Келли Риммер

Вещи, о которых мы не можем рассказать

Посвящается Дэниелу, у которого всегда есть отличные идеи

Kelly Rimmer

THE THINGS WE CANNOT SAY

Серия «В поисках утраченного счастья»

Печатается с разрешения литературных агентств

Jane Rotrosen Agency LLC и Andrew Nurnberg

Перевод с английского Марины Манучаровой

© 2019 Kelly Rimmer

© Манучарова, М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Советский Союз – 1942 год

Полуголодный, полузамерзший и одетый в лохмотья священник, который вел мою свадьбу, оказался весьма изобретательным: он благословил кусок заплесневелого хлеба, полученного на завтрак, чтобы тот мог послужить облаткой для причастия.

– Повторяй слова клятвы за мной. – Он улыбнулся. В глазах защипало, но я произнесла традиционную клятву онемевшими от холода губами.

– Я беру тебя, Томаш Сласки, в мужья и обещаю любить, почитать и уважать тебя, быть верной тебе и не оставлять тебя, пока смерть не разлучит нас, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я смотрела на свою свадьбу с Томашем как на маяк, точно так же, как моряк в бурном море устремляет свой взгляд на спасительный огонек на далеком берегу. В течение многих лет наша любовь давала мне силы жить, переносить все и бороться, и день нашей свадьбы должен был стать короткой передышкой от всех невзгод и страданий. Однако реалии того дня оказались совсем иными, и мое разочарование казалось больше, чем сам мир.

Мы должны были пожениться в величественной церкви нашего родного города. А вовсе не здесь, сразу за палаточным городком Бузулукского лагеря беженцев и военных, расположившись достаточно далеко от палаток, чтобы отвратительная вонь, исходившая от восьмидесяти тысяч отчаявшихся душ, не так сильно ощущалась в воздухе. Желание хотя бы на время избавиться от толпы и запаха стоило дорого: мы стояли на открытой местности, защищенные только ветвями куцей ели. Был не по сезону холодный день для осени, и время от времени с тяжелых серых небес падали крупные снежинки, чтобы растаять в наших волосах и одежде или создать еще больше грязи на земле вокруг наших ног.

Своих «друзей», окруживших нас, чтобы поздравить, я знала всего несколько недель. Все те люди, которые когда-то были важны для меня, оказались в концентрационном лагере, или умерли, или просто пропали. Мой жених неловко отказался от причастия – жест, который привел в замешательство бедного, доброго священника, но нисколько не удивил меня. Даже будучи невестой, я не смогла переодеться, на мне был единственный имеющийся комплект одежды, и к тому времени некогда простые процедуры – такие как купание – стали давно забытой роскошью. Нашествие вшей, охватившее весь лагерь, не пощадило ни меня, ни моего жениха, ни священника, ни кого-либо в небольшой толпе гостей. Все наше собрание постоянно двигалось и дергалось, отчаянно пытаясь унять непрекращающийся зуд.

Мои чувства притупились от потрясений, что было почти благословением, потому что, вероятно, это и спасло меня от слез во время церемонии.

Пани Кончаль была еще одной новоиспеченной, однако почти сразу стала очень близким другом. Она отвечала за сирот, и я трудилась вместе с ней на обязательных работах с момента прибытия в лагерь. Когда церемония закончилась, она вывела из толпы группу детей и одарила меня лучезарной улыбкой. Затем подняла руки, чтобы дирижировать, и вместе с импровизированным хором начала петь «Сердечну Матко» – гимн Возлюбленной Матери. Сироты, грязные, тощие и одинокие, как и я, в этот момент не казались грустными. Напротив, их полные надежды взгляды были сосредоточены на мне, и им не терпелось увидеть меня довольной. Мне ничего так не хотелось, как погрязнуть в ужасе моего положения, но надежда в невинных глазах взяла верх над моей жалостью к себе. Я заставила себя улыбнуться им всем яркой, гордой улыбкой, а затем дала себе обещание.

В этот день я не позволю себе слез. Если эти сироты столь великодушны и мужественны, несмотря на их ситуацию, то и я смогу.

После этого я сосредоточилась только на музыке и звуке великолепного голоса пани Кончаль, поднявшемся высоко над нами и окружившем нас пронзительным соло. Ее тембр был нежным и искренним, и она меняла мелодию, словно играла, принося мне что-то близкое к ощущению радости в момент, который обязан быть радостным, принося мне ощущение покоя в момент, который обязан быть мирным, и снова возвращая меня к вере, от которой я была готова отказаться.

И пока продолжалась эта песня, я закрыла глаза и подавила свой страх и сомнения, пока снова не смогла поверить, что разбитые осколки моей жизни однажды окажутся на своих местах.

Война отняла у меня почти все, но я не позволила ей поколебать мою уверенность в человеке, которого я любила.

Глава 1

Элис

У меня сегодня отвратительный день, но как бы плохо я себя сейчас ни чувствовала, я знаю, что мой сын чувствует себя хуже. Мы в продуктовом магазине в нескольких кварталах от нашего дома в Уинтер-Парке, штат Флорида. Эдди лежит на полу, его ноги дергаются, и он кричит во всю силу своих легких. Он компульсивно хватает себя за плечи, где уже начинают формироваться уродливые фиолетовые и красные синяки. Эдди весь заляпан йогуртом, потому что когда двадцать минут назад все это началось, он обрушил полки холодильника на пол, и теперь на плитках вокруг него лежат пакеты различных форм и размеров, создающих все больше грязи вокруг его дергающихся конечностей. Кожа его лица покрылась пятнами от напряжения, а на лбу выступили капельки пота.

За последние несколько лет Эдди сильно прибавил в весе из-за лекарств, которые принимает, и теперь он весит шестьдесят восемь фунтов – это больше половины моего веса. Я не могу поднять его и отнести в машину, как сделала бы раньше. И в те годы было нелегко переживать подобные срывы на публике, но тогда все было немного проще, потому что мы могли просто ретироваться.

Сегодняшняя катастрофа произошла, когда Эдди подошел к отделу йогуртов. У него относительно широкие предпочтения в йогуртах по сравнению с его сверстниками в специальной школе, которую он посещает. Он, по крайней мере, согласен есть и клубничный, и ванильный Go-Gurt[1]. Не может быть никаких замен на другую марку или упаковку – и нет смысла пытаться заправлять старые тюбики, потому что Эдди видит все насквозь. Это должен быть Go-Gurt. Он должен быть клубничным или ванильным. Он должен быть в тюбике.

Недавно кому-то в Go-Gurt неожиданно пришло в голову улучшить графический дизайн тюбиков – логотип изменился, а цвета стали более яркими. Я уверена, что никто в этой организации не представлял, что такое незначительное изменение однажды приведет к тому, что сбитый с толку семилетний мальчик в ярости разгромит целый ряд в супермаркете.

Для моего сына Go-Gurt существует только с прежней этикеткой, а эта новая наклейка означает лишь одно: Эдди больше не признает Go-Gurt как допустимую еду. Он знал, что мы собираемся в магазин за йогуртом, однако, придя сюда и взглянув на длинный ряд, он обнаружил много разных упаковок, но исключительно те, которые он идентифицирует как «не-йогурт».

Я стараюсь избегать подобных инцидентов, поэтому у нас дома в холодильнике всегда есть полка, целиком заставленная йогуртами. Если бы не недавняя госпитализация моей бабушки, я бы еще вчера, одна, пока Эдди был в школе, зашла в магазин, еще до того, как он съест последние два тюбика. И тогда мы не оказались бы перед фактом, что «йогурт и суп на исходе», и, черт возьми, единственная приемлемая для Эдди еда, что осталась в доме, это банка с супом, а он отказывается есть суп на завтрак.

Если честно, я не знаю, что мне теперь с этим делать. Единственное, что я четко понимаю, что если Campbell’s[2] когда-нибудь изменит дизайн своих банок с тыквенным супом, я свернусь в маленький комочек и откажусь жить.

Может быть, я больше похожа на Эдди, чем думаю, потому что одна проблема сегодня заставляет меня чувствовать, что я тоже могу растаять. Помимо Эдди и его сестры Паскаль бабушка Ханна – самый важный человек в моем мире. Мой муж Уэйд и мать Юлита, вероятно, возразили бы против этого заявления, но я разочарована ими обоими, так что сейчас я чувствую именно это. Моя бабушка, или Бабча, как я всегда ее называла, в настоящее время находится в больнице, потому что два дня назад за обеденным столом в доме престарелых у нее, как теперь выяснилось, случился небольшой инсульт.

И сегодня я провела все утро в спешке – носилась по дому, мчалась в машине, бежала к отделу йогуртов – все для того, чтобы мы с Эдди могли поскорее добраться до Бабчи, чтобы провести с ней время. Я даже не хочу признаваться себе, что, возможно, тороплюсь даже больше обычного, потому что пытаюсь максимально использовать то время, которое у нас с ней осталось. На фоне этой суматохи я все больше осознаю, что ее время истекает.

У Эдди практически нет экспрессивного языка – чаще всего он не может описать словами действия или предметы. Он прекрасно слышит, но его рецептивные языковые навыки слабы, поэтому, чтобы предупредить его, что сегодня вместо того, чтобы отправиться на вокзал смотреть поезда, как мы обычно делаем в четверг, мне пришлось придумывать визуальные символы, которые были бы ему понятны. Я встала в 5:00 утра, распечатала несколько фотографий, сделанных вчера в больнице, затем обрезала их и прикрепила к его расписанию, сразу после обозначения «еда», значка Publix[3] и «йогурт». Я написала социальный сценарий, в котором объяснила, что сегодня мы должны поехать в больницу, где увидимся с Бабчей, но она будет в постели и не сможет с нами поговорить, и что с ней все в порядке, и с Эдди все в порядке, и все будет хорошо.

Я осознаю, что большая часть утверждений в этом сценарии лживы. Я не наивна – Бабче девяносто пять лет, шансы на то, что она в этот раз выйдет из больницы, невелики, и она, вероятно, совсем не в порядке. Но я сказала Эдди именно то, что он хотел услышать. Я усадила его перед расписанием и сценарием и пробежалась по ним, пока Эдди не открыл на своем айпаде коммуникационную программу, которую он использует – аугментативное альтернативное коммуникационное приложение, сокращенно AAК. Это простая, но жизненно важная концепция: на экран выдается серия изображений для каждого слова, которое Эдди не может произнести. Нажимая на изображения, Эдди может озвучить эти слова. Сегодня утром он на мгновение опустил взгляд на экран, затем нажал кнопку «да», сообщая мне, что он понял то, что прочитал, по крайней мере, до некоторой степени.

Все было хорошо, пока мы не приехали сюда и не обнаружили, что упаковка изменилась. После того, как все случилось, ко мне не раз подходили – то обеспокоенный персонал, то покупатели.

– Мы можем помочь, мэм? – спрашивали они сначала, но я качала головой, объясняла, что у сына аутизм, и отпускала их на все четыре стороны. Затем предложения о помощи стали более настойчивыми: – Мы можем отнести его к вашей машине, мэм?

Тогда я объясняла, что он и в лучшие времена не очень любит, когда его трогают, а если бы к нему стала прикасаться куча незнакомых людей, ситуация ухудшилась бы в разы. На их лицах появлялось явное сомнение в том, что все может быть хуже, но рисковать они не собирались.

Затем мимо прошла женщина с одинаково одетыми, безупречно воспитанными, без сомнения, нейротипичными[4] детьми, сидящими в ее тележке. Когда она объезжала моего вышедшего из-под контроля сына, я услышала, как один из детей спросил ее, что с ним не так, и она пробормотала:

– Его просто нужно хорошенько отшлепать, дорогой.

«Конечно, – подумала я. – Его просто нужно отшлепать. Это научит его справляться с сенсорной перегрузкой и научит говорить. Может быть, если я отшлепаю его, он внезапно сможет самостоятельно воспользоваться туалетом, и я откажусь от навязчивой регламентированной процедуры, которую использую, чтобы предотвратить его недержание. Такое простое решение… Почему мне не пришло в голову отшлепать его семь лет назад?» Но как только я начала закипать, она взглянула на меня, и я встретилась с ней взглядом, прежде чем она отвернулась. Я уловила в ее глазах намек на жалость и – не было никакой ошибки – страх. Женщина покраснела, отвела взгляд, и это неторопливое путешествие с детьми в тележке превратилось в настоящий спринт к следующему ряду.

Люди говорят подобные вещи, потому что это заставляет их чувствовать себя лучше в такой, несомненно, очень неловкой ситуации. Я ее не виню – я ей даже завидую. Я хотела бы быть такой же самоуверенной, но семь лет воспитания Эдисона Майклза не научили меня ничему, кроме смирения. Я делаю все, что в моих силах, обычно этого недостаточно, и так оно и будет.

Управляющий подошел несколько минут назад.

– Мэм, мы должны что-то сделать. Он уже нанес ущерб на сотни долларов, и к тому же ситуация беспокоит других покупателей.

– Я вся внимание, – ответила я, пожимая плечами. – Что вы предлагаете?

– Мы можем вызвать «Скорую помощь»? Это приступ болезни, верно?

– И как вы думаете, что они сделают? Усыпят его?

Его глаза заблестели.

– Они могут это сделать?

Я хмуро взглянула на него, и его лицо снова вытянулось. Некоторое время мы стояли в неловком молчании, затем я вздохнула, словно он убедил меня.

– Вызывайте «Скорую», – произнесла я с понимающей улыбкой, должно быть, немного напугавшей его, потому что он отступил от меня. – Давайте просто посмотрим, как Эдди справится с визитом медиков. Я уверена, что ревущие сирены, униформа и еще больше незнакомцев не слишком ухудшат ситуацию. – Я помолчала, потом невинно посмотрела на него. – Верно?

Менеджер ушел, бормоча что-то себе под нос, но он, должно быть, дважды подумал, вызывать ли «Скорую», поэтому сирен все еще не слышно. Вместо этого в обоих концах прохода теперь стоят явно смущенные продавцы, вежливо объясняющие покупателям ситуацию и предлагающие выбрать за них любые товары, которые им нужны, чтобы они не ходили рядом с моим шумным, неуклюжим сыном.

Что касается меня, то сейчас я сижу на полу рядом с ним. Я хочу быть стойкой и спокойной, но периодически всхлипываю, потому что независимо от того, сколько раз это происходит, это крайне унизительно. Я перепробовала все что могла, чтобы разрядить ситуацию, и все мои попытки провалились. Все закончится только тогда, когда Эдди устанет.

В общем-то мне следовало подумать, прежде чем рисковать, приводя его сегодня в продуктовый магазин. Я не уверена, что он полностью понимает, что означает этот визит в больницу, но чувствует: что-то не так. Не в первый раз я жалею, что не могу устроить Эдди в школу на полный день вместо двух раз в неделю – расписание, на которое нам пришлось согласиться. Если бы только я могла отвезти его сегодня в школу и приехать сюда одна, или хотя бы убедила своего мужа Уэйда остаться дома и присмотреть за ним…

У Уэйда встреча. У него всегда бывают встречи, особенно когда отсутствие встреч означает, что ему придется остаться наедине с Эдисоном.

– Простите…

Я устало поднимаю глаза, ожидая увидеть еще одного сотрудника, предлагающего «помощь». Однако передо мной стоит пожилая женщина – хрупкая, с добрыми серыми глазами и поразительным голубым оттенком волос. Если отбросить эту голубизну, она очень похожа на мою Бабчу – невысокая и худая, нарочито стильная. У этой женщины в руках яркая сумочка, и она одета с головы до ног во взрывоопасные цветочные принты, вплоть до тканевых туфель «Мэри Джейн», украшенных герберами. Бабча тоже надела бы такие туфли.

Даже сейчас, когда ей далеко за девяносто, Бабча предпочитает одежду с безумными цветами или диковинными кружевами. У меня такое чувство, что если бы эти две женщины встретились, они бы сразу подружились. Я чувствую, как от осознания этого щемит в груди, и меня охватывает нетерпение.

«Поторопись, Эдди. Нам нужно спешить. Бабча больна, и нам необходимо ехать в больницу».

Женщина одаривает меня нежной улыбкой и заговорщически открывает свою сумочку.

– Как вы думаете, что-нибудь из этого может помочь? – Она достает из своей сумки коллекцию маленьких безделушек: красный шарик, синий леденец на палочке, крошечную деревянную куклу и маленький деревянный дрейдл[5]. Женщина присаживается на корточки рядом со мной, затем высыпает все на пол.

Я уже пыталась отвлечь Эдди, так что знаю – это не сработает, но доброта во взгляде женщины едва не доводит меня до слез. Когда я смотрю в ее глаза, я вижу сочувствие, понимание и ни намека на жалость. Это прекрасная и, к сожалению, редкая вещь, когда кто-то понимает мою ситуацию, а не осуждает ее.

Я бормочу фальшивые слова благодарности и перевожу взгляд с женщины на Эдисона, пытаясь понять, не ухудшило ли это ситуацию. Однако теперь он кричит чуть тише и своими опухшими, полными слез глазами настороженно наблюдает за женщиной. Он так любит Бабчу. И, возможно, сейчас тоже видит сходство.

Я киваю в сторону женщины, и она поднимает шарик. Эдди никак не реагирует. Она поднимает куклу, и снова выражение его лица остается напряженным. Затем – леденец, результат тот же. Я уже полностью потеряла надежду, когда она взяла дрейдл, поэтому удивлена, что плач Эдди немного стихает.

На каждой стороне выгравированы красочные еврейские иероглифы, и женщина проводит пальцем по одному из них, затем ставит дрейдл на пол и изящно взмахивает запястьем. Он начинает вращаться, и цвета гипнотически сливаются в яркое размытое пятно.

– У моего внука тоже расстройство спектра[6], – тихо говорит она мне. – Я, по крайней мере, имею представление о том, насколько сложна ваша ситуация. Дрейдлы – любимые игрушки Брейдена…

Эдди пристально смотрит на дрейдл, пока тот вращается. Его вопли прекратились. Слышны только тихие, прерывистые рыдания.

– Вы знаете, что это значит на иврите? – тихо спрашивает меня женщина. Я качаю головой, и она негромко произносит: – Это аббревиатура, означает «Чудо великое было там».

Мне хочется сказать этой женщине, что я больше не верю в чудеса, но, похоже, теперь я не слишком уверена в своей правоте, потому что одно из них, кажется, разворачивается прямо передо мной. Эдди теперь почти молчит, если не считать случайного шмыганья носом или эхом отдающегося всхлипа. Вращение дрейдла затухает, пока он не начинает качаться, а затем опрокидывается набок. Я слышу резкий прерывистый вдох.

– Милый мальчик, ты знаешь, что это такое? – тихо спрашивает женщина.

– Он не разговаривает, – вмешиваюсь я, но Эдди выбирает именно этот момент, чтобы порыться в своем мешке со смущающими аутическими трюками, переводит взгляд на меня и хрипло произносит:

– Я люблю тебя, Эдди.

Женщина смотрит на меня, и я пытаюсь объяснить:

– Это просто… Это называется эхолалия… Он может произносить слова, но за ними нет смысла. Он просто повторяет то, что слышал от меня, – он не знает, что это значит. Это его добрый способ сказать «мамочка».

Женщина одаривает меня еще одной нежной улыбкой, ставит дрейдл прямо рядом с Эдди, снова запускает его и ждет. Сын смотрит в безмолвном изумлении, и к тому времени, как дрейдл падает набок во второй раз, он совершенно спокоен. Я нащупываю его айпад, загружаю AAК, затем нажимаю кнопки «закончить» и «машина», прежде чем повернуть экран к Эдди. Он садится, затем с трудом поднимается на ноги и выжидающе смотрит на меня.

– Вот и все, милая, – шепчет женщина. Она наклоняется, поднимает дрейдл и передает его Эдди, приговаривая: – Какой умный мальчик, так замечательно успокоился. Твоя мама, должно быть, очень гордится тобой.

– Спасибо вам! – говорю я незнакомке.

Она кивает, коротко касается моего предплечья и негромко произносит:

– Вы хорошо справляетесь, мамочка. Никогда не забывайте об этом.

Поначалу ее слова кажутся банальными. Я вывожу Эдисона из магазина с пустыми руками, если не считать неожиданного сокровища, полученного от незнакомки. Я пристегиваю его к автокреслу, сделанному по специальному заказу, что необходимо, несмотря на его размеры, потому что с одним только ремнем безопасности он не будет сидеть достаточно спокойно. Я сажусь на свое место и смотрю на него в зеркало заднего вида. Он, спокойный и неподвижный, изучает дрейдл, и он, как всегда, за миллион миль отсюда, а я устала. Я всегда устаю.

«Вы хорошо справляетесь, мамочка. Никогда не забывайте об этом».

Я редко плачу из-за Эдди. Я люблю его. Я забочусь о нем. Я никогда не позволяю себе жалеть себя. Я как алкоголик, который не пьет ни капли. Я знаю, что как только я открою шлюзы для жалости к себе, я почувствую вкус к этому, и это уничтожит меня.

Но сегодня моя бабушка в больнице, а добрая женщина в туфлях с герберами показалась ангелом, посетившим меня в трудную минуту, как если бы ее прислала Бабча. И что, если это последний подарок моей бабушки, потому что она вот-вот ускользнет?

Теперь моя очередь сорваться. Эдди играет со своим дрейдлом, держа его прямо перед лицом и очень медленно вращая в воздухе, будто пытается понять, как он работает. Я всхлипываю. Я даю себе восемь роскошных минут слез, потому что через восемь минут будет 10:00 утра, и мы выбились из задуманного графика на целый час.

Часы в машине продолжают отсчитывать время, и я решаю перестать раскисать – и я это делаю: просто беру и выключаю жалость. Я вытираю нос бумажной салфеткой, прочищаю горло и завожу машину. Как только я включаю зажигание, мой телефон подключается к машине, и на сенсорном экране у рулевого колеса появляются пропущенные сообщения от моей мамы.

«Где ты?»

«Ты обещала быть к 9:00. Ты все еще едешь?»

«Элис, позвони мне, пожалуйста, что происходит?»

«Бабча очнулась, но поторопись, потому что я не знаю, как долго она будет в сознании».

И последнее от Уэйда:

«Прости, что не смог сегодня взять выходной. Ты не сердишься?»

А мы еще даже не добрались до больницы. Это будет долгий день.

Глава 2

Алина

Томаш Сласки был полон решимости стать врачом, как и его отец, но я всегда считала – он рожден рассказывать истории. После того, как он рассказал мне тщательно продуманную историю о спасении из озера принцессы-русалки, пока весь наш город спал, я решила, что однажды выйду за него замуж. Мне было девять, а Томашу двенадцать, но мы уже были хорошими друзьями, и в тот день я решила, что он мой. Спустя несколько лет он тоже стал воспринимать меня как свою, и к тому времени, когда я закончила седьмой класс и моя семья больше не могла позволить себе отправлять меня в школу, у Томаша появилась устоявшаяся привычка навещать меня дома.

Как и большинство знакомых мне детей, я бросила школу и пошла работать в поле вместе с родителями – хотя в отличие от большинства таких детей я никогда не делала по-настоящему тяжелой работы. Я была самым младшим ребенком, и даже когда наступил и прошел переходный возраст, я осталась тонкокостной и всего лишь пяти футов ростом. Все остальные в моей семье были высокими и сильными, и, несмотря на то что мои братья-близнецы были всего на четырнадцать месяцев старше меня, моя семья никогда по-настоящему не переставала относиться ко мне как к ребенку. Я не слишком возражала против этого, пока это означало, что близнецы выполняли всю тяжелую работу на ферме.

Томаш был из более богатой семьи и давно собирался поступить в университет, поэтому он оставался в средней школе гораздо дольше, чем большинство в нашем районе на юге Польши. Даже когда наши пути разошлись, он регулярно поднимался на холм между нашими домами, чтобы встретиться со мной, и каждый раз, когда он приезжал, он очаровывал всю мою семью эпатажными историями, произошедшими с ним на неделе.

Даже в детстве и подростковом возрасте у Томаша была манера говорить, заставляющая верить, что все возможно. Именно это его качество понравилось мне в первую очередь – он открыл мне мир бесконечных возможностей и при этом наполнил его магией. Если бы не Томаш, я бы никогда даже не задумалась о существовании жизни за пределами нашей деревни, но как только мы полюбили друг друга, исследование этой жизни в его компании стало почти всем, о чем я могла думать.

Я так хотела, чтобы мы поженились до того, как он отправится учиться на врача! Тогда бы у меня имелась возможность уехать с ним в город. В большей степени потому, что я не могла вынести мысли о расставании, и, конечно, мне не терпелось покинуть семейную ферму. Мой дом находился сразу за окраиной небольшого городка Тшебиня, где отец Томаша Алексей работал врачом, а его мать Юлита – школьной учительницей, пока не умерла при родах, когда на свет появилась его сестра Эмилия. Я была уверена, что моя настоящая жизнь находится за пределами того маленького мира, в котором мы существовали, но не было никакого способа сбежать, кроме замужества, для которого я была еще слишком молода – в то время мне исполнилось только пятнадцать. Лучшее, на что я могла надеяться: однажды Томаш вернется за мной.

Были выходные – последние перед тем, как Томаш должен был уехать, поздней весной 1938 года. Время имеет свойство размывать наши воспоминания, но некоторые из них слишком чисты даже для разрушительных последствий минувших лет. И события того воскресенья так же свежи в моей памяти сейчас, как и на утро следующего дня. Возможно, это просто побочный эффект того, что я годами хранила их очень близко к сердцу, прокручивая в голове снова и снова, будто любимый фильм. Даже сейчас, когда я порой с трудом понимаю, где нахожусь или какое сегодня число, я уверена, что все еще помню мельчайшие подробности того дня – каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый запах и каждый звук. Весь день тяжелые серые тучи низко висели в небе. Почти неделю лил непрекращающийся дождь, так что мои сапоги были сильно заляпаны то ли навозом, то ли грязью. Все это время погода казалась унылой, но к вечеру воскресенья подул жестокий ветер, и она стала по-настоящему суровой.

Пока я болтала с Томашем, мои братья Филип и Станислав работали на холоде, поэтому родители настояли, чтобы перед ужином уходом за животными занялась я. Я отчаянно сопротивлялась, пока Томаш не взял меня за руку и не потащил за собой.

– Ты такая избалованная. – Он негромко рассмеялся.

– А ты говоришь, как мои родители, – пробормотала я.

– Ну, может быть, это и правда. – Он оглянулся на меня, не ослабевая хватки, но обожание в его взгляде было неоспоримым. – Не волнуйся, избалованная Алина. Я все равно люблю тебя.

