с серьезным видом сказал Матабэй. — В горы!

— Это зачем еще?

— Спасать вашу добродетель. Ведь вы так дорожите тем, на что Кэйко определенно положила глаз.

— Издеваешься?

— Восхищаюсь, — вьедливо подчеркнул старик. — Красивая, умная, соблазнительная девушка добивается взаимности, а мы гордо держимся за штаны. Это вполне разумно!

— Можешь не продолжать.

— Вспомните мои слова, когда вам будет за шестьдесят.

— А прыгаешь, как двадцатилетний.

— В душе мне не больше пятнадцати, — простодушно сознался хозяин.

— Оно и видно. В голове дурь играет.

— Господин, вы не поверите, как это прекрасно, когда в голове играет…

Слушать нескончаемый поток слов хозяина становилось утомительно. Следопыт отвернулся к саду:

— Я рад, что по истечении шестидесяти лет ты пришел к этой единственно верной мысли.

Икуно прикусил губу, что бы с уст ненароком не сорвалось ругательство в сторону хозяина.

— Знаю, — скромно заметил Матабэй. — Мне просто цены не сложили. И вот, что я вам скажу. Эта девушка — находка. И если вы упустите этот шанс — можете перевоплощаться обратно в пса. До большего вы не доросли.

Слова старика прозвучали на удивление искренне. Икуно обернулся и встретился с Матабэем глазами. Хозяин выглядел печальным и рёнину стало неловко от собственной бестактности. Иногда не хватает терпения, что бы выслушать близких людей и за внешней суетой однажды понимаешь, что так никогда по-настоящему и не знал человека, потому что не прислушивался к его чувствам. Беззаботность сыграла уже ни раз с ним злую шутку. Разве не беззаботность с легкостью отнесла Накано Кихэя в разряд слабоумных? Разве не склонность к быстрым выводам стала причиной длительных скитаний? Ведь если бы тогда, в замке Инобу, ему хватило мужества и терпения прислушаться к словам наставника вся жизнь могла сложиться иным образом. Ведь все, что он делал все эти годы — это бежал от самого себя. Но правда неизбежно выросла во всю мощь. И полет бабочки уже не был выдумкой безумца Кихэя, твердившего беспросветную глупость. Как же рёнин мог забыть старую легенду об Уэно? Все эти годы ответ лежал перед глазами. Всегда. И только вчера смерть Синмэна случайным образом превратила безумную фразу Накано «полет бабочки» в полную глубокого смысла. И если последние слова Кихэя были правдой, то и все остальное сказанное им не могло быть вспышкой воспаленного воображения.

Хозяин, помолчав, неожиданно прошептал:

— Я бы на вашем месте бросил это дело, — указал на рану.

Ренин приложил руку к порезу. Бок побаливал.

— Игра зашла слишком далеко. Я приблизился почти вплотную к разгадке.

— Почти?

— Почти… Не хватает детали, последнего мазка.

Из дома послышался детский плач.

— Такаги проснулся. Наверное опять кошмар приснился, — обеспокоенно сказал Матабэй.

— Такаги? — встрепенулся Икуно. — Что ему снится?

— Раньше все чаще мать — покойницу — видел. А сейчас какая-то каша с резней.

Матабэй направился в дом. Следопыт опустил голову, о чем-то задумавшись.

— Мата! — окликнул вдруг.

— Слушаю, господин.

Неожиданная мысль тревожно билась у виска.

— А где была убита мать Такаги?

— На рыночной площади.

Рёнин пристально глянул на старика:

— Справа от торговых рядов?

— Да, — удивился Матабэй. — А откуда вы знаете?

— Да так…

Матабей вошел в дом. Икуно приподнялся. Вселенная встала с головы на ноги.

— Мазок, — прошептал следопыт.

2

— Где он?

Хозяин постоялого двора указал на одну из комнат.

— Всю ночь кутил. Посуду побил, неугомонный, — прошептал испуганно.

Икуно открыл сёдзи. На полу, среди разбросаной утвари, в обьятьях двух куртизанок мирно посапывал Мунисай. Блаженное выражение лица воина свидетельствовало об успешно проведенной ночи.

— Нечего сказать. Молодежь растет на глазах, — пробормотал следопыт.

Кончик катаны дробью заплясал на лбу самурая. Мунисай не реагировал, мирно похрапывая.

— Ведро есть? — обратился Икуно к хозяину.

Вода — колыбель жизни, выручает в трудную минуту, но здесь следопыт окинув взором крепко сопящего напарника засомневался.

— Хотя… — скептически произнес Икуно. — Сакэ видимо, пришлось по вкусу. Ведро здесь не поможет.

Рёнин кивнул хозяину. Тот, не долго думая, взвалил самурая на плечи и, выйдя во двор, со всего маху окунул с головой в бочку с дождевой водой. Операция оказалась более успешной. Глаза партнера живо показались на поверхности.

— Что?! Где я? — бессвязно залепетал самурай.

— Рыбу ловим, — хмуро бросил Икуно, прислонившись к сосне. — Есть что-нибудь?

— Рыбу? — самурай огляделся, еще не вполне протрезвев. — Какого дьявола я здесь делаю?!!

— Этот вопрос следовало задать вчера, — подметил следопыт.

— О, Будда, как трещит башка, — воин схватился за голову.

Икуно только вздохнул:

— Добро пожаловать обратно.

Ренину не оставалось ничего, кроме как ждать пока партнер оклемается. Мунисай вяло вертел головой во все стороны, стараясь прийти в себя. Осознание происходящего давалось ему с трудом. Молодой человек ставил все проишедшее ввину они — злым духам, овладевшим его телом и совершившими все вышеупомянутые бесчинства. А по сему по его разумению совесть воина была чиста.

— Как ты нашел меня? — обратился к рёнину, держась за край бочки обеими руками.

— Ты становишься однообразным в поисках утех. К тому же, напиваться — это моя привилегия. А ты воруешь идеи.

— Лучше вытяни меня с этой чертовой бочки, — мученическим голосом простонал самурай. — Я не умею плавать.

— Да, — философски рассуждал Икуно. — Дна ты определенно не видишь.

Следопыт протянул руку, помогая самураю выбраться. Мунисай представлял собой зрелище достойное сожаления. Перекошенное лицо, помятый вид, заплывшие веки могли навести на мысль о том, что по самураю прошлись копыта дюжины лошадей.

— Ну и что? — Икуно уставился на воина.

Мунисай старался неуклюже выкручивать платье.

— Я искал ответы, — бросил мрачно.

— С чашей в руке?

— Мне нужно было сосредоточиться.

— Понимаю, — кивнул Икуно. — Что бы ублажить тех двух милашек, нужно сильно сосредотачиваться.

Подшучивать над самураем Икуно при всем желании не мог. Несмотря на заботы Кэйко и Матабэя, рана побаливала. Рёнин прислонился к бочке, поглядывая на то, что осталось от бравого воина. Они оба стоили друг друга. Что он в своей слабости, что Мунисай в состоянии жестокого похмелья — партнеры требовали опеки, не говоря уже о том, что бы противостоять врагу. Воины были словно беспомощные младенцы. И эта мысль рассмешила Икуно.

Редкие лучи солнца ласкали лицо. Мунисай, сняв сандалии, возился с косодэ и хакама стараясь придать им благопристойный вид. Хозяин принес мечи молодого воина и боязливо положив на траву, спешно удалился.

— Что ты хочешь? — оправдывался самурай. — Я поддался грусти. Немного выпил. Только и всего. Можно подумать, ты святой…

— Нисколько. Вот как раз вчера мы успешно развлеклись.

— Чем?

— Тем, чем обычно развлекаются в ваших краях — убивают друг друга, — спокойно произнес рёнин.

— Что произошло? — забеспокоился самурай.

Икуно оголил свежую рану:

— Я, Содзо и Танэсада спасали даймё от скуки.

— И что все это значит?

— Не знаю, малыш. Может, у тебя есть предположения?

Мунисай взялся за голову.

— Черт, мне сейчас трудно думать. После того, как Маса показала свои чары, я ничего не соображаю. Содзо тоже считает, что она колдунья и…

Следопыт метнул быстрый взгляд на воина.

— Что?! — прервал Икуно монолог самурая.

— Ну, да, колдунья, — удивленно повторил Мунисай.

— Ты говорил с Содзо?!

— Вскользь, — медленно пролепетал воин смущенный тревожным взором рёнина. — Содзо спрашивал, где мы были, и я случайно упомянул о Масе…

Икуно тяжело молчал. Самурай недоверчиво опустил голову, пытаясь обнаружить свою оплошность.

— Я же ничего ему не рассказывал… — растеряно вглядывался в неожиданно суровое лицо следопыта Мунисай.

— Глупец… — прошептал рёнин.

— О чем ты?

Следопыт подобрал с земли мечи и спешно бросил воину:

— Быстрее одевайся или мы опоздаем!!

Мунисай судорожными движениями принялся затягивать оби и накинул еще мокрое хаори. Интуитивно воин почувствовал опрометчивость своего поступка.

— Если уже не опоздали, — глухо произнес рёнин и тяжело вздохнул.

3

Из открытой седзи струилась тишина. Жизнь затаилась. Соленый ветер поднимал пыль, окуривая потускневшие очертания дома.

Мунисай, сверкая мечем, ступил на порог.

— Куда?! — остановил Икуно, оттеснив партнера к стене. — Мал еще. Жди здесь.

— Ты мне не отец, — бросил самурай.

— Для тебя я скорее мать, — парировал следопыт и проскользнул в проем.

— Черт! — выругался воин.

Дом всретил беспорядком. Вещи были разбросаны по полу, мебель сломана. Повсюду виднелись следы отчаянной борьбы. Икуно медленно плыл среди хаоса, откликаясь на каждый неожиданный шорох движением катаны. Преодолев три четверти периметра комнаты, следопыт увидел тело. Шаг ближе — и жестокие мысли, которые гнал от себя, оправдались.

Маса исходила кровью. Глубокая рана в животе не оставляла никаких надежд. Женщина одной ногой уже вступила в мир духов.

Икуно опустился рядом.

— Я опоздал, — промолвил глухо.

Стекленеющие глаза хозяйки блеснули сознанием.

— Икуно, — прошептала женщина из последних сил, узнав следопыта.

— Я здесь, Маса.

Женщина пошевелила пальцами руки. Следопыт откликнулся, мягко сжав ладонь.

— Сильный воин, — простонала хозяйка, захлёбываясь кровью.

Икуно склонил голову. Удержать жизнь невозможно. Маса стремительно ускользала.

— Синмэн, — прошептала женщина с усилием и замерла навсегда.

Рука еще хранила тепло. Тепло жизни. Немного спустя холод проникнет в тело и займет законное место. И только боги — немые свидетели необратимости реки времени. Икуно сидел, не шевелясь. Рука стерла кровавую пену у рта. Лицо покойной светилось умиротворением. Впервые следопыт узрел красоту женщины, после того как жизнь оставила тело. Спокойную красоту. Маса ушла налегке. И Икуно знал это.

— Скоро вы встретитесь, — произнес следопыт, поднявшись.

Подоспел Мунисай.

— О Амида! — воскликнул от неожиданности.

— Не беспокой Небо, — предостерег рёнин.

Самурай онемело уставился на труп.

— Все кончено, — сказал следопыт и направился к двери.

Свежий воздух ударил мягким молотом. Рёнин устало остановился посреди двора. На плечи навалилась неожиданная тяжесть. Икуно сжал кулаки.

— Дьявол!!! — крикнул в отчаянии.

Выхватив меч, следопыт яростно накинулся на кусты, вымещая охватившую злость. Ветви полетели во все стороны под размашистыми ударами. Икуно рубил и рубил, войдя в какое-то садистское удовольствие на грани безумия. Чаша терпения и беспомощности перед ударами судьбы переполнилась до краев. Жизнь так хрупка, а он так и не успел сохранить еще хотя бы одну. Хотя бы еще одну… Будь все проклято…

Смешав кусты с землей, рёнин наконец успокоился.

— Ты что?! — послышалось за спиной.

Следопыт оглянулся. Поникшая фигура самурая застыла у двери.

— Дурное дело не хитрое, — прорычал рёнин.

Меч лег в ножны. Вот и все. Теперь все сходится к одному.

— Как же так?! — растеряно произнес Мунисай.

— Что?!! — вскинулся следопыт.

— Как же… я же… — в растеряности лепетал самурай.

— Ты же…, мы же… — зло бросил следопыт. — Да простят меня боги, почему я не зашил твой паганый рот заранее.

Икуно в сердцах плюнул, направившись к дороге.

— Постой, — крикнул Мунисай, схватив за рукав. — Что ты хочешь сказать?

Лицо рёнина исказила насмешливая гримаса:

— Тебе бы вишнями на базаре торговать. Как раз для твоего рта работа.

— Что?! При чем здесь я?

Икуно язвительно рассмеялся.

— Перестань! — заорал самурай, тряся следопыта за пояс. — Что я сделал?!

— Убил ее! — крикнул Икуно.

Обвинение вконец вогнало воина в ступор.

— Что? — прошептал Мунисай побелев. — Как?

— Языком.

— Я не понимаю.

— Содзо тебе все обьяснит.

— Содзо? — самурай похолодел и обескуражено опустил глаза. — Этого не может быть!

Икуно зло бросил:

— Вечное заклинание идиотов.