При этих словах я ощутила такой прилив гордости и удовольствия, что все остальное перестало иметь значение.

– Я тоже тебя люблю, – проговорила я, и он потянул меня чуть резче и быстрее, так что я почти врезалась в него, а он в самую последнюю секунду коварно поцеловал меня.

– Ты храбрец, раз осмелился на это, когда мой отец так близко. – Я усмехнулась.

– Возможно, я храбрец, – ответил он. – Или, возможно, любовь сделала меня глупцом. – При этих словах он бросил слегка встревоженный взгляд в сторону дома, просто чтобы убедиться, что мой отец нас не видит, и когда я расхохоталась, снова поцеловал меня.

– Хватит веселья и игр, – сказал он. – Давай покончим с этой работой.

Мы справились довольно быстро, пора было идти в дом, чтобы укрыться от ужасной погоды. Я двинулась прямиком к входной двери, но Томаш поймал меня за локоть и беспечно произнес:

– Давай поднимемся на холм.

– Что?! – выдохнула я, мои зубы стучали от холода. Он между тем улыбался, и я хмыкнула. – Томаш! Может быть, я слегка избалована, но ты определенно сумасшедший.

– Алина, moje wszystko, – проговорил он, и это меня зацепило – всегда цепляло, потому что это ласковое обращение означало «мое все», и каждый раз, когда он так меня называл, у меня слабели колени. Взгляд Томаша стал очень серьезным, когда он произнес: – Это наш последний вечер перед разлукой, и я хочу побыть наедине с тобой, прежде чем мы сядем ужинать с твоими родителями. Пожалуйста!

Холм представлял собой поросшую деревьями вершину. Это был самый конец длинной, тонкой полоски густого леса, оставленной нетронутой просто потому, что земля здесь была такой каменистой, а вершина такой крутой, что использовать ее в сельском хозяйстве не представлялось возможным. Этот холм защищал мой дом и земли нашей фермы и служил барьером между нашим спокойным существованием и городской жизнью в Тшебине. От вершины до здания, в котором размещались семья Томаша и медицинская практика его отца, было пятнадцать минут быстрой ходьбы, а иногда (когда он не должен был быть там со мной) – восемь минут бега.

Сколько себя помню, холм всегда был нашим местом – местом, где мы могли наслаждаться окружающим видом и обществом друг друга. Это было место, где мы могли уединиться, прячась в укромных уголках поляны между деревьями. Сидя на самой вершине, рядом с длинным плоским валуном, мы могли своевременно обнаружить кого угодно из представителей нашей семьи, ищущего нас, особенно младшую сестру Томаша, Эмилию, которая как по наитию появлялась всякий раз, когда наша страсть могла выйти из-под контроля.

В тот вечер, пока мы поднимались по склону и достигли вершины, скудный дневной свет исчез, и внизу замерцали тусклые огни домов Тшебини. Когда мы устроились на валуне, Томаш обнял меня и крепко прижал к груди. Он дрожал, и поначалу я решила, что это от холода.

– Это глупо. – Я негромко рассмеялась, поворачивая к нему голову. – Мы тут можем простудиться насмерть, Томаш.

Его руки сжались вокруг меня, совсем чуть-чуть, он глубоко вздохнул и заговорил:

– Алина, твой отец дал нам разрешение и свое благословение на свадьбу, но нам нужно подождать несколько лет… к тому времени я уже заработаю немного денег, чтобы обеспечить тебя. У нас будет время подумать о деталях позже… Просто знай, что, о каких бы местах ты ни мечтала, я найду способ отвезти тебя туда, Алина Дзяк. Мы сможем жить хорошо… – Его голос прервался, и он прочистил горло, прежде чем прошептать: – Я подарю тебе хорошую жизнь.

Я была удивлена и обрадована этим предложением, но на какое-то мгновение почувствовала себя неуверенно, поэтому немного отстранилась от него и осторожно спросила:

– Но откуда ты знаешь, что все равно захочешь быть со мной, после того как познакомишься с жизнью в большом городе?

Он слегка подвинулся, так, чтобы мы могли смотреть друг на друга, и обхватил мое лицо ладонями.

– Все, что я знаю, и все, что мне нужно знать, это то, что всякий раз, когда мы расстаемся, я отчаянно скучаю по тебе, и уверен, что ты чувствуешь то же самое. Это никогда не изменится – неважно, что произойдет во время учебы в университете. Мы с тобой созданы друг для друга, так что приедешь ли ты ко мне или я вернусь домой, чтобы остаться с тобой, – неважно, мы всегда найдем путь друг к другу. Сейчас всего лишь небольшой перерыв, но ты увидишь. Время, проведенное порознь, ничего не поменяет.

Томаш, как обычно, сочинил одну из своих удивительных историй – только на сей раз это была история нашей будущей жизни и обещание, что мы, несмотря ни на что, будем вместе.

Я видела все в своем воображении, словно это уже произошло. В тот момент я знала, что мы поженимся, у нас будут дети и мы состаримся вместе. Я была потрясена любовью, которую испытывала к Томашу, и то, что я могла видеть такую же отчаянную любовь, отражавшуюся в его глазах, казалось чудом.

Я была самой счастливой девушкой в Польше, самой счастливой девушкой на Земле! Я встретила замечательного мужчину, и он ответил мне такой же глубокой любовью, как моя. Он был умен, добр, красив, а еще у Томаша Сласки были самые удивительные глаза на свете. Они были поразительного оттенка зеленого, и они всегда слегка искрились, как будто он про себя наслаждался озорной тайной. Я притянула его ближе и уткнулась лицом ему в шею.

– Томаш, – прошептала я сквозь слезы счастья. – Я всегда собиралась ждать тебя. Даже до того, как ты попросил меня об этом.

* * *

На следующее утро отец повез меня в город, чтобы попрощаться с Томашем перед его отъездом в Варшаву. Теперь мы были помолвлены, и это была веха в нашей жизни, которую взрослые уважали, поэтому мы впервые обнялись на глазах у наших отцов. Алексей нес чемодан сына, а Томаш крепко держал свой билет на поезд. Эмилия, несмотря на громкие рыдания, в одном из своих красивых цветастых платьев выглядела как картинка. Я суетилась вокруг Томаша на платформе, теребя лацкан его пальто и поправляя спадающие густые песочные волосы.

– Я напишу тебе, – пообещал мне Томаш. – И буду приезжать домой так часто, как смогу.

– Знаю, – ответила я.

Выражение его лица было мрачным, но глаза сухими, и в тот день я тоже была полна решимости быть мужественной, пока он не скроется из виду. Он поцеловал меня в щеку, пожал руку моему отцу. Попрощавшись со своим отцом и сестрой, Томаш взял чемодан и вошел в вагон. Когда он высунулся из окна, чтобы помахать нам, его взгляд был прикован к моему. Я заставила себя улыбаться, пока поезд не утащил его из вида. Алексей коротко обнял меня и хрипло проговорил:

– Однажды ты станешь мне прекрасной дочерью, Алина.

– Нет, папа, из нее получится прекрасная сестра! – запротестовала Эмилия. Она напоследок судорожно всхлипнула и драматично шмыгнула носом, а потом взяла меня за руку и, можно сказать, вырвала из объятий Алексея. У меня не было большого опыта общения с детьми, но слабость, которую я питала к Эмилии, в тот момент возросла в геометрической прогрессии, стоило ей посмотреть на меня своими блестящими зелеными глазами. Я поцеловала ее в макушку, притянула к себе.

– Не переживай, малышка. Я буду твоей сестрой даже сейчас, пока мы ждем возвращения Томаша.

– Я знаю, что он не хотел расставаться с тобой, Алина, и знаю, что тебе тоже тяжело, – пробормотал Алексей. – Но Томаш мечтал быть врачом еще до того, как научился читать… нам пришлось его отпустить. – Он помолчал, откашлялся и спросил: – Ты будешь навещать нас, пока Томаша не будет, правда?

– Конечно, буду! – пообещала я. Во взгляде Алексея была затаенная печаль, и они с Томашем были так похожи – те же зеленые глаза, те же песочные волосы, даже телосложение одинаковое. Видеть Алексея грустным было все равно что видеть грустным Томаша в далеком будущем, и мне была ненавистна сама мысль об этом, поэтому я еще раз нежно обняла его. – Вы уже моя семья, Алексей, – проговорила я. Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, как раз в тот момент, когда Эмилия многозначительно прочистила горло. – И ты тоже, малышка Эмилия. Я обещаю, что буду навещать вас при любой возможности, пока Томаш к нам не вернется.

Мой отец был серьезен на обратном пути на ферму, а мама в тот вечер в своем обычном стоическом стиле беспокоилась из-за моей хандры. Когда я рано легла спать, она появилась в дверном проеме между моей комнатой и гостиной.

– Я буду стойкой, мама, – солгала я, вытирая глаза, чтобы избежать ее упреков за мои слезы. Поколебавшись, она вошла в комнату и протянула мне руку. В ее мозолистой ладони было надежно спрятано обручальное кольцо, простое, но толстое золотое кольцо, которое она носила столько, сколько я себя помнила.

– Когда придет время, мы сыграем свадьбу в городской церкви, и Томаш сможет надеть это кольцо тебе на палец. Мы не так уж много можем дать тебе, но это кольцо принадлежало моей матери, и мы с отцом прожили в браке двадцать девять лет. Хорошие времена, плохие времена – кольцо словно охраняло нас, давая силы держаться. Я передаю его тебе, чтобы оно в будущем принесло удачу и вам, но я хочу, чтобы ты хранила его у себя уже сейчас, чтобы, пока ты ждешь, оно напоминало тебе о жизни, которая ждет тебя впереди.

Закончив свою речь, она развернулась на каблуках и закрыла за собой дверь, будто знала, что я еще немного поплачу, и не могла этого вынести. Я спрятала кольцо в ящике с одеждой, под стопкой шерстяных носков. Каждый вечер перед сном я брала это маленькое колечко в руку и подходила к окну.

Я смотрела на холм, который стал свидетелем стольких прекрасных моментов с Томашем, и крепко прижимала это кольцо к груди, молясь Матери Марии, чтобы Томаш был в безопасности, пока он не вернется ко мне.

Глава 3

Элис

Когда мы входим в гериатрическое отделение, Эдди замечает Бабчу, немедленно вырывает руку из моей крепкой хватки и бежит в ее комнату.

– Эдди! – кричит он на бегу. – Эдди, дорогой, ты хочешь что-нибудь поесть?

Иногда эхолалия – проклятие моего существования. Бабча постоянно предлагает Эдисону – и всем остальным – еду, и поэтому теперь, когда он видит Бабчу, он подражает ей. Это безобидно, когда мы одни. Когда мы на публике и он говорит с этим поддельным польским акцентом, это звучит так, как будто он насмехается над ней. Медсестра, проверяющая капельницу Бабчи, хмуро смотрит на него, и я хочу объяснить ей, что происходит, но я слишком поражена видом самой Бабчи. Она приподнялась, и ее глаза открыты. Это большое улучшение по сравнению с полубессознательным состоянием, в котором она была прошлой ночью, пусть даже она явно все еще очень слаба и тяжело опускается на подушки.

– Привет, Эдисон! – Я слышу, как мама вздыхает, когда догоняю Эдди уже в палате.

Сын смотрит на маму, бормочет себе под нос: «Прекрати это делать, Эдди!»

Мама молчит, но ее неодобрение ощутимо, как всегда, когда эхолалия Эдди напоминает нам всем, что фраза, которую он больше всего ассоциирует с ней, является ругательной. Потом она переводит взгляд на меня и выговаривает:

– Элис, ты невероятно опоздала!

Я не чувствую угрызений совести, игнорируя ее приветствие, учитывая, что оно в равной степени состоит из социальной вежливости и критики. И это является точным соотношением в любой попытке общения, предпринятой моей матерью. Юлита Сласки-Дэвис сочетает в себе массу достоинств: пожизненный марафонец, уважаемый судья окружного суда, воинствующий борец за гражданские свободы, заядлый защитник окружающей среды; семидесятишестилетняя женщина, которая не собирается в ближайшее время уходить с работы. Люди постоянно говорят мне, что она вдохновляет, и я понимаю их точку зрения, потому что она впечатляющая женщина. Единственное, кем она не является, так это милой бабушкой по материнской линии, и именно поэтому нам с Эдди гораздо легче общаться с Бабчей.

Я занимаю место рядом с Эдди у кровати своей бабушки и беру ее руку. Обветренная кожа ее пальцев холодна, поэтому я накрываю ее другой ладонью и пытаюсь немного согреть.

– Бабча, – бормочу я. – Как ты себя чувствуешь?

Бабча издает звук, который ближе к ворчанию, чем к членораздельной речи, и в ее глазах отражается страдание, когда она натыкается на мой пристальный взгляд. Мама нетерпеливо вздыхает.

– Если бы ты приехала раньше, то уже знала бы, что, хотя она очнулась, не похоже, что она слышит. Эти медсестры ничего не знают. Я жду, когда доктор скажет мне, что, черт возьми, происходит.

Медсестра, стоявшая рядом, поднимает брови, но не удостаивает взглядом ни маму, ни даже меня. Посмотри она на меня, я бы виновато поморщилась, но медсестра явно полна решимости выполнить свою работу и выйти из палаты как можно быстрее. Она нажимает последнюю кнопку на регуляторе капельницы, касается руки моей бабушки, чтобы привлечь ее внимание. Бабча поворачивает к ней лицо.

– Ну, вот, Ханна, – мягко говорит медсестра. – Теперь я оставлю тебя с твоей семьей. Просто позвони, если я тебе понадоблюсь, хорошо?

Эдди отпихивает меня, как только медсестра уходит, и неуклюже пытается взять Бабчу за руку. Когда я позволяю ему это, он сразу же успокаивается. Я смотрю на Бабчу и вижу, как она ему улыбается. Я всегда считала, что мои отношения с бабушкой уникальны. Она практически воспитывала меня на разных этапах моего детства; для моей матери карьера всегда была на первом месте. Но какими бы особенными они ни были, наши отношения не являются звеном в той цепи, которая связывает ее с Эдди. В мире, который не понимает моего сына, у него всегда была Бабча, которой все равно, понимает она его или нет – она просто обожает его таким, какой он есть.

Теперь я внимательно, оценивающе разглядываю ее, как будто могу просканировать ее взглядом и осознать степень повреждения ее разума.

– Ты слышишь меня, Бабча? – спрашиваю я, и она поворачивается ко мне, но яростно хмурится, сосредоточиваясь. Ее единственная реакция – это слезы, которые подступают к ее глазам. Я бросаю взгляд на маму, которая стоит неподвижно, крепко сжав челюсти.

– Мне кажется, она слышит, – говорю я маме, которая колеблется, а затем предлагает новую версию:

– Ну, тогда… возможно, она нас не узнает?

– Эдди, – говорит Эдди. – Эдди, дорогой, ты хочешь что-нибудь поесть?

Бабча поворачивается к нему и улыбается усталой, но прекрасной улыбкой, которая сразу же вызывает соответствующую улыбку у моего сына. Он отпускает руку Бабчи, бросает свой айпад на кровать рядом с ее ногами и пытается взобраться на постель.

– Эдди, – раздраженно говорит мама. – Не делай этого. Бабча нездорова. Элис, ты должна остановить его. Здесь не детская площадка.

Но Бабча старается принять сидячее положение и широко раскрывает руки навстречу Эдди, и, глядя на это, замолкает даже мама. Я фиксирую спинку кровати и помогаю убрать с дороги различные шнуры, пока мой очень крепкий сын забирается к своей очень хрупкой прабабушке. Бабча медленно и осторожно отодвигается, целенаправленно освобождая ему место рядом с собой. Он прижимается к ней и закрывает глаза, а когда она снова опускается на подушку, то прижимается щекой к светлым волосам Эдди. Затем Бабча тоже закрывает глаза и вдыхает его запах, как будто он новорожденный ребенок.

– Мне кажется, она определенно узнает Эдди, – тихо говорю я.

Мама нетерпеливо вздыхает и проводит рукой по жестким прядям своих аккуратных седых волос. Я сажусь на стул рядом с кроватью и лезу в сумку за телефоном. На экране появляется еще одно сообщение от Уэйда.

«Элли, мне действительно очень жаль. Пожалуйста, напиши мне и дай знать, что с тобой все в порядке».

Я знаю, что поступаю несправедливо, но я все еще разочарована из-за того, что он сегодня не помог мне. Я хмурюсь и думаю о том, чтобы выключить телефон, но в последнюю секунду смягчаюсь и отвечаю:

«У меня был очень плохой день, но я в порядке».

* * *

Прошло много времени, прежде чем к нам подошла женщина средних лет в медицинском халате, которая жестом пригласила нас присоединиться к ней за столом медсестер. Эдди снова держит дрейдл перед своим лицом и совсем не реагирует на меня, когда я отворачиваюсь от кровати, поэтому я оставляю его в покое.

– Я доктор Чанг, врач Ханны. Я хотела рассказать вам о ее состоянии.

Сегодня состояние Бабчи стабильно, но врачи считают, что инсульт поразил в ее мозге языковые центры. Она, конечно, может слышать, но она не реагирует на вопросы или инструкции, и необходимо провести дальнейшее тестирование. Позади нас я слышу айпад Эдди, когда роботизированный голос приложения AAК объявляет: дрейдл.

Я не обращаю особого внимания на Эдди, только настолько, чтобы слегка удивиться, как ему удалось выяснить, как называется его новое сокровище. В его приложении для визуального языка перечислены тысячи изображений, которые он может использовать для определения понятий, которые ему могут понадобиться для общения, но дрейдл вряд ли будет в разделе «наиболее часто используемые». Пару секунд я наслаждаюсь моментом, ощущая гордость среди паники, вызванной, казалось бы, бесконечными плохими новостями от доктора Чанг. Может быть навсегда, требуется дополнительное тестирование, сканирование, эта ситуация не совсем необычна, к сожалению, высока вероятность дальнейших ухудшений. Планы на конец жизни?

«Мне нравится дрейдл, – говорит айпад Эдди. – Твоя очередь».

Я вздрагиваю и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на кровать, где Эдди повернул айпад к моей бабушке. Сейчас он сидит, прислонившись спиной к спинке кровати. Я не знаю, что я ожидаю увидеть, но я удивлена, когда Бабча медленно поднимает руку и стучит по экрану.

«Мне… нравится…»

Я прерываю доктора, хватая ее за предплечье, она вздрагивает и отшатывается от меня.

– Извините, – выдыхаю я. – Просто… посмотрите…

Доктор и мама поворачиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бабча нажимает следующую кнопку. Мама резко втягивает воздух.

«…дрейдл… тоже».

Бабча нажимает на кнопки медленно и с очевидным трудом, но в конце концов она выражает себя просто отлично.

«Бабче больно?» – спрашивает теперь Эдди.

«Бабча боится», – печатает бабушка.

«Эдди боится», – печатает сын.

«Эдди… в порядке. – Бабушка водит пальцем. – Бабча… в порядке».

Эдди кивает и сползает обратно на кровать, чтобы снова положить голову на плечо Бабчи.

– Он аутист? – спрашивает доктор.

– Да, он в аутическом спектре, – поправляю я ее. Терминология на самом деле не имеет особого значения, но для меня это важно, потому что мой сын – больше чем ярлык. Сказать, что он аутист, неверно: аутизм – это не то, кто он есть, это часть того, кто он есть. Это пустые слова для того, кто не живет рядом с этим расстройством каждый день, и доктор смотрит на меня безучастно, будто она даже не понимает различия. Я чувствую, как горят щеки. – Он невербален. Он использует аугментативное альтернативное коммуникационное приложение, чтобы общаться. Бабча уже привыкла говорить с ним таким образом, хотя обычно она делает это гораздо быстрее.

– Это из-за проблемы с ее рукой, – перебивает меня мама и снова смотрит на доктора. – Я же сказала вам, что у нее нарушена двигательная функция правой стороны.

– Я помню, и мы занимаемся этим вопросом, – говорит врач и, помолчав, признается: – Мы не склонны использовать технологии с пожилыми пациентами в подобных ситуациях, большинство из них понятия не имеют, как к ним подступиться. Так что как бы это ни было сложно, по крайней мере, у вашей мамы есть преимущество благодаря тому, что она знакома с этим устройством. Я поговорю с логопедом. Это хорошо.

– Нет, не хорошо, – снова раздражается мама. – Не хорошо, что моей матери приходится говорить через чертово приложение для айпада! Достаточно того, что нам приходится использовать эту отвратительную штуку для Эдди. Как долго это будет продолжаться? Как вы собираетесь это исправить?

– Юлита, в этих…

– Судья Сласки-Дэвис! – поправляет врача моя мама, а я вздыхаю и поворачиваюсь к кровати. Бабча ловит мой взгляд и кивает в сторону айпада, поэтому я спокойно оставляю доктора разбираться с матерью. Бабча нажимает кнопку «Твоя очередь», и я забираю у нее гаджет.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я. Бабушка берет айпад и листает экраны, пока не находит нужные изображения. Затем отвечает, медленно и осторожно:

«Бабча в порядке. Нужна помощь».

Она сразу же протягивает мне айпад, явно желая увидеть мой ответ, но я понятия не имею, что ей сказать или даже как попросить у нее дополнительную информацию о том, что ей нужно. Я перевожу взгляд с экрана айпада на ее лицо и ловлю нетерпение в ее голубых глазах. Она жестом просит меня снова передать ей гаджет, что я и делаю, и она начинает листать экран за экраном. Она находит значок лупы, нажимает на него, и айпад говорит «Найти», но затем она возвращается к прокрутке. Ее взгляд сужается. Ее губы сжимаются. Капли пота выступают на ее морщинистом лбу, и проходит еще больше времени, пока на ее щеках постепенно появляется румянец. Она нажимает кнопку «Найти» снова и снова, а затем рычит и толкает айпад ко мне. Ее разочарование ощутимо, но я не знаю, что делать. Мама и доктор все еще спорят, а Эдди, свернувшись калачиком рядом с Бабчей, катает дрейдл по простыне, будто это игрушечный поезд. Я беспомощно смотрю на бабушку, и она поднимает руки, как бы говоря, что тоже не знает. Тогда я начинаю водить пальцем по экранам наиболее часто используемых значков Эдди, каждый раз останавливаясь, чтобы она могла проверить, есть ли там то, что ей нужно. Примерно через минуту после этого меня посещает новая мысль. Я открываю приложение на странице с новым значком, и как только я это делаю, Бабча нетерпеливо выхватывает устройство обратно. Она находит фотографию молодого человека, затем начинает печатать, медленно и тщательно, не указательным пальцем, а безымянным и мизинцем. Это неудобно, и ей требуется несколько попыток, чтобы правильно сформулировать слово, но ей удается, она нажимает кнопку «Сохранить» и с гордостью показывает мне.

«Томаш».

– Как она? – спрашивает меня мама с порога. Я смотрю на нее снизу вверх и обнаруживаю, что доктор ушел, возможно, за крепким напитком.

– Это медленно, но она использует устройство. Она только что попросила меня…

До меня доходит, о чем на самом деле спрашивает Бабча, и мое сердце замирает.

– О нет, Бабча, – шепчу я, но слова бессмысленны. Если инсульт повредил ее рецептивные навыки[7], то она во многом в той же лодке, что и Эдди; произнесенные слова сейчас не имеют для нее никакого значения. Я снова встречаюсь с ней взглядом, и в ее глазах блестят слезы. Я растерянно перевожу взгляд с нее на экран, но совершенно не представляю, как сказать ей, что ее муж умер чуть больше года назад. Па до семидесяти лет был блестящим детским хирургом, до восьмидесяти преподавал в Университете Флориды, но как только он вышел на пенсию, слабоумие овладело им, и после долгого, жалкого упадка он умер в прошлом году.

– Бабча… он… он… гм…

Она яростно качает головой и снова нажимает на кнопки.

«Найти Томаш».

Снова прокручивает экран.

«Нужна помощь».

«Чрезвычайная ситуация».

«Найти Томаш».

Затем, пока я все еще пытаюсь понять, как с этим справиться, она выбирает другую серию значков, и устройство считывает мне бессмысленное сообщение:

«Бабча огонь Томаш».

У нее дрожат руки. Ее лицо сурово нахмурено, но в ее взгляде решимость. Я нежно кладу руку ей на предплечье, и когда она поднимает на меня глаза, я медленно качаю головой, но в ее глазах отражаются только смятение и разочарование.

Я тоже смущена и расстроена – и внезапно злюсь, потому что жестоко, несправедливо видеть эту гордую женщину такой растерянной.

– Бабча… – шепчу я, и она нетерпеливо вздыхает и стряхивает мою руку со своей. Моя бабушка обладает безграничной глубиной сочувствия, и она беззаветно любит – но она самая сильная женщина, которую я знаю, и ее, кажется, совершенно не смущает моя неспособность общаться с ней. Она возвращается к прокрутке страниц с иконками на экране айпада, пока ее лицо не проясняется. Снова и снова она повторяет этот процесс, старательно формируя предложение. В течение следующих нескольких минут мама идет за кофе, и я наблюдаю, как Бабча пытается освоить этот неуклюжий способ общения. Теперь ей легче, когда все значки находятся на вкладке «Недавно использованные», и вскоре она просто нажимает одни и те же кнопки снова и снова.

«Нужна помощь. Найти… коробка… идти домой. Хочу домой».

Я подавляю вздох, беру гаджет и объясняю ей, что «Бабча сейчас в больнице. Поэтому пойдем домой позже».

Это языковой шаблон, который я должна использовать со своим сыном, и я делаю это автоматически: сначала это, потом что-то еще, тем самым объясняя ему последовательность событий и время, потому что он не имеет об этом понятия без указаний, инструкций и расписаний. Общение через AAК чертовски ограничено! С Эдди я привыкла к ограничениям, потому что это все, что у нас когда-либо было, и это намного лучше, чем ничего. Пока он не научился читать и пользоваться AAК, вся наша жизнь была серией срывов, вызванных непреодолимым разочарованием из-за того, что он замкнулся в себе и не в состоянии общаться.

Проблема сейчас в том, что с Бабчой я привыкла к бесконечной свободе устного общения, и необходимость прибегать к приложению AAК внезапно кажется невероятно плохой заменой.

Бабча выхватывает айпад обратно и возобновляет свои требования.

«Нужна помощь».

«Найти Томаш».

«Дом».

«Коробка».

«Сейчас».

«Помощь».

«Коробка».

«Фотоаппарат».

«Бумага».

«Бабча огонь Томаш».