Рёнин решительно двинулся из двора, но настойчивый оклик воина остановил его.

— Почему Содзо?!! — упрямо захрипел самурай.

Следопыт глубоко вздохнул, пытаясь унять волнение. Вспыльчивость не лучший советчик.

— Вспомни, как вскрыли живот Синмэну? — хмуро выдавил Икуно, все так же стоя спиной.

Мунисай напряженно захлопал ресницами. В голове все шло кругом и деревья, казалось, вдруг навалились со всех сторон. Почему-то не хватало воздуха.

— Необычно. Справа налево. В спешке, — стараясь сохранить самообладание промычал воин.

— Верно. А кто может вскрыть живот в таком направлении? Ну? — рёнин обернулся и пристально глянул на самурая.

Мунисай смахнул пот со лба.

— Левша, — произнес неожиданно для себя.

Икуно медленно подошел к воину и самурая бросило в дрожь от холодного, как северный ветер взора рёнина.

— Верно. А кто левша в клане Нибуро? — почти шепотом произнес Икуно.

Зрачки Мунисая расширились и воин обреченно опустился на землю.

— Содзо, — прошептали губы.

Содзо ударил сверху ребром ладони. Оглушить противника не удалось. Синмэн предвидел удар и, увернувшись, отскочил в сторону, определив дистанцию. Проворность соперника сбила с толку. Самурай застыл в нерешительности.

— Ты глупец, Содзо, — мрачно произнес Синмэн. — Не удивляйся, если однажды проснешься на помойке.

— Возможно, — ответил Цутия, вынимая клинок. — Но сейчас я сделаю то, что намеревался.

— Я перешел тебе дорогу?

Противники плавно кружили среди поля. Тсукиоми ночным свидетелем освещал землю.

— Ты украл у меня Нами, — бросил Содзо сквозь зубы.

— Вот как?! Не думал, что в тебе еще осталось что-то от человека… Разве ты способен на эмоции?

— Нами оскорбила мои чувства отказом, — гневно произнес самурай. — Но она не виновата. Ты околдовал ее. Из-за тебя я потерял ее. Теперь ты за все заплатишь.

— Бедный Содзо, — качая головой, сказал Синмэн. — Твой дух блуждает в потемках твоей гордыни. Нами не доступна нам обоим. Что ж, давай убьем друг друга. Это вполне разумно.

Содзо атаковал. Мощная серия ударов зажгла тьму искрами. Мечи зазвенели в безумном натиске. Синмэн отразил атаку с присущим спокойствием, мгновенно перейдя в наступление. Содзо стойко выдержал серию противника и, сменив позицию, ударил снизу с удвоенной силой. Яростный звон стали пронзил безмолвие ночи.

Схватка затягивалась. Противники по силе не уступали друг другу. Однако мастерство Синмэна взяло верх. Одно невидимое касание — и косодэ Содзо рассечено вдоль. Самурай удивленно коснулся платья. Тело не задето.

— Ты смешон, — произнес Синмэн.

— Я убью тебя! — заорал самурай.

— В этом нет необходимости. Я давно уже мертв.

Содзо не уловил смысл сказаного, приготовившись к атаке.

— Нет увядающих цветов, нет зимнего сна, — прошептал Синмэн и пальцы выпустили меч.

Содзо уловил блеск падающего клинка в последний момент. Времени на раздумья не было. Едва успев отклонить катану, несущуюся к голове Синмэна, самурай невероятной силы ударом в подбородок выбил из противника дух. Синмэн рухнул на земь. Содзо озадаченно застыл над телом, пытаясь разгадать свалившуюся удачу. Сато не подавал признаков жизни. Ему открылась ночь.

Внезапно тьма сменилась безграничным простором. Синмэн увидел океан. Мальчишки все еще бежали вдоль побережья, махая руками и зазывая в увлекательное путешествие.

— Синмэн, давай с нами!

Веселая компания, подпрыгивая, неслась вслед за ветром. Синмэн обернулся. Позади осталось все, что связывало с прошлым, с жизнью. Деревня, полная тягостных воспоминаний, дороги, утратившие свою привлекательность, жизнь, больше не питавшая чувств. Старая рухлядь.

— Ребята! — закричал Синмэн. — Подождите, я с вами!

И малец стремительно ринулся в догонку за ребячьей стаей.

4

Ватанабэ Цуна, один из великих воинов прошлого, как поговаривали одолел демонов горы Оэяма. Знаменитый Банкэй нанес поражение коварному разбойнику Кидомару и непосредственно принял участие в разгроме Тайра при Данноура. Непобедимый мастер меча Мусаси взламывал атаку противника в первой же атаке. Все это говорило об одном. О том, что сила духа этих людей была безграничной.

Мунисай сидел у порога, обхватив голову руками. Неожиданное открытие повергло воина в шок. Самураю потребовалось немало усилий, что бы овладеть собой и трезво взглянуть на ситуацию, даже если Содзо представлялся молодому человеку смесью демона, разбойника и непобедимого воина.

— Послушай, — обратился к Икуно, глядя заплывшими глазами, — все это красиво звучит, но у нас нет ни улик, ни свидетелей.

Рёнин вынул мечи и положил на бревно. Икуно стало душно. Ослабив пояс, он сложил руки на груди и отвернулся лицом к океану. Над головой шумел кипарис. Небо вдалеке налилось темной синевой. Где-то там, над бескрайними просторами вод бушевала гроза.

— Ошибаешься, — ответил хрипло.

Самурай поднял глаза.

— Такаги, — произнёс рёнин.

— Такаги?

Самурай вопросительно уставился на партнера.

— Помнишь ожерелье Синмэна? — спросил Икуно, все так же раглядывая горизонт.

— И что?

— На этом месте Содзо убил мать Такаги.

Мунисай тщетно пытался вникнуть в откровения рёнина. Икуно прошелся по двору и подхватив прут, начертил на земле два пересекающихся круга.

— Все очень просто. В воспоминаниях мальца эти два события слились в одно целое.

— Но почему? — Мунисай напряженно ждал.

— Да потому что и мать Такаги и Синмэн были убиты одним и тем же человеком, — произнес рёнин внушительно.

— Содзо, — осенило самурая.

— Вот именно. И именно потому малец игрался с ожерельем Синмэна на месте убийства матери.

— Хотел указать нам на убийцу?

— Да.

— Но….Почему же Такаги просто не сказал?

— Из-за сильного шока. Страх вывернул мальца наизнанку. Думаю, он выдал себя бессознательно.

Мунисай долго смотрел вдаль. Вначале самурай хотел совершить дзюнси и последовать в смерти за своим господином как того требовала преданность. Но Синмэн запретил давний обычай, таким образом проявив сострадание к слуге. Теперь же, что бы отблагодарить Синмэна за его милости при жизни, самурай обязан был отомстить убийце.

— Выходит, Содзо поквитался с Синмэном из-за ревности? — спросил самурай.

— Вероятно. Маса догадывалась о чувствах Содзо к Нами. И поплатилась головой.

Икуно устало прислонился к криптомерии. Напряжение стало сказываться. Пальцы левой руки подрагивали. Смерть Масы выбила из колеи. Все говорило о необходимости предвидеть шаг, ставший роковым. Что же помешало предотвратить трагедию? Беспечность? Вряд ли… Скурпулезно просчитывать комбинации и не придать значения возможной опасности? Даже не предполагать, что… Вот именно. В надежде, что враг затаился — упустить вероятность нападения. Агония загнаного в угол всегда черевата неожиданностями. Особенно у того, у кого земля горит под ногами. Значит, враг не только хитер, но и ясно бросает вызов. Теперь еще Накано…

— Не понимаю. Зачем Содзо убивать Масу? Ведь все уверены в сэппуку Синмэна и никто кроме тебя, меня и…

Мунисай замер на полуслове.

— … и даймё, — медленно добавил следопыт.

Самурай поднялся. Возникшая мысль не укладывалась в голове.

— Даймё покрывает Содзо?

Вопрос, витавший в воздухе, приобрел реальный вес. Икуно молчал.

— У нас нет времени. Игра становится опасной, — грозно сказал следопыт. — Скачи к даймё Танго и изложи ситуацию. Поддержка нам не помешает.

Самурай тяжелым шагом подошел к лошади.

— А ты? — обернулся.

— Я? — Икуно вздохнул. — События последних суток порядком меня измотали.

Нужно продумать тактику.

Мунисай вскочил на лошадь.

— И помни, — произнес следопыт. — Это монета о двух сторонах. Возможно, даймё покрывает Содзо, а возможно…

— Содзо покрывает даймё, — догадался самурай.

Икуно кивнул.

— Скачи.

Воин пришпорил лошадь и припустил по дороге. Икуно опустился на землю. Синмэн, Маса, Накано — как распутать этот дьявольский узел? Двадцать лет прошлое тянулось неразрывной цепью. Грузом, давившим к земле. Двадцать лет днем и ночью мысли о мести. И вот когда боги отозвались на молитвы, почему же ты медлишь? Откуда замешательство? Реальность проста: отец погиб от руки Накано, наставника и учителя Накано Кихэя, которому ты верил как себе. И который предал твои чувства. Разве месть не лучший советчик в таких делах? Все было на местах до последнего времени. До того, как гибель Синмэна пролила свет на отцовскую смерть. Неожиданный свет, развернувший все в ином виде. Непредвиденно и внезапно. А на такой случай готовых решений не было. Ведь если отец повторил путь Синмэна, тогда… Что тогда? И почему именно Накано? Почему убийца отца наставлял тебя в бусидо? Почему? Ситуация казалась немыслимой.

Видимость реальности проста. А реальность?

5

Перевалило заполдень, когда следопыт сообщил о гибели женшины сельским старейшинам… Неприятная обязанность вестника смерти, рутина канцелярии, монотонный голос писаря — все вьелось до печенок.

Икуно неторопливо прошел к площади и спрятавшись в тени кипариса, вдохнул прохладу морского ветра. Грозовые облака на западе сулили грядущий ливень.

Следопыт устало закрыл глаза.

— Как я погляжу, жизнь кусает тебя за пятки? — раздалось за спиной.

Знакомый до дрожи голос, но рёнин все же сохранил спокойствие.

— К повадкам жизни мне не привыкать, — невозмутимо ответил Икуно, не открывая глаз. — А вот люди…

Рёнин неспеша повернулся. Ожидания оправдались. Накано стоял в двух шагах, крепко держась на ногах. Хотя еще вчера лезвие катаны прощупало сухожилья.

— Никак не привыкну к лицемерию, — Икуно не подал вида, что удивлен поразительным выздоровлением.

— У людей странные игры, — Накано уловил намек.

Старый самурай твердо смотрел в глаза. Противников разделяло несколько шагов. Искушение было велико. Только один точный рывок и счета сведены. Только один рывок.

— Ты изменился, — нарушил молчание Кихэй. — Стал массивнее.

— И ты не помолодел.

— Да. Годы явно посмеялись над нами.

К чему этот разговор? Ударить! Сейчас!

— Кое-что никогда не меняется, — мрачно бросил Икуно.

Накано заметил напряжение следопыта.

— Если ты уберешь руку с рукояти меча, нам обоим станет легче, — осторожно произнес Кихэй.

— Не думаю, — процедил Икуно.

Соперники замерли, пожирая друг друга глазами. Тягостное ожидание затягивалось. Кто рискнет первым? Не подозревая о разыгравшейся драме, прохожие спокойно обходят двух тигров, застывших перед прыжком.

— Наличие свидетелей тебя не смущает? — указал на людей Накано.

— Вдохновляет, — произнес Икуно и одним рывком вытянув меч, нанес удар.

Самурай ожидал атаки. Мощная серия следопыта встретила не менее мощный отпор. Еще атака и снова умелое фехтование Накано не оставило никаких шансов на быструю победу. Противники закружили по внезапно опустевшей площади. Крестьяне в страхе с криками ринулись прочь.

— Пока ты видишь во мне врага, ты уже проиграл, — бросил старый воин.

Не внимая словам самурая, Икуно попытался сделать обманный маневр, но безуспешно. Старый воин разгадал замысел противника и натиск следопыта не дал результатов. Рёнин замер на длинной дистанции.

— Если бы я хотел убить тебя, я бы сделал это вчера, — бросил Накано.

Икуно упрямо молчал.

— Твой выпад был хорош, — продолжил Кихэй, несмотря на несговорчивость противника — но задел меня слегка.

— Опять хитришь?

— Нисколько, — произнес Накано, пристально глядя в глаза. — Мы должны были встретиться в бою. Так задумал Ямадзаки Иттэй, твой отец.

Икуно остановился, опустив меч.

— Ты несешь чушь, — махнул головой следопыт, словно отгоняя навязчивую мысль. — Чушь. Отец не мог пойти на это. Он желал мне блага, а не смерти.

— Если бы ты был готов, — невозмутимо продолжил самурай, воспользовавшись паузой и отсчитывая про себя мгновения, — это случилось бы еще тогда, двадцать лет назад. Но ты не хотел слушать и не хотел верить мне. Слово самурая, которое я дал твоему отцу, было для тебя всего лишь пустым звуком. Ты считал меня сумашедшим. Ты видел то, что хотел видеть — лишь коварство. Вернее то, что привык. Ты все еще стоишь там, где и стоял.

Следопыт в который раз почувствовал себя беспомощным. Слова Накано разили в самоё сердце и превращали в ничто уже изрядно сомнительную идею праведной мести, которую он пронёс сквозь годы скитаний.