Мама пересекает палату и протягивает мне кофе, затем возвращается и встает в ногах кровати.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Я не знаю, – признаюсь я. Бабча бросает на нас обеих нетерпеливый взгляд и повторяет команды, а когда мы все еще не реагируем, она включает звук до упора и нажимает кнопку повтора. Этому трюку она научилась у моего сына, который делает то же самое, когда пытается добиться своего.

«Найти Томаш».

«Коробка».

«Фотоаппарат. Бумага. Коробка».

«Сейчас, сейчас. Чрезвычайная ситуация. Сейчас».

«Найти Томаш. Сейчас».

«Бабча огонь Томаш».

– Господи! Она действительно забыла, что Па умер, – шепчет мама, и я смотрю на нее. Маму сложно назвать ранимой, но сейчас ее лицо напряжено, и мне кажется, что я вижу слезы в ее глазах. Я медленно качаю головой. Бабча, похоже, твердо решила, что ей не требуется, чтобы я напоминала ей о смерти Па. Так что не думаю, что мама права.

«Найти Томаш».

«Найти коробка».

«Коробка. Найти. Сейчас. Нужна помощь».

– О! – внезапно ахает мама. – У нее была коробка с сувенирами. Я не видела ее много лет – с тех пор, как мы перевезли их в дом престарелых, после того как Па заболел. Она либо на складе, либо у нее там. Может быть, это то, чего она хочет, может быть, она хочет фотографию Па? В этом есть смысл, не так ли?

– Ну да, – соглашаюсь я. Волна облегчения расслабляет мышцы, о напряжении которых я даже не подозревала. – Хорошая мысль, мам.

– Я могу поехать и попытаться найти коробку, если ты останешься с ней?

– Да, конечно, – говорю я и беру айпад. Я нажимаю на фотографию мамы, и на айпаде появляется надпись «Нэнни», поэтому я вздрагиваю и начинаю редактировать метку на фотографии, но Бабча нетерпеливо отмахивается от моей руки. Наши взгляды встречаются, и она криво улыбается мне, будто говорит: «Малыш, я больна, но не глупа». Я испытываю такое облегчение от этой улыбки, что наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, а затем нажимаю еще несколько кнопок.

«Нэнни ищет коробку сейчас».

Бабча удовлетворенно вздыхает и нажимает кнопку «Да», затем кладет руку мне на предплечье и сжимает. В данный момент она не может говорить, но она всю мою жизнь была моей путеводной звездой, так что я все равно слышу ее голос в своей голове.

«Хорошая девочка, Элис. Спасибо».

Глава 4

Алина

В те дни получать информацию было не слишком просто, поэтому до меня доходили только обрывочные сведения о подготовке к войне. Тшебиня находилась довольно близко к границе с Германией, и мой город оказался не застрахован от идеологии, набиравшей силу в соседней стране. Ненависть, подобно какому-то потустороннему зверю, проявлялась в локальных актах насилия и притеснения, направленных против еврейских граждан, и набирала силу по мере того, как жаждущие власти подпитывали ее риторикой и пропагандой.

Только сейчас, оглядываясь назад с мудростью возраста, я вижу, что предупреждающие знаки были разбросаны по всей нашей простой жизни уже тогда. Я помню, как впервые услышала, что еврейские друзья в Тшебине были ограблены, подверглись нападению или их имущество было разгромлено. Мои родители были потрясены таким ходом событий, и к тому времени мой отец ясно и откровенно дал нам, детям, понять свое мнение об отношениях между еврейской и католической общинами Тшебини. «Поляк – это поляк», – часто говорил он, потому что для моего отца традиции и религия человека не имели значения, его интересовали только характер и трудовая этика. Но это была не та точка зрения, которую разделяло все наше сообщество, и уродливые проявления антисемитизма приводили в ярость моего в целом мягкого отца.

Летом 1939 года мы с отцом отправились в город. Мама испекла для Алексея и Эмилии буханку хлеба с маком, и я положила ее в корзинку, где уже лежали яйца. Это стало обычной частью моего распорядка дня – я отправлялась к ним на обед раз в неделю, и мама всегда передавала для них немного еды. Мне это казалось странным, учитывая, что Алексей был богат, а мы бедны, но моя мама следовала традициям, и она не представляла, что мужчина способен организовать еду для себя и своей дочери.

В тот день мы с отцом поехали на повозке в город, в магазин товаров для дома. Он зашел внутрь, чтобы заняться своими делами, а я прошла три квартала до медицинской клиники, чтобы передать корзину с гостинцами помощнице Алексея. Я знала, что отец ненадолго задержится, поэтому сразу побрела обратно в магазин.

Я шла и мечтала о Томаше. За тот год, что он прожил в Варшаве, у нас вошло в привычку писать друг другу письма, а во время своих каникул в середине года он провел дома две восхитительные недели. В тот день была моя очередь писать ответ, я размышляла о том, что ему рассказать, и была настолько погружена в свои мысли, что, подойдя к магазину и услышав, как кричит мой отец, страшно испугалась. Я обеспокоенно заглянула в дверь и обнаружила, что он ведет горячую дискуссию с Яном Голашевским, нашим соседом, отцом Юстины, девушки Филипе. Как раз в этот момент Юстина выскочила из магазина. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и обняла.

– В чем дело? – спросила я, но слова вырвались как выдох, потому что я уже подозревала ответ.

– О, мой отец обвиняет во всем евреев, а твой отец их защищает. – Юстина устало вздохнула одновременно со мной и пожала плечами. – Все тот же старый спор, который они всегда вели, только сегодня более жаркий из-за скопления.

– Скопления? – повторила я в замешательстве. Юстина смерила меня пристальным взглядом, схватила за локоть и притянула к себе.

– Скопления людей на границе, – прошептала она, как будто мы делились скандальной сплетней. – Ты должна знать! Вот почему очень многие запасаются.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – призналась я, и, прежде чем мой отец вернулся, Юстина торопливым шепотом сообщила, что гитлеровская армия нацелилась на нас; вторжение теперь кажется неизбежным.

– Не могу поверить, что твои родители не предупредили тебя, – прошептала она.

– Они обращаются со мной, как с ребенком, – простонала я, качая головой. – Они думают, что им нужно защитить свой хрупкий маленький цветок от новостей, которые могут меня расстроить.

Я достаточно знала о ситуации с нацистским режимом, чтобы нервничать, но тем не менее растерялась от такой новости. Нацелилась на нас? Чего они могут от нас хотеть? Юстина предложила ответ еще до того, как я задала этот вопрос.

– Мой отец говорит, что это из-за евреев. Он говорит, что если бы у нас в стране не было так много евреев, Гитлер оставил бы нас в покое. Ты же знаешь, какой он, Алина. Отец всегда винит евреев. И ты знаешь, какой твой отец…

– Поляк – это поляк, – ошеломленно прошептала я, автоматически повторяя слова, прежде чем снова сосредоточиться на своей подруге. – Но, Юстина, ты уверена? Мы действительно собираемся вступить в войну?

– О, не волнуйся, – проговорила Юстина, одарив меня уверенной улыбкой. – Все говорят, что у нацистов почти нет боеприпасов и польская армия быстро разгромит их. Отец совершенно уверен, что все закончится в течение нескольких недель.

И в этот момент я словно прозрела: впервые я поняла недавнюю лихорадочную активность моих родителей и братьев, и я наконец осознала их ошеломляющую настойчивость в консервации различных припасов, задолго до того, как мы обычно это делали. Когда мой отец направил подводу обратно к нашему дому, я обратила внимание, что даже дороги необычно оживлены, и это не было признаком того, что горожане радуются теплой погоде: скорее, люди переезжали. Люди будто существовали в другом режиме – все куда-то спешили. Некоторые направлялись в Варшаву или Краков, предполагая, что в крупных городах будет безопаснее. Казалось, никто не знал, что делать, но не в нашей национальной природе было оставаться на месте и ждать катастрофы, поэтому люди продолжали действовать. С моих глаз словно спала пелена, и мне казалось, что жители моего города суетятся, как муравьи перед бурей.

– Это правда? Про вторжение?

– Тебе не нужно беспокоиться об этом, – хрипло сказал отец. – Когда придет время беспокоиться, мы с мамой дадим тебе знать.

В тот вечер я села и написала Томашу совсем другое письмо, чем планировала. Целую страницу я просто умоляла его вернуться домой.

«Не пытайся быть храбрым, Томаш. Не жди страшного. Просто возвращайся домой — и будешь в безопасности».

Теперь я не совсем понимаю, с чего я решила, учитывая нашу близость к границе, что дом будет для нас безопасным местом. Но в любом случае Томаш не вернулся.

Все развалилось так быстро, что даже если он и отправил мне ответное письмо, оно так и не дошло. Мне показалось, что привычная жизнь рухнула в одночасье.

1 сентября 1939 года меня пробудил от глубокого сна звук дребезжащего стекла в окне моей спальни. Сначала я не узнала звук приближающихся самолетов. Я даже не осознавала, что мы в опасности, пока не услышала, как отец кричит из комнаты рядом со мной.

– Проснись! Мы должны добраться до сарая! – кричал он хриплым спросонья голосом.

– Что происходит? – отозвалась я, откидывая одеяло и соскальзывая с кровати. Я едва успела открыть дверь своей спальни, когда вдалеке раздался первый из множества взрывов, и окна снова задребезжали, на этот раз сильнее. В нашем крошечном доме было темно, но когда мама распахнула входную дверь, внутрь хлынул лунный свет, и я увидела, как братья бегут к ней. Я знала, что мне тоже нужно бежать, но мои ноги не двигались – возможно, я все еще была в полусне, или, возможно, это было потому, что все происходящее походило на ужасный кошмар, и я никак не могла заставить себя сдвинуться с места. Филипе добрался до входной двери, заметил меня и пересек маленькую гостиную, чтобы взять меня за руку.

– Что происходит? – повторила я, когда он потащил меня к сараю.

– Нацисты сбрасывают бомбы с самолетов, – мрачно сказал мне Филипе. – Мы подготовились, и у нас есть план, Алина. Просто делай, как говорит отец, и у нас все будет хорошо.

Он втолкнул меня в сарай вслед за Станиславом, отцом и мамой, и как только мы оказались внутри, отец закрыл за нами тяжелую дверь. Кровь застучала в висках от внезапной темноты, но затем я услышала скрип петель открывающейся в полу задвижки.

– Только не в подвал, – запротестовала я. – Пожалуйста, мама…

Руки Филипе опустились мне на плечи, и он подтолкнул меня к отверстию, мама схватила меня за запястье и потянула вниз. Ее пальцы впились мне в кожу, и я отчаянно отстранилась, пытаясь отступить назад.

– Нет, – запротестовала я. – Мама, Филипе, вы же знаете, что я не могу туда спуститься…

– Алина, – настойчиво произнес Филипе. – Что страшнее – темнота или бомба, упавшая тебе на голову?

Я позволила им утащить меня вниз, в удушающую темноту. Когда я погрузилась в тесное пространство, звук моего сердцебиения показался мне неестественно громким. Я поползла по грязному полу, чтобы найти угол, села, обхватив руками колени. Когда раздавался следующий раунд гулких раскатов, я невольно вскрикивала. Довольно скоро я сидела на грязном полу в позе эмбриона, зажав уши руками. Особенно громкий взрыв потряс весь подвал, и когда на нас посыпалась пыль, я обнаружила, что рыдаю от страха.

– Это был наш дом? – выдавила я сквозь слезы, когда на мгновение наступила тишина.

– Нет, – ответил отец, его тон был мягко упрекающим. – Мы поймем, когда это коснется нашего дома. Это в Тшебине: они, вероятно, бомбят железнодорожную линию… может быть, промышленные здания. У них нет причин разрушать наши дома. Скорее всего, мы в безопасности, но будем прятаться здесь, пока это не прекратится, просто чтобы быть уверенными.

Филипе и Станислав сели по обе стороны от меня, а затем подвал снова наполнился давящей тишиной, когда мы замерли в ожидании следующего взрыва. Но, к нашему удивлению, послышались более приятные звуки.

– Привет?! – раздался далекий приглушенный голос. – Мама? Отец?

Мама вскрикнула от радости и открыла люк, затем забралась наверх, чтобы помочь моей сестре Труде и ее мужу Матеушу спуститься в подвал. К моему огромному облегчению, отец включил масляную лампу, чтобы осветить им путь. Как только мы все снова оказались в безопасности в подвале, мама и Труда обнялись.

– Что нам теперь делать? – спросила я, затаив дыхание. Все обернулись ко мне.

– Ждать, – пробормотала мама. – И молиться.

* * *

Большую часть того первого дня мы провели, прижавшись друг к другу, спрятавшись в подвале под сараем. Самолеты прилетали, улетали и возвращались, снова и снова. Позже мы узнали, что за те долгие часы, что мы прятались, на наш регион было сброшено несколько сотен бомб. Бомбардировки были эпизодическими, непредсказуемыми и жестокими. С моей позиции в подвале взрывы вблизи, вдали и повсюду вокруг нас звучали так, как будто конец света происходил прямо над нашим сараем.

Большинство людей понятия не имеют, на что на самом деле похож затянувшийся ужас. Я тоже не знала до того дня. В этой жуткой темноте я обливалась по́том часами, часами и часами, уверенная, что в любую секунду на нас упадет бомба, что в любую секунду подвал обрушится, что в любую секунду в дверях появится человек с оружием, чтобы забрать мою жизнь. Я не чувствовала себя комфортно в замкнутом пространстве даже в лучшие времена, но в тот день я ощутила такой глубокий страх, о котором даже не подозревала, что он возможен. В тот день я снова и снова мысленно переживала свою смерть. Такая крайняя тревога не подчиняется обычным эмоциональным закономерностям; она не устает, она не исчезает, к ней невозможно привыкнуть. Спустя восемь часов после начала воздушных ударов я оставалась такой же ошеломленной, как в первый момент, и была полностью убеждена, что единственным концом для страха будет конец самой жизни.

Бомбардировки прекратились в начале следующего дня. Сперва мы не осмеливались вздохнуть с облегчением, потому что обычно эти перерывы длились недолго. На этот раз прошли долгие минуты, и спустя некоторое время даже звук двигателей самолета затих в благословенной тишине. Филипе отчаянно хотелось сбегать на соседнюю ферму, чтобы проведать Юстину и ее семью. Это было всего в нескольких сотнях футов – он заверил нас, что пойдет вдоль леса, прячась за деревьями, и вернется меньше чем через полчаса. Мама и папа поворчали, но в конце концов позволили и как и следовало ожидать, как только разрешение было получено, Станислав решил, что он пойдет с братом.

Все остальные высунулись в дверной проем сарая, чтобы подышать свежим воздухом, и поскольку небо все еще было ясным, мы оставались там до возвращения близнецов. Отец и Матеуш сидели в дверях; мама, Труда и я расположились позади них. Пока мы ждали, Труда и мама тихо беседовали, но я молчала, во рту у меня слишком пересохло для болтовни.

Как и было обещано, братья ушли меньше чем на полчаса, но они вернулись заметно потрясенные, и сначала я подумала, что случилось худшее. Подойдя к сараю, они примостились у дверных косяков по обе стороны от отца и Матеуша. Были и хорошие новости – семья Голашевских не пострадала. Но Ян съездил в Тшебиню во время последнего короткого перерыва в бомбардировках. Он видел, как местные жители ходят по улицам, оплакивая потерю своих семей; видел детей с такими тяжелыми травмами, что Филипе не мог вынести повторения деталей; видел десятки горевших домов.

Несколько часов, проведенных в подвале, я была охвачена тревогой, и моя собственная безопасность полностью завладела моими мыслями, но когда брат передал рассказ Яна, меня охватил новый страх. Я мгновенно поняла последствия серьезных повреждений в Тшебине и риски для Алексея и Эмилии. Медицинская клиника находилась недалеко от городской площади – как раз там, где дома стояли наиболее плотно. И если они были мертвы, это означало, что когда в один прекрасный день Томаш вернется, его не будет ждать семья. Внезапно все свелось к осознанию последствий этих событий для Томаша.

– Алексей… – прохрипела я. Все повернулись ко мне, и я увидела печаль в их глазах. – С Алексеем и Эмилией все должно быть в порядке! По-другому не может быть!

– Если с Алексеем все в порядке, он ухаживает за ранеными… – пробормотала мама.

Я могла себе это представить – Алексей прятался во время бомбежки, а затем появился, чтобы помочь раненым, но если это было правдой, то кто утешал и защищал Эмилию? Я пережила бомбардировки в окружении всей своей семьи – и это все еще было самым ужасным опытом в моей жизни. А ей было семь лет, и в отсутствие Томаша у нее оставалсятолько отец, так что если он был занят или даже ранен…

– Мы должны забрать Эмилию! – выпалила я, и Филипе нетерпеливо вздохнул.

– Как? Кто знает, когда вернутся самолеты?

– Но если Алексей занят тем, что помогает людям, с кем будет девочка? Она, возможно, одна! Пожалуйста, отец! Пожалуйста, мама, мы должны что-то сделать!

– Мы ничего не можем сделать, Алина, – мягко сказал отец. – Мне очень жаль. Что будет, то будет.

– Мы станем молиться, – заявила мама. – Это все, что мы можем.

– Нет! – воскликнула я, яростно мотая головой. – Ты должен пойти и забрать ее, отец. Ты должен! Она ребенок – совсем одна в этом мире. Она тоже моя семья! Пожалуйста!

– Алина! – застонала Труда. – Ты просишь о невозможном. Сейчас очень опасно ходить в город.

Я не могла позволить бросить ребенка одного, даже когда мольбы моих родителей о молчании сменились резкими требованиями, чтобы я прекратила эту тему. Когда я заплакала и пригрозила отправиться в путешествие сама, Филипе поднялся с земли и отряхнул брюки. Мама запричитала:

– Не будь глупцом, Филипе! Ты уже однажды искушал судьбу…

– Алина права, мама. Мы будем хуже нацистов, если бросим эту маленькую девочку на произвол судьбы, пока ее отец работает, спасая жизни.

– Если она вообще жива, Филипе. Ты можешь добраться до города и обнаружить, что они погибли, – пробормотал отец себе под нос.

– Отец! Не говори таких вещей! – Я задохнулась.

– Я с ним, – заявил Стани.

– Думаю, мне тоже стоит поехать, – тихо произнес Матеуш. Настала очередь Труды возмутиться, но он мягко добавил: – Заодно я посмотрю, как там наш дом. Мы с мальчиками будем действовать быстро и осторожно. Мы можем сразу пойти назад, если услышим, что самолеты возвращаются, – ты же сама знаешь, вчера нам потребовалось всего десять минут, чтобы добраться сюда.

Мама яростно выругалась и всплеснула руками:

– Вы пытаетесь убить меня, мальчики! Вы уже однажды искушали судьбу и выжили. Теперь вы просто пытаетесь заставить мое сердце от страха перестать биться!

– Мама, мы просто делаем то, для чего ты нас воспитывала, – сухо сказал Филипе. – Мы пытаемся поступать правильно.

– Но что, если бомбежка начнется снова…

– Фаустина, – теперь голос Матеуша звучал тверже, – мы с вами слышали взрывы. Они летят во все стороны, даже на запад, где нет ничего, кроме фермерских домов, – самолеты нацелены не только на город. Поэтому здесь мы не в большей безопасности, чем в городе.

Спорить с этим было бессмысленно, и вскоре они ушли. Отец велел им бежать на холм и на несколько минут спрятаться в лесу, чтобы убедиться в отсутствии самолетов на горизонте, прежде чем они окажутся на поляне с другой стороны. Как только ребята ушли, сестра и родители устремили на меня обвиняющие взгляды, и я почувствовала, что краснею.

Внезапно мне с запозданием пришло в голову, что я вынудила братьев и шурина рисковать жизнью, и все это в надежде, что я смогу уберечь Томаша от горя. Но я любила Эмилию и Алексея и искренне боялась за их безопасность. Я не жалела, что убедила своих братьев отправиться на их поиски – меня страшило только одно: что мой поступок мог привести к невообразимой потере. Я попыталась объясниться с оставшимися членами семьи:

– Я просто…

– Лучше тебе помолчать, пока они не вернутся, – решительно перебила меня Труда. – Сиди там, Алина Дзяк, и сосредоточь свою энергию на молитве о том, чтобы ты только что не убила наших братьев и моего мужа.

Именно это я и сделала. Когда братья в первый раз покинули подвал, минуты тянулись медленно, но сейчас был совершенно новый уровень пытки. В конце концов тишину нарушил детский плач. Мы все выбежали из сарая и увидели близнецов, бок о бок спускающихся с холма, Матеуш следовал за ними по пятам с Эмилией на руках. Она рыдала, громко и безутешно.

– О, малышка! – воскликнула сестра и бросилась из сарая к мужу. Он осторожно передал Эмилию в протянутые руки Труды, и та немедленно начала утешать девочку.

– Ш-ш-ш, все в порядке, малышка. Теперь с тобой все будет в порядке.

Как только они оказались в пределах досягаемости сарая, мама подошла к Труде и нежно провела рукой по щеке Эмилии, подняла пристальный взгляд на меня. Мама явно была очень грустной, но и задумчивой, когда на меня смотрела.

Меня быстро отвлекли от маминого взгляда продолжающиеся рыдания Эмилии. Я вопросительно взглянула на своих братьев, и Филипе поспешно покачал головой:

– С Алексеем все в порядке. В клинике тоже все нормально, если не считать нескольких разбитых окон.

– Но в доме Алексея есть раненые… и что еще хуже… очередь людей, ожидающих помощи по всей улице. – Матеуш подошел ко мне и заговорил очень осторожно, его голос был низким и мягким. – Эмилия видела, как пострадала одна из ее школьных подруг… Она очень испугалась, убежала и спряталась в шкафу. Алексей сказал, что раненые приходили в дом с тех пор, как началась бомбежка, и у него не было времени утешить дочь. Он был очень благодарен нам и спросил, можем ли мы оставить ее у себя, пока ситуация не станет безопаснее. Это может занять несколько дней.

– Конечно, можем, – тихо пробормотала мама. Она забрала Эмилию у Труды и подержала ее мгновение, потом передала малышку мне. Труда и Матеуш обнялись, а мама осыпала поцелуями лица братьев. – Вы слишком храбры.

Эмилия обвила руками мою шею. Она прижалась заплаканным лицом к моему плечу. Девочка дрожала всем телом и шумно дышала между всхлипываниями.

– Алина, шум был такой громкий… В магазин мистера Эриксона попала бомба, и наш дом задребезжал, и все стекла разбились…

– Я знаю…

– А Майя из моей школы уснула, и ее мама кричала, и папа никак не мог ее разбудить, и я не понимаю, почему у нее на лице было так много крови. Почему там было так много крови?

– Тс-с, тише, – прошептала мама. Труда подошла ко мне, ее обеспокоенный взгляд был прикован к Эмилии. Она обняла меня за плечи, нежно опустила на землю и свернулась калачиком рядом со мной. Я уложила Эмилию к нам на колени, и когда стала гладить ее по спине, Труда запела. Мама сидела напротив, внимательно наблюдая за нами.

– Просто отдохни, малышка, – мягко произнесла она. – Теперь ты в безопасности.

– А как же Томаш? – просипела девочка, ее тихий голос все еще был слабым и неровным. – Он совсем один в Варшаве. Что будет с моим братом?

Все промолчали, и я напряглась, а затем бросилась утешать ее. Или, возможно, я пыталась утешить себя.

– Варшава так далеко, – твердо сказала я. – Самолеты, вероятно, даже не могут летать так далеко. Лучше, чтобы его здесь не было, Эмилия. Там он наверняка будет в большей безопасности.

* * *

В последующие дни мы толпились у отцовского радиоприемника, чтобы послушать последние новости. Поскольку он был простейшим кристаллическим устройством, которое близнецы собрали несколько лет назад, его мог слушать только один человек с помощью жестяных наушников. Я толкалась среди остальных, ожидая своей очереди, вот только потом всегда сожалела о тех минутах, которые провела у радио, потому что новости никогда не были утешительными. Разрушались целые города, но маленькие истории причиняли больше всего боли. Мы слышали бесконечные рассказы о фермерах, расстрелянных на своих полях с самолетов из пулеметов, и даже одну ужасную историю о дедушке, который собирал последние овощи, когда пилот сбросил бомбу прямо на него. Эта история красноречиво рассказала мне о мощи захватчиков и о том, как плохо вооружена наша страна – мы были просто крестьянами, стоящими в грязи, совершенно беззащитными перед мощными взрывчатыми веществами, сброшенными с воздушных боевых машин непостижимо полными ненависти пилотами.

Через несколько дней после бомбардировок в нашем районе появились нацистские войска, потому что оборона местной армии была быстро сломлена. После этого бомбардировки прекратились, зато самолетов стало еще больше, только теперь они пролетали над нами, однако не возвращались, и почему-то это было еще хуже. Вскоре начали прибывать грузовики, с грохотом проезжая по городу, еще не останавливаясь, но уже одним своим присутствием обещая, что в один прекрасный день все, что осталось нетронутым после бомбежки, все равно будет уничтожено. Мужчины из моей семьи совершили еще одну поездку в город и снова вернулись угрюмые.

– Повсюду развешаны объявления, – пробормотал отец.

– Завтра в полдень состоится городское собрание, и мы все должны присутствовать. – Матеуш перевел взгляд на Труду. – Мы должны вернуться домой сегодня вечером, любовь моя. Возможно, если мы будем в доме, мы сможем защитить его.

– Защитить его от нацистов? – спросила она несколько недоверчиво. – Каким образом? Голыми руками?

– Пустой дом в городе уязвим, Труда, – сказал он. – Кроме того, нацисты нарушили национальную границу. Как ты думаешь, этот маленький холм сможет их сдержать? Теперь, когда бомбардировки прекратились, мы здесь не в большей безопасности, чем в городе.

– Вы видели моего папу? – спросила Эмилия. Ее голос был очень тихим. Казалось, она тает с каждым часом, несмотря на пристальное внимание со стороны сестры, мамы и меня. Матеуш и отец одновременно покачали головами.

– Твой папа все еще очень занят, помогая людям, но с ним все хорошо, – резко сказала мама. – Алина, займи ребенка. Пусть взрослые поговорят.

Мы вернулись в мою спальню и сели на диван, и я попыталась поиграть в одну из игр со считалочкой, которые так любила Эмилия, вместе с тем стараясь подслушать разговор в главной части дома.

– Все же будет хорошо, Алина, правда? – внезапно спросила меня девочка. Она выглядела испуганной, ее и без того огромные зеленые глаза на бледном лице казались еще больше.

Я заставила себя улыбнуться.

– Конечно, сестренка. Все будет просто замечательно.

* * *

После бессонной ночи мы пешком отправились на городскую площадь. Мы пошли не через лес и через холм, а по дороге, что означало более длительное путешествие, но, казалось, никто из нас не спешил добраться до места назначения.

К тому времени, когда мы прибыли, на площади уже собралась толпа, ожидавшая в напряженной, жуткой тишине. Когда мы присоединились к ней, я втиснулась между родителями, как будто они могли защитить меня от всей этой тяжести. Станислав оставил нас, чтобы встать с Ирен, девушкой, за которой он ухаживал. Филипе отправился на поиски Юстины. Труда и Матеуш тоже были там, но, к моему удивлению, предпочли остаться рядом с женой мэра и ее детьми. Оглядывая толпу вокруг, я узнала всех и почувствовала двойной укол: зависти и страха. Мне так хотелось, чтобы Томаш оказался здесь, со мной! Я верила, что все было бы менее запутанным, если бы только моя рука находилась в его руке. Я сжала ладонь его младшей сестры и покрутила головой в поисках Алексея. Он был высоким, как Томаш, так что я была уверена, что рано или поздно найду его, а потом смогу указать на него, чтобы утешить Эмилию.

В этом месте, которое я так хорошо знала, я чувствовала себя оторванной от всего, что нас окружало, от всего, что в такой солнечный день должно было выглядеть прекрасно. Только ничто не казалось красивым, и более того – ничто даже не казалось знакомым. Среди нас были незнакомцы, и они каким-то образом теперь оказались главными, и именно этот факт полностью исказил пейзаж, который я всегда воспринимала как родной дом. Эти люди выглядели как статуи в своей жесткой, безупречно отглаженной униформе, с невозможным красным пятном нарукавной повязки со свастикой, которую они носили с явной гордостью. Мне пришло в голову, что нацистская форма каким-то образом лишила их человечности, лишила их уникальности и оставила им единую силу солидарности, подобную прочной стене, вторгающейся в наше пространство. Это были даже не люди – они были отдельными компонентами машины, которая появилась, чтобы уничтожать.

Командир кричал по-немецки на всю площадь. Сначала я слушала только тон его голоса – презрение, агрессию, властность, – но каждое слово сжимало тиски страха в моем сердце. Я просто не могла вынести это, не зная, что он говорит, или даже не понимая, почему у него не хватило простой вежливости поговорить с нами на нашем родном языке. Спустя некоторое время я повернулась к маме и прошептала:

– Что он говорит?

Ответом моей матери был лишь нетерпеливый приказ замолчать, но довольно скоро я увидела, как ее глаза расширились, и впервые на ее лице появилось выражение страха. Я проследила за ее взглядом к углу площади, где группа солдат толкала двух «заключенных» со связанными за спиной руками вперед, к центру. Я вгляделась в их лица и с ужасом узнала обоих – сзади был наш мэр, а впереди, без страха и колебаний глядя в толпу, стоял Алексей.

Оглядываясь сейчас назад, я подозреваю, что такой блестящий человек, как Алексей, точно понимал, что его ждет, но он с высоко поднятой головой вышел на городскую площадь. Оглядев толпу, он остановил взгляд на Эмилии и улыбнулся ей, словно желая успокоить. Я потянула ее, чтобы она встала передо мной, и обняла ее сзади. Она напряглась в моих объятиях, наверняка такая же растерянная, как и я. Почему Алексей в беде? Он никогда не делал ничего плохого за всю свою жизнь. Алексей улыбнулся мне, и когда наши глаза встретились, он кивнул один раз. Он казался спокойным, почти безмятежным. Вот почему я на миг подумала, что все будет хорошо, потому что Алексей был самым мудрым человеком в городе, и уж если он не обеспокоен, то почему я должна волноваться?

Но затем командир схватил Алексея за плечо и с силой толкнул на землю – руки Алексея были связаны за спиной, так что он беззащитно ударился лицом о гранитный булыжник, которым была выложена площадь. Прежде чем он успел прийти в себя, другой солдат сунул руку в волосы Алексея и потянул его вверх, пока тот не оказался на коленях. Алексей не смог сдержать крика боли, и я собрала все свои силы, чтобы не закричать.

Мама схватила меня за плечо, и когда я повернулась к ней, ее взгляд был прикован к Эмилии.

– Закрой ей глаза, – решительно сказала она.

– Но почему они… – начала я, когда мои руки поднялись к лицу Эмилии. Я услышала щелчок взводимого курка пистолета и подняла глаза.

Смерть Алексея была почему-то слишком простой и быстрой, чтобы быть реальной, один-единственный выстрел в затылок – и он умер. Мне хотелось кричать – неужели такая долгая и полная жизнь может закончиться вот так, без достоинства, цели или чести? Но солдаты отбросили его тело в сторону, словно в этом не было ничего особенного, а затем точно так же застрелили мэра. Я была в ужасе от происходящего, у меня закружилась голова, все это было чересчур, чтобы осознать в одно мгновение. Мои собственные глаза, должно быть, лгали мне, потому что то, что я видела, было совершенно нелогичным.

Алексей Сласки был исключительным человеком, но именно то, что делало его таким важным для нашего городка – его интеллект, его подготовка, его природная способность руководить, превратила его в мишень. Дестабилизировать группу людей совсем не сложно, если вы готовы быть достаточно жестоким. Вы просто выбиваете фундамент, и естественным следствием этого является то, что все остальное начинает рушиться. Нацисты знали это – и именно поэтому одной из их самых первых тактик в Польше была казнь или заключение в тюрьму тех, кто мог возглавить любое восстание против них. Алексей и наш мэр были одними из первых из почти ста тысяч польских лидеров и ученых, которых предстояло казнить в рамках программы Intelligenzaktion[8] в первые дни вторжения.

Ступор Эмилии прошел слишком быстро, и она начала кричать во всю силу своих легких. Солдат рядом с нами направил на нее пистолет, и я сделала самую храбрую и глупую вещь, которую когда-либо делала в своей жизни, по крайней мере, до этой минуты. Я загородила ее собой и взмолилась:

– Пожалуйста, господин, пожалуйста! Моя сестра расстроена. Пожалуйста, я успокою ее.

Не дожидаясь его ответа, я резко отвернулась и вся напряглась, готовая к жгучей боли от пули, выпущенной мне в спину, и в ту же минуту встретилась взглядом с Эмилией и с силой прижала ладонь к ее губам. Глаза девочки были дикими от ужаса и горя, но я надавила так, что она теперь с трудом могла дышать через свой заложенный нос. Слезы текли по ее маленькому личику, и когда я поняла, что не буду застрелена, а она наконец немного успокоилась, я низко наклонилась и прошептала ей:

– Ты можешь помолчать, сестренка? Это очень важно.

Она продолжала смотреть остекленевшим взглядом, но все-таки кивнула. Я уловила это едва заметное движение, но не совсем поверила ему. Тем не менее ослабила давление. Девочка втянула ртом воздух, однако не закричала. Вскоре толпа поредела; Эмилия стояла в оцепенении, не отрывая глаз от тела отца, брошенного у камня на другой стороне площади. Я обняла ее за плечи и с силой развернула к своим родителям.

– Мы не можем забрать ее, по крайней мере, насовсем, – яростно зашептала мне мама. – Мы слишком стары и слишком бедны, а ты слишком молода, и ты одна. Жить в оккупации будет тяжело, и мы просто не знаем, как… – Ее голос сорвался, а взгляд метнулся к лицу Эмилии, затем она снова посмотрела на меня, в ее глазах читалось страдание. Но она быстро вздернула подбородок и, посуровев, сказала: – Мне очень жаль, Алина. Но тебе нужно найти кого-то, кто позаботится о девочке.

– Я понимаю, – тяжело ответила я.

– После возвращайся прямо домой. Сейчас не время бродить по городу в одиночку, ты меня слышишь?

Честно говоря, я не могла поверить, что они готовы оставить меня одну в городе после того, что мы только что видели, поэтому в ужасе запротестовала:

– Но мама, вы же останетесь и поможете? Ты или отец…

– У нас дома есть работа, которую нужно делать. И она не может ждать, – отрезала она. Я больше не осмелилась возражать, потому что она явно была настроена решительно. Я огляделась в поисках братьев, однако оба уже ушли со своими подружками. Мама направилась в сторону дома, потянув за собой откровенно сопротивляющегося отца.

Я вглядывалась в рассеивающуюся толпу, впервые осознавая, каково это – ставить чье-то благополучие выше собственных инстинктов самосохранения. Мне хотелось рухнуть на землю и зарыдать или, еще лучше, побежать за родителями, подобно испуганному ребенку. Но я обняла Эмилию за плечи и двинулась в путь.

– Алина, – хрипло сказала Эмилия, когда мы оказались на некотором расстоянии от площади.

– Да, сестренка?

– Мой папа… – продолжала она, и ее зубы застучали. – Мой папа умер… Тот мужчина приставил пистолет к его голове и…

– Он умер, но ты, моя дорогая девочка, ты все еще здесь, – перебила я ее. – И ты не должна бояться, Эмилия. Потому что я найду для тебя безопасное пристанище до возвращения Томаша.

Глава 5

Алина

Пока мы с Эмилией шли с площади, я с тяжелым сердцем поняла, что если мама не хочет взваливать на себя заботу о маленькой девочке, остается только один вариант. В городе были и другие семьи, которые могли бы приютить ее, вот только не было уверенности, что они смогут заботиться о ней так, как она того заслуживала.

Труда была очень похожа на маму – добрая, хотя временами несколько резкая, – однако Матеуш был более мягким, довольно веселым и жизнерадостным. Кроме того, он унаследовал текстильную фабрику от своего отца, поэтому обеспечил моей сестре очень комфортную городскую жизнь. Они жили в большом доме на лучшей улице города, и в их доме даже было электрическое освещение, чему я очень завидовала, потому что мы все еще обходились масляными лампами. Я знала, что Труда и Матеуш хотели детей, но даже после многих лет брака она все еще не забеременела.

У них были возможности и достаточно места, чтобы обеспечить Эмилию семьей, но я нервничала, собираясь просить их об этом. Труда была на восемь лет старше меня, и мы не были слишком близки.

Альтернативы просто не существовало, как бы я ни ломала голову, поэтому я с плачущей Эмилией на буксире прошла несколько кварталов от площади до дома Труды. Мы свернули на красивую, не очень широкую мощеную улочку, обсаженную каштанами, усыпанными зрелыми сладкими плодами. Этот район был застроен двухэтажными домами, а вдоль всего тротуара были разбиты цветочные клумбы. У многих обитателей этой улицы были машины – в ту пору это было в диковинку. И это была самая первая улица в городе, где появилось электричество. Возможно, с такими большими домами и такой маленькой проезжей частью эта улица могла бы показаться тесной, если бы в конце не переходила в огромный парк – настоящий рай с мягкой зеленой травой и еще большим количеством каштанов, пространство, в центре которого находился огромный квадратный пруд, где летом плавали утки и играли дети.

Мне казалось, что сестра скоро вернется с городской площади, но время шло, и я уже начала беспокоиться, что она все-таки отправилась к родителям. Мы с Эмилией сидели на ступеньках и смотрели, как толпа заполняет здание через дорогу. И тут я поняла, почему на площади Труда и Матеуш стояли рядом с женой мэра – они были соседями. Моя сестра наверняка сейчас там, утешает скорбящую вдову и ее многочисленных детей. Я не осмелилась туда пойти – так что все, что я могла сделать, это сидеть рядом с Эмилией и ждать. Девочка без конца плакала, и иногда ее трясло так сильно, что мне приходилось прижимать ее к груди, чтобы успокоить.

– Будь мужественной, Эмилия, – проговорила я сначала, потому что знала, что именно так сказали бы мама или Труда, окажись они на моем месте, однако эти слова показались мне жестокими. Поэтому я больше ничего не стала говорить и просто плакала вместе с ней, пока рукава моего платья не промокли от наших слез.

Когда Труда наконец появилась на тротуаре, она встала как вкопанная, увидев представшее перед ней зрелище. Я глубоко вздохнула и приготовилась выпалить заранее заготовленную речь, которая должна была убедить сестру. Но Труда стремительно направилась к крыльцу. Теперь ее шаги были быстрее, подбородок – высоко поднят, взгляд решителен. На миг я испугалась, что она собирается нас прогнать, особенно в тот момент, когда она обошла нас и открыла входную дверь. Но Труда остановилась на пороге и мягко произнесла:

– Ну что, пойдем, малышка? Нужно приготовить тебе постель.

– Вы возьмете ее к себе? – удивилась я.

– Конечно, мы возьмем ее, – сухо отозвалась Труда. – Эмилия теперь наша дочь. Правда, Матеуш?

Тот просто наклонился, подхватил Эмилию на руки и стал укачивать, словно младенца, точно так же, как в тот день, когда привел ее из города. Она была слишком взрослой и слишком большой, чтобы ее можно было носить таким образом, но все равно уютно устроилась в его больших руках.

– Тебе нужно, чтобы я проводил тебя домой, Алина? – спросил Матеуш. – Я могу, но тебе придется подождать, пока мы уложим Эмилию. Или ты можешь уйти сейчас и будешь дома до темноты.

Эмилия прижалась лицом к плечу Матеуша и обняла его за шею, и внезапно я почувствовала себя незваным гостем в этой совершенно новой семье, которую я каким-то образом помогла создать. Я покачала головой и еще раз посмотрела на сестру.

– Спасибо, – прошептала я. Меня переполняли благодарность и облегчение. Рыдания сорвались с моих губ, и я лишь повторила: – Спасибо вам!

Труда, как обычно, была смущена моим открытым проявлением эмоций. Она нетерпеливо отмахнулась от моей благодарности, но ее глаза жадно впитывали эту картину – Эмилия в объятиях ее мужа.

– Иди домой, – тихо произнесла Труда. – И пожалуйста, Алина, будь осторожна. Надеюсь, я в последний раз вижу, как ты бродишь по городу в одиночку. Это теперь совершенно небезопасно.

Я бежала всю дорогу, вверх по тропинке, через лес к холму и вниз, к дому. К тому времени, когда я добежала, уже сгущались сумерки, и я была совершенно измучена. Мои братья загоняли животных в сарай, и мы обменялись взглядами, когда я вошла в ворота. Глаза Филипе были красными, как будто он плакал весь день.

Когда я распахнула входную дверь, обнаружила, что мама и папа стоят у обеденного стола, их руки сцеплены под ним, будто они его сдвигали. В этом не было никакого смысла – наша мебель всегда стояла на одном и том же месте, сколько я себя помню. Я встряхнула головой, как будто у меня была галлюцинация: еще одно бессмысленное событие за день, который был кошмарно сюрреалистичным, но образ не исчез.

– Что вы делаете?! – выпалила я. Мама, прищурившись, пристально посмотрела на меня.

– Это тебя не касается, детка. Куда ты ее отвела? – Ее тон был жестким, взгляд озабоченным.

– К Труде, – ответила я. Мама удовлетворенно кивнула и отошла от стола обратно к пузатой плите, где в кастрюле кипел суп.

– Я должна была подсказать тебе это… Я была слишком напугана… Я не подумала. Молодец!

– Что говорил сегодня командир? – поинтересовалась я, и мягкость полностью исчезла из ее глаз, когда она бросила на меня хмурый взгляд.

– Он не командир, – решительно заявила она. – Никогда не называй этих животных так, будто они люди. Не давай им властных или уважительных титулов. Эти свиньи – захватчики, не более того.

– Что… что сказал захватчик? – слабо проговорила я. Но мама не смотрела на меня.

– Тебе нужно поесть суп. Ты должна есть и быть сильной. Эти месяцы будут тяжелыми, пока мы не найдем способ победить их.

– Мама! – взмолилась я. – Мне нужно знать.

– Все, что тебе нужно знать, ты сегодня видела, Алина, – вмешался отец; его тон был напряженным. – В его речи было много бахвальства и предупреждений о том, что они будут забирать продукцию… в конечном итоге они планируют забрать фермы для немецких поселенцев. Словом, ничего такого, чего бы мы с твоей матерью не ожидали. Мы крепкие люди – мы выдержим это и будем надеяться на лучшее.

– Заберут ферму?! – ахнула я.

– Их планы грандиозны… и непрактичны. Это перемещение не произойдет в одночасье, и пока ферма остается продуктивной, возможно, нас пощадят.

– Но что будет с нами, если они заберут ферму? – Я поперхнулась. Мама прищелкнула языком и махнула в сторону стола и стульев.

– Хватит, Алина. Мы не можем знать, ни что произойдет, ни даже когда это произойдет. Все, что мы можем сделать, это изо всех сил стараться не высовываться.

Я не хотела супа. Я не хотела горячего чая, который мне приготовила мама. Я точно не хотела, чтобы отец сунул мне в руки стакан с водкой и в конце концов заставил меня выпить. Я просто хотела снова чувствовать себя в безопасности! Но наш дом был осквернен, а Алексей хладнокровно расстрелян прямо у меня на глазах, и каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела, как это происходит снова и снова.

В ту ночь я лежала в своей постели и смотрела в окно. Рассеянные облака низко висели над нашим домом, и я наблюдала за мягким изгибом луны, когда она появлялась в промежутках между ними. Я так неохотно выпила водку, но как только жжение в горле прошло, я почувствовала, что мои конечности и разум расслабились, и я наконец перестала дрожать и обмякла в своей постели. Позволила мыслям обратиться к Томашу и задумалась, как сообщить ему о судьбе Алексея. Работает ли все еще почта? Могу ли я отправить ему письмо? Должна ли я написать ему письмо?

И наконец в этот момент из тумана и шока в моем сознании медленно возникла ужасающая мысль, которая становилась все объемнее, пока полностью не поглотила мой разум.

Томаш находился в Варшаве, учился в университете, чтобы стать врачом, как и его отец.

Алексея только что убили, потому что он был врачом.

Что, если Томаш тоже уже мертв?

Мое сердце бешено заколотилось, и дрожь началась снова. Я села и открыла верхний ящик, как следует порылась в нем, чтобы найти на дне кольцо. Я крепко сжала его в ладони – так крепко, что оно оставило глубокий отпечаток на моей коже, – а это было именно то, чего я хотела.

Мне нужно было, чтобы мои надежды поставили на мне отметину и мои мечты стали частью моего тела, чем-то осязаемым, что нельзя было потерять или забрать.

После повсеместной жестокости в первые дни оккупации нацисты сузили зону своего внимания. В Тшебине существовала процветающая еврейская община, и по мере того, как недели превращались в месяцы, именно еврейский народ нес на себе основную тяжесть насилия. С ними жестоко расправлялись, их грабили и не только нацисты, но и, к ужасу моего отца, банды местных приспособленцев, которые действовали открыто при свете дня – тем самым они стремились выразить солидарность с оккупационными силами.

Как только мы узнали, что Ян Голашевский участвовал в такой банде, отец запретил мне и Филипе видеться с Юстиной. Я была слишком напугана, чтобы ослушаться, но Филипе стал тайком убегать по ночам, чтобы встречаться с ней в поле. Нацисты установили комендантский час, и мы не должны были выходить из дома после наступления темноты, поэтому, когда Филипе отказался прекратить свои ночные вылазки на свидания с любимой, отец был вынужден смягчиться.

– Юстина может приходить сюда в дневное время, либо вы можете встречаться с ней на границе между фермами. Она не виновата в том, что ее отец такой, какой он есть, но я не позволю своим детям переступить порог дома этого ублюдка.

Ситуация в Тшебине продолжала ухудшаться. Еврейские предприятия, а следом и дома были полностью конфискованы – затем целые семьи были вынуждены переселиться в «еврейский район» и отправлены работать на захватчиков. Установили ограничения на поездки и брак, а вскоре до нас дошли первые слухи о том, что друзей из города расстреливают: иногда за попытку бежать, но часто без всякой причины. Репрессии накатывали волнами, каждая из которых была беспощаднее предыдущей, устанавливая новый уровень «нормальности» для потрясенных евреев, живущих в городе, и тех из нас, кто наблюдал за происходящим из непосредственной близости.

Моя католическая семья всегда жила бок о бок с евреями в Тшебине: мы ходили в школу с их детьми, продавали им нашу продукцию и полагались на товары из их магазинов. Поэтому, когда петля на шее «нашей» еврейской общины начала затягиваться все туже, явная беспомощность, которую ощутили все остальные, повлияла на всех по-разному. Мама и папа проклинали нацистов и при этом яростно реагировали на любое предположение, что мы просто беспомощные свидетели разворачивающейся перед нами трагедии. Они были полны уверенности, что если мы будем держать голову опущенной, то сможем оставаться незамеченными и тем самым в безопасности. Но Станислав и Филипе были восемнадцатилетними парнями на пороге зрелости, переполненными гормонами и оптимистичной верой в то, что справедливость достижима. Они ждали, пока мама и папа не окажутся вне пределов слышимости, а затем начинали горячо обсуждать растущие слухи о сопротивлении. Близнецы обменивались намеками на надежду, подстегивая друг друга, пока я не испугалась, что один из них или оба исчезнут в ночи и погибнут.

– Не делай ничего опрометчивого, – умоляла я Филипе при каждом удобном случае. Он был наиболее чувствительным из близнецов. Мама иногда говорила, что Станислав родился закаленным стариком. Филипе был мягче, гораздо менее высокомерен, и я знала, что если я смогу убедить его быть осторожным, Станислав, скорее всего, последует его примеру.

– Мама и папа думают, что если мы не будем высовываться, нацисты оставят нас в покое, – сказал мне Филипе однажды утром, когда мы вместе собирали яйца на птичьем дворе.

– Ты считаешь, это глупо? – спросила я, и он горько рассмеялся.

– Жизнь устроена иначе, Алина. Ненависть распространяется – она не сгорает со временем. Кто-то должен встать и остановить это. Помяни мое слово, сестра, когда они закончат с евреями, настанет наша очередь. Кроме того, даже если бы мы могли пережить войну с опущенными головами и сидеть сложа руки, пока нацисты забивают до смерти всех наших еврейских друзей, какую Польшу можно было бы восстановить после их ухода? Те люди так же важны для нашей страны, как и мы. Нам лучше умереть с честью, чем сидеть сложа руки и смотреть, как страдают наши соотечественники, – сказал он.

– Отец твоей девушки не согласился бы со всем, что ты только что сказал, – пробормотала я, и Филипе тяжело вздохнул.

– Ян – фанатичная свинья, Алина. Достаточно трудно было оставаться любезным с этим человеком даже в лучшие дни – я с трудом заставлял себя быть с ним вежливым, потому что в противном случае потерял бы Юстину, а я люблю ее. Но разве ты не видишь? Именно из-за таких, как Ян, мы должны найти способ подняться – мы в долгу перед нашими сестрами и братьями.

Гнев Филипе только усилился, как только мы впервые напрямую столкнулись с преследованиями нацистов. Однажды группа офицеров СС остановила Труду и Эмилию на улице возле их дома, когда они шли на фабрику, чтобы повидаться с Матеушем.

– Я не понимала, что происходит, – шептала Труда нам с мамой, пока мы смотрели на Эмилию, угрюмо сидящую в углу. Филипе и Стани пытались ее рассмешить, но она была слишком потрясена, чтобы реагировать на их выходки. – Один из офицеров измерил ее рост и сказал, что она высокая для своего возраста, а глаза у нее зеленые, так что она достаточно близка к арийке, и они должны забрать ее.

– Забрать ее куда? – недоуменно спросила я.

– Я не знаю, – призналась Труда, пожимая плечами. – Но умница Эмилия называла меня мамой, а у меня такие темные волосы. Нацисты посмотрели на меня и решили, что волосы девочки с возрастом потемнеют, и разрешили нам идти дальше.

– Вчера они забрали дочь Нади Новак, – пробормотал Филипе со своего места на полу. Он посмотрел на нас, в его глазах кипела ярость. Надя была тетей Юстины, сестрой ее матери Олы. Я видела дочь Нади – Паулину. Она была совсем крошечной, трех или четырех лет от роду, с ореолом светлых кудрей и ярко-голубыми глазами. – Эта программа называется «Лебенсборн». Эсэсовцы оценивают каждого ребенка в поселке на предмет его пригодности для изъятия из семей и «германизации». Солдаты сказали Наде, что Паулину поместят в немецкую приемную семью и дадут ей новое имя, чтобы у нее был шанс вырасти расово чистой. Надя отказалась отпускать дочь, поэтому солдаты просто вырвали ребенка из рук матери. Ола и Юстина сейчас там, пытаются утешить Надю. Она в отчаянии.

– Ох, бедняжка! – заохала мама, сложив руки на груди. – И муж ее погиб во время бомбежки… На ее долю выпало столько страданий!

– Я же говорил тебе, так ведь? – Филипе почти кричал, глядя прямо на меня. Его ноздри раздувались, а плечи напряглись. – Я говорил тебе, что это только вопрос времени, когда они возьмутся за нас. Это наше наказание, потому что мы залегли на дно и позволяем им пытать наших еврейских братьев и сестер, Алина. Теперь они крадут наших детей, и одному Богу известно, что будет с этой малышкой теперь, когда она вдали от своей семьи!

Эмилия слушала все это, ее глаза расширились, а подбородок задрожал.

– Филипе, – зашептала я, с тревогой глядя на нее. – Пожалуйста, не сейчас.

Станислав попытался разрядить ситуацию – он игриво наскочил на Филипе, который вскрикнул от удивления. Он уже собрался сбросить Стани, но посмотрел на Эмилию. На ее лице появилась удивленная улыбка, и Филипе обмяк. Стани явно ожидал поединка по борьбе и, похоже, не знал, что делать с братом теперь, когда тот прижат, поэтому я быстро пересекла комнату, чтобы присоединиться к клубку тел на полу. Я ухмыльнулась Эмилии, сжала руки в клешню и стала щекотать своих крепких юных братьев. Они оба непонимающе посмотрели на меня, но потом, когда Эмилия взвыла от смеха, подыграли мне.

Труде и Эмилии пришло время уходить, и Филипе со Стани настояли на том, чтобы сопровождать их. Когда мы смотрели, как четверка поднимается в лес, чтобы пересечь холм на пути в город, мама покачала головой.

– Этот мальчик беспокоит меня, – пробормотала она.

Я точно знала, какого мальчика она имела в виду.

* * *

После того дня я стала тенью Филипе. К тому времени оккупация длилась уже несколько месяцев, и я вообще ничего не слышала о Томаше, так что мне нечем было заполнить свои мысли, кроме переживаний за него и боязни, что моего брата вот-вот убьют – и только один из этих моментов я могла контролировать. Я была занята тем, что следовала за Филипе по ферме, при любой возможности убеждая его беречь себя.