— О чем ты? — помедлив, произнёс Икуно недоверчиво.

Заметив свой шанс, Кихэй сделал шаг навстречу:

— Пока ты видишь во мне врага, ты не сможешь проявить свою силу.

Мастерство приходит из пустоты. Чтобы войти в пустоту, ты должен переступить через свои суждения. Отбросить мысли о мести. Тогда ты победишь. Это последний урок твоего отца, Ямадзаки Иттэя.

Речь Накано спутала все карты. Сбила с толку. Икуно потерял направление. В голове царил хаос.

— Этого не может быть, — повторял следопыт как заклинание. — Не может быть.

— Твой отец сделал тебе несоизмеримо царский подарок, — настойчиво бросил Кихэй. — Отец хотел, чтобы ты постиг Путь воина, каким был он до мозга костей. Иного пути как только выйти за пределы своих привязанностей и убеждений, нет.

— Нет! Ты все врешь! — заорал Икуно, кинувшись на противника.

Мечи сцепились в сладкой жажде крови. Икуно вложил в удар всю ненависть горячего сердца. Отчаянный натиск, обманный бросок, смена позиции, неистовая серия. Накано отражал атаку за атакой. Спокойно и размеренно. Без малейших признаков беспокойства.

Неприступность противника ввела Икуно в легкое замешательство. Старый самурай держался с твердостью скалы. Все атаки следопыта разбивались как волны о камень. При этом Кихэй не пытался атаковать в ответ. Только защита.

Икуно подавленно замер.

— Отец поставил тебя перед вызовом: переступить через самого себя, ибо пока ты видишь во мне врага, а в нём жертву — ты привязан к жизни и тебе не будет покоя, — попытался еще раз старый самурай. — Я понимаю — это трудно, но чтобы стать мастером клинка ты должен обрести беспристрастность.

— Хватит, — прохрипел рёнин.

Со стороны океана ударил ветер. Гроза неумолимо приближалась к побережью. Прохлада омыла горячие виски следопыта. Он пошатывался, устало водя катаной по воздуху. В голове все смешалось. Голоса прошлого всплывали далеким эхом. Пытаясь ухватится хоть за что-то, Икуно опустил меч.

— Я хочу знать как умер мой отец.

Половицы гостиницы скрипели под тяжелым шагом. Иттэй остановился. Звук старого дерева будил смутные воспоминания.

В тот день Икуно отьезжал в Эдо. Накануне вечером Ямадзаки не сумел убедить сына. Все усилия оказались тщетны. Молодого человека необьяснимо влекло окунуться в мир придворной жизни. Или это была дань моде? А как же семья? Клан? Кто знает, вернется ли наследник, преодолев мнимое очарование городской жизни.

— Отец, ты должен понять меня. Я молод. Я хочу вкусить от жизни все. Где, как не в столице сходятся все дороги? Мир исскуства, философии, утонченных манер. Я должен соприкоснуться с этим.

Ямадзаки недовольно вертел головой.

— В твоем утонченном мире нет ничего настоящего. Эта жизнь не для воина. Она пуста и обманчиво приятна соблазнами. Ты совершаешь ошибку.

— Возможно. Но чтобы узнать это, я должен пройти этот путь.

Иттэй молча хмурился.

— Отец…

Ямадзаки поднял руку:

— Довольно. Поступай как знаешь. Не о чем говорить.

Всю ночь Иттэй неспокойно ворочался на циновке. Ямадзаки был не из трусливого десятка, но сейчас страх разьедал изнутри. Иттэй смутно догадывался о причине. Смерть Ли бросила в обьятья одиночества и если бы не сын, ставший единственной отрадой, Ямадзаки сошел бы с ума. А теперь Иттэй терял последнюю связь с жизнью.

Косые лучи утреннего солнца старый самурай встретил бездумным взглядом в стену. За спиной раздался шорох. Ямадзаки, не оборачиваясь, уже знал кто это.

— Отец, — тихо прозвучал голос.

Иттэй не двигался.

— Отец, ты спишь?

Ямадзаки хранил молчание, лежа к сыну спиной. Матабэй ожидал за дверью. Лошадь была снаряжена для путешествия. Икуно нерешительно мялся на месте. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем они сново увидяться?

— Отец, между нами не должно быть вражды. Что бы не случилось, знай, что я люблю тебя, — голос сына был хриплым от волнения.

Сжав зубы, Иттэй не подавал признаков жизни. Жизни, разрывавшей на части.

Икуно в последний раз окинул взглядом фигуру отца. Расставание становилось невыносимым. И это молчание…

— Прощай.

Половицы заскрипели под удаляющимися шагами. Прошлое рухнуло. Ямадзаки оцепенело смотрел в пустоту. Икуно, скачущему во весь дух, уже не суждено было увидеть, как по щекам отца скатились две слезы.

Да, этот скрип половиц навсегда врезался в память. Как гул приближающейся грозы.

— Почему ты не благословил его?

Вопрос застал Иттэя врасплох. Сначала подумалось, что это отзвук собственных мыслей. Ямадзаки поднялся и внутри все оборвалось. Именно тогда она впервые явилась ему. После стольких лет…

— Почему ты молчишь? — ее лицо казалось суровым.

— Ли? — голос Ямадзаки дрожал.

Призрачное видение жены было немыслимым.

— Ты должен был благословить Икуно.

— Прости, я… — голова Иттэя налилась свинцом.

— Это же наш сын, а ты…

Ее обвинения разили в самое сердце. Она почувствовала, что он страдает, и смягчилась.

— Ли, я… сплю? — решился на связную мысль Иттэй.

Расчесывая косу, она лишь улыбнулась, словно непонятливому ребёнку.

Иттэй брал ее руку, поднося к глазам. Пальци Ли скользили по исчерченому морщинами лицу мужа. Ямадзаки не мог больше сдерживаться.

— Ты плачешь? — ее голос становился глуше.

— Прости меня, — выдавливал Ямадзаки сквозь слезы.

— За что?

— За наше малое счастье. За жизнь без тебя.

— Глупый. Я никогда не жалела об этом. Я всегда любила тебя.

Она прижимала к груди поседевшую голову, нежно поглаживая плечи.

— Всегда, — шептала Ли, мягко покачиваясь.

Они застывали в обьятиях. Иттэй проваливался в легкость ее дыхания. Больше ничто не имело значения. Ничто.

— Я так соскучился по тебе…

— Ты просто устал.

Она смотрела в больные глаза мужа.

Ее губы касались лба старого самурая в любящем поцелуе…

… Скрип половиц вернул Ямадзаки в реальность. Иттэй оглянулся. Звук донесся из соседней двери. Гостиницу поглотила тишина, казавшаяся зловещей. Повинуясь неведомому порыву, Ямадзаки рванул ближайшие сёдзи. Комнату медленно пожиралы языки разгорающегося огня. В свете пламени взору самурая предстала страшная картина: два окровавленых полуголых тела юноши и девушки на полу. Неизвестный в маске с багровым от крови клинком возвышался над мертвецами.

Недвусмысленность ситуации Ямадзаки уловил сразу же. Убийца повел клинком. Иттэй не раздумывая выхватил катану в мгновенной атаке, но неизвестный хладнокровно парировал серию самурая, несмотря на неудобство боя в узком помещении.

— Уходи. Ты здесь лишний. Я не возьму твою жизнь, — произнес соперник.

— Это уже невозможно, — твёрдо ответил Ямадзаки.

— Почему?

— Карма свела нас. Меч уже вынут из ножен.

Видя несговорчивость гостя, разьяренный противник бросился в драку. Пламя разгоралось все больше, расползаясь по стенам и пожирая мебель. Воин намеривался поскореее закончить противостояние, но техника пожилого самурая оказалась непревзойденной. Неизвестный кружил в узкой комнате, с трудом отражая сложные удары. Воин, будучи мастером клинка, не успевал за замысловатыми маневрами Иттэя. В какой-то момент, упустив неуловимое движение, ощутил, как сталь резанула колено. Миг замешательства стоил дорого. Удар самурая свалил с ног. Воин попытался подняться, но поздно. Клинок придавлен к полу ногой. У горла застыла катана.

— Чего ты ждешь?! Убей меня, — прорычал неизвестный.

— Твоё имя??

— Я рёнин, Накано Кихэй, — сказал противник неохотно.

— Накано? Знаменитый фехтовальщик? — удивился Иттэй.

Ямадзаки отвел меч:

— Ты самурай. Как ты мог опуститься до убийства?

— Это уже слишком. Мы не на исповеди. Просто убей меня, — холодно произнес воин.

Ямадзаки отступил назад.

— Что ты делаешь? — не понимая, воскликнул воин.

— Даю тебе шанс.

— Это глупо, — мрачно произнес противник, подымаясь.

— Кто знает. Теперь ты мне обязан.

— Что?

— Скажи, что ты мой должник.

Воин смерял самурая пронзительным взглядом.

— Да, я твой должник, — подтвердил хмуро.

Ямадзаки тяжело вздохнул.

— Теперь слушай. Меня зовут Ямадзаки Иттэй. Я самурай клана Ямадзаки. Я прожил долгую жизнь и не опозорил свою честь перед потомками. У меня есть сын Ямадзаки Икуно. Он учится в Эдо. Сегодня один из нас погибнет. Если я потерплю поражение, ты найдешь моего сына и вернёшь на путь воина, в который я посвятил его.

— Но… — попробывал возразить Накано.

— Ты мне должен, — напомнил самурай. — И ты один из лучших воинов.

Просьба Ямадзаки сбила с толку.

— Ты дашь мне слово самурая, что позаботишься о моём сыне?

Несуразность ситуации не укладывалась в голове рёнина.

— Ты понимаешь, о чем просишь? — спросил недоверчиво.

Иттэй устало опустил взгляд:

— Я воин как и ты. А для двух воинов не может быть ничего невозможного.

Накано молчал, взвешивая сказанное. Глаза пылали грозным огнем.

— Хорошо, — кивнул воин. — Даю слово самурая.

— Если ты преступишь обещание, ты опозоришь свое имя.

— Я знаю.

Противники стали в позицию. Пламя охватило комнату, грозя гибелью. Дышать становилось трудно. Перед глазами Иттэя кружили обрывки памяти. Дни детства, города юности, улыбка Ли, глаза сына.

Накано пристально вглядывался в странно отрешенное лицо самурая. Отбросив сомнения, атаковал. Иттэй мастерски отражал удар за ударом. Враг наступал с упорством быка, орудуя мечом в пределах возможного. Еще одна атака не принесла успеха. Ямадзаки был неприступней скалы. Накано охватило нечто вроде благоговения. Цена мастерства была ему известна. Воин отступил, собравшись с силами. Иттэй замер. Накано сделал мощный выпад. Уже в броске заметил, как блеснул падающий меч самурая. «Он опустил катану???!!» — успела мелькнуть мысль у рёнина, и даже если бы он хотел что-то сделать было уже поздно.

Ямадзаки не шолохнулся, когда клинок вошел в грудь. За спиной раздался крик. Матабэй с мечом наголо бросился на убийцу. Накано увернулся, полоснув лезвием по спине. Когда слуга согнулся от боли, удар в подбородок свалил его с ног. Матабэй отлетел к двери.

Накано подбежал к Ямадзаки. Иттэй исходил кровью. Победа не стоила ничего.

Кихэй снял маску.

— Почему? — спросил самурая.

Ямадзаки слабо усмехнулся.

— Потому что уходить нужно вовремя. Ли ждет меня.

— Почему? — сново спросил воин.

В этом вопросе было многое. Накано чувствовал, что случилось нечто неординарное. Ямадзаки произнес из последних сил:

— Потому что я любил.

6

Молчание. Сотня слов не в силах вместить звенящую струну чувств. Возможно это и к лучшему. Завтра обыденность, давно ставшая привычной, протянет спасительную руку и на смену острой боли придет тупая, что бы со временем стать далеким отголоском. Рутина затушует яркие цвета серыми красками и пейзаж, полный жизни, приобретет размытую бледность. Завтра. А сейчас тусклый свет лампы и неловкая всепронизывающая тишина. А еще глаза Накано — темные озера. И даже спустя много лет Икуно трудно угадать, где пересекаются нити мыслей наставника, настолько неуловима мимика постаревшего лица. Невозмутимость Кихэя как всегда на высоте. Выше только боги да грозовые облака — близкие вестники надвигающейся бури.

— Я рад, что рассказал тебе все, — произнес Накано. — Носить в себе воспоминания — не лучший способ дружить с жизнью.

— У памяти нет срока давности, — Икуно отвернулся к океану.

Вечерний бриз омывал подозрительно влажные глаза.

— Для меня нет ни прошлого, ни будущего, — медленно сказал Кихэй. — Я давно уже стал тенью, отзвуком чей-то жизни. Голоса прошлого проносятся сквозь душу как холодные ветра у вершин, оставляя только легкую дрожь. Но мой долг требовал быть верным слову, данному твоему отцу. Я сдержал обещание. Как тогда, когда я был твоим учителем, так и сейчас, когда я стал твоим врагом.

Следопыт опустил голову.

— И если кровь взывает о мести, — продолжил Накано, пристально глядя на рёнина, — я не могу противостоять твоим чувствам.

— Какая нелепость, — промолвил Икуно помолчав.

— Что?

— Все это нелепость, — рёнин беспомощно повел рукой. — Столько лет хранить в себе мысли о мести и в решающий час отступить. Столько лет разрываться между привязанностью и ненавистью к тебе. Зачем отец так поступил со мной? И как ты мог согласиться на это? Это чистое безумие.

Накано долго смотрит в глубину спускающихся сумерек. Если бы в жизни все было просто. Если бы можно было вернуться:

— Встреча с Иттэем перевернула мои представления. Я никогда не знал настоящей страсти. И не верил в нее. Но в тот миг что-то случилось. Только глубоко страстный мужчина способен на такой поступок. Я увидел себя со стороны и понял, что моя жизнь бесконечно пуста. Потому что я никогда никого не любил с такой страстью, как твой отец. И я понял, что должен что-то изменить в своей жизни. Жить ради кого-то. Слово самурая, данное мною твоему отцу, стало и моим спасением.

— Но это же глупо, — бросил Икуно.

— Твой отец был отчаянным, но не глупым. Умелой рукой Иттэй направил тебя к бусидо.

— Каким образом? — устало вымолвил следопыт.

— Ты можешь стать мастером клинка, — хмуро кивнул Накано. — Таким, каким был я. Абсолютно безразличным наемником для убийства. Я не дорожил ничем. Ни своей жизнью, ни жизнью других. Золото стоило жизни молодому Танго, Отоки. Моя пустота была моей неуязвимостью.

— О чем ты?

Старый самурай собрался с мыслями.

— Суждение — это привычка делить мир на правильное и неправильное. Или иначе говоря — привязанность. Как только привязанность исчезает — исчезает мнимая дуальность жизни и внутри воццаряется покой. Покой абсолютной пустоты. — Накано тяжело вздохнул, — Иттэй хотел, чтобы ты пришел к миру внутри. Но не к безразличному спокойствию, а к беспристрастному огню внутри. Жизнь воина пуста, если в ней нет огня любви. Самураи называют это преданностью. Отец поставил тебя перед вызовом — сможешь ли ты увидеть в себе бабочку?

— Но почему таким образом? — чуть ли не вскричал Икуно.

— Да потому что другого пути нет, как перешагнуть через свои предствления ценой боли, — с нажимом вымолвил Кихэй.

Следопыт уныло свесил голову. Накано смерял бывшего ученика внимательным взглядом:

— Только тебе решать, идти ли на поводу общественного мнения о чести путем кровной мести или выйти из круга собственных убеждений и познать бусидо.

Следопыт медленно качал головой, закрыв глаза рукой.

— Что ты хочешь от меня? — мучительно протянул Икуно. — Я не хотел этого. Ты был моим учителем. А теперь… Какой выбор мне сделать? Убить тебя и обелить свою честь, потому что так требует кодекс? Или быть выше этого? Я уже не понимаю, что такое честь. И где грань между честью и бесчестием…?Я устал…

Кихэй вздохнул и окинул окрестности суровым взором. В жизни не было прямых путей — эта истина как никогда подтверждала себя. Опустив голову, произнес:

— Какой бы внутренний выбор ты не сделал — это не имеет значения. Теперь ты знаешь все. И если нам предстоит сразиться, мы сделаем это как воины, без лишних колебаний. Пусть решение придет само.

Накано, поднявшись, растаял призраком в сгустившихся сумерках. Шум прибоя звучал далекой музыкой. Икуно не решаясь шевельнуться, неподвижным взглядом сверлил полутьму вечера. Тсукиоми, бог луны, полной чашей висел в небе, еще не полностью затянутом грозовыми облаками.

Икуно очнулся от прикосновения руки и наткнулся на испуганный взгляд Кэйко. В сумерках тонули неровные очертания маленькой фигуры.

— Икуно, — произнесла девушка.

— Что ты здесь делаешь? — спросил следопыт, пряча глаза.

— Мунисай сообщил мне о смерти Масы. Это ужасно.

— Мунисай? — рёнин поднял глаза.

— Да.

Икуно поднялся:

— Где он?

— Куда-то отправился с Содзо.

— Что?! — следопыт схватил девушку за плечи. — Куда?!

— Отпусти, ты делаешь мне больно.

— Куда они пошли?! — резко бросил Икуно.

— Кажется, к лесу.

— Дьявол!!

Рёнин со всех ног бросился по склону холма. Грозовые облака закрыли небо. Первые капли упали на иссохшую землю.

Как только следопыт вбежал под сосновые кроны, ливень припустил вовсю. Икуно несся во весь дух, петляя между деревьями. Только бы успеть. Хитросплетение ветвей так и норовило ударить по глазам. Лес зашумел под проливным дождем.

Взгляд скользил между кустарником. Где же?… Вертя головой во все стороны, Икуно мучительно выискивал малейший намек на чужое присутствие. Платье намокло, превратившись в скользкое тряпье. Потеряв всякую надежду, рёнин услышал слабый стон. За деревом мелькнул неясный силуэт.

— Мунисай!

Прислонившись к сосне, самурай тяжело дышал.

— Прости. Я не смог, — произнес с трудом.

Воин кашлянул кровавым сгустком. И только теперь Икуно заметил, что из груди сочилась кровь.

— Молчи, — приказал следопыт, пытаясь перевязать рану поясом.

— Я должен был отомстить, — упрямо произнес Мунисай.

— Зачем ты… зачем.?. - пытался сказать следопыт в сердцах.

Слова путались. Тело самурая вздрагивало от судорг. Ливень заливал глаза.

— Я должен… Синмэн… Месть, — бессвязно шептал Мунисай.

— Глупец, что ты наделал? — Икуно обнял самурая, стараясь приподнять голову.

На какое-то время сознание вернулось и воин посмотрел в глаза рёнину вполне осмысленым взглядом.

— Странно, — произнес воин. — Я не чувствую боли.

— Это хорошо, — выдавил Икуно сквозь слезы.

— Ты плачешь?

— Нет. Это дождь.

— Ты становишся сентиментальным, — слабо усмехнулся Мунисай побелевшимы губами. — Разве ты забыл, что сопли — моя парафия?

— Дурной пример заразителен, — еле произнес следопыт, пытаясь изобразить улыбку.

Воин задрожал и прокашлявшись почти прошептал:

— Я рад.

— Чему?

— Ты становишься похожим на человека.

Судорожно сглотнув, самурай смерял следопыта слабеющим взором. К горлу Икуно подкатился ком.

— Не плачь обо мне, — прошептал Мунисай. — Я следую в смерти за своим господином. Я исполню долг до конца. И…

Самурай перевел дыхание.

— Что? — Икуно склонился ниже.

— Восстанови честь Синмэна, — промолвил Мунисай одними губами.

Икуно крепко сжал руку самурая. Воин вздрогнул в последний раз и затих навсегда. Вдалеке полыхнула молния. Небо немилосердно заливало землю. Крепкие обьятия следопыта стали последним конвоем. Мунисай уже был далеко.

7

Кэйко ждет в темноте. Кажется прошли годы, с тех пор как он ушел. Яростно, без слов и ненужных обьяснений. Так покидают женщину, в услугах которой больше не нуждаются. А ведь ей так хотелось… Да, хотелось остаться здесь с ним. Сказать? Возможно. Слова столь тягостны. Их неуловимый смысл — причина вечной путаницы. Но что делать, если ее порыв не находит отклика? Уход — лучшее решение. Однако Кэйко ждет. Что за необьяснимая вещь?

Этот странный мужчина… Каждый раз краснеть под пристальным взглядом голубых глаз, путаться в мыслях от внезапного волнения при виде улыбки на суровом лице — это так непохоже на гордую девушку. А теперь еще и робкая покорность… Влечение сьедает ее без остатка. Куда подевалось упрямство? Отдано в угоду мужчине, неуловимому как мелькнувшая тень. Разве так может продолжаться? Разве можно так растворяться в желании? Кэйко краснеет от этой мысли. Шум дождя прерывает ее размышления. Или это…?

Кэйко оборачивается. Он — там, у двери. Она зажигает лампу.

— Ты весь промок.

Он бледен до неузнаваемости. Или это измотанность? И это выражение его лица. Никогда не узнать биение мысли. Кэйко злится. Почему он молчит? Она подходит ближе, протягивая руку. Одежду нужно снять. Он останавливает ее.

— Иначе ты заболеешь.

Ее растерянная улыбка столь прекрасна. Икуно застывшим взглядом смотрит на девушку. Непостижимо. Он вспоминает искаженное лицо Мунисая, кровь. А теперь эта спокойная красота. Как такое возможно? Смерть и жизнь. Изувеченность и совершенство.

Кэйко о чем-то догадывается. Этот беспокоящий взгляд…

— Что с тобой?

— Ничего.

Ее рука опускается. Что скрывает этот мужчина?

— Сними одежду, — повторяет она. — Ты продрог.

Икуно бессознательно отдается ее власти. Куртка, платье… Ее рука скользит умело и осторожно. Будто она боится сделать неверный шаг. Бедная девушка. Ему известно, что значит жить в страхе.

Ладонь Икуно ложится на ее руку.

— Кэйко, — произносит нежно, а потом с горечью: — Мунисай мертв.

Ее пальцы вздрагивают.

— Мунисай?

Кэйко пытается вызвать образ самурая из памяти.

— Как? — произносит девушка в замешательстве.

Икуно целует маленькую ладошку. Девушка смотрит ему в глаза.

— Я не хочу сейчас говорить.

Он привлекает ее к себе одним движением. Кэйко дрожит.

— Я не сделаю тебе больно, — шепчет он.

Платье распахнуто в головокружительном порыве. Она только успевает вдохнуть. Ее молодая упругая грудь, как налитая соком вишня. Икуно припадает губами к нежной коже. Со всей страстью, на грани отчаяния. Как ему нужна эта жизнь в каждой клетке ее теплого тела, эта вечно ускользающая попутчица. И он, без остатка опускается в дыхание ее губ, в тонкую гладь живота, в загадочный треугольник спины, в плавную линию отлитых бедер.

Акиро писал:

«… Страшнее — не расстояния. Хуже, когда между людьми встают тысячелетия.

Притворное радушие, жеманные фразы, натянутые улыбки. А дальше пустой обмен любезностями. И ты понимаешь, что это начало конца. Попытки навести мосты заранее обречены на провал.

Столько дней собирать по крупицам доверие, строить планы, становиться чьей-то надеждой и все ради простого желания обрести близость, как обретают моряки далёкую землю. Мы ведь так хрупки. Мы боимся сами себя. Боимся не оправдать ожиданий, подвести, предать. А разве жизнь не предает нас мгновение за мгновением? Всякий раз, когда рука пытается уловить настоящее? Когда после разочарований и разрывов, давно указавших на призрачность поисков, мы с упорством наглеца вскрываем лезвием землю в поисках сокровищ. Пробуем мир на прочность. А свежие ветра? Ветра уносящие боль. Мы самозабвенно вверяли себя стихии. Потому что хотели верить. Верить вопреки всему. Или это были проблески надежды? Надежды на то, что когда-то все образуется. И мы сможем как дети доверять жизни».

8

Между людьми встают тысячелетия. Всю дорогу от леса к селению, Икуно вспоминал слова Акиро. Тело самурая было неожиданно легким. Душа, откуда-то с высоты, наблюдала за тем, как в раскатах грома под косыми струями бешеного ливня Икуно с горькой ношей преодолевал путь, ставший последней переправой. Земные берега канули навсегда. Как и все, что связывало с жизнью. Последний запах — аромат влажного леса — растворился среди смытых ливнем красок зелени. А сколько еще осталось шелеста листьев, несбывшихся встреч, улыбок — приятных мелочей наполнявших путь. Теперь уже безвозвратно утеряных. Тысячелетия оставлены для живых, чувства которых умерли. Что же оставим мертвым? Память? Но чувства еще живы. Еще дрожат на ветру. Как заставить себя забыть? Ведь жить с памятью невыносимо. Это открытая рана. До тех пор, пока жизнь не прижжет рваные края раскаленным железом.

Икуно в немом оцепенении прижал холодную сталь катаны ко лбу. Звезды улыбнулись сверху. Только сейчас это глаза хищного зверя, хитрого и безжалостного.

Кэйко неслышно вышла на веранду, обвив руками тугую струну спины.

— Тебе не холодно? — шепчет на ухо. — Ты дрожишь.

— Это пройдет.

Она прижимается к плечам, чувствуя щекой большой шрам.

— Что это? — спрашивает.

— Одавара.

Кэйко вопросительно смотрит.

— Князь Одавары остался недоволен моими познаниями в кэндо. Что послужило для него поводом дружески похлопать клинком по спине, — усмехнулся Икуно.

Она сильнее обнимает его. Он гладит ее руку.

— Когда всё закончится?

Ее вопрос — как эхо собственных мыслей.

— Когда? — Икуно плотно сжимает губы. — Скоро.

Ему хочется верить, что:

— Скоро, — повторяет убежденно.

Сквозь необьятность тишины ночи. И несмотря на присутствие женщины в теплую летнюю полночь следопытом владеет опустошенность. Как будто долгая горная тропа закончилась высоким обрывом. И теперь, стоя у края пропасти и заглянув в бездну, Икуно вновь увидел водопад — далекое воспоминание детства. Только сейчас страх был иного рода. Страх ошибиться в своих убеждениях. Жизнь ставила его перед выбором, который он не пожелал бы и злейшему врагу. Вся вера следопыта треснула по швам. Все эти двадцать лет он ганялся за призраком, все эти годы верил в какой-то фарс. Все это время пытался восстановить честь рода кровавой местью даже не задумываясь, что воля отца — предназначение дарованное сыну — заключалось в ином. Но для того, что бы понять это Икуно понадобилось двадцать лет.