Я действительно думала, что самым большим риском для Филипе было искушение присоединиться к Сопротивлению, но у него даже не было шанса отправиться на поиски опасности, потому что довольно скоро она пришла к нам. Однажды утром, когда мы с мамой в поле собирали картофель, я была напугана звуком грузовика, грохочущего по дороге рядом с нашим участком. Когда он проезжал мимо, солдат на пассажирском сиденье уставился прямо на нас, и из моего рта вырвался звук, который был почти криком.

– Мама…

– Сохраняй спокойствие, – тихо проговорила мама. – Что бы ни было, Алина, не паникуй.

Пульсация крови эхом отдавалась в ушах, мои руки тряслись так сильно, что мне пришлось прижать их к земле, дабы унять дрожь. В конце концов я села на корточки и в ужасе смотрела, как грузовик останавливается прямо у ворот нашей фермы. Четверо солдат спрыгнули на землю и подошли к сараю, где работал отец.

Я не слышала, о чем они говорят, – мы были слишком далеко. Это был очень быстрый визит – солдаты вручили отцу листок бумаги и ушли, так что я успокоила себя, что все в порядке. Я наблюдала за грузовиком, пока он ехал по дороге к дому Голашевского.

Мама внезапно встала и побежала к дому, я отставила корзину в сторону и последовала за ней. Когда мы добрались до отца, мы обнаружили, что он читает объявление, тяжело прислонившись к дверному косяку сарая.

Отец казался ошеломленным. Он медленно моргал, и краска сошла с его лица.

– Что это? – требовательно спросила мама и выхватила бумагу у него из рук. Пока она читала, у нее из горла вырвался тихий звук.

– Мама, папа… – прохрипела я. – Что случилось?

– Иди и приведи своих братьев, – глухо сказал отец. – Нам нужно поговорить.

Мы сели за стол, и каждый из нас по очереди прочитал про себя листовку. Это была повестка – все семьи в нашем округе, у которых имелись дети старше двенадцати лет, должны были отправить их для распределения на работы. Я была слишком расстроена, чтобы прочитать все полностью; каждый раз, когда я пыталась, мое зрение затуманивалось слезами. Тем не менее я была полна решимости сохранять хоть какой-то оптимизм или, еще лучше, найти лазейку.

– Должен быть способ обойти это, – заявила я во всеуслышание. Мои братья обменялись нетерпеливыми взглядами, но я лишь надавила сильнее, пытаясь найти выход из этой неразберихи. – Они не могут заставить нас покинуть нашу семью и наш дом. Они не могут…

– Алина! – резко оборвал меня Филипе. – Это те же самые люди, которые застрелили Алексея и мэра на глазах у всего города. Это те же самые солдаты, которые заставляют еврейских детей в городе работать от рассвета до заката, это те же свиньи, которым ничего не стоит забить женщин и детей до смерти, если они ослушаются. Те же люди, которые силой забрали маленькую Паулину Новак только потому, что у нее светлые волосы. Ты действительно думаешь, что они будут колебаться, увозить ли группу подростков из их дома, только потому что мы можем затосковать?

В тот вечер я рано легла спать, закрыла дверь и оглядела свою маленькую комнату – мой крохотный мир. Мои родители разделили наш небольшой дом на три комнаты – хотя по сегодняшним стандартам две из этих комнат считались бы смехотворно маленькими, не больше, чем шкафы. Мы были фермерами – крестьянами, на местном наречии – людьми, которые зарабатывали с нашей земли ровно столько, чтобы прокормить себя, и в засушливые годы каждый колосок пшеницы был на вес золота.

Так много раз с тех пор, как уехал Томаш, я отчаянно хотела сбежать из этого дома в Варшаву, чтобы быть с ним. Однако тогда я думала, что ухожу от своей семьи в манящие объятия ждущего меня Томаша: совершенно иной сценарий, нежели тот, в котором меня насильно отрывали от корней и отправляли к враждебным незнакомцам во враждебную страну. Я жила здесь, на ферме, в разрушенном мире, ежедневно поднимаясь с постели только потому, что каждый восход солнца мог по крайней мере принести новости о Томаше, о том, что он в безопасности. Если нацисты заберут меня, как он вообще меня найдет? Откуда я узнаю, что с ним стало? Месяцы, прошедшие с момента его последнего письма, казались невыносимыми. А как же я смогу выжить, если незнание станет постоянным состоянием?

Я лежала в кровати, обхватив свои плечи, и очень старалась быть храброй, но с ужасом представляла себя далеко от семьи, в месте, где я не знала языка и где я была не любимым и всеми опекаемым младшим ребенком, а просто одинокой беззащитной девушкой. В конце концов я закрыла глаза и погрузилась в тяжелый сон, но спустя некоторое время проснулась от приглушенного шепота моих родителей в гостиной. Я не совсем разобрала, о чем они говорили, поэтому выскользнула из кровати и встала у двери.

– Но Станислав – самый сильный. Мы должны оставить его у себя – без него мы не сможем управляться с фермой. По крайней мере, мы оставим Филипе – у него нет здравого смысла, и он будет болтать без умолку, если мы его отпустим…

– Нет! Алина крошечная, слабая и слишком хорошенькая. Она еще совсем ребенок! Если мы отправим Алину, она точно не выживет. Мы должны оставить ее здесь.

– Но если мы оставим ее, ферма ни за что не выживет!

Я открыла дверь, и оба моих родителя подскочили на своих стульях. Отец отвернулся, но мама обратилась ко мне и нетерпеливо произнесла:

– Возвращайся в постель!

– О чем вы говорите? – спросила я.

– Ни о чем. Это не твоя забота.

Надежда расцвела в моей груди. Это было такое заманчивое ощущение, что мне пришлось надавить немного сильнее, хотя я знала, что на меня, скорее всего, накричат за это.

– Вы нашли способ, чтобы мы остались?

– Возвращайся в постель! – сказала мама, и как я и ожидала, ее тон не оставлял места для споров.

После этого я не смогла уснуть, и позже, когда я услышала, как мои родители раскладывают диван, служивший им кроватью, я подождала немного, пока они заснут, а затем прокралась мимо их кровати в крошечную комнату мальчиков в другом конце дома. Мои братья бодрствовали, лежа валетом на топчане, который они делили. Когда я вошла в комнату, Филипе сел и раскрыл мне объятия.

– Что происходит? Мы можем все-таки остаться?

Он отстранился от меня и уставился на меня с недоверием.

– Ты что, не читала объявление?

– Я прочитала большую часть… – солгала я, и он тяжело вздохнул.

– Одному из нас дадут разрешение остаться здесь и помогать родителям управляться на ферме. Мама и папа должны выбрать, – тихо произнес Филипе. Он откинул мои волосы с лица, а затем добавил: – Но просить их выбирать между своими детьми – жестокость, которую мы не потерпим. Мы со Стани уедем. Но тебе придется много работать, Алина, а ты у нас лентяйка, так что тебе придется нелегко. Однако для тебя безопаснее остаться здесь.

– Я скоро выйду замуж за Томаша и перееду в Варшаву, – упрямо сказала я.

– Алина, – нетерпеливо прошептал Станислав, – в Варшаве не осталось университета. Я слышал, что все профессора были заключены в тюрьму или казнены, а большинство студентов вступили в вермахт. Томаш либо в тюрьме, либо работает на этих монстров, но это даже не имеет значения – ты попросту не сможешь уехать.

Я была возмущена самой мыслью, что Томаш когда-либо присоединится к нацистским войскам.

– Как ты смеешь…

– Тихо, Алина, – устало произнес Филипе. – Никто точно не знает, где Томаш, так что не расстраивайся заранее. – Затем он взглянул на меня и медленно добавил: – Но если ты останешься здесь, у него будет шанс найти тебя, если уж ему удастся выбраться из города, чтобы вернуться домой.

Я и сама думала о том же. На миг я жадно ухватилась за эту идею, впрочем, тут же осознала, в чем она заключалась. Я попыталась представить свою жизнь без близнецов, и одна лишь мысль об этом наполнила меня одиночеством.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, – со слезами прошептала я, и Станислав вздохнул.

– Что ж, Алина, в противном случае ты должна будешь отправиться на работы вместо нас. За много километров от мамы и отца, совсем одна.

Разумеется, мои слова не остановили мальчиков. Когда настал день их отъезда, мы с родителями проводили их в Тшебиню до железнодорожного вокзала. Матеуш, Труда и Эмилия встретили нас там, и когда Эмилия увидела нас, она подскочила ко мне и грустно улыбнулась.

– Совсем как тогда, когда мы прощались с Томашем, – прошептала она.

Я рассеянно кивнула, полностью поглощенная щемящей сценой. День был пасмурный, как и при отъезде Томаша, и мы снова стояли на перроне – но Эмилия сильно ошибалась, потому что я сразу ощутила, насколько этот момент отличается. На этот раз люди на платформе отправляли своих близких не в какое-нибудь захватывающее приключение. Никто из этих детей не покидал Тшебиню, чтобы отправиться учиться или познавать мир. Их у нас просто украли. Для захватчиков они были не более чем рабочей силой, которую можно использовать, но те из нас, кто остался, понимали, что с корнем вырвана часть души нашего района. Надя Новак, которая уже потеряла мужа во время бомбежки и у которой забрали для германизации ее драгоценную Паулину, стояла на этой платформе и громко плакала, прощаясь со своими тремя старшими детьми. Надя слилась с толпой других матерей, рыдавших от ужаса и горя, и отцов, судорожно прочищавших горло и отчаянно теревших глаза, чтобы скрыть любой намек на слезы.

Молодые люди по большей части стояли как вкопанные. Некоторые – самые юные – плакали, но это были не те безудержные эмоции, которые мы видели у их матерей, – это были слезы недоумения. У меня возникло ощущение, что даже после того, как поезд прибудет на рабочие фермы, этим молодым людям понадобятся недели, чтобы смириться с реальностью своего положения.

И я была бы одной из них, если бы не мои братья.

Я почувствовала облегчение с тех пор, как было принято решение, что останусь я. Но стоя здесь, в полной мере осознавая последствия того, как легко я приняла благородный поступок братьев, я почувствовала, как внутри поднимается волна горя, угрожая сбить меня с ног.

Эмилия внезапно потянула меня за руку, я посмотрела вниз и наткнулась на ее пристальный взгляд.

– Как ты думаешь, Томаш все еще жив? – спросила девочка. Я моргнула, удивленная и вопросом, и смиренным тоном, которым она его задала. Я мысленно встряхнулась и заставила себя сосредоточиться, потому что было что-то неправильное в таком взрослом, печальном тоне милой маленькой Эмилии. Я взъерошила ее волосы и твердо сказала:

– Конечно! Он жив, с ним все в порядке, и он делает все возможное, чтобы вернуться к нам.

– Почему ты так уверена?

– Он обещал мне, глупышка. Томаш никогда бы не нарушил данного мне слова.

Ее пронзительные зеленые глаза не отрывались от моего лица, и мне потребовалась вся моя сила, чтобы не отвести взгляд. Потому что я знала: стоит мне это сделать, и Эмилия увидит меня насквозь. Была ли я уверена в том, что говорю? Нисколько. Но несмотря на все отчаяние, охватившее нас в тот день, я хотела уберечь Эмилию хотя бы от одного – от сомнений в ее любимом старшем брате.

Она порывисто кивнула и снова уставилась на собравшуюся вокруг нас толпу. Вскоре прозвучало объявление о том, что молодым людям пора рассаживаться по вагонам. Филипе шагнул ко мне и заключил в медвежьи объятия.

– Присматривай за мамой и папой, Алина. И работай старательно.

– Я так хочу, чтобы ты остался! – всхлипнула я, чувствуя себя в этот момент настолько виноватой, что даже не могла заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Я не могу остаться, зная, что тогда придется ехать тебе, – мягко проговорил он, поцеловал меня в лоб и прошептал в мои волосы: – Будь мужественной, сестренка. Ты намного сильнее, чем думаешь.

Мои глаза заволокло слезами, когда ко мне подошел Стани. Он безмолвно поцеловал меня в щеку; он молчал, даже когда обнимал родителей. Отец словно застыл: напряженные мышцы, крепко стиснутые зубы. Мама тихонько плакала. Труда так крепко сжимала руку Матеуша, что ее пальцы побелели, но выражение ее лица было непроницаемым.

Мальчики одновременно кивнули и отошли, чтобы присоединиться к очереди у вагона. Они шли, высоко вскинув подбородки, и им обоим удалось улыбнуться и помахать нам в ответ, прежде чем они исчезли из поля нашего зрения.

Я была поражена их мужеством и сбита с толку тем, что даже такой момент, казалось, ни капельки их не смутил. Конечно, они были в ужасе – они были всего лишь мальчишками, и все то, что пугало меня в этой отправке на принудительные работы, полагаю, давило и на них. Ни один из них не говорил по-немецки, ни один из них никогда раньше не жил вне дома. Я знала, что они смогли скрыть свой страх по причине благородства и самопожертвования, точно так же, как приняли решение уехать вместо меня. Они были хорошими людьми – лучшими людьми.

Я все время думаю о своих старших братьях и порой задаюсь вопросом, поступила бы я в тот день по-другому, если бы только знала, что в течение года оба погибнут и что те печальные минуты на вокзале будут последними, когда я их вижу.

Глава 6

Элис

Мама перевернула дом престарелых вверх дном, но не смогла найти коробку. Теперь она возвращается к себе домой; у нее на складе хранится кое-что из вещей Бабчи и Па. Прошло уже несколько часов, и она еще немного задержится, но Эдди нажимает кнопку «Обед» на своем айпаде десять раз в минуту, и это сводит меня, Бабчу и медсестер с ума. Я убавила звук, но Эдди снова включил его – точно так же, как до этого бабушка. Одна из медсестер довольно мягко спросила, могу ли я забрать у него гаджет, но это его голос и его уши, поэтому я отказалась.

С одной стороны нам повезло, потому что сейчас время обеда, когда он ест суп или йогурт, а с другой, в высшей степени не повезло, потому что, учитывая утреннее фиаско в магазине, ни того, ни другого у меня под рукой нет. Эдди просто нужна банка супа, или, еще лучше, несколько тюбиков йогурта, если мы сможем найти что-нибудь с подходящей этикеткой. Я должна позвонить Уэйду. Я должна убедить его проехать по пути с работы через магазин и привезти Эдди поесть или, еще лучше, прийти и забрать Эдди домой. Причина, по которой я не хочу этого делать, заключается в том, что я уже знаю, как пойдет этот разговор.

Я скажу, что это чрезвычайная ситуация. Что я не просила бы, если бы у меня была альтернатива, но я не могу оставить Бабчу одну – она и так достаточно расстроена. И я не знаю, сколько еще мама будет отсутствовать, а Эдди отчаянно нуждается в еде.

Уэйд издаст все нужные звуки, и затем появится какая-нибудь впечатляющая причина, по которой он не сможет помочь. Он уже предупреждал, что у него запланированы встречи, так что я думаю, он снова прибегнет к этому заранее подготовленному оправданию.

Я подумываю о том, чтобы просто смириться с бесконечными требованиями механического голоса: обед, обед, обед – и с ожиданием, но Эдди выглядит слишком расстроенным. Кажется, будто он вот-вот сорвется, и теперь, задумавшись, я понимаю: это настоящее чудо, что мы до сего момента обошлись только одним приступом. Я вздыхаю и набираю номер Уэйда.

– Милая, – отвечает он после первого гудка. – Я так волновался! Как дела?

– Все ужасно, – признаюсь я. – Бабча не может говорить, и я не думаю, что она хорошо нас понимает. С помощью айпада она сообщила нам, что из дома ей нужна коробка с фотографиями, но мама не может ее найти. А Эдди не получил сегодня утром свой йогурт, потому что в Publix появилась новая упаковка, и у него случился срыв, и теперь он голоден, так что скоро нам грозит еще один срыв, и я больше не в состоянии одна справиться со всем этим. Мне нужна твоя помощь. Я помню, ты говорил, что занят…

– Мне так жаль, дорогая. У меня встречи…

– Мне больше некому позвонить, Уэйд!

Я повышаю голос, и Эдди с Бабчей оборачиваются на меня с удивлением. Даже если они не понимают слов, интонация, по-видимому, говорит сама за себя. Я вздрагиваю, виновато пожимая плечами, делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.

– Я не могу забрать его домой, Элис, – немного натянуто говорит мой муж. – У меня просто слишком много…

– Не волнуйся, Уэйд. Я не прошу ничего нереального, например, чтобы ты провел день со своим сыном, – шиплю я, слышу его резкий вдох и понимаю, что мы вот-вот поссоримся. Снова. Вероятно, потому, что он ведет себя как осел, и тот комментарий, который я только что озвучила, находится в диапазоне где-то между злым и стервозным, поэтому гарантированно вызовет у него оборонительную реакцию. Я закрываю глаза и, стараясь придать голосу более мирный тон, говорю: – Я только прошу тебя купить несколько банок супа или немного йогурта, если ты сможешь найти старую упаковку. Привези их мне сюда, в больницу. Со всем остальным я разберусь сама. – Мой тон меняется снова, теперь я почти умоляю: – Пожалуйста, Уэйд! Пожалуйста!

Он вздыхает, и я мысленно представляю мужа в его кабинете, говорящего по телефону. Он будет сидеть неподвижно, потому что я его раздражаю, а потом взъерошит волосы, потому что расстроен тем, как я только что с ним разговаривала. Даже сейчас, в ужасной тишине, пока я жду его ответа, я знаю, что он постоянно водит рукой по волосам, и когда раздражение станет слишком сильным, он положит руку на затылок и резко уронит.

Но точно так же, как после стольких лет совместной жизни я совершенно ясно представляю эту картину, я знаю, что он сделает то, о чем я прошу, потому что в противном случае он давно бы на меня огрызнулся и один из нас или даже оба в гневе сбросили бы звонок.

– Я сейчас приеду.

– Попробуй зайти в магазин рядом с вашим офисом, у них, возможно, остались продукты со старыми этикетками. – Помявшись, я осторожно спрашиваю: – Ты ведь помнишь, как они выглядели, верно? Я пришлю тебе фото. То же самое и с супом. Ты тоже должен достать правильный суп.

– Я не идиот, Элис! – нетерпеливо говорит он, и я слышу, как он собирается. – Я уже выхожу.

Уэйд – отличный отец, хотя если рассматривать его поведение только через призму его взаимодействия с Эдди, можно заподозрить обратное. Он редко общается с Эдди, он постоянно сопротивляется терапии, которая помогает нашему сыну выжить в этом мире, он пренебрежителен и нетерпелив, и он совсем меня не поддерживает.

Но с нашей дочерью Паскаль – или Келли, как мы обычно ее называем, – Уэйд образцовый родитель. Он с головой погружен в свою работу, но находит способ присутствовать на всех ключевых событиях в ее жизни – заседаниях дискуссионного клуба, балетных концертах, собеседованиях с родителями, встречах с врачами. Келли и Уэйд обычно делают вместе домашнее задание, хотя она редко нуждается в его помощи. Их связывает даже двенадцатая глава в книге о Гарри Поттере, которую они сейчас читают на ночь вслух, поочередно, как и другие книги, которые они читали друг другу по страничке каждый в течение последних трех лет. В прошлом году она впервые влюбилась и рассказала Уэйду о Тайлере Уилсоне еще до того, как сообщила мне.

Но я даже не могу вспомнить, когда в последний раз Уэйд и Эдди оставались наедине.

Уэйд считал, что у нас совершенно нормальный сын, пока Эдди не исполнилось восемнадцать месяцев и я не отвела его к врачу, который повесил на нашего мальчика ярлык. И этот ярлык все испортил. Уэйд решил, что я была настолько убеждена, будто с Эдди что-то не так, что это стало своего рода самореализующимся пророчеством, а впоследствии я потратила массу времени, пытаясь нейтрализовать пророчество, но фактически сломала сына.

И муж отчасти прав насчет паранойи, потому что с того момента, как я поняла, что беременна, я знала: что-то не так. Не представляю, как я об этом догадалась, поэтому могу оценить утверждение Уэйда, что каким-то образом я сама все это спровоцировала, по крайней мере, на начальном этапе. Возможно, эта теория могла бы быть верной вплоть до того, как Эдди исполнилось два года и педиатр по развитию произнес: «Расстройство аутистического спектра». Мы еще не понимали, насколько все будет плохо, но, несомненно, диагноз стал явным признаком того, что ситуация вышла из-под моего контроля.

Я не понимаю, как мой блестящий муж, человек с докторской степенью, руководящий целой исследовательской программой, может не понимать, насколько я беспомощна, когда дело доходит до нашего сына. Я марионетка, управляемая медицинскими работниками и терапевтами. Они советуют мне все, что нужно сделать, чтобы общаться с Эдди. Некоторые из этих вещей, такие как AAК на айпаде, помогают мне связаться с ним, но большинство их методов лечения вообще не доходят до него – они просто позволяют нам выжить. Ни одна из этих терапий не сделала его другим – Эдди просто сам по себе другой. Вот где мое мнение и мнение Уэйда расходятся.

Уэйд считает, что все мои усилия помогают избалованному маленькому мальчику, который мог бы быть ближе к обычному, если бы мы просто больше подталкивали его, а не потворствовали. Уэйд разговаривает с Эдди, потому что он не может смириться с тем, что мне очевидно: язык Эдди действительно сильно ограничен. Уэйд рассматривает эхолалию Эдди как игру – способ оскорблять и насмехаться над нами – и доказательство того, что Эдди мог бы использовать вербальный язык для общения, если бы захотел. Не помогает и то, что, когда Эдди видит Уэйда, он часто повторяет: «Не сейчас, Эдисон». Хотя мне странно, почему эта фраза у него сохранилась, ведь Эдди вообще больше не предпринимает особых попыток общаться со отцом.

Уэйд предпочитает забывать, что поначалу вполне поддерживал медицинское вмешательство. Казалось, у него была надежда, что диагноз Эдди автоматически означает, что наш сын станет ученым, и Уэйд вроде бы свыкся со всей этой ситуацией вплоть до того момента, пока психолог не сообщил нам, что IQ Эдди немного ниже среднего, так что он вряд ли обладает какими-либо причудливыми, но гениальными способностями. Мой муж, будучи гением, мог бы смириться с тем, чтобы иметь блестящего, пусть и странного ребенка; у нас уже есть один такой – Келли, и они лучшие друзья. Но с вердиктом «ниже среднего» Уэйд справиться не смог, сам аутизм был той самой соломинкой, которая сломала спину верблюду.

Вот тогда и началась игра в вину – но я не осуждаю Уэйда, потому что я тоже в нее играю. Мой муж и, что более важно, его сперма за эти годы провели очень много времени в окружении интенсивных промышленных химикатов, и он не раз подвергался воздействию радиации на работе. И – о, небеса! – предоставленный самому себе, Уэйд ужасно питается. Мы обвиняем друг друга в проблемах Эдди – единственная разница в том, что у Уэйда иногда хватает смелости высказать свои мысли по этому поводу вслух. Может быть, в этом он лучше меня, потому что, по крайней мере, он честен. Я ношу свою обиду на Уэйда, как жернова на шее, и порой осознаю, что рано или поздно что-то сломается.

Он прибывает через двадцать две минуты после нашего разговора, и как я и ожидала, он измотан. Уэйд ходит на работу в костюме, потому что сейчас он исполнительный менеджер. Когда он утром выходит из дома, его галстук всегда впечатляюще прямой. В данную минуту он находится под несколько сумасшедшим углом, а светлые волосы мужа торчат во все стороны. Он выглядит смущенным, когда входит в больничную палату, его руки застряли в натянутых ручках двух перегруженных пакетов.

– Привет, ребята, – бессмысленно говорит он Бабче и Эдди, сидящему на кровати, затем кивает мне и поднимает сумку в левой руке. – Я купил целую коробку супа – она в машине. У них осталось много йогурта со старой этикеткой, поэтому я купил все – вот половина. – Он поднимает другой пакет немного выше и кивает в его сторону. – И здесь куча с новым лейблом… – На мой непонимающий взгляд он нерешительно отвечает: – Ну… ну, знаешь, чтобы он мог к этому привыкнуть.

Эдди никогда не привыкнет к этому ярлыку. Я пока не знаю, как мы с этим справимся, но тот факт, что Уэйд думает, будто решение настолько просто, является вопиющим напоминанием о том, как далек он от осознания ситуации.

– Спасибо.

Я ожидаю, что Уэйд передаст мне сумки, вежливо поцелует меня и развернется на каблуках, но вместо этого он ставит сумки на пол и притягивает меня в объятия. Я удивлена этим и еще больше удивлена, когда он нежно целует меня в волосы.

– Прости, Элли. Мне правда очень жаль. Я знаю, что сейчас на тебя много навалилось, а от меня мало помощи.

Я вздыхаю и наклоняюсь к нему, обвиваю руками его торс и нахожу утешение в его теплых объятиях. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Редкие моменты, в которые мой муж вновь становится собой, поддерживают наш брак. В эти эпизодические моменты я улавливаю на горизонте проблеск надежды. Все, что мне нужно, чтобы продолжать работать, бороться и пытаться, – этот самый проблеск, хотя бы время от времени. И он случается как раз тогда, когда мне это особенно нужно.

– Я просто на эмоциональном взводе, – шепчу я. – Я тоже очень сожалею… о том, что произошло.

– Тебе поможет, если я останусь сегодня днем?

Он не предлагает отвезти Эдди домой, но его предложение близко к тому, что мне нужно, и я ценю это.

– Вообще-то, – говорю я, – у Келли балет в четыре. Если бы ты мог забрать ее из школы, сводить на балет, а потом отвезти домой и приготовить ужин…

– Конечно, – отвечает Уэйд с энтузиазмом, а может быть, с облегчением. – Разумеется, я это сделаю. Все что скажешь. – Он прикасается своими губами к моим, снова смотрит на кровать. – Как у тебя дела, Бабча?

– Она не понимает тебя, – напоминаю я ему. – Она использует AAК – если ты хочешь поговорить с ней, тебе придется им воспользоваться.

Уэйд напрягается, потом неопределенно машет рукой в сторону кровати и смотрит на часы.

– Мне нужно вернуться в офис и сказать им, что я собираюсь уйти пораньше. Увидимся вечером дома. Дай знать, если тебе понадобится что-нибудь еще.

– Хорошо.

«Обед, – говорит айпад Эдди, и затем: – Обед, обед, обед, обед, обед, обед…»

– Ладно, ладно, – вздыхаю я, наклоняюсь и беру упаковку йогурта. Сын так взволнован, что садится и начинает размахивать руками во все стороны.

Спустя шесть тюбиков йогурта Эдди устраивается на кровати и снова смотрит видео с поездами на YouTube. Но тут в палату влетает мама с архивной коробкой в руке, Бабча сияет и тут же начинает нетерпеливо хлопать в ладоши.

Глава 7

Элис

Мама ставит коробку на столик с подносом, а я сажаю Эдди на стул рядом с кроватью. Бабча теряет терпение и без нашей помощи принимает сидячее положение, так что нам приходится поспешно отрегулировать угол наклона ее кровати и поправить подушки. Она отмахивается от нас и тянется к коробке, ее руки дрожат. В ее взгляде читается благоговение, и время от времени она бросает на маму взгляд, полный благодарности и облегчения. Я пытаюсь помочь Бабче снять крышку с коробки, когда становится очевидно, что она не может скоординировать свою правую руку, но как только я это делаю, она прижимает крышку к себе и неловко обнимает ее предплечьями.

– Где она была? – тихо спрашиваю я маму.

– Под ее кроватью в отделении для пенсионеров, я пропустила ее в первый раз, когда пошла туда, – бормочет мама, качая головой. – Я не подумала, что Бабча хранит коробку так близко, хотя следовало бы догадаться. Она всегда была такой сентиментальной.

Последние слова она произносит таким тоном, как будто речь о совершенно ошеломляющей черте характера, и это на мгновение забавляет меня.

– Как и ты, мама, – посмеиваюсь я, и она мрачно смотрит на меня. – Ты забываешь, что я помогала тебе и папе с переездом. Я знаю, что ваш чердак – это, по сути, «Музей семьи Сласки-Дэвис».

Она сберегла мои рисунки и сочинения, начиная с детского садика, билеты в кино с первых свиданий с отцом; она сохранила на память документы о ее пути к должности судьи и, поскольку она помешана на букве закона, самостоятельно отредактировала определенные детали, где они могли стать проблемой с точки зрения конфиденциальности. Я пыталась немного уменьшить количество коробок с сувенирами, когда они переезжали, но мама упрямо держалась за каждый кусочек нашей истории, и когда я указала, насколько бессмысленными кажутся эти отредактированные файлы, она сказала мне, что каждая страница вызывает воспоминание о деле, которое что-то значило для нее. Я подозреваю, мама боится, что рано или поздно у нее случится слабоумие, как у Па. Может быть, эти обрывки из нашего прошлого важны на тот случай, если однажды они понадобятся в качестве карты, чтобы вернуть ее к воспоминаниям, которыми она дорожит.

В то же время забавно, что в доме моей матери, построенном в индустриально-минималистичном стиле, есть чердак, до краев заполненный коробками с макаронным искусством, письмами и нерассортированными фотографиями. Сейчас мама вздыхает и печально улыбается мне.

– Полагаю, она научила меня, что некоторые вещи просто невозможно заменить, – бормочет мама, и мы обе оглядываемся на Бабчу, которая, глядя в коробку, неловко вытирает слезы с лица. – Она никогда этого не говорила, – добавляет мама, – но я всегда чувствовала, что эти мелочи стали значить для нее очень много, потому что она была вырвана с корнями из своей жизни там, в Польше.

Бабча нетерпеливо указывает на айпад Эдди, а он на середине видео с поездом, поэтому, когда сын прижимает устройство к себе, я готова к тому, что он начнет сопротивляться и, возможно, даже кряхтеть, словно младенец. Вместо этого он смотрит на нее, моргает, пролистывает AAК и протягивает ей. Бабча улыбается ему, нажимает на значок «Спасибо» и показывает его маме, которая кивает, опускаясь на стул с противоположной стороны кровати. Как только внимание Бабчи переключается, мама начинает тереть лоб и на мгновение закрывает глаза. Она выглядит измученной – возможно, более уставшей, чем я когда-либо ее видела, когда ждала на финише каждого из ее восьми марафонов.

– Мама, – шепчу я. – Ты в порядке?

– Мне нужна эта больница, чтобы собраться и выяснить, что с ней происходит. Я не могу продолжать брать отгулы – я должна принять решение, и это просто… – Она резко замолкает, затем поднимает на меня взгляд и хмурится. – Это слишком, Элис. Ты просто не можешь понять.

За любым редким проблеском уязвимости со стороны мамы всегда следует напоминание о том, насколько она жизненно важна, и часто небольшой укол, подобный этому, – напоминание о том, насколько ничтожна моя роль по сравнению с ее. Я разговариваю со своей мамой почти каждый день, и по стандартам большинства моих друзей мы очень близки, но это трудная близость, потому что быть «близко» к Юлите Сласки-Дэвис чертовски трудно. Почти каждый разговор заканчивается тем, что мы повышаем друг на друга голос. Такова динамика нашей семьи: она не понимает моей жизни, которая вращается вокруг детей; я не понимаю ее жизни, которая вращается вокруг закона, но мы все равно безумно любим друг друга. Мама была полна решимости направить меня по своим стопам. На худой конец, я должна была стать адвокатом, и до определенного возраста я даже не сомневалась, что таким и должен быть мой путь. Только за год до колледжа мне пришло в голову, что мне не нужно заниматься юриспруденцией. Однако как только я решила «потратить свою жизнь впустую» и изучать журналистику, мои отношения с мамой изменились навсегда.

Все снова поменялось в тот день, когда за две недели до окончания школы я сообщила, что беременна, а последний гвоздь в крышку гроба был забит, когда я даже не потрудилась найти работу для выпускников. Казалось, в этом не было никакого смысла, раз я не собиралась работать в течение нескольких лет после рождения ребенка, но мама считала это непростительным. Разве я не понимала, как упорно мои праматери боролись в первую и вторую волны феминизма за мое право на карьеру? Как я могла предать их, приняв жизнь, в которой я зависела от мужчины?

Даже десять лет спустя у меня все еще не хватает смелости сказать маме, что зачатие Келли было не случайностью, а скорее результатом тщательно обдуманного решения, которое мы приняли с Уэйдом: я не пойду по стопам своей матери, даже в своем подходе к материнству. Мама училась, строила карьеру, а потом в сорок три года впала в панику и подумала, что, наверное, ей все-таки лучше завести ребенка. Я очень люблю свою мать и восхищаюсь ею, но я всегда занимала в ее жизни второе место, на первом стояла работа. И я была полна решимости никогда не позволить своим детям чувствовать себя второстепенными. У нас с Уэйдом на первом месте должны были стоять наши дети, потому что мы оба были абсолютно уверены: я найду свой путь и построю карьеру, как только они пойдут в дошкольное учреждение.

Потом появился Эдди.

У жизни есть способ напомнить вам, что вы находитесь во власти случая и что даже хорошо продуманные планы могут в одно мгновение превратиться в хаос. Вот почему сейчас, когда у меня возникает соблазн осудить свою мать за ее отчаянное желание вернуться на работу, несмотря на состояние Бабчи, я заставляю себя быть с ней терпеливой. Мама была здесь два дня подряд совсем одна, за исключением ограниченного времени, которое я провела с ней. У нее нет братьев и сестер, я ее единственный ребенок. Папа на пенсии, но он играет в гольф на Гавайях со своими старыми приятелями по академии, и она слишком горда, чтобы попросить его вернуться домой. Сейчас на плечах моей мамы лежит вся тяжесть мира. Если ей нужно ненадолго погрузиться в свою работу для некоторой эмоциональной передышки, так тому и быть.

– Хорошо, мам, – негромко говорю я. – Эдди завтра в школу… Я могу приехать прямо в больницу после того, как отвезу его, и посидеть с Бабчой, если тебе нужно пойти в судебную палату и наверстать упущенное.

– Хорошо, – говорит она, вскидывая подбородок. – Спасибо, Элис.

Бабча берет мою руку и направляет к коробке. Я вынимаю стопку фотографий и бумаг, а затем отодвигаю столик с подносом, чтобы положить все это ей на колени. Ее руки двигаются медленно и неуклюже, когда она перебирает первую стопку фотографий. Они представляют собой беспорядочную путаницу технологий печати и эпох – фотографии папы, мамы, меня, моих детей и самой Бабчи на протяжении десятилетий, несколько редких фотографий любимых собак с тех времен, когда Бабча и Па жили в своем большом доме в Овьедо. Но всего через несколько слоев в стопке Бабча застывает на одной фотографии, которую я никогда раньше не видела – это отпечаток цвета сепии на толстой, старинной бумаге. Глянец на фотографии потрескался, но изображение все еще четкое.

Это молодой человек, непринужденно сидящий на валуне на фоне леса. На нем настолько изношенные ботинки, что сквозь дыру в мыске левого виден рваный носок. Его одежда такая же потрепанная, но он широко улыбается в камеру. Он невероятно худой – но, несмотря на изможденные щеки под редкой бородкой, все еще красив. В его глазах есть что-то поразительное – он выглядит так, словно сдерживает смешок.

Руки Бабчи дрожат, когда она поднимает фотографию и со вздохом подносит ее к щеке, прижимая к своей коже. Она на мгновение закрывает глаза и склоняет голову к изображению, затем поворачивает, чтобы показать его мне.

Я вижу, что фото очень ценно для моей бабушки, и поэтому стараюсь взять его с соответствующим почтением. Я пристально смотрю на фотографию, и меня поражает, что этот незнакомый молодой человек кого-то напоминает.

Секунду спустя Бабча протягивает руку к фотографии и переворачивает ее. На обороте я вижу надпись, чернила выцвели, мелкий почерк плотно сжат.

Фотограф Генри Адамцевич, Тшебиня, 1 июля 1941 года

Я зачитываю надпись вслух для мамы, а затем передаю фото обратно Бабче.

– Бедная Бабча. Она так скучает по Па, – говорю я. Мама неодобрительно хмурится и снова смотрит на фотографию.

– Уверена, что скучает, – соглашается мама. – Но это не Па.

– Откуда ты знаешь?

– До того, как он поседел, волосы у Па были темными. У этого мужчины волосы светлее, если только оттенки на снимке не обманчивы, – говорит мама и пожимает плечами. – К тому же… Я не знаю. Этот парень просто не похож на Па. У него не те глаза… форма губ. Хотя в некоторых его чертах определенно есть что-то знакомое. Он очень похож на тебя. У мамы были братья-близнецы. Это, должно быть, один из них.

– Интересно, кто этот Генри Адамцевич? И 1941 год – это уже после войны?

– Нет, война закончилась только в 1945 году, – ворчит мама, а затем мы все смотрим на фотографию, как будто она может сама себя объяснить. Бабча вытирает слезу со щеки, затем снова тянется к айпаду.

На экране возникает надпись:

«Томаш. Найти Томаш. Пожалуйста найти Томаш».

– Ты уверена, что это не Па? – Я тереблю маму. Она берет у меня фотографию, пристально смотрит на нее, качает головой:

– Я абсолютно уверена.

Бабча сейчас выглядит такой расстроенной, что если бы она могла говорить, я почти уверена, она бы кричала на нас обеих. Я сдвигаю брови и смотрю на маму, которая хмурится в ответ. Беспомощность и разочарование заставляют мою мать выглядеть гораздо более уязвимой, чем я привыкла. Гораздо более человечной. Я чувствую еще один чужеродный укол сочувствия к ней.

– Она так растеряна, – бормочет мама, смотрит на дверь, и разочарование перерастает в гнев. – Почему персонал не слушает меня? Они должны были бы пересмотреть ее когнитивное состояние. Очевидно, что здесь повреждено нечто большее, чем просто речь.

Бабча нажимает кнопку воспроизведения на айпаде.

«Пожалуйста найти Томаш. Твоя очередь».

Я сглатываю и беру айпад. Мама сейчас смотрит в потолок, быстро моргая. Так что, думаю, именно мне придется напомнить бабушке, что ее мужа больше нет. Нарастающий ужас захлестывает меня, и я немного дрожу, пока вожу пальцем по экрану, затем издаю стон разочарования и пытаюсь сделать свой собственный значок.

«Па умер», – печатаю я, но Бабча хватает меня за запястье, яростно трясет головой и выхватывает у меня айпад с удивительной силой. Она возвращается к AAК и находит значок, который мы не использовали в течение двенадцати месяцев, – Па. При виде его образа боль в моей груди усиливается.

«Нет Па. Найти Томаш».

Затем она переключается на экран «Новый значок» и с кропотливым усилием начинает печатать. Теперь она делает свою собственную новую иконку. Это изображение домов, пригородной улицы. Она старательно добавляет метку: Тшебиня. AAК пытается прочитать это слово вслух, но я почти уверена, что произношение неточно.

– Это слово есть на фотографии. Это гора в Польше? – спрашиваю я маму.

Она мрачнеет, рассматривая иконку.

– Это место, где она выросла. Видишь? Она не в себе. Я говорила тебе.

Я беру айпад и даю еще один бесплодный поиск символа «смерть» – но лучшее, что я могу сделать, это: «Па нет. Мне жаль».

И снова Бабча качает головой, выражение ее лица теперь искажается от разочарования, она берет айпад и тычет пальцем в экран. Она указывает на меня, потом на фотографию.

«Не Па. Тшебиня».

Она поднимает глаза, видит мое замешательство, затем листает экраны, пока не находит страницу с национальными флагами. Она выбирает красно-белый и добавляет его к своему предложению.

«Не Па. Тшебиня. Польша. Томаш».

Эдди наблюдает за всем этим почти удивленно и нетерпеливо тянется к айпаду, который Бабча автоматически протягивает ему. Он выходит из программы AAК и загружает карты Google, затем быстро набирает Польша. Карта сдвигается к Европе, затем сосредотачивается на Польше, и Бабча указывает на нижнюю половину экрана и смотрит на меня, как будто это должно все объяснить.

Теперь моя очередь взять айпад. Я возвращаюсь к AAК, копирую название города, а затем вставляю его в гугл-карты. Когда экран снова фокусируется на городе, Эдди визжит от восторга и хлопает в ладоши. Я и не знала, что он умеет пользоваться гугл-картами. Я делаю мысленную пометку упомянуть об этом его учителю, потому что, похоже, сын действительно увлечен этим.

Бабча лучезарно улыбается ему, потом мне. Я улыбаюсь ей в ответ, и какое-то время мы все просто сидим и ухмыляемся, как придурки.

– Это все, чего она хотела, как ты думаешь? – интересуюсь я у мамы, которая пожимает плечами.

– Посмотреть карту?! – предполагает мама, с сомнением морщась.

Бабча переводит взгляд с мамы на меня, выжидает, затем, осознав, что мы все еще ничего не понимаем, кривится в гримасе. Она полностью завладела нашим вниманием, но мы беспомощны, и она явно очень огорчена. Я не знаю, что делать дальше, но опять нас спасает Эдди. Он проводит пальцем по экрану и переключает его обратно на AAК, затем передает его Бабче и кладет руку ей на предплечье.

Каждый раз, когда я смотрю фильм, в котором персонаж страдает аутизмом и его единственной отличительной чертой является отсутствие эмпатии, у меня возникает почти непреодолимое желание разбить свой телевизор. Эдди временами срывается, даже сводит с ума, но его сердце огромно. Он может никогда не заговорить и не сможет жить независимо, но есть то, о чем вам никогда не скажут: одно объятие маленького мальчика, который ненавидит обниматься, может полностью изменить ваш день. Эдисон Майклз понимает разочарование лучше, чем кто-либо из моих знакомых. Он распознает даже его самые тонкие флюиды, потому что разочарование определяет каждый аспект его жизни.

Бабча печатает, а затем воспроизводит слова, просто чтобы убедиться, что мы все их слышим.

«Найти Томаш. Пожалуйста мамочка. Найти Томаш. Тшебиня. Польша».

На этот раз, поймав взгляд Бабчи, я замираю и внимательно смотрю на нее. Ее глаза – блестящие и ясные. Она выглядит решительной, расстроенной и никак не сбитой с толку. Я все еще не представляю, что ей нужно, но по непонятной причине уверена, что она точно знает, чего хочет.

– Мам, – медленно говорю я, – я не думаю, что она не в себе.

– Элис, похоже, она пытается объяснить нам, что ее покойный муж в Польше, – вздыхает мама. – Конечно, она не в себе. Бога ради! Мы все знаем, что Па в урне в ее отделении дома престарелых.

В течение следующих нескольких минут Бабча повторяет через AAК снова и снова:

«Найти Томаш. Пожалуйста мамочка. Найти Томаш. Тшебиня. Польша».

Мама качает головой и тяжело вздыхает, затем отворачивается от кровати.

– Теперь она хочет поговорить о Польше! – негромко возмущается она. – Теперь, когда она не в состоянии говорить. Ты не хуже меня знаешь, насколько они с Па избегали разговоров о своей жизни в Польше. Мы с тобой обе прошли через это в подростковом возрасте, когда практически допрашивали ее о войне, и она всегда закрывала разговор.

«Найти Томаш. Мамочка найти Томаш».

Я снова смотрю на маму, и она всплескивает руками.

– Господи, она называет тебя мамочкой! – раздражается она, но я наклоняюсь и редактирую надпись под своей фотографией, затем многозначительно нажимаю на значок.

«Элис».

– Лучше? – обращаюсь я к маме, и она нервно вздыхает. Бабча снова тянется к айпаду.

«Найти Томаш Элис. Пожалуйста найти Томаш. Твоя очередь».

Я беру айпад и смотрю на ее сообщение, затем делаю глубокий вдох и печатаю обещание, хотя не уверена, что смогу его выполнить.

«Да Бабча. Элис найти Томаш».

Она читает сообщение, потом смотрит на меня, в ее глазах блестят слезы. Я целую ее в обветренную щеку и вздыхаю.

– Полагаю, мы можем говорить ей то, что она хочет услышать, – натянуто произносит мама.

Я могу понять, почему мама так сказала, но мои действия продиктованы не этим. Это не ложное обещание, которое я даю своей бабушке, чтобы просто утешить ее.

Это та женщина, которая почти каждый день забирала меня из школы, в доме которой меня всегда ждала порция свежеиспеченного печенья. Это та женщина, которая приходила на все мои школьные собрания и концерты, потому что мама всегда была занята. Эта женщина научила меня справляться с разбитым сердцем в подростковом возрасте, помогла мне подать документы в колледж и получить водительские права.

И, что важнее всего, эта та женщина, которая каким-то образом научила меня быть женщиной, женой и матерью. Благодаря Ханне Сласки я та, кто я есть сегодня, и теперь, когда она нуждается во мне, я не подведу ее. Я искренне намерена сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ей найти то, что она ищет.

Глава 8

Алина

Даже в самые худшие времена жизнь обретает свой ритм, и дни сливаются в один. Первый год оккупации не был исключением из этого правила. Все происходило по определенному распорядку, который начинался и заканчивался мыслями о Томаше. Большую часть времени я даже думать себе не позволяла, что, возможно, тоскую по мертвецу.

К тому же вокруг было много всего, что вызывало беспокойство.

С того дня, как увезли Стани и Филипе, мое существование словно было ограничено клеткой. Родители запретили мне покидать ферму, лишь разрешали время от времени видеться с Юстиной на границе между нашими владениями. Поначалу я возражала против этого и была уверена, что найду способ их переубедить. Эмилия, Труда и Матеуш жили в городе, у меня там были друзья, и, кроме того, ферма, безусловно, была не более безопасна, чем город. Мы часто наблюдали нацистские грузовики, грохочущие по дороге перед нашим домом. С тех пор как началась оккупация, перестали выходить газеты, кроме изданий нацистской пропаганды, которые отец отказывался читать. Беспроводная связь тоже была запрещена – отец уничтожил свой драгоценный радиоприемник после указа о том, что любой поляк, у которого будет обнаружено подобное устройство, будет казнен.

Из-за невозможности покидать ферму я была полностью отрезана от мира.

Я отчаянно нуждалась в каких-либо известиях вообще, но особенно ждала новости о рабочих фермах или о Варшаве, где, по моим предположениям, остался Томаш. Когда отец ездил в город, я умоляла его позволить мне присоединиться к нему, но ничто из сказанного мной не могло его поколебать. Он пообещал, что спросит о близнецах и Томаше, но долгое время не было никаких известий, и я со своим подростковым высокомерием была уверена, что смогу добиться большего.

– Ты, конечно, слышала о lapanka[9], – как-то раз небрежно сказал мне отец.

– Об игре? – спросила я, недоуменно наморщив лоб. – Да, конечно, мы играли в нее в детстве…

Lapanka была очень похожа на английскую игру «пятнашки».

Отец пожал плечами.

– Нацисты теперь тоже играют в lapanka, Алина. Они перекрывают концы улицы в поселке, собирают всех внутри и увозят в лагерь или тюрьму по малейшему поводу.

– Я не дам им повода, – возразила я.

– Могу я взглянуть на твое удостоверение личности?

Я моргнула, смущенная этой, как мне показалось, резкой сменой темы. Недавно нам было приказано постоянно носить с собой удостоверения личности, но это все еще не вошло у меня в привычку, и, кроме того, мы сидели в столовой, и я считала, что нахожусь в безопасности.

– Оно в моей комнате, отец.

– Ну, вот тебе и повод, Алина, – решительно сказал отец. – Если бы мимо проходил солдат и поймал тебя без удостоверения личности, тебя бы схватили и, возможно, даже застрелили на месте. Ты это понимаешь? Ты говоришь, что хочешь поехать в город, но даже здесь, дома, не можешь соблюдать основные требования для обеспечения собственной безопасности.

После этого мама ко всем моим юбкам пришила карманы для документов, удостоверяющих личность, и я кипела от злости на отца. Я была уверена, что он несправедлив, что я вполне способна запомнить правила, если он даст мне шанс проявить себя. Проблема в том, что для поддержания подобного настроя требуется много энергии, а с исчезновением близнецов мне нужно было направить ее на работу на ферме.

В результате стало не так уж важно, разрешено ли мне покидать ферму, чтобы навестить друзей в городе, потому что в бо́льшую часть дней у меня даже не было сил дойти до границы поля, чтобы поболтать с Юстиной. И оказалось несущественно, есть у меня карман на юбке или нет, потому что чаще всего по утрам я продолжала забывать положить удостоверение личности внутрь. Нам пока не устраивали выборочных проверок удостоверений личности на ферме, и, хотя рассказ отца об облавах-lapanka в городе немного напугал меня, я еще не осознавала, насколько близка опасность.

С понедельника по субботу я трудилась с мамой на земле, порой работая в поле с восхода солнца до заката. Ранним утром я выводила животных пастись, выпускала кур во двор, а потом работала с родителями в поле. Почти все приходилось делать вручную, бесконечно трудоемкий цикл вспашки и посадки, прополки и сбора урожая, затем снова вспашки.

Маме, отцу и двум моим крепким братьям, с учетом моей вялой помощи, удавалось справляться, но теперь близнецов не стало, а ревматизм отца обострялся всякий раз, когда приходили холода, поэтому маме и мне приходилось изо всех сил бороться, чтобы выполнять тот же объем работы. Волдыри на моих руках росли, пока не слились в один сплошной волдырь, который лопнул, и огрубевшая кожа постепенно стала плотной, испачканной землей мозолью во всю ладонь. Днем я так много времени проводила в согнутом состоянии, что ночью могла лежать только в позе эмбриона, потому что, попытайся я лечь прямо, мою спину свело бы судорогой.

Я переживала за своих братьев и за Томаша, но днем вся эта борьба за выживание отнимала столько сил, что беспокойство стало просто белым шумом. Мы должны были выжать из земли все возможное, потому что от этого зависела наша жизнь. Долгие дни у меня не было других мыслей, кроме как о работе, и других чувств, кроме страха, который заставлял меня замирать всякий раз, когда мы видели нацистскую машину, проезжающую рядом с нашими воротами.

Только когда безумная гонка прекращалась, я позволяла себе перед сном сосредоточиться на Филипе, Станиславе и Томаше. Я молилась за своих братьев со всей оставшейся у меня энергией, а потом открывала ящик, нащупывала мамино кольцо и на одно чистое мгновение предавалась мечтам о Томаше.

Иногда я погружалась в воспоминания, порой представляла наше воссоединение, часто думала о дне нашей свадьбы, представляя этот победный момент в самых нелепых подробностях, вплоть до количества рубиново-красных маков, которые будут в моем букете. Я все еще ясно видела Томаша в своем воображении – смеющиеся зеленые глаза, озорную улыбку, то, как его волосы падали на лоб, и его привычку откидывать их назад, только для того, чтобы они немедленно снова упали на лицо.

Проблема заключалась в том, что как только мысли о Томаше заполняли мой разум, меня одолевала безнадежная тоска. В эти минуты меня охватывало отчаяние от своей беспомощности, и я так рыдала перед сном, что наутро мои глаза все еще выглядели заплаканными.

У меня не было сил изменить свою судьбу. Все, что у меня было – способность дышать и крошечный кусочек надежды, что если я буду продолжать двигаться вперед, то смогу выжить, пока кто-то другой не изменит мир вокруг.

Квоты на нашу продукцию увеличивались и увеличивались. В конце концов отцу пришлось загрузить в тележку все имеющиеся у нас продукты и отвезти в город для передачи солдатам. Взамен ему вручили наши продовольственные талоны. Когда он в первый раз вернулся с полученной едой, я подумала, что как-то неправильно поняла договоренность.

– Ты будешь каждый день ездить за едой?

– Нет, Алина, – нервно произнес отец. – Этого нам должно хватить на неделю.

Пайки были не просто скудными, они были неприемлемыми. Отец вернулся с пакетом муки, небольшими кусочками масла и сыра, полудюжиной яиц и несколькими банками мясных консервов.

– Как мы будем жить на это? – спросила я родителей. – У нас так много работы – как мы сможем управляться на ферме только втроем, когда они кормят нас такими крохами?

– Есть много людей, которым приходится хуже, чем нам, – ответила мама.

– Хуже?!

Это казалось непостижимым. Мамин взгляд стал нетерпеливым, но на этот раз заговорил отец:

– Это почти семьсот калорий в день на каждого из нас. Евреям выделяется всего по двести калорий в день. И, детка, ты, похоже, всерьез считаешь, что наша работа на ферме тяжелая? В следующий раз поедем со мной в город, и посмотришь, как обращаются с еврейскими рабочими бригадами.

– Я хочу поехать в город! – возмутилась я, вздернув подбородок. – Ты мне не позволяешь!

– Там небезопасно, Алина! Ты знаешь, что эти монстры сделали с некоторыми девушками в городке? Знаешь ли ты, что может…

– Мы справимся, – внезапно прервала его мама, и все замолчали. Мне казалось, что у нас был выбор: нарушить правила и выжить или следовать правилам и голодать, и я боялась, что мои родители выберут второй вариант. Я прочистила горло и предложила:

– Мы могли бы просто оставить немного нашей еды… совсем чуть-чуть? Мы можем просто взять несколько яиц или немного овощей…

– Нацисты говорят, что наши фермы теперь принадлежат рейху, – ответил отец. – Сокрытие нашей продукции приведет к тому, что мы окажемся в тюрьме или еще хуже. Даже не думай об этом, Алина!