Основание ушло из-под ног. Следопыт буквально ощутил как парит в пустоте. Для обретения твердой почвы требовалось единственное — четкое осознание того, что произошло за последние дни, дабы сделать свой опыт глубинным убеждением. Но для начала нужно было ухватится хоть за что-то и следопыт подумал о любви.

— Знаешь, — выплывает он из бездны прошлого. — Наверное это главное между людьми.

— Что?

Он долго смотрит куда-то в пространство. Тянется нить воспоминаний.

— Все эти мелочи. Я помню каждую. Странно… — усмехается он.

— Ты о чем?

Редкие признания рёнина стали для нее возможностью проникнуть в душу этого замкнутого человека.

— Я всегда думал, что в памяти остаются поступки. Но я ничего не помню кроме того, каким он был.

— Каким? — девушка опускает глаза.

— Слишком молодым.

Тень Мунисая на мгновение озарила тьму ночи. Кэйко вздыхает и сильнее прижимается к рёнину, пытаясь прочитать ход его мысли. За холмами шумит океан. Это бог морей, дракон Рюдзин облетает свои владения. Возможно сегодня его оседлала богиня моря и любви Бендзай-тэн и вдвоем они путешествуют по бескрайним просторам вод, собирают аваби — съедобных моллюсков, разговаривают с ветрами, слушая рассказы о морских сражениях. А после, в тиши Рюгу — дворца на дне моря — услаждают слух пением подданных. На земле шум океана подхватывают могучие криптомерии. А где-то в высоких травах, спрятавшись от лишних глаз, влюбленные в залог любви обмениваются веерами. И дух монаха Эноки, живущий в криптомерии, поглядывая на пару, размышляет наказывать ли девушку за распущенный нрав или молодыми действительно движет любовь.

Кэйко всегда любила деревья. Они были для нее олицетворением силы и красоты. Будучи маленькой от природы она еще с детства сохранила привычку просиживать в тени клена или пятилистой сосны. А густая крона камфорного дерева разбегаясь тысячами ветвей, словно беспокойные мысли возлюбленного, всегда бережно принимала Кэйко под свою защиту. Вот и в объятьях рёнина девушка растворялась будто в плену аллей высоких деревьев ее детства.

Она напряженно дышит и вдруг:

— Синмэна убил даймё.

— Что?

Икуно оборачивается к девушке. Она в испуге от того, что не сдержалась, но отступать поздно.

— Даймё убил Синмэна за бесчестье дочери.

— С чего ты взяла?

— Я знаю. Я служила Нами. Я многое слышала.

— Говори.

— Нибуро не простил дочери связь с самураем. Нами обещала выйти замуж, если даймё сохранит жизнь Синмэну.

— Нами решилась на замужество?

Кэйко вздохнула.

— Нибуро жестокий человек. Его гнев разрушителен.

— А как же Синмэн?

— Синмэн — самурай. Он должен был принять волю своего господина. Долг прежде всего.

Икуно провел рукой по глазам. Пелена тумана спала.

— И ты все знала с самого начала? — изумленно посмотрел на девушку.

— Женщины знают многое, — загадочно сказала Кэйко.

— И молчала?

— Я всего лишь служанка. Меня бы зарубили на месте скажи я хоть слово. И кроме того, я еще не знала тебя.

Глаза девушки светились теплотой.

— Синмэн знал не меньше, — с грустью произнес Икуно.

— Что?

— Синмэн знал, что даймё не простит связи с Нами. Но это не имело значения.

— Разве так бывает?

— Бывает. В свете потери любимой все остальное блекло.

Икуно вспомнил:

Есть место

За пределами правильного и неправильного.

Я буду ждать тебя там.

Бабочка упорхнула, оставив смутное впечатление иллюзорности. Отец, неужели и твоя любовь к матери сожгла тебя целиком? А разве может быть иначе? Все или ничего. В любви как и в битве — до победы или до смерти.

Со стороны океана ударил ветер.

— Ветер переменился, — шепнула Кэйко, невольно вздрогнув.

Икуно загнал клинок в ножны. Теперь он знал, что делать.

— Я хочу попросить тебя об одной услуге, — обратился к девушке.

— Я согласна, — Кэйко прижалась к Икуно горячим телом. Тугая грудь скользнула по спине следопыта.

— Это не совсем то, ну да ладно, — усмехнулся воин.

— Давай подождем до утра, — шепнула девушка.

— До утра.

9

Крестьяне. Торговцы. Косой луч солнца, пробившийся откуда-то сверху, сквозь полчища туч, на время придав декорациям площади зыбкую реальность. Немая игра света и тени. Утренняя суета.

— Вишни! Свежие вишни!

Крики зазывал доносятся будто издалека. Бессмысленное мелькание платьев. Смена цветов. Брожение жизни, кому-то показавшееся откровением. Но солнце изменяет невидимой сплоченности. Лучи прячутся за стеной облаков и лица уже ничего ни несут. Они серы как и пейзаж вокруг. Икуно смотрит на театр марионеток. Взгляд следопыта пронзает площадь стрелой, готовой вот-вот сорваться с тетивы.

Женщины. Случайное касание локтем.

— Простите.

Ее усталый взгляд выдает кажется всю подноготную: муж — крестьянин, двое детей, надел земли, дающий самую малость. Засуха убила весь урожай. Ее двухлетний мальчик плачет вторые сутки. Где ей достать риса?

И здесь же другие женщины, в раскошных платьях. Жены и дочери родовитых самураев и богатых торговцев. Их мысли более просты. Каким лакомством побаловать себя сегодня? А платье соседки? Надо было догадаться прибавить алых цветов. И что это за самурай оперся о столб торгового ряда? Женщины недоуменно переглядываются, минуя следопыта. Их внимание привлекли бродячие борцы.

Икуно прикрывает глаза. Вереница человеческих лиц пляшет перед внутренним взором. Какой-то безумный сон. Хаотичная каша из голосов, рук, глаз. Надо проснуться. Там, у далекого берега. Где тишина полна загадок, где крики птиц, как сладкая музыка, где ветер мягко шумит в листве. Где настоящее не так однозначно и все еще можно исправить.

— Ты звал меня?

Икуно открывает глаза и жизнь накатывается волной. Содзо угрюмо рассматривает следопыта.

— Я ждал тебя, — голос Икуно глух.

Расстояние в четыре шага. Глаза самурая — колючие щели. Икуно медлит.

— Что тебе нужно? — спрашивает Содзо, пронзая холодным взглядом.

Этот выскочка как бельмо на глазу.

— Мне скучно, — произносит Икуно. — Я подумал, что вместе мы неплохо развлечемся.

Кривая ухмылка рассекает лицо Содзо:

— Неужто? Разве Кэйко тебя не ублажает?

Икуно не повел и глазом.

— У меня большие аппетиты. Хочется чего-то острого, — бросает следопыт.

Содзо недоверчиво поглядывает на рёнина:

— Что же ты хочешь? Еще женщин?

Икуно молчит.

— Сакэ, танцовщиц? — перечисляет самурай.

Следопыт только поджимает губы. Лицо Содзо наливается кровью. В какие игры играет этот ублюдок?

— Партию в го? Прогулку верхом? — бросает наугад, теряя терпение.

Рёнин машет головой.

— На тебя не угодишь. Чего же ты хочешь?

— Самую малость. Твои глаза, — произносит Икуно с каменным лицом.

Содзо смеется:

— Они так прекрасны?

— Нет. Просто они видели много крови и наверняка устали. Я хочу дать им покой. Закрыть навсегда.

Содзо по-прежнему сверлит злой усмешкой, но внутри пробежала дрожь.

— Ты безумней чем я думал, — рычит самурай.

Голос следопыта спокоен как безмолвие океана.

— Синмэн, Маса, Мунисай. Я видел, что ты с ними сделал. Ты определенно болен. Но я помогу тебе. Есть одно хорошее средство. Снимает головную боль.

Содзо ухватился за рукоять меча.

— Проклятый ублюдок! — вскипел самурай. — Ты умрешь, как и твой прихвостень Мунисай, собачей смертью!

— Мы оба лишь пыль на ветру.

Толпа ахнула и отхлынула в стороны, когда утитонин нанес первый удар. Пространство между противниками превратилось в круг, стенами которого стали многочисленные свидетели столкновения — противник атаковал первым и именно этого ждал Икуно, обеспечив себе алиби и сразу же контратаковав. Содзо отразил удар, отступив на шаг. И сразу же произвел мощный бросок с клинком, направленым в горло. Икуно увернулся, сменив позицию. И сново выпад. Удар. Еще и еще. Многократная серия. Содзо, кажется, вот-вот настигнет цель — столько силы было вложено в чудовищный натиск. Клинки зазвенели от разящих ударов.

Икуно выстоял, увеличив дистанцию. Самурай глубоко дышал.

— Что же ты бегаешь как заяц? — хрипит Содзо.

— Ты хорошй партнер. Хочу растянуть удовольствие.

— Сейчас тебе станет совсем хорошо.

Содзо перебросил меч в левую руку. А вот это уже плохо. Левша имеет преимущество левосторонней стойки, неудобной для противника. И как правило сила удара увеличивается на порядок.

Икуно ждал. Пот струлся по лбу. Гул толпы стал тише. Содзо повел катаной и, бросив боевой клич, кинулся вперед. Икуно ринулся тотчас, стараясь контратаковать противника. Мечи сцепились как лютые псы. Содзо рычал, нанося удары, словно бил тяжелым молотом. Еще, еще и еще. Икуно вздрагивал при каждом столкновени клинков, но не отступал. Внезапно Содзо сделал обманный маневр. Икуно не успел увернуться. Меч самурая коснулся плеча. На платье проступила кровь.

— Тебе уже лучше? — издевается Содзо.

Лицо самурая перекосилось. Удары посыпались один за одним. Икуно вкладывал все умение, пытаясь отразить натиск. Неожиданно открылась старая рана. Следопыт склонился на колено.

— Сегодня не твой день, — заметил Содзо слабость противника.

— Давай просто закончим с этим, — бросил Икуно, преодолевая боль.

Соперники встали в позицию. Содзо торжествовал. Исход боя почти предрешен. Самурай занес меч на выпаде. Д альше произошло странное. Следопыт кувырком вклинился в линию атаки воина. И, вынырнув вплотную к противнику, загнал лезвие катаны в горло. Содзо оторопело застыл.

— Я же говорил — ты в надежных руках, — прохрипел Икуно и провернул клинок.

Самурай упал на колени. Все было кончено. Немое безмолвие зависло над испуганными людьми. Икуно перевел дыхание. Утитонин исходил кровью пошатываясь из стороны в сторону. Внезапно из толпы вышел малец Такаги и медленно обнял рукой ногу рёнина. Они переглянулись.

— Это тебе привет от матери мальца. Помнишь ее? — сказал Икуно слабеющему противнику.

Содзо поднял налитые кровью глаза и прохрипел из последних сил:

— Дьявол! — рухнув навзничь.

Икуно смотрел на тело самурая и почему-то вспомнил охоту на кабана. Зверь вызывал у него больше сожаления, чем сраженный противник.

Рёнин обнял мальчика и поплелся, прихрамывая, сквозь гущу народа. Но внимание людей привлекло еще что-то. Следопыт обернулся на гул толпы. У тела Содзо сидел Накано. Слабо соображая Икуно приблизился к наставнику.

— Что ты здесь делаешь? — спросил с безразличием.

Накано поднял глаза и следопыт невольно отшатнулся — столько боли было в глазах Кихэя.

— Ты убил моего сына, — сказал старый самурай.

У Икуно все похолодело внутри. К такому он был не готов. Не в силах выдержать всю нелепость услышанного, следопыт попятился назад, расталкивая народ. Он не помнил, как долго он шел, не замечая ни людей, ни окружающего. Ему хотелось спрятаться, убежать, скрыться от холодного приговора времени. Смерть Содзо приобрела горький привкус. Теперь Икуно знал, почему наставник бежал тогда, двадцать лет назад. У него рос сын. И как любящий отец он хотел воспитать достойного наследника. Только судьба распорядилась по-своему.

— Икуно, постой! — окликнул голос.

Следопыт обернулся. За ним, едва поспевая, бежал Такаги. Не веря ушам, Икуно присел от неожиданности.

— Ты можешь говорить? — спросил ошарашенно.

Малец радостно кивая, обнял рёнина за плечи.

— Ты заговорил, — все еще до конца не веря, повторил следопыт.

Для мальца кошмар по имени Содзо закончился.

10

Нибуро со злостью кусал губы. Князю было от чего беспокоиться. Со времени приезда рёнина в поместье все пошло кувырком. За три дня погибли трое. Хотя женщина была безразлична Нибуро, но резонанс от ее гибели мог навредить репутации клана. Не считая потери двух самураев, один из которых стоил четверых.

Смерть Содзо стала неожиданностью для князя. Утитонин, пригретый вниманием Нибуро, вполне заслуживал лучшей участи. Таких воинов нужно беречь. Но раз Содзо потерпел поражение от руки Ямадзаки, возможно, даймё переоценил его способности, несмотря на то, что Цутия был доверенным лицом князя.