– Но…

– Оставь это, Алина, – твердо проговорила мама. Я в отчаянии посмотрела на нее, но отметила про себя ее решительную позу. Язык ее тела сказал мне то, что она не произнесла вслух: у мамы был план, но она не собиралась делиться им со мной. – Просто делай свою работу и перестань задавать так много вопросов. Когда тебе нужно будет волноваться, мы с отцом скажем тебе, чтобы ты волновалась.

– Я уже не маленькая, мама! – воскликнула я в отчаянии. – Ты обращаешься со мной как с ребенком!

– Ты и есть ребенок! – возразил отец. Его голос дрожал от избытка чувств и печали. Мы впились глазами друг в друга, и я увидела, как во взгляде отца заблестели слезы. Я была так потрясена этим, что не совсем понимала, что делать. Желание настаивать и спорить с ними исчезло в одно мгновение. Отец быстро заморгал, глубоко вздохнул и сказал неровно: – Ты наш ребенок, и ты единственное, за что нам осталось бороться. Мы сделаем все, что должны, чтобы защитить тебя, Алина, и тебе следует дважды подумать, прежде чем задавать нам вопросы. – Его ноздри внезапно раздулись, и он указал на дверь, когда слезы в его глазах начали набухать. – Иди и делай свою чертову работу!

Я хотела настоять, и я бы это сделала, если бы не эти пугающие слезы в глазах отца.

После того дня я смирилась и просто продолжала двигаться в том ритме, в котором работа поглощала мою жизнь.

* * *

В не по сезону теплый день поздней осени я работала на ягодном участке, который находился рядом с домом в том месте, где склон становился круче. Ранний ветер улегся, и солнце теперь светило в полную силу, так что я загорала. В обед я переоделась в свое любимое платье – легкий сарафан в цветочек, который унаследовала от Труды. Это, конечно, был довольно скромный наряд – у меня не было никаких нескромных нарядов, и я выбрала это платье, потому что вырез давал наслаждаться солнечным теплом, гревшим руки и грудь. Сидя на корточках, я собирала спелые ягоды и складывала их в плетеную корзину, выдергивая выросшие тут и там сорняки и бросая в кучу рядом с участком. У отца был необычно плохой день – у него так болели суставы, что мама решила остаться дома, чтобы поухаживать за ним.

Я услышала, как подъехал грузовик и замедлил ход. Я затаила дыхание, как всегда, когда слышала, как они с грохотом проезжают мимо нашего дома, но, увидев, что машина въезжает на нашу подъездную дорожку, резко выдохнула. Как только рев двигателя прекратился, раздался звук открывающейся двери.

Вот тогда-то я и вспомнила о своем удостоверении личности. Я не забыла положить его в карман плотной юбки, которая была на мне в то утро, но, переодевшись в обед, я оставила эту юбку на кровати, вместе с документом.

Я молилась, чтобы они ушли, не приближаясь ко мне, но продолжала стоять, потому что у меня было мало надежды, что моя молитва будет услышана, а я не хотела сидеть на корточках в грязи, когда они подойдут. На этот раз их было только двое. Один – средних лет, лысеющий и такой толстый, что меня разозлила сама мысль о том, сколько еды он должен был съесть, чтобы иметь подобное телосложение. Его спутник оказался поразительно молод – вероятно, того же возраста, что и мои братья. Я задумалась об этом юном солдате – не страшно ли ему оказаться вдали от своей семьи, как, несомненно, страшно моим братьям. На мгновение я почувствовала укол сочувствия, но он почти сразу исчез, стоило мне увидеть выражение лица этого юноши. Как и у старшего товарища, на его лице застыла презрительная маска, когда он осматривал наш маленький дом. Учитывая небольшое расстояние между нами, нельзя было ошибиться в надменном изгибе его губ и раздувающихся ноздрях. По тому, как он расправил плечи и как его рука зависла над кожаной кобурой на бедре, стало ясно, что этот мальчик просто искал предлог, чтобы выпустить свою агрессию.

А я стояла в поле в открытом сарафане, без удостоверения личности – красный флаг развевался на ветру перед разъяренным быком.

Мужчина постарше подошел к дому, а молодой человек просто стоял и оглядывался по сторонам. Его пристальный взгляд проследил линию деревьев в лесу на холме выше и позади меня, затем переместился еще ближе к тому месту, где стояла я. Я всей душой желала, чтобы у меня был какой-нибудь способ стать невидимой, когда он повернулся лицом к маме и отцу, а его взгляд скользнул мимо меня.

На секунду мне показалось, что он меня не заметил или не обратил на меня ни малейшего внимания, но как только я почувствовала облегчение и наконец выдохнула, молодой солдат нахмурился, а затем наклонил голову почти с любопытством. Как будто он сначала пропустил меня и только с опозданием заметил мое присутствие. Наши взгляды встретились. В его глазах читалось явное отвращение, но к нему примешивалось что-то еще, что-то сильное, тревожащее… Вожделение? Мой желудок сжался, и я отвернулась от него так быстро, как только могла, но все еще чувствовала на себе его взгляд, каким-то образом обжигающий меня, и с трудом подавила желание скрестить руки на груди.

Я знала, что не могу оставаться там, застыв на месте. Это привлекло бы ко мне еще больше внимания и увеличило бы вероятность того, что они приблизятся ко мне, и если бы они это сделали – мне конец. Я знала, что они не позволят мне войти в дом и взять документы – это было бы актом доброты, а доброты, по мнению нацистов, поляки не заслуживали. Они считали нас унтерменшами, недочеловеками – лишь немного выше евреев по их извращенной расовой шкале ценностей. Я должна была притворяться занятой – я должна была быть занятой! – разве не так мы должны были спасти себя? Быть продуктивными, поддерживать ферму в рабочем состоянии, трудиться любой ценой – это была наша мантра со времен вторжения. Я пыталась убедить себя, что стратегия спасет меня и сейчас, даже перед лицом такой прямой угрозы со стороны этого солдата. Струйка адреналина в моем организме превратилась в поток, и я почувствовала, как по спине побежал пот. Я попыталась двигаться, но мои движения были резкими, а ладони такими влажными, что, когда я наклонилась, чтобы поднять плетеную корзину, она соскользнула обратно в грязь. Сотни ягод, которые я собрала, вывалились, и я в панике оглянулась, чтобы увидеть, как солдат презрительно смеется, безмолвно издеваясь надо мной.

Я опустилась на колени и начала собирать ягоды. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла сосредоточиться, и каждый раз, когда я поднимала горсть ягод к корзине, я роняла столько же, сколько подбирала. Мне не нужно было поднимать глаза, чтобы знать, что он все еще смотрит на меня. Я чувствовала его напряженное внимание, как будто он мог каким-то образом видеть сквозь одежду. Если бы я побежала, они бы застрелили меня, а я была слишком напугана, чтобы мыслить достаточно ясно. Мне нужно было срочно придумать какое-то дело, которым я могла бы заняться и которое позволило бы вывести меня из-под его наблюдения. Я застыла под его пристальным раздевающим взглядом, выставленная на всеобщее обозрение в легком летнем платье, которое выбрала с таким невинным оптимизмом и надеждой приятно провести день на солнце.

Было слышно, как пожилой солдат и отец пытались разговаривать по-немецки, но это было неестественно и неловко, потому что отец знал по-немецки немногим больше меня. Отец тихо сказал что-то об Освенциме, городе, недалеко от нашего.

И все это время молодой солдат пристально смотрел на меня.

Старший рявкнул на отца, а затем развернулся на каблуках и направился обратно к машине. Именно тогда молодой заговорил в первый раз. Он лениво повернулся к моему отцу, бросил презрительный взгляд на обоих родителей, снова посмотрел прямо на меня и произнес достаточно громко, чтобы я услышала, скороговорку, которую я не смогла перевести. Товарищ окликнул его, они забрались в машину и уехали.

Я рухнула в грязь, напуганная этим напряженным моментом, не понимая, почему даже сейчас, когда они ушли, мой желудок все еще сильно скручивает. Я прижала руки к животу, настолько сосредоточившись на своих ощущениях, что едва заметила приближение мамы.

– Ты в порядке? – резко спросила она. – С нами все нормально.

– У меня не было с собой документов…

Я поперхнулась. Мама застонала:

– Алина, а если бы они проверили…

– Знаю, – оправдывалась я срывающимся голосом. – Знаю, мама. Я все время забываю, но… В следующий раз я постараюсь быть осторожнее.

– Нет, – отрезала мама, качая головой. – Ты, черт возьми, все время забываешь об этом, Алина. Мы больше не будем так рисковать. Я буду держать твои документы при себе и позабочусь о том, чтобы, если ты находишься снаружи, в поле, я была рядом.

Клетка вокруг меня сжималась, но после тех пяти минут, что я пережила, мне ничуть не хотелось возражать против этого.

– Чего они хотели? – поинтересовалась я у мамы.

– Они заблудились, искали дорогу к казармам. Отец думает, что они направляются в Освенцим, – сказала она, затем посмотрела в сторону холма, на миг ее взгляд стал отстраненным. Когда она снова повернулась ко мне, ее брови сошлись на переносице. – Я… в поле ты должна носить шарф или одну из папиных шляп. Ты должна… теперь ты всегда должна прятать свои волосы. Ты должна… – Она оглядела меня с ног до головы и провела рукой по своим волосам. – Возможно, тебе придется носить одежду твоих братьев… – Она снова замолчала, затем бросила на меня испытующий, несколько беспомощный взгляд. – Ты понимаешь, о чем я толкую, Алина?

– Я сделала что-то не так, мама? Что этот солдат сказал обо мне?

– Он разговаривал с отцом, – вздохнула мама. – И сказал ему, что у него «прелестная дочь». – Она встретилась со мной взглядом и подняла брови. – Мы должны сделать все возможное, чтобы следующий проходящий мимо солдат не увидел «прелестную дочь». Мы не можем спрятать тебя совсем, поэтому попытаемся спрятаться другими способами. Тебе понятно?

Я никогда, никогда больше не хотела чувствовать себя такой беззащитной. Я хотела сжечь это летнее платье и носить пальто везде, куда бы я ни пошла, до конца своей жизни. Я никогда раньше не задумывалась о своей внешности, но в тот день я ее возненавидела. Я ненавидела свои густые каштановые волосы и большие голубые глаза, я ненавидела линии своей груди и бедер. Если бы существовал способ стать невидимой, я бы с радостью им воспользовалась. Меня так и подмывало броситься внутрь и переодеться в широкую скучную одежду моих братьев прямо в эту секунду.

Мама опустилась на колени рядом со мной и помогла мне собрать оставшиеся ягоды, которые я рассыпала.

– Если они когда-нибудь приблизятся к тебе, – внезапно сказала она, – не сопротивляйся. Ты понимаешь меня, Алина? Позволь им делать то, что они… – Она пыталась подобрать слова, что было для нее большой редкостью. Я зажмурилась, а она протянула руку и схватила меня за предплечье, пока я снова не открыла их. – Им нет необходимости убивать тебя, если они получат от тебя то, что хотят. Просто помни об этом.

Я помотала головой, и мамина хватка на моей руке стала болезненно крепкой.

– Изнасилование – это орудие, Алина, – сказала она. – Точно так же, как убийство наших лидеров было орудием, и похищение наших мальчиков было орудием, и попытки морить нас голодом до полусмерти – все это орудие. Они видят, что мы сильны перед лицом всех их других тактик, поэтому они попытаются контролировать нас другими способами – они постараются забрать нашу силу изнутри. Если они придут за тобой, будь достаточно умна и сильна, чтобы преодолеть инстинкт. Не пытайся бежать или сопротивляться. Тогда, даже если они причинят вред твоему телу, ты выживешь.

Я всхлипнула один раз, но она выдержала мой пристальный взгляд, пока я не кивнула сквозь слезы. Только тогда ее глаза смягчились.

– Алина, – вздохнула она. – Теперь ты понимаешь, почему мы не хотим, чтобы ты ездила в город? Мы все уязвимы. Мы все бессильны. Но ты, моя дочь… ты наивна и хороша собой… это подвергает тебя рискам, о которых ты только начинаешь догадываться.

– Да, мама, – едва выговорила я. Если честно, мне уже совершенно не хотелось покидать дом, не говоря уже о ферме. После того дня любая мысль о посещении города была на долгое время забыта.

То было не единственное появление солдат у наших ворот – выборочные проверки документов и случайные визиты, выводившие нас из равновесия, вскоре стали образом жизни. Эти моменты всегда были ужасающими, но никогда больше я не чувствовала себя такой беззащитной, потому что тот раз, когда солдаты застали меня одну за работой в поле, был последним.

Теперь рядом со мной всегда была мама, а наши документы, удостоверяющие личность, надежно лежали в кармане ее нижней юбки. Больше никто и никогда не смог бы увидеть меня в моей собственной одежде, никто и никогда, подойдя к нашим воротам, не мог бы обнаружить меня с длинными волосами, распущенными по плечам.

В тот осенний день молодой нацистский солдат лишил меня невинности, даже не подойдя ко мне на сто футов.

* * *

По воскресеньям Труда и Матеуш гуляли с Эмилией на холме со стороны города, а затем спускались к нашему дому, чтобы составить нам компанию за обедом. Мы видели, как они идут: Эмилия – всегда рука об руку с моей сестрой, крепко держа в другом кулачке клочок бумаги или маленький букетик полевых цветов. Матеуш всегда шел рядом, чуть позади них, в качестве охраны, однако я понимала, что в конечном счете это бессмысленно. Если солдат захочет причинить кому-нибудь из нас вред, с этим ничего нельзя будет поделать, даже такому высокому и сильному мужчине, как мой шурин.

Эмилия быстро приспособилась к жизни в своей новой семье, а Труда и Матеуш обожали девочку. Эта малышка больше всего на свете любила две вещи – говорить со скоростью миллион миль в час и самые разные цветы. Готовясь к еженедельному визиту, она собирала маленький букет в парке в конце их улицы или рисовала нам с мамой какие-нибудь цветы мелками, которые купила для нее Труда. В большинстве случаев цветы были ярко раскрашены, корявы и непохожи на настоящие, но представляли собой веселое произведение искусства, согревающее мое сердце. Порой она рисовала тяжелыми мазками и использовала только черный карандаш. Неважно, что было на рисунке – я всегда с удивлением и восторгом реагировала на ее подарок и в ответ бывала вознаграждена ее улыбкой. По воскресеньям лучезарная улыбка Эмилии становилась главным событием моей недели. Каждый раз она вручала мне свой маленький подарок, а затем, затаив дыхание, спрашивала, есть ли новости о Томаше. И каждый раз я притворялась, что все еще уверена, что с ним все в порядке, и только вопрос времени, когда он вернется домой.

– Конечно, жив! Он жив, с ним все в порядке, и он делает все возможное, чтобы вернуться к нам.

– Как ты можешь быть так уверена?

– Он обещал мне, глупышка. Томаш никогда бы не нарушил данного мне слова.

– Спасибо, старшая сестра, – крепко обнимая меня, вздыхала она.

Жизнь на ферме была тяжелой, но в первые несколько лет по большей части спокойной. Теория мамы казалась правильной – мы не поднимали головы и усердно работали, и если не считать эпизодических выборочных проверок, оккупация бушевала где-то там, неподалеку, но не здесь. Мы голодали и скучали по нашим мальчикам, но жизнь была почти сносной.

По воскресеньям мне всегда напоминали, что в городе живется далеко не так просто. На тех воскресных обедах Труда и Матеуш держались стойко, но Эмилия была еще слишком мала, чтобы скрывать своё потрясение. Это вырывалось из нее без предупреждения, беспорядочными тревожными фразами, на которые никто не знал, как реагировать.

– А потом евреи ремонтировали здание, но солдат сказал «грязный еврей» и ударил старика по лицу лопатой и…

– Хватит болтать за обедом, Эмилия! – Труда всегда говорила с ней с идеальным сочетанием твердости и мягкости. Эмилия оглядывала сидящих за столом, прочищала горло и принималась есть молча. На другой неделе у нас был спокойный разговор о цыплятах, когда Эмилия посмотрела на меня и сказала без предисловий:

– В пруду в парке была мертвая женщина, Алина. Она плавала, опустив лицо в воду, и ее кожа была вся распухшая, а вода стала розовой.

– Эмилия! – Труда болезненно поморщилась, она явно была встревожена. – Я говорила тебе… я говорила тебе – не смотри на это… Я говорила тебе…

Эмилия оглядела всех, сидящих за столом, и насупилась.

– Поешь еще немного, детка, – поспешно сказала мама и подхватила тарелку Эмилии, чтобы положить на нее еще один картофельный блин. – Не думай о таких вещах.

После обеда взрослые потягивали разбавленный кофе, и я часто брала Эмилию посидеть на ступеньках рядом с сараем, чтобы она могла свободно говорить в течение нескольких минут. Меня злило, что это милое, невинное дитя было окружено смертью и уродством, но я понимала, что ей нужно выговориться, даже если остальные члены нашей семьи не готовы это слышать.

– Мне нравятся Труда и Матеуш, но я скучаю по Томашу и папе, – однажды в воскресенье призналась она мне.

– Я тоже скучаю по ним.

– Мне не нравятся гадкие солдаты в нашем городе. И мне не нравится, что повсюду мертвецы. И мне не нравится, когда всю ночь стреляют, и я боюсь, что пуля попадет в меня.

– Я понимаю.

– Мне очень страшно, и я хочу, чтобы все это поскорее прекратилось, – сказала она.

– Я тоже.

– Никто и никогда не хочет говорить об этом. Все так злятся на меня, когда я говорю об этом. Почему они хотят притворяться, что этого не происходит? Почему мы не можем поговорить об этом?

– Это просто такой способ, Эмилия. – Я грустно улыбнулась ей, притянула ее к себе и обняла. – Иногда, когда мы говорим о чем-то, это кажется более настоящим. Ты понимаешь?

Эмилия тяжело вздохнула и кивнула.

– Понимаю. Но я чувствую себя лучше, когда говорю об этом. Я хочу понять.

– Ты можешь поговорить со мной. Я тоже многого не понимаю, но я всегда буду слушать тебя.

– Я знаю, старшая сестра, – сказала она и наконец слабо улыбнулась.

Глава 9

Алина

Для семьи, живущей в нашем регионе, мы имели необычайно большое количество кур, поэтому в засушливые годы, когда неплодородная почва не позволяла собрать хороший урожай, мы выживали за счет яиц. Теперь их нужно было тщательно собирать, пересчитывать, и не дай бог уронить хотя бы одно, потому что нацисты установили нам норму ровно двадцать яиц в день.

Порой куры откладывали всего восемнадцать или девятнадцать. Когда это случилось впервые, у меня кровь застыла в жилах, и я в панике стала искать недостающие, а потом у меня свело желудок, когда я наконец признала свое поражение и сообщила родителям о недостаче. Однако на следующий день яиц оказалось больше двадцати – и, учитывая, что отец отвозил их в город только два раза в неделю, количество всегда выравнивалось еще до того, как солдаты узнавали, что их не хватает.

Мы всегда выполняли квоту. Очень редко оставалось одно или два лишних яйца. Какое-то время я думала, что Мать Мария слышит мои молитвы и мы получаем благословение, но со временем я стала немного более циничной.

В конце лета созрел и был собран очередной урожай, и как нам было велено, мы отдали все до последнего кусочка.

Обычно эта пора для нас с мамой была напряженной, потому что после сбора урожая мы всегда делали запасы на зиму, но теперь, когда не осталось ничего лишнего, что можно было бы сохранить для себя, наши вечера оказались свободными. Это казалось немного странным, и я с удивлением обнаружила, что скучаю по бесконечным часам маринования и консервирования, которые мы с мамой проводили вместе все предыдущие годы.

Но однажды я проснулась посреди ночи и была сбита с толку густым запахом сахара, витавшим в воздухе. Я долго смотрела в потолок, гадая, не мерещится ли мне или, возможно, даже снится, но запах не исчезал, и я все больше недоумевала. Я выскользнула из постели, открыла дверь и обнаружила маму, стоявшую у плиты. В гостиной несомненно стоял сильный аромат сахара и клубники. Масляный свет был выключен – комната освещалась только тусклым мерцанием огня через решетку на плите. Мама смотрела в кастрюлю, ее взгляд был отстраненным и задумчивым.

– Что ты делаешь? – спросила я. Она вышла из оцепенения и уставилась на меня.

– Чищу кастрюлю, – резко сказала она. – Возвращайся в постель!

– Я… мама, – залепетала я, у меня внезапно пересохло в горле. Я не отрывалась от котелка над огнем, вдыхая насыщенный запах до тех пор, пока не заставила себя подтвердить очевидное: – Это ведь варенье, мама. Я вижу, ты готовишь варенье.

Мама снова посмотрела на кастрюлю, еще немного помешала содержимое, а затем повернулась ко мне с вызовом во взгляде.

– Конечно же, это не варенье, – ответила она. Она подняла ложку, и я увидела, как с нее капает сироп. Образовалась капля, упала, за ней еще одна, но мама оставалась совершенно безмолвной, потянулись долгие мгновения, пока я смотрела на ложку, а мама – на меня. Моя сонливость прошла, я проглотила внезапный комок в горле и заставила себя снова взглянуть на маму. Выражение ее глаз было таким напряженным, что я не выдержала и снова перевела взгляд на ложку. В полутемной комнате густой красный сироп выглядел точь-в-точь как кровь. В доме было довольно жарко из-за огня, но меня пробил озноб.

Мама опустила ложку обратно в варево, помешивая его, уставилась в кастрюлю и пробормотала:

– Если бы тут было варенье, это означало бы, что я скрываю продукты, и если бы меня поймали за таким занятием, меня бы казнили. Они бы застрелили меня, или повесили, или забили до смерти. – Она выдержала еще одну долгую паузу, и для меня это молчание было наполнено явным ужасом перед очевидностью ее заявления. – Ты считаешь, я стала бы когда-нибудь так глупо рисковать?

В ее глазах был открытый вызов, как будто мама требовала, чтобы я сказала иначе, и как будто мое заявление о вопиюще очевидном могло стать причиной ее смерти. Теперь я дрожала – столкнувшись с истинным положением вещей, о котором я легкомысленно не задумывалась до сего момента.

Я опустила подбородок и покачала головой.

– Нет, мама. Конечно, ты бы не стала, – пролепетала я.

– Хорошо. Возвращайся в постель.

Я так и сделала. Быстро повернулась, побежала в свою комнату и, хотя там было удушающе тепло, забралась под одеяла и натянула их на голову. В конце концов я провалилась в беспокойный сон, но, проснувшись на следующее утро и взглянув в окно на восход солнца, была вынуждена признать правду.

Моя мать прятала еду от нацистов. И теперь, когда я знала это наверняка, я хотела точно знать, насколько велик обман.

В течение дня кур было трудно сосчитать, поскольку они совершенно свободной стаей носились по двору или большому сараю. Но по ночам я загоняла их в курятник и запирала, чтобы уберечь от лис. На следующую ночь я решила проверить свои подозрения. Заперла птиц в курятнике, подождала, пока они разместятся на насестах, и как только они успокоились, вернулась, чтобы пересчитать их.

– У нас двадцать три курицы плюс петухи, – войдя в дом, заявила я маме. Она подняла взгляд и нахмурилась.

– Нет, ровно двадцать плюс три петуха, – резко возразила она.

– Может быть, тогда у нас завелось несколько заблудившихся, потому что я только что посчитала…

– У нас их ровно двадцать, Алина! – решительно перебил меня отец. Слова отразились от стен нашего маленького дома, и тут я поняла.

– У нас двадцать куриц, – тупо повторила я.

Варенье, яйца… На чем это заканчивается? Я стала наблюдать за припасами, с которыми отец возвращался, когда отправлялся за нашими пайками, и сравнила их с тем, что мы едим. Разумеется, мы не вели роскошный образ жизни, но мы ели яйца почти каждый день, несмотря на то, что отец раз в неделю привозил из города всего полдюжины. У нас всегда было варенье с хлебом: сперва я предполагала, что оно осталось с довоенной поры, но теперь я внимательно изучала банку, из которой мы ели. Как ее могло хватить на несколько месяцев? Но, казалось, количество варенья в ней не уменьшается.

Я задавалась вопросом, что бы я ела, если бы не неучтенное варенье и лишние яйца. Мне стало любопытно, чем еще занимались мои родители, что еще скрывали от меня. Вскоре, глядя на клубничное варенье на булочке, я начинала ощущать какую-то панику: мать рисковала своей жизнью, чтобы дать его мне, и это вполне могло стать последней порцией.

Однажды утром, когда мы с мамой собирали яйца, я подождала, пока она завернет за угол сарая, чтобы проверить подвал. Я побежала обратно в дом за масляной лампой, а потом заставила себя спуститься в темную полость подвала. Мне было трудно войти в это пространство, даже когда нависла угроза взрыва и рядом были все члены моей семьи. Мое сердце бешено колотилось, когда я забралась внутрь, но оно едва совсем не остановилось, когда я нашла только одну пыльную банку варенья и две проросшие картофелины.

Именно тогда я поняла: еще хуже, чем мысль о том, что мама хранит тайный запас еды, вероятность, что мы уже исчерпали то, что у нее было. Я выбралась из подвала и вернулась к маме.

– У нас что, закончилась еда? – пролепетала я.

– Нет, – коротко произнесла она и продолжила свою работу, словно не замечая меня. Я уставилась на нее с недоверием, схватила за плечо, чтобы заставить посмотреть на меня.

– Но я спускалась в подвал.

Она смерила меня недоверчивым взглядом и громко рассмеялась.

– Алина, – проговорила она, – с каких это пор ты ходишь в подвал?

– Я просто так волновалась…

– Повторяю: когда тебе нужно будет беспокоиться, я скажу тебе. А до тех пор усердно работай и не задавай так много вопросов.

– Но, мама, – произнесла я неуверенно, – мне нужно понять…

– Иногда не понимать чего-то – гораздо мудрее. – Мама вздохнула и посмотрела на меня. – Для нацистов мы ничто, Алина. Мы бедняки, так что им больше нечего у нас брать, кроме нашей продукции, и если они думают, что получают ее всю, то не беспокоят нас… по большей части. Но если они вдруг начнут что-то подозревать, тогда мы с тобой обсудим этот вопрос. А до тех пор ты должна доверять нам с отцом и позволить заботиться о тебе.