Нибуро орлиным взором окинул стоявшего перед ним рёнина. Могло показаться, что этот человек высечен из стали, настолько спокойным было его лицо. Или это напусное хладнокровие? Здесь легко обмануться. Этот рёнин не так прост, как хочет себя представить. В молодые годы Нибуро встречался с даймё Ямадзаки Ицуери. Нужно отдать должное безупречности манер Ямадзаки и легко проникнуться искренним расположением к открытости князя. Однако Нибуро знал, что Ицуери всегда хранит в запасе несколько ходов. Этот человек ничего не предоставлял случаю. И можно было только позавидовать его стратегическому мышлению. Все Ямадзаки были как шахматная партия — простая с виду, но сложная по решению, полная неожиданных ходов и ловушек.

Где же найти ключ к душе этого рёнина? В чем его слабое место?

— Должен заметить, что твоя деятельность перешла в стадию необычной активности, — жестко произнес Нибуро, сверкнув глазами. — И я должен как-то реагировать на это.

Икуно немного помолчав, решил не ходить вокруг да около.

— Содзо сам нашел свою судьбу, — сказал следопыт, не моргнув и глазом.

— Неужели?!! — теряя терпение, спросил даймё.

— Я вынужден был защищаться и этому есть свидетели, господин.

Нибуро покраснел от гнева.

— Ты убил одного из моих лучших воинов!! — рявкнул даймё. — И мне плевать какая степень твоей вины!!

Следопыт ожидал подобной реакции и немного выждав произнес:

— Вы знаете, что я не симпатизировал вашему телохранителю, но мои чувства не имеют значения. Содзо сам признался в своих злодеяниях.

Властитель выпрямился от внезапной новости.

— Признался?! — воскликнул Нибуро и недоверчиво фыркнул. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что Содзо поддался на твои угрозы?!!

Даймё с воином переглянулись. Спохватившись слишком поздно, Нибуро понял, что совершил оплошность и выдал себя.

— Ну, почему… Цутия был не из пугливых. Цутия был из глупых, — продолжил Икуно. — Во-первых, Содзо вскрыл живот Симэну как истинный левша, тем самым дав повод для сомнений. Дальше — больше. Из-за страха быть уличенным, он убивает Масу, хотя для этого не было оснований.

— Уличенным в чём?

— В том, что ваш телохранитель был не безразличен к вашей дочери. Маса знала об этом и как свидетель представляла для Содзо определенную опасность.

— Не понимаю, причем здесь моя дочь?

— Содзо убил Синмэна из-за ревности, как отвергнутый поклонник.

Нибуро опустил глаза:

— Значит ты все знаешь…

— Да, я знаю, что у вашей дочери был роман с Синмэном.

Князь в раздумьях прошелся по залу. Оба, и Нибуро, и следопыт с абсолютной яснотью понимали опасную близость правды, к которой подошли в своих отношениях.

— Что еще? — уставился даймё.

Следопыт внимательно постотрел на князя.

— У меня есть свидетель убийства.

Даймё подозрительно уставился на Икуно:

— Вот как?! И кто это?!

— Простите, господин, но я поделюсь этим с вами, только после полного отчёта даймё Танго Масамори, — проявляя осторожность сказал Икуно.

Нибуро бросил на следопыта испопеляющий взгляд и приблизился вплотную.

— А ты игрок, — просычал даймё, внимательно осматривая с рёнина. По лицу Нибуро пробежала ухмылка: — Хорошо подготовился.

Икуно чувствовал — на карту поставлена его жизнь. И именно сейчас князь взвешивает стоит ли она чего-нибудь или нет.

Нибуро кивнул и неожиданно произнес:

— Что ты скажешь, если я предложу тебе работать на меня?

Икуно окинул зал краем глаза и понял, что выйти отсюда живым ему вряд ли удастся. С две дюжины лучников стояли у стен.

— Я плачу хорошо, — сказал даймё.

— Что от меня требуется взамен?

Князь усмехнулся.

— Молчание. Это единственная добродетель, которую я ценю.

— А если я не соглашусь?

Нибуро щелкнул пальцами. Стража ввела под руки Кэйко.

— Ты же не станешь рисковать жизнью однажды спасенной девушки? — произнес князь насмешливо.

Икуно встретился с глазами Кэйко.

— Прости меня, — прошептала девушка.

— Ты ни в чем не виновата. Прсто я хочу заключить с твоим… мм… спасителем взаимовыгодное соглашение, — язвительно произнес Нибуро. — А он сомневается в моей искренности.

Икуно молчал, поскрипывая зубами от волнения.

— Итак? — подался вперед даймё.

— Что я должен делать?

— Прекрастно! — удовлетворенно улыбнулся Нибуро. — Видишь ли, Содзо был моим лучшим воином, а ты одним ударом катаны поколебал мою уверенность в этом. Я не могу позволить себе сомневаться в своем окружении. Танэсада, как мастер клинка, учил Содзо. И теперь я могу предположить, что высокое звание Танэсада носит незаслуженно. Попробуй убедить меня в обратном. Если мои подозрения оправдаются, ты станешь одним из первых людей в клане. Ну разве это не честь?

При виде наставника, вставшего с клинком наголо, следопытом овладели смешанные чувства. Смерть Содзо, такая желанная и справедливая, как ему казалось, впоследствии оставила неприятный осадок. Как ни старался Икуно найти в себе силы для сближения с наставником переступив через тень смерти отца, судьба все расставила по-иному. Теперь между ними, как предпологал следопыт, могла лежать только непреодолимая стена молчаливой вражды. И если где-то глубоко Икуно, возможно, хотел вступить на путь примирения, то возможность такого исхода предполагалась меньше всего. Следопыт внезапно осознал то, что никак не мог принять. Роли сменились и теперь он чувствовал за собой вину, которой не было. Или была?

Накано подошел на расстояние меча.

— Ты готов? — спросил сдержанно.

Икуно рассеяно посмотрел на противника и внезапно опустил меч.

— Я не хочу драться с тобой, — сказал устало.

— Это уже не вопрос твоего выбора, — произнес Кихэй указав на лучников.

Следопыт недоверчиво мотнул головой:

— Боюсь, даже если мы схватимся, нас ждет та же участь.

— Замечательно, — сказал Накано.

— Что? — удивился следопыт.

— Для воина нет лучшего состояния, чем дыхание смерти в затылок.

— О чем ты говоришь?! — вспылил Икуно. — Или тебе охота развлечь нашей гибелью своего хозяина?!

— Это не имеет значения, — спокойно произнес Кихэй. — Здесь и сейчас мы закончим наше обучение.

— Ты спятил?! Какое обучение?! Я убил твоего сына! Если ты хочешь отомстить мне — так и скажи, — холодно сказал Икуно и тихо добавил: — Я не знал, что Содзо… что так получится…

Кихэй сжал скулы.

— Содзо был воин. И погиб как воин. Он знал какую цену мы все платим, — произнес Накано жестко. — Здесь нет твоей вины. Я не смог зажечь огонь его сердца.

Слова наставника перевернули все внутри. Прощение, такое неожиданное, еще больше смутило следопыта.

— Сколько можно медлить! — крикнул даймё, прислушиваясь к разговору.

— Ты видишь, — сказал Накано, — судьба сама решает за нас. Это танец смерти.

Возможно, твой последний танец. Твоя цель — победа. Это твое единственное спасение. Но победить ты сможешь только в одном случае. Если даже перед лицом смерти найдешь повод для радости. Это огонь сердца, который еще называют преданностью. Ни к чему не привязываясь, он заставляет испытывать ко всему что наполняет жизнь молчаливую страсть. Несокрушимый дух пьет из родника сердца.

Покажи мне свои крылья.

И Накано ударил. Следопыту показалось, что время остановилось. Удары посыпались словно дождь и рёнину не осталось ничего как показать все грани мастерства. Все то, что он накопил за эти годы. В этом фейерверке схватки он неожиданно для себя вспомнил все то, что он любил. Улыбку матери, отцовскую надежную руку, вечера в замке Нада, снежное безмолвие долин и тихую осеннюю красоту, друзей. Смерть впервые не имела значения, потому что он оставил в каждом из них огонь своего сердца. И в безудержном танце смерти он внезапно увидел величие и красоту. Что-то внутри заполнило все его существо спокойной радостью. И каждое движение катаны стало частью рисунка его души. Каждый выпад сплетались в неповторимую паутину огня его сердца. В каждом ударе жило чувство.

Нибуро в изумлении наблюдал поединок равных. Такую схватку полную изящества и безудержного духа он видел впервые. В какой-то момент Икуно невообразимым движением удалось выбить клинок из рук Накано. Клинок прижался к груди Кихэя. Это была победа. Но для Икуно это было уже не важно. Он с абсолютной ясностью понял, что жизнь — это не количество побед и поражений. Это возможность проявить любовь свего сердца.

— Вот и все, — прохрипел Накано. — Теперь у тебя есть крылья. Я тебе больше не нужен.

Следопыт, держа клинок у груди Кихэя, хранил неподвижность.

— Убей его! — закричал Нибуро. — Теперь ты мастер меча моего клана.

Икуно медлил.

— Ну что же ты! — поднялся Нибуро.

Следопыт опустил клинок.

— Убей его или он убьет тебя!! Ведь ты убил его сына. Двоим вам не ходить по земле.

Рёнин глянул на старого самурая.

— Двоим воинам всегда есть о чем погворить, даже если они скрестили мечи, — вспомнил Икуно старое изречение наставника. Лицо Кихэя озарила слабая улыбка.

— Вам бы хотелось, чтобы я убил его. Ведь он последний свидетель. Накано последний, кто знает о вашей тайне.

— Молчать!! — закричал даймё.

— Вы убили Синмэна, хотя и дали слово дочери, что оставите его в живых.

— Убейте их! — воскликнул хозяин, подав знак лучникам.

— Не сметь!!! — раздался незнакомый голос.

Нибуро застыл от неожиданности. В зал вошла женщина.

— Нами?! — изумленно воскликнул даймё. — Как ты здесь оказалась?

Девушка пересекла зал и медленно приблизилась к Нибуро. Сама судьба в образе стройной гостьи протянула спасительную руку в тот момент, когда Икуно уже приготовился к смерти. Дочь главы клана была бледна до неузнаваемости и тем ни менее уверенно подошла к отцу, словно призрак из потустороннего мира. От изящества ее походки веяло дыханием ангела.

— Как ты мог?! — произнесла гостья.

— Что?! — еще не вполне очнувшись от внезапного появления дочери, сказал даймё.

— Как ты мог?! — повторила с горечью Нами.

Нибуро силился на связную мысль, но в голове все смешалось.

— Ведь я любила его…

Полным отчаяния взглядом гостья обратилась к Икуно. Немного поколебавшись, следопыт продолжил:

— Все было подстроено так, будто Синмэн решил сам уйти из жизни. И Содзо со своей страстью к вам был как нельзя кстати. В случае неприятностей все можно было списать на него. Но Синмэн все понял, как только Содзо предложил ему встречу на почве якобы полученного от вас письма. Эта деталь разрушила весь план. Любовь делает человека свободным и Синмэн сам…

— Что?… — еле произнесла Нами.

Икуно заметно помрачнел:

— Синмэн использовал технику «полет бабочки». — Следопыт встретился глазами с Кихэем и помолчав смутно произнёс: — Это уход из жизни в условиях реального боя.

Нами остекленевшим взором смотрела в пустоту. Признание следопыта сразило ее. Ветра прошлого ударили Икуно в лицо и на какое-то мгновение отцовский облик мелькнул перед глазами.

— А Маса? — обратился к Нибуро. — Неужели так необходимо было убивать ее?

Дайме наконец вернулся в прежнее самодовольное состояние.

— Маса много знала, а такие люди не жильцы, — ухмыльнулся Нибуро.

— А Мунисай?

— Мунисай пострадал от своего упрямства. Я же говорил — преданность может стоить головы. — при взгляде на Нами у Нибуро мелькнула догадка.: — Так значит Мунисай не зря ездил в Эдо. Письмо…

Нами механически вынула лист бумаги из-под платья.

— Но вы посчитали это перстом судьбы — ведь это давало возможность беспрепятственно подобраться к Синмэну, — сказал следопыт.

— Ты всегда добивался своего любой ценой, — горько улыбнулась дочь даймё.

— Не говори так! — закричал Нибуро. — Этот подлец тебя не стоил! Он опозорил нашу честь!

— Мы все предали его, — прошептала Нами. — Я оставила его одного, а ты подло убил.

— Я оберегал нашу честь!! — рявкнул глава клана и нанес дочери пощечину. — Шлюха!!!

— У тебя нет чести! — воскликнула девушка.

— Есть! — зло усмехнулся Нибуро. — И я тебе это докажу.

Властитель вынул клинок из ножен и встал напротив Икуно.

— Вы бросаете мне вызов? — удивился следопыт.

— Не корчи из себя шута, отец, — сказала Нами.

— Ну, почему… Мне интересно попробывать вкус благородства. Но я не хочу убивать тебя в доме. Мы выйдем в сад, на свежий воздух и пусть судьба сама решит кто из нас прав: я или этот выскочка с манерами дикаря.

Но едва вся процессия вышла на терассу, Нибуро застыл на месте. Прямо перед домом стоял отряд воинов во главе с даймё Танго Масамори. Появление случилось настолько неожиданным, что немая тишина зависла над садом — никто не смел вымолвить и слова. Никто кроме следопыта, который, казалось не выглядел удивленным. Видя напряженность положения Танго обратился к Нибуро:

— Прошу простить мой внезапный визит, но им я обязан вот этому молодому человеку, — и Масамори кивнул Икуно: — Ты звал меня?

Следопыт вышел вперед.

— Да я звал вас. Дело в том…

— Дело в том, уважаемый господин Масамори, — перебил рёнина Нибуро, наконец прийдя в себя, — что ваш человек пришел к странным выводам относительно сэппуку Такеды Синмэна, и что бы защить свою честь я вынужден бросить вызов.

— Это правда? — глянул Танго на следопыта.

— Это правда, — рёнин встал так, что бы его слышали оба даймё, — но не вся….Скажите господин Нибуро был ли вам знаком двадцать лет назад человек по имени Токунага, бывший советник сына сёгуна Хирохито.

На этих словах даймё Танго Масамори вздрогнул. Нибуро никак не ожидал такого вопроса и почувствовав странную угрозу с интересом уставился на следопыта.

— Столько лет прошло… Я знал многих… — туманно ответил даймё, взор которого налился тяжестью.

— Да… время безжалостно… Но может быть вы помните вашего слугу Худзияму Нобутада, который прислуживал Токунага в то время?

Нибуро обвел всех прищуренным взором и нетерпеливо бросил:

— Дьявол!! Какое это отношение имеет ко мне?

Икуно неопределенно пожал плечами:

— Возможно и никакого, но именно эти два человека организовали убийство Танго Таданао, сына господина Танго Масамори.

Над двором прокатилась тишина, казавшеяся зловещей. Нибуро мгновенно понял всю шаткость своего положения и принял единственно возможное решение.

— Ты смеешь обвинять меня в чем-то??!

Следопыт прошелся по двору.

— Я не могу обвинять вас, ибо это вне моих полномочий. Я всего лишь делюсь своими размышлениями. И они говорят еще мне о том, что дом Танго и дом Нибуро были соперниками по влиянию при дворе. Однако и Худзияма и Токунага мертвы и нет возможности узнать больше…

Никто не проронил ни слова.

— Больше может знать только один человек, — подал вдруг голос Масамори. — Человек, которого нанял Худзияма.

— Даже если Худзияма замешен в чем-то, — хмуро отозвался Нибуро. — Этого человека здесь быть не может. Это было бы уж слишком.

Взоры Танго и Накано встретились. Нибуро перехватил выразительный взгляд даймё Масамори и в недоумении посмотрел на Кихэя. Неуловимая мимика лица главы клана указывала на нежданное понимание посетившее Нибуро.

— Ты-ы-ы…. - почти простонал даймё и лицо его исказилось гримасой отвращения.

Кихей вышел вперед:

— Да это я, тот человек, которого по вашему приказу нанял покойный Худзияма для расправы с Танго Таданао.

Даймё Нибуро оцепенело смотрел на самурая, вмиг превратившегося в демона из тёмного прошлого, которое настигло властителя в самый неожиданный момент.

— Тогда, семнадцать лет назад, когда я попросился к вам на службу вы не узнали меня. Да и не могли знать. Ведь меня знал в лицо только Худзияма. Вы действовали очень тонко и проявили осмотрительность, избегнув прямого контакта со мной как наёмником. Но Худзияма был мёртв, а в клане больше не было людей посвящённых в ваши дела и мне потребовались годы, что бы подтвердить свою уверенность в вашей причастности к гибели Таданао.

Осознание того, что его все эти годы водили за нос превратило Нибуро в яростного зверя. Даймё кинулся в драку. Надо сказать противник из него был серьезный. Кихэй понял это по первой же серии. Преклонный возраст не мешал двигаться Нибуро с быстротой змеи. Его мощные удары и умелое владение тактикой сразу же бросилось в глаза. Противники схватились посреди двора. Хозяин, чувствуя поддержку родных стен, смело и решительно проявлял настойчивость в поражении врага. Кихэй собранно и спокойно отражал удары. Бой грозил перерости в затяжную схватку — противники практически не уступали друг другу во владении мечем. Но неосторожное движение хозяина позволило следопыту развить атаку и Кихэй, в мощном рывке, полоснул лезвием по туловищу Нибуро. Этого оказалось достаточно. Хозяин столбом рухнул вниз. Поединок разрешился одним умелым броском рёнина. Стража в растеряности смотрела на тело хазяина. Нами подбежала к отцу.

— Дьявол! — прошептал Нибуро, захлебываясь кровью. — Не думал, что все так глупо кончиться. Дочь склонилась над вздрагивающим телом отца. Нибуро посмотрел в глаза дочери и что-то человеческое блеснуло в его взгляде:

— Прости меня. Я принес тебе столько боли, — прошептал из последних сил и закрыл глаза. Бесславный конец даймё вогнал стражу в состояние ступора. Самураи отошли в сторону, выпустив Кэйко. Рёнин хотел подойти к девушке, но в голове вдруг помутилось и он внезапно рухнул на пол.

Кэйко бросилась к воину. Накано склонился над следопытом.

— Что с ним? — спросила испуганно.

— Потерял много крови, — пробормотал Кихэй.

Старый самурай задумчиво взглянул на девушку.

11

— Икуно, ты меня слышишь?

Следопыт приоткрыл глаза и в смутных очертаниях фигуры увидел что-то знакомое.

— Ты слышишь? — повторил голос.

Наконец усилием воли туман рассеялся и возникло лицо старика.

— Господин Масамори? — прошептал следопыт, стараясь подняться.

Резкая боль в груди помешала порыву.

— Лежи, — прижал к циновке следопыта князь Танго. — Ты еще слишком слаб.

Бессилие владело всем телом. Рёнину было не по себе от того, что седобородый Танго, которому более приличевствовали проявления немощи ухаживал за ним будто за ребенком. Несмотря на то, что время изменило и без того сухощавое лицо Масамори, даймё Танго не потерял ни здравости рассудка, ни величавой осанки. И даже кимоно, висевшее на старых плечах, выглядело пышно и придавало моложавости. Выразительные глаза на бритой голове внимательно осматривали следопыта.

— Что со мной произошло? — Икуно скривился от боли.

— Хоть у тебя и железная выдержка, но твои раны дали о себе знать, — почесал бороду Танго. — Удивляюсь, как ты держался на ногах до сих пор. Ведь ты потерял много крови.

— Давно я без сознания?

— Второй день.

— Что произошло? Что с Кэйко? — допытывался Икуно, приподнявшись.

— Она в безопасности. Не волнуйся, — уверенно кивнул даймё.

Икуно облегченно опустился на циновку. Помедлив, нерешительно произнёс:

— А…??

— Накано? — догадался Танго.

— Да.

Старик, помолчав, спокойно сказал:

— Он ушел.

— Как ушел? — переспросил рёнин недоверчиво. — А как же вы?…

Масамори пожал плечами.

— Наверное я должен был сказать тебе… Но ты не был готов к этому… Как впрочем и я несколько лет назад… Но теперь… Накано стал моими глазами в доме Нибуро через несколько лет после твоего ухода… Но это не моя заслуга. Это все придумал Матабей…

— Мата?!! — удивленно подался вперед следопыт.

— Да. Этот старый черт взыграл всю партию очень хитро, — засмеялся Танго. — Он знал, что Накано готов искупить свою вину и также знал, что дома Танго и Нибуро соперники, поэтому помог бежать ему тогда двадцать лет назад. Однако я не был уверен в прямой причастности даймё Нибуро к смерти моего сына. Накано растворился и спустя годы ему удалось внедрится на службу к Нибуро дабы окончательно все прояснить. Это был обдуманный риск — ведь если Нибуро узнает Накано, значит он был прямым заказчиком гибели Таданао, через своего слугу Худзияма. Однако тогда Нибуро не узнал Накано и он не смог подтвердить свои подозрения, но Накано стал моими глазами в доме Нибуро на долгие годы…

— Значит все эти годы вы знали….

— Нет, он не знал… — прозвучал голос.

Икуно в замешательстве поднял глаза. Из-за спины даймё Масамори появился Матабей. Старик с усмешкой покачал головой.

— Я регулярно информировал даймё Танго о доме Нибуро, но не раскрывал имени своего человека поскольку и сам не знал его. Сато Синмэн был посредником и передавал всю информацию, не называя человека в близком окружении даймё Нибуро. Меня терзали догадки, но я не был уверен. Вероятно Сато выследили. Даймё убил его не только из-за дочери.

Следопыт опустил глаза. Понимание пришло слишком поздно.

— И только несколько лет назад, — продолжил Матабэй, — я сам наконец узнал, что это Накано. Я понимал знал, что скажи я все, господин Масамори да и вы господин, возможно не смог ли бы простить Накано. И мы потеряли бы своего человека и ничего бы не выяснили. Мне показалось это неразумным. А теперь…

— А теперь, — вмешался Танго, — Мои люди доложили, что ты узнал кому служил Худзияма и рано или поздно ты бы вышел на Нибуро и я решил немного помочь нам обоим. К сожалению повод для этого случился не очень радостный — смерть Сато Синмэна. Вот так все началось… Я больше не хочу крови. В моем сердце нет места для мести, — лицо старика разрезала слабая улыбка. — Ты свободен от своего слова. И еще…

Танго покопался в складках платья.

— Накано просил передать тебе, — вынул кусок пергамента.

Икуно слабыми руками развернул свиток. Там была только одна фраза.

— Что там? — поинтересовался Танго.

Умелой рукой старого воина и учителя было выведено: «ты обрел свои крылья». Рёнин передал бумагу даймё. Пробежав глазами, Танго понимающе кивнул и рёнину вдруг стало невообразимо легко. Долгий сон закончился. И телесная слабость показалась ему ничтожной по сравнению с тем грузом, который он скинул с плеч. Старая рана наконец затягивалась.

Сквозь прорезь окна лилось солнце. Со двора слышался детский смех и редкие восклицания Матабэя, журившего внука. Сладковатый запах трав витал в воздухе. Икуно нащупал ножны отцовского меча и возможно впервые за долгие годы искренне улыбнулся.

— Что ж, в таком случае опустись пока на землю, ибо к тебе гости, — загадочно произнес Масамори.

— Гости?! Кто?

Старик ничего не ответил. В комнату вошел человек в одежде вельможи.

— Узнаешь меня? — произнес гость.

— Курандо?! — поразился следопыт.

— Значит не все так плохо, — кивнул старший брат и владыка Ямадзаки-хан.

Некоторое время братья жадно пожирали друг друга глазами. Смутные чувства овладели рёнином.

— Не ожидал тебя увидеть, — вырвалось признание у Икуно.

— Все меняется, брат, — твердо произнес гость.

Следопыт вздрогнул от родственного обращения. Визит двадцать лет спустя никак не назовешь обыденным.

— Как господин Ицуери? — спросил Икуно, чтобы разввеять неловкое молчание.

— Отец умер, — коротко сказал гость.

Рёнин отвел глаза:

— Мне жаль.

— Нам всем жаль. Поэтому я и приехал.

Следопыт вопросительно глянул на брата. Курандо не стал откладывать объяснение в долгий ящик.

— Отец долго болел, но его больше всего терзала одна мысль. То, что тогда двадцать лет назад, он вычеркнул тебя из своего сердца, из клана. Я приехал, что бы исполнить его последнюю волю, — у гостя перехватило дыхание от волнения. — Отец и я смиренно просим тебя простить нас и вернуться домой. Мы давно ждем тебя.

Икуно закрыл глаза, отвернувшись к стене. Спазмы сжали горло. Как долго он ждал этого. Как долго шел к дому.

— Я хочу вернуться домой, — произнес раненый сдавленно.

Не в силах сдерживать переполнявшие чувства, братья обнялись.

— Мы — одна семья, — сказал Курандо. — Жаль, что этих двадцати лет не вернуть.

— Вы еще успеете надоесть друг другу, — сострил Танго, что бы разрядить обстановку.

Братья рассмеялись.

— Поправляйся, — поднялся гость. — Мы ждем тебя.

Уже у сёдзи обернулся и добавил:

— Я жду тебя.

Когда Курандо покинул покои, следопыт некоторое время лежал в молчании стараясь собрать воедино те чувства, что за последние дни перевернули его жизнь.

— Что ж, — сказал Танго. — Пожалуй, и мне пора.

Старик медленно поднялся, скрипя костями.

— Такая развалина, как я — теперь годится разве что для интерьера, — произнес с ухмылкой.

— А как Нами? — вспомнил Икуно о девушке.

Масамори прищурился, тяжело вздохнув.

— Ей нелегко. Но, думаю, она успокоится со временем, — сказал старик как бы убеждая себя и в сердцах добавил: — Хотя какое тут, к дьяволу, успокоение!

Судьба несчастной дочери покойного владыки клана Нибуро не могла не волновать. Да и следопыт чувствовал себя обязанным — девушка практически спасла ему жизнь. Да и не только ему…

— Вы позаботитесь о ней? — спросил князя.

Масамори сверкнул гордым взглядом.

— Синмэн был сыном моего друга. Не беспокойся. Я не оставлю ее одну. Ей сейчас нужна поддержка.

— Если нужна будет помощь, вы можете на меня рассчитывать, — сказал Икуно.

Танго кивнул и произнес с чувством:

— Я рад, что все наконец закончилось.

— Я тоже. Как сказал один человек: «Жить воспоминаниями — не лучший способ дружить с жизнью».

Танго стоял, бросив на рёнина долгий взгляд. Они поняли друг друга без слов. Никто из них не хотел ворошить прошлое. Разве что его темная тень теперь сменилась на светлую в их душах. И слёзы тоски превратились в светлую печаль.

— Ты знаешь, я тут подумал… — нерешительно произнес старик.

— Что? — спросил Икуно, видя растерянность на лице Масамори.

Танго задумчиво кивнул.

— Возможно, Матабей мудрее всех нас.

Уходя, Масамори обернулся напоследок:

— Прощай и… береги голову.

12

Завтра он будет уже далеко. Одним ударом развязаны узлы, плотно заперты двери. Забитые щели навсегда отрезали возможность прошлому сквозить холодными ветрами. Дань оплачена сполна. Завтра жизнь закружит вихрем и эта опустошенность, которая так чувствуется еще сегодня, завтра покажется призрачным облаком. Смешной сказкой, нелепым капризом. Дни лягут в привычную колею: будни, приветствия знакомых, случайные встречи, негодования по мелочам. Время полетит стрелой от тихих радостей первых весенних ливней до замерзшего хлеба на столе зимним утром. Все пойдет по давно заведенному кругу. Закат к рассвету, боль к радости. Завтра ему захочется вкусить этой новой жизни. Жизни без памяти. С нова искать и находить тайну в женщине, цветке, полете ястреба и тихом шелесте листьев. Читать жизнь как откровение. Ибо только так дышит его душа. И охваченный страстью открытий, он увидит в мягком повороте головы любимой, в тени ее улыбки вечный путь и вечную надежду. Закаты, которые в иные вечера своей трагичностью будили половодье внутренних рек, теперь мягким светом окутают тело и паутина вечерних лучей его заботливым прикосновением ляжет на ее усталые плечи. И он впервые откроет в себе желание заботиться и согревать. Ведь жизнь так хрупка.

А сейчас, прислонившись к бамбуковому столбу, Икуно смотрит на залитую сумерками долину. Пение цикад проноситься сквозь сердце мягкими волнами. Звезды вторят звукам полей гулким эхом безмолвия. Вечность смотрит глазами ребенка. Ребенка, который все еще хочет поиграть в жизнь. Ребенка, для которого нет ни прошлого ни будущего, ни связанного с ними страха. Для которого боль, холод, голод, — всего лишь слова.

— Уходишь?

Икуно поймал взгляд Кэйко. Ее глаза, красноречивые до безумия, мягко толкали под сердце. Печаль, боль, горечь — все было в пронзительном взгляде девушки.

— Мое время закончилось, — тихо сказал следопыт.

Кэйко скользила глазами по едва различимым в вечерних сумерках очертаниям самурая. Казалось, еще мгновение и тьма навсегда поглотит силуэт, в реальности которого девушка и так иногда сомневалась. Крест жизни оставил на поникших плечах Икуно глубокую отметину. Будто несколько прошедших дней поглотили собой столетие.

— А для меня? — спросила Кэйко. — Время тоже закончилось?

Следопыт молчал. Тишина висела в воздухе. Над окутаной тьмой долиной летело лишь пение цикад. Оставив без внимания вопрос девушки, Икуно вздохнул:

— Синмэн мертв. Мунисай мертв. Маса мертва. Нибуро… — Следопыт запнулся и продолжил: — Зачем я пришел сюда? Хоронить мертвых?

— Ты не в праве винить себя, — прошептала Кэйко, пытаясь угадать ход мысли самурая.

Икуно горько усмехнулся:

— Винить? Я не знаю, кто виноват. Знаю одно. За сорок лет я похоронил в себе достаточно жизней, чтобы узреть ее ценность. А мы убиваем и убиваем друг друга.

— Мунисай… Ты слишком привязался к нему.

Следопыт хранил молчание.

— Прости, я не тот, кто тебе нужен, — сказал после паузы.

— Ты боишься? — вдруг сказала Кэйко, сдерживая гнев.

— Что? — Икуно замер.

— Боишься терять… Я должна была догадаться.

— Не говори глупостей, — хмуро произнес следопыт.

— Конечно так легче. Никому ничем не обязан. Никакой боли. Ты трус, трус, — шептала девушка. — Боги мои, неужели я влюбилась в слюнтяя?

Кэйко схватила следопыта за руку.

— Попробуй только сказать, что ты меня не любишь, — с угрозой произнесла девушка.

— Я не люблю тебя, — сразу же ответил Икуно.

Кэйко онемела. Отчаяние пронеслось во взгляде девушки, но вдруг лицо гостьи просияло.

— Ах, так?! Так ты еще и врун?!

Кэйко влепила следопыту затрещину.

— А сейчас?!

Икуно качнул головой:

— Нет… не люблю.

Вторая последовала за первой.

— А теперь?

— Нет.

Третья продолжила серию.

— А вот так?..

— Ну, уже не знаю, — растеряно бросил Икуно, уворачиваясь от цепких рук.

— Ага. Теплее, — прорычала девушка.

Четвертый удар не достиг цели. Следопыт перехватил руку.

— Кажется я понял…

— Что ты понял?

— Понял, что… — Икуно медлил.

— Ну пожалуйста. Это ведь так просто, — взмолилась Кэйко.

Он все еще жил в плену воспоминаний. Голоса прошлого звучали в пении птиц и настойчиво стучали в двери его снов. Иттэй, Акиро, Маи. Он помнил каждый жест, каждую улыбку. И когда день слагал свои полномочия ночи эхо далеких лет его юности кружило над головой сладким тайфуном. И несмотря на боль, он был рад своей удаче — безумному счастью беглеца. Пусть призрачно мгновение, но столь прекрасно! Это все, что у него было, это все что он любил.

Слова застряли в горле. Следопыт прокашлялся.

— Кажется… я без ума от тебя.

Руки девушки обвили шею самурая:

— Вот ты и попался.

— Послушай, я ведь… — начал было Икуно.

— Молчи, — прошептала Кэйко. — Теперь ты мой. Ты не боишься смерти. Я научу тебя не бояться жизни.

Эпилог

За все время рассказа я не проронил ни слова. Однако ближе к концу повествования сдерживать свое нетерпение стало трудно.

— Откуда вам все это известно? — спросил я, не в силах скрыть недоверие.

Монах, склонившись к костру, грел задубевшие пальцы.

— Я услышал эту историю от одного человека, — сказал старик осторожно. — Много воды утекло с тех пор.

— Все это выглядит довольно… — я не решался на резкие выводы.

— Маловероятно? — с коварной улыбкой произнес гость.

— Нет, но… — попытался я оправдаться. — Мне трудно представить пример подобной преданности.

Монах сгреб рукой горсть сухих веток.

— Эти ветви когда-то были молодыми и зелеными и никто из них не мыслил, что их судьба — питать пламя костра.

— О чем вы?

— Пламя любви — это пламя высшей преданности, которая зарождается сама собой. Нет необходимости создавать идел и следовать ему. Любовь — самый естественный поток жизни. Сила ее сокрушительна. Она преображает наше сердце, побеждая страх и смерть.

В словах старика звучали мысли, противоречить которым мне было тяжело.

— Люди отчаянно пытаются отыскать идею, которая могла бы стоить преданности и служения. Но если они отыщут любовь в своем сердце, преданность придет вместе с ней.

Все это было сказано с жаром, который я никак не предполагал увидеть в смиренном служителе веры. Сила убеждений старика завораживала. И всему этому могло быть только одно объяснение. Я решился на мучавший меня вопрос.

— Скажите, Акиро — это вы?!

Догадка давно поселилась в моем сердце, но мне хотелось подтвердить или опровергнуть свои подозрения.

Старик поднял глаза и сказал с обезоруживающей простотой:

— Да.

Мы смотрели друг на друга и быть может впервые за долгое время беседы все сказанное стало преобретать реальный вес в моих глазах. Убеждения монаха, жар его сердца пусть на малую, но живую долю передались и мне.

— Все это было так давно, что я порой и сам не верю, — произнес старик с грустной улыбкой. — Хорошо, что я рассказал вам все это. Память изменяет все чаще и боюсь, что имена героев тех дней со временем канут в безмолвие веков.

— Вы встречались с Ямадзаки Икуно после всего? — спросил я.

— Да, нам довелось встретиться.

— Мне интересно, что случилось с Накано? Он вам не говорил?

— Говорил.

— И что же?

— Накано ушел в горы и стал отшельником, как и многие мастера меча до него. Самурай следовал традиции воинов.

— Он умер в одиночестве?

— Воины не умирают. Воины просто уходят.

Старик поднялся и закинул вязанку дров на плечи.

— Прощайте, — сказал монах. — И да будет ваша жизнь полной, как неиспитая чаша.

Я смотрел вслед старику с нескрываемой завистью. Жизнь этого человека была всепоглощающей страстью, преданность которой он пронес сквозь годы, храня в своем сердце. «Родина там — где сердце» — вспомнил я старое изречение. Смогу ли я найти в своей жизни такой же повод для радости? Наполнить каждый ее час осознанным действием, несмотря на мимолетность и призрачность. Быть достойным преданности и чести предков.

В надежде на то, что сон бабочки однажды должен закончиться, впервые за долгое время я подумал о том, что хочу вернуться домой, ведь единственная жажда которую мы несем сквозь годы — это жажда неутоленной любви.

* * *

Автор ищет ИЗДАТЕЛЯ.

Контакты: videocam@ukr.net

http://vk.com/tsendrovski

Scype: dan-ts

Примечания

1

Авторские права защищены.

2

Сайгё — странствующий монах и поэт (1118–1190).

3

Каллиграфия — искусство написания иероглифов.

4

Эдо — современное Токио.

5

Амида — одно из имен Будды.

6

Самурай — воин на службе у господина.

7

Матануки — обычай протыкать бедро мечом, демонстрируя смелость.

8

Чувство долга — преданность в услужении господину или семье.

9

Малый меч — или меч-спутник, один из двух мечей — оружия самурая.

10

Хакама — часть одежды, штаны.

11

Даймё — феодальный владыка.

12

Буси — воин.

13

Путь воина — постижение тайн мироздания через образ жизни воина.

14

Дома — воинственные кланы, сражавшиеся за право управления страной.

15

Большой меч — длинный клинок самурая, он же катана.

16

Чайная церемония — ритуал чаепития.

17

Хаси — палочки для еды.

18

Сакэ — вино.

19

Бонза — священник или служитель храма.

20

Хаори — короткая накидка.

21

Катана — длинный меч.

22

Кэндо — искусство поединка на мечах.

23

Кокоро — душа.

24

Кодекс чести — свод правил, регламентирующих моральный и служебный долг самурая.

25

Додзе — помещение для тренировок.

26

Татами — плотная соломенная циновка.

27

Сэппуку — самоубийство путем вскрытия живота.

28

Нефритовый ствол — поэтическое название полового органа.

29

Аваби — сьедобные моллюски.

30

Десятая луна — десятый лунный месяц.

31

Кайсяку — помощник при сэппуку, который наносит удар милости, отрубая голову.

32

Го — игра, в ходе которой игроки расставляют фишки на доске.

33

Сёги — японские шахматы.

34

Канон — богиня милосердия в буддизме.

35

Утитонин — телохранитель даймё.

36

Собачья смерть — самоубийство без разрешения господина.

37

Рёнин — самурай, уволенный со службы или потерявший господина.

38

Кимоно-косодэ — платье с короткими рукавами.

39

Токайдо — основная дорога между Эдо и Киото, проходящая недалеко от побережья Тихого океана.

40

Тсукиоми — одно из божеств синтоистского пантеона.

41

Андон — бумажный фонарь.

42

Дзёрури — сказания, читавшиеся нараспев.

43

Мамуси — ядовитая змея.

44

Хайку — стихотворный стиль.

45

Бусидо — путь воина.

46

Эдодзё — резиденция сёгуна.

47

Дзен — одно из направлений буддизма.

48

Жимолость — по преданию ветку жимолости оставляли юноши у дома возлюбленной в знак серьезных намерений.

49

Цейфуку — самоубийство после смерти господина — пример высшей верности.

50

Осё — употреблялось в обращении к священникам.

51

Хатамото — самурай в непосредственном услужении у сёгуна.

52

Мусаси — непобедимый мастер меча раннего периода Токугава.

53

Синто — национальная религия Японии, тесно переплелась с буддизмом.

54

Ханива — глиняная фигурка.

55

Бон — праздник в честь душ умерших.

56

Тэакияри — самурай среднего звания.

57

Сэй-Сёнагон — придворная дама, автор дневника «Записки у изголовья».

58

Миномуси — насекомое.

59

Басё — поэт, мастер хокку.

60

Сутра Совершенной Мудрости — буддийские священные писания.

61

Фудо — божество сионистского пантеона.

62

Ткачиха — дочь бога небесного свода из синтоистского пантеона. Пастух — возлюбленный Ткачихи, небесный пастух.

63

Театр Но — последний оплот эстетики самураев.

Content

Богдан Цендровский
ТАНЕЦ БАБОЧКИ

Пролог

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 3

1

2

3

4

5

6

Часть 4

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 5

1

2

3

4

5

Часть 6

1

2

3

4

5

Часть 7

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог

Примечания