Варенье продолжало подаваться еще долго после того, как оно вроде бы должно было закончиться, а картофельные лепешки исправно пеклись по воскресеньям, и почти каждое утро мама молча подавала мне яйца с порцией овсянки. Я видела, как она каждое воскресенье после обеда совала в пальто Труде картошку и яйца, а иногда даже маленький пакетик крупы или сахара. Я замечала, что все мы выглядим изможденными и слишком худыми, но Эмилия каким-то образом сохранила румянец на щечках. Я видела большие мешки с пшеницей и сахаром в задней части тележки отца после «случайной» поездки в город, чтобы «навестить Труду».

Мы выживали только потому, что мои родители тайно снимали сливки с наших урожаев и время от времени ныряли на черный рынок. В те дни он процветал, потому что почти каждый гражданин Польши находился точно в таком же положении.

После того утра я больше не расспрашивала маму. Я не представляла, как выживу, когда еда закончится. Даже с учетом этих скудных добавок у меня в поле время от времени кружилась голова, я была настолько измучена, что мне приходилось делать перерывы среди дня, чтобы посидеть и отдохнуть. Я знала, что без этого небольшого дополнительного пропитания никогда не смогу справиться с работой, необходимой, чтобы поддерживать ферму.

Поэтому вместо того, чтобы выпытывать правду, я молча добавила еще один источник страха к реке ужаса, протекающей по каждому часу моей жизни.

* * *

Иногда, пока я сажала, пропалывала или убирала урожай на овощном поле, я распрямлялась, чтобы размять ноющую спину, и, глядя на небо, замечала высокий сноп черного дыма. Сперва он не слишком привлекал мое внимание, потому что с приходом оккупантов на горизонте все время стояла мгла. Но потом я обратила внимание, что этот дым отличается от того, который поднимался, перемещался и исчезал, когда нацисты уничтожали огнем здания. Этот странный дым всегда стоял в одном и том же месте.

Поначалу глаз цеплялся за него случайно, но по мере того, как один год правления нацистов сменился вторым, дым стал виден почти каждый день. Постепенно я поневоле установила связь между ним и ужасным запахом, который по нескольку дней тяжело висел в воздухе по всей округе, словно тошнотворный саван. Когда повисали клубы и не было ветра, ужасная вонь не прекращалась. Это был смрад, не похожий ни на какой другой – не то чтобы я могла его однозначно объяснить, но что-то в нем было такое, отчего я чувствовала себя физически больной и необъяснимо напуганной. Вскоре мне уже не хотелось даже смотреть на черную полосу на фоне глубокого синего неба, как будто сам ее вид был для меня угрозой.

Порой в безоблачные дни я обманывала себя, придумывая, что мы вернулись в прошлое, в те годы, когда Томаш еще не покинул Тшебиню. В один из таких дней я работала руками, но мои мысли блуждали где-то в другом месте. Я представляла, как Томаш, насвистывая, спустится с холма, составит нам компанию за обедом и рассмешит моего отца какой-нибудь возмутительной историей из школьной жизни, или что Филипе вернется с дальнего поля и будет умолять маму отпустить его в гости к Юстине. Я смотрела в небо и на мгновение забыла о том, что так долго была уставшей и не помню, каково это – чувствовать себя отдохнувшей.

Утром мы с мамой пропалывали сорняки. Когда мы вышли из дома после завтрака, мое обнадеживающее, мечтательное настроение испарилось в одно мгновение, потому что я увидела, как снова валит дым. К полудню, когда мы делали посадки на другой стороне овощного поля, черно-серая линия поднялась так высоко, что, казалось, протянулась через все небо.

– Перестань глазеть! – внезапно рявкнула на меня мама. – Пялясь на него, ты не заставишь его исчезнуть.

Я покраснела, взглянула на нее и увидела мрачное выражение на ее лице. Я почувствовала, что эта картина не нравится ей еще больше, чем мне, поэтому впервые осмелилась спросить:

– Как ты думаешь, что это такое?

– Я знаю, что это такое. Это из трудового лагеря для заключенных, – резко сказала мама. – Просто печь.

– Печь? – переспросила я, снова взглянув на громадный сноп и нахмурившись. – Это, должно быть, очень большая печь.

– Это для того, чтобы нагреть воду, – ответила она мне. – В лагере много заключенных – в основном военнопленных. Они просто греют воду для душа и стирки.

Казалось, это имело смысл – поэтому я сказала себе, что здесь нет вообще ничего страшного, что я реагирую слишком бурно; что я права, когда пытаюсь просто не обращать на это внимания.

Но когда я увидела дым снова на следующий день, и еще через день, и вскоре он стоял там днем и ночью, где-то в глубине души я поняла, что моя мать все-таки неправа.

Я еще не знала, что происходит на самом деле, но все больше убеждалась, что это очередной признак того, что петля на шее моей нации затягивается.

* * *

О смерти Филипе мы узнали случайно. Близнецов поместили вместе в огромный трудовой лагерь в сотнях миль от нас, где они работали с молодыми людьми со всей Польши, один из которых был назначен в администрацию лагеря. Этот человек позже был «продвинут» нацистами на более высокий пост в Кракове. По пути на новую должность он прошел через Тшебиню и разыскал нас.

Всего через несколько месяцев после того, как они прибыли в лагерь, Филипе был возмущен некоторыми событиями и пытался вмешаться – безуспешно, потому что, конечно, лагерь усиленно охранялся, и несколько солдат мгновенно направили на него оружие. Его смерть вовсе не казалась мне неизбежностью, хотя, оглядываясь назад, возможно, так и было.

Хоронить было некого, не было тела, над которым можно было бы провести службу. Мы просто узнали, что Филипе больше нет, и на этом все закончилось. Не было никакого подтверждения, никакого официального уведомления – просто тишина там, где и так была тишина в течение многих месяцев. Ничего не изменилось, за исключением того, что ничто больше не было прежним, потому что когда-то у меня было два брата, а теперь остался один.

Вот что оккупация делала с семьями: она разбивала их на части, не утешая, не объясняя. Иногда, как в случае с Эмилией и Трудой, случайные кусочки соединялись совершенно по-новому. Но главным образом нас угнетали, без нужды причиняя нам боль, заставляя нести бессмысленные потери.

Мои родители, казалось, замкнулись в себе после случившегося. Мы просто жили и работали в нашем крошечном доме, никогда прямо не обсуждая свои страдания. Каждый из нас нес бремя общего горя в одиночку. Я продолжала двигаться вперед только потому, что цеплялась за нить надежды, которая еще не оборвалась. Может быть, Сопротивление окажет влияние. Может быть, Станислав сумеет вернуться. Может быть, Томаш найдет дорогу домой. Каждый раз, когда отец уезжал в город, я, затаив дыхание, ждала у двери.

– Есть что-нибудь новое о Томаше или Стани? – спрашивала я, а он качал головой и часто нежно целовал меня в макушку или обнимал.

– Прости, Алина. Сегодня ничего нет.

– Ты спрашивал?

– Всех, кого мог, детка. Поверь.

А потом, как раз когда моя тоска по Филипе чуть притупилась, отец вернулся домой из поездки за нашими пайками. Была зима, и кругом лежал снег, я закончила ухаживать за живностью ближе к полудню и пряталась внутри у огня, вместе с мамой штопая носки. Я услышала скрип открывающихся ворот и, как всегда, подбежала к двери, чтобы поприветствовать отца. Его опущенные плечи и покрасневшие глаза говорили сами за себя.

– Томаш или Стани? – опустошенно спросила я, проследила невидящий взгляд отца, направленный в никуда, и увидела, как мама мгновенно побледнела, поднимаясь с места. В эту минуту я осознала, что она все прочитала в его глазах. За тридцать лет брака мои родители научились понимать друг друга без всяких слов. Мама вскрикнула, рухнула на колени и закрыла лицо руками. Я смотрела на отца, остервенело качая головой.

– Нет… нет, нет, нет, – шептала я.

Он тяжело, прерывисто вздохнул.

– Стани, – выдохнул он, и его глаза наполнились слезами. – Дизентерия.

На короткое мгновение почудилось, словно моих братьев вообще никогда не существовало. Одно дело, когда нацисты имели власть над нашей жизнью или смертью, но эта сверхъестественная способность полностью стереть двух молодых людей, которые так много значили для нас?

У моих родителей, имевших четверых детей, осталось только две дочери. Любой родитель пытался бы противостоять потере, но долгое время отец был охвачен непреодолимой тоской. Я находила его в поле, уставившимся в пространство, и маме иногда приходилось заставлять его есть нашу скудную пищу. Когда по воскресеньям Труда, Матеуш и Эмилия навещали нас, отец с отсутствующим взглядом сидел отдельно от остальных членов семьи. Казалось, он сдался. Я опасалась, что он не видит смысла в дальнейшей жизни, поскольку война забрала его сыновей и после его смерти некому было продолжить род. Сама мама днем старалась держаться, но иногда, просыпаясь ночью, я слышала тихие рыдания, которые она больше не могла сдерживать.

Все, на что мне оставалось надеяться, – это Томаш. Я всегда думала о нем как о целом мире, но когда вокруг меня было столько уродства и горя, я тосковала по нему с такой силой, что это пугало меня. Я была в ярости на Бога за то, что Он позволил такому случиться с моей страной, и часто в течение дня я обещала себе, что никогда больше не буду молиться. Я больше не хотела быть католичкой, я больше не хотела быть верующей – раз Бог допустил подобный кошмар, я больше не хотела иметь с Ним ничего общего!

Но каждую ночь я смягчалась и заключала молчаливое перемирие, по крайней мере, с Матерью Марией. Всего на минуту или две я отбрасывала свой гнев и смятение в сторону, чтобы просить Ее заступиться за меня и уберечь Томаша. Но я больше не заставляла отца расспрашивать в городе о Томаше и не молила о новостях. Известия за последние месяцы изменили нашу жизнь, и ни одно из них – к лучшему, поэтому я сказала себе, что даже оглушительная тишина предпочтительнее шума, если шум всегда заканчивается горем.

Глава 10

Элис

Я убеждаю маму еще раз вернуться к себе домой и привезти ее собственный айпад для Бабчи. Эдди нуждается в своем гаджете, поэтому мы не можем оставить его, но мне кажется неправильным лишать Бабчу голоса. Когда мама передает мне айпад, я начинаю искать приложение AAК в AppStore. Это безумно дорогое приложение – почти триста долларов. Мама ворчит, когда видит цену, но все равно вводит пароль и делает покупку. Как только Бабча понимает, что я делаю, она снова и снова нажимает кнопку «Спасибо».

Наконец-то приходит время возвращаться домой. Все, о чем я могу думать, это как бы устроить Эдди и налить себе бокал хорошего вина, но Келли встречает меня в дверях, кипя от ярости.

– Ты не поверишь, что сегодня со мной случилось. Это возмутительно!

По Эдди понятно, что это мой ребенок – те же зеленые глаза, те же темно-русые волосы, те же черты лица. Пока его педиатр не назначил ему рисперидон, чтобы избавить от монотонных движений, у Эдди даже была моя тонкая кость. Однако теперь он на тридцать фунтов тяжелее, и поэтому «тонкая кость» сейчас несколько скрыта. Келли – вылитый Уэйд, высокая и широкоплечая, у нее тот же оттенок волос и холодные голубые глаза. Она унаследовала его интеллект и его черно-белый взгляд на жизнь.

– В чем дело, Келли? – интересуюсь я со вздохом. Она упирает руки в бедра и вызывающе вздергивает подбородок. Я замечаю признаки негодования и мысленно настраиваюсь. Что же на этот раз? Неужели кто-то снова осмелился предположить, что она в чем-то неправа? Или, может быть, учитель поставил ее в пару с одним из чуть менее одаренных учеников для выполнения задания? Точно по сигналу, Келли возмущается:

– Сегодня учитель, заменяющий нашего, заставил меня выполнять обычную классную работу. Будто я обычный ребенок! Это нарушение прав человека!

Эдди плюхается на свою мягкую подушку в гостиной. Он кладет дрейдл себе на колени, и я понимаю, что он таскал эту штуку с собой весь день. Жаль, что я не спросила имя той женщины в магазине, чтобы послать ей записку с благодарностью. Пульт дистанционного управления лежит с правой стороны подушки, там, где он оставил его сегодня утром. Сын загружает приложение YouTube на телевизоре, а затем находит видео Thomas the Tank Engine[10]. Он больше не смотрит его на публике и в последнее время в школе бурно реагирует, если учительница пытается поставить для него этот сериал. Она полагает, что он достаточно социально осведомлен и понимает, что уже взрослый, чтобы смотреть его, но у него нет возможности поговорить с нами об этом, поэтому он хочет смотреть это видео только в одиночку. Это почти разбивает мне сердце. Я рада, что он все еще наслаждается им дома и тому, что сейчас могу оставить его. Вероятно, до ужина он посмотрит полдюжины серий. Думаю, что для Эдди это эквивалент бокала вина, в котором я так отчаянно нуждаюсь – и немедленно!

Я перевожу взгляд с сына, который не может общаться, на дочь, которая не может не общаться, вздыхаю и пытаюсь набраться терпения. Эти моменты сюрреалистического несоответствия в моих родительских обязанностях периодически случаются, и мне всегда удается справиться с ними, но я чувствую, что моя терпимость сегодня ускользает от меня, и я изо всех сил пытаюсь собрать волю в кулак. Мой запас терпения становится спасательным кругом, за который я просто не могу ухватиться, и я говорю правильные слова, но они получаются слишком резкими, так что я обрушиваю всю силу своего взрослого сарказма на десятилетнюю дочь.

– Я сомневаюсь, что это была «обычная классная работа», Келли. Я не думаю, что в школе с академическим уклоном выполняют обычные задания.

– Это была обычная работа! Не из продвинутой программы, по которой я занимаюсь! Так что с таким же успехом я могла рисовать пальцами.

Это безапелляционное высокомерие, которое меня выводит из себя. Широко расставленные ноги, руки, упирающиеся в бедра, выпяченный подбородок, то, как ее взгляд постоянно скользит по Эдди, словно она пытается донести до меня основную суть. «Я твой высокоодаренный ребенок, а не ребенок с особыми потребностями. Я заслуживаю лучшего, чем он, потому что я умная, а он проблемный».

Она растет монстром, и это внезапное осознание очень злит меня. Я отражаю ее позицию и говорю категорично:

– С тобой ничего не случится, Келли, если один день с тобой будут обращаться, как со всеми остальными.

– Я знала, что ты не поймешь! Папа понимает. Папа знает, как это неприятно – обладать неограниченным интеллектуальным потенциалом и быть вынужденным раскрашивать странички, как… как… – Она делает паузу, затем снова смотрит на Эдди, но на этот раз она позволяет своему взгляду задержаться, прежде чем с горечью произнести: – Как умственно отсталый.

Я так сильно ненавижу эти слова! Это коннотация бесполезности, которая меня поражает, вызывая образы учреждения с камерами, заполненными брошенными детьми. От одного отзвука этой фразы я багровею.

– Паскаль! – рявкаю я. – Иди в свою комнату, сейчас же!

Ее ноздри раздуваются, когда она смотрит на меня, а потом разражается слезами и убегает вверх по лестнице в свою комнату. В дверях кухни появляется Уэйд. На нем мой фартук с бело-неоново-розовым номером, который он подарил мне на День матери в прошлом году. Уэйд такой высокий, что фартук едва достает ему до бедер. Он надел его поверх деловой рубашки и брюк и выглядит совершенно нелепо.

Если бы я не кипела от гнева, то, наверное, при виде Уэйда расхохоталась бы. Однако сейчас просто смотрю на него с надеждой услышать что-нибудь, в чем была бы толика сочувствия.

– В такие дни, – начинает он именно тем тоном, какой мне необходим, но заканчивает предложение с совершенно разочаровывающим акцентом на Келли, – мне начинает казаться, что нам следует подумать о том, чтобы перевести ее в класс с одаренными детьми постарше, которые соответствуют ее уровню. Она не просто одаренный ребенок, она очень одаренная, поэтому ей неприятно, что приходится…

– Нет, – говорю я слишком резко. Он замолкает, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем пытаюсь смягчить свой тон. Аргументы слишком затасканы: я твердо решила, что у Келли кроме академических задач должны быть друзья ее возраста, а Уэйд искренне считает, что ценность друзей несколько преувеличена, и просто хочет, чтобы она работала на пределе своих возможностей. – Мне жаль. Я просто не могу снова заводить этот разговор, не сегодня. Пожалуйста… давай завтра?

Помявшись, он, кивает и запоздало спрашивает:

– Хорошо. Как у тебя все прошло с Бабчой?

– Я расскажу тебе об этом, как только поем. – Я вздыхаю. – Что ты готовишь? Пахнет вкусно.

– Это просто куриные стейки и овощи.

Он ведет меня на кухню, где меня встречает безумный хаос – кастрюли и сковородки на всех сиденьях, открытые пакеты с ингредиентами на всех мыслимых поверхностях, даже обрезки овощей на полу. Этот человек буквально понимает, как создавать наночастицы и манипулировать ими для выполнения всевозможных полумагических медицинских и промышленных задач, но он не может понять простое правило, согласно которому если вы что-то уронили, вы должны это поднять. Но я не могу кричать на него из-за беспорядка на кухне, потому что технически прямо сейчас он мне помогает, хотя я знаю, что он подаст еду, съест ее, а затем уйдет в свой кабинет, чтобы наверстать упущенное за сегодняшний день, и я останусь на кухне в одиночестве в зоне бедствия.

Однако это проблема на потом. Сейчас он на кухне, так что пока это его трудности, и я собираюсь урвать немного времени для себя, пока есть такая возможность. Я иду прямо к шкафу, достаю бутылку мерло и наполняю бокал.

– Уэйд, – говорю я. Муж выжидающе смотрит на меня, явно ожидая похвалы или благодарности. И он явно разочарован, когда я вместо этого спрашиваю: – Не мог бы ты принести мне тарелку с ужином, когда он будет готов?

– Собираешься поесть в ванной?

У этого мужчины есть некоторые положительные качества – по крайней мере, он знает меня так же хорошо, как я его.

– Определенно. Тебя что-то не устраивает?

Уэйд ухмыляется и качает головой.

– Дорогая, мы женаты уже давно, так что я прекрасно осведомлен, что ты мало чего не можешь делать, сидя в ванне.

Я выпиваю половину вина одним большим глотком, наполняю бокал до краев, прежде чем сделать несколько шагов к двери. Меня осеняет запоздалая мысль, поэтому я возвращаюсь к шкафу, достаю банку супа и передаю ее Уэйду.

– Эдди тоже нужно поесть. До скорой встречи. Спасибо, и… не жалей картошки, ладно?

* * *

Я отмокаю в ванне, пока моя кожа не сморщивается. Иногда это мое единственное убежище, и Уэйд прав – я мало чего не могу сделать, расслабившись в ванной. Я часами читаю, когда мы сталкиваемся с новой проблемой у Эдди, и большую часть времени я делаю это на айпаде или на своем Kindle здесь, в ванной.

Уэйд раньше беспокоился, что однажды я убью себя электрическим током, поэтому прикрепил подпружиненный кабель к потолку. Теперь, урони я свое устройство, оно отскочит вверх, а не упадет в воду.

Это место – сверкающая белая плитка, успокаивающая невесомость воды, великолепная, восстанавливающая тишина – вот где мои мысли текут плавно и непрерывно. Келли знает, что не стоит беспокоить меня в ванной, и хотя Эдди в конце концов разыщет меня, если я ему понадоблюсь, большую часть времени он просто будет сидеть, погрязнув в любой неприятности, в которую вляпался, пока я не найду его. Это проблема в большинстве случаев. Это благословение, когда дело доходит до моего купания.

Я нежусь в ванне. Я все еще в ванне – совершенно неподвижна, если не считать движений моих рук, когда я читаю. В любой другой сфере моей жизни я постоянно чувствую, что спешу, – но не здесь. Это единственное удовольствие, которое я себе позволяю, но я впитываю его с жадностью – в стрессовые периоды я принимаю ванну каждый божий день. И да, в такие дни, как сегодня, я не прочь выпить здесь бокал-другой вина или даже поужинать. Я не могу сказать, что куриный стейк – подходящее блюдо для ванны, но это меня не останавливает. Позже, когда вода остывает во второй раз, я вздыхаю и возвращаюсь в реальный мир.

Я уговариваю Эдди принять мелатонин – только так он сможет проспать больше нескольких часов. Затем я убеждаю Эдди кое-как почистить зубы, что он все еще ненавидит, хотя я перепробовала все специальные зубные щетки, пасты с разными ароматами и все техники, известные человечеству. Потом мне удается уговорить сына забраться в постель, и как только он устраивается, я стучусь в комнату дочери. Она читает – она постоянно читает! – так много, что сложно найти тексты, которые достаточно сложны, чтобы заинтересовать ее, и при этом не охватывают темы, которые пока еще слишком взрослые. Сегодня вечером она в сотый раз погружена в «Автостопом по Галактике», и когда я целую ее на прощание, она едва отрывает взгляд от страницы.

Она еще не готова извиняться. Я знаю, что это время придет, поэтому говорю ей, что люблю ее, и оставляю в покое.

Больше нельзя затягивать неизбежное – наша кухня требует внимания, поэтому я направляюсь туда. Я трачу больше часа, чтобы ликвидировать ущерб, нанесенный Уэйдом во время готовки и, как я и подозревала, его нигде не видно. Я стараюсь не обижаться на это, потому что он действительно помог мне сегодня и тем самым значительно превзошел мои ожидания. И все же, пока я убираюсь, мои мысли возвращаются к Бабче, и я думаю о том, насколько проще была бы вся эта ситуация, если бы Уэйд был другим – Уэйд, а не Эдди. Я не могу позволить себе желать, чтобы Эдди был другим. Даже позволить этой мысли задержаться в моей голове было бы равносильно предательству по отношению к моему сыну.

Когда я наконец вхожу в спальню, то с удивлением обнаруживаю там Уэйда, который, по моим предположениям, должен был сейчас находиться в своем кабинете, но он принял душ и надевает пижаму. Я сажусь на кровать и смотрю, как он одевается.

– Хочешь поговорить? – тихо спрашивает он.

Предложение удивительное, но оно определенно приветствуется. Я откидываюсь на подушки и подтягиваю ноги, обхватываю их руками, становясь меньше, как будто это сделает меня сильнее.

– Бабча все время ищет Па.

– Бедная Бабча, – Уэйд вздыхает. – Неужели она… забыла?

– Я так не думаю. Мама считает, что она не в себе, но… Я начинаю думать, что она хочет чего-то другого. Может быть, ей нужна какая-то информация о Па, но она не знает, как спросить.

– Звучит довольно печально.

– Так и есть. – Я вздыхаю, и теперь, одетый в пижаму, Уэйд подходит к кровати и садится рядом со мной. Он слегка разворачивает меня, и я сдвигаюсь, чтобы дать ему возможность помассировать мои плечи. Давление и разминание ощущаются потрясающе, но как только я начинаю расслабляться, он нежно и долго целует меня в шею.

В этом поцелуе есть подтекст – предложение и просьба, и это раздражает меня до глубины души. Серьёзно? Он думает, что мне охота заниматься сексом после такого дня?

Я пытаюсь как бы невзначай отодвинуться и продолжаю говорить, словно не заметила поцелуя:

– Честно говоря, не знаю, что бы мы делали, если бы не приложение Эдди. Ее правая рука, похоже, работает не так, как должна, – не думаю, что она сможет писать.

– Э-э-э…

– Похоже, она хочет, чтобы я кое-что выяснила. Она прожила всю жизнь с Па, но есть какой-то вопрос, который ей никогда не приходило в голову ему задать. После семидесяти с лишним лет с кем-то как у них все еще могут быть секреты друг от друга?

На мгновение повисает тишина, пока мой муж обдумывает сказанное, а потом осторожно говорит:

– У тебя есть секреты от меня, а мы вместе уже более десяти лет.

– У меня нет секретов от тебя, – натянуто говорю я. Уэйд вздыхает и откидывается назад, чтобы утонуть в подушках. Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на него. – У меня их нет.

– Ты все время злишься на меня, и большую часть времени я понятия не имею, почему.

– Серьезно, Уэйд? Ты понятия не имеешь, почему?

Он удивленно глядит на меня, его брови медленно ползут вверх.

– Продолжай, – говорит он, насмехаясь надо мной. – Сними этот камень с души. Ты явно хочешь выпустить пар. Что сегодня? Я дерьмовый отец? Я дерьмовый муж? Я слишком много работаю? Я не понимаю, насколько тяжела твоя жизнь? Я не понимаю, каково это – пожертвовать своей карьерой?

Я пристально смотрю на него, затем встаю, беру подушку и направляюсь к двери.

– Давай, Элис! – кричит он мне вслед ровным тоном. – Беги и начинай жалеть себя, потому что Большой Плохой Уэйд пытался заставить тебя вести взрослый разговор.

– Ты придурок, – говорю я, поворачиваюсь к нему от двери и зло смотрю на него сквозь слезы. – Она умирает, Уэйд. Бабча скоро умрет, и я не знаю, как ей помочь, а ты выбрал сегодняшний день, чтобы попытаться решить проблемы в нашем браке?

Я вижу краткую вспышку раскаяния на его лице, когда захлопываю дверь и направляюсь в комнату Эдди. Мой сын свернулся калачиком на углу своей кровати, одеяло валяется на полу рядом. Оно тяжелое и, по-моему, даже чересчур, но его тяжесть помогает Эдди сохранять спокойствие, хотя, когда он беспокоен, оно порой имеет тенденцию соскальзывать с кровати. Я приподнимаю одеяло и укутываю сына, лезу под кровать и достаю раскладной матрас.

Он там не случайно, потому что я довольно часто оказываюсь в комнате сына по ночам. Обычно я прихожу сюда, чтобы помочь Эдди уснуть, но сегодня это нужно мне. Может быть, Уэйд прав. Может быть, я просто сбегаю, но я точно знаю, что сегодня вечером мне нужно было от него утешение, а не требования, и если уж я не сумела получить сочувствие, я готова довольствоваться личным пространством.

Глава 11

Алина

Со времени вторжения нацисты казнили любого гражданина, который предоставлял евреям материальную помощь, но когда это не остановило некоторых людей, они усилили наказание. Теперь они казнили людей семьями, включая женщин и детей. За такое невинное действие, как поданный еврею стакан воды, теперь могла быть убита целая семья.

Мы узнали о новых правилах так же, как узнавали о многих проблемах в Тшебине: от Труды и Матеуша за воскресным обедом. В тот день шел снег, и Эмилия была одета в чьё-то чужое черное пальто, которое было ей велико на несколько размеров. Ее подарки в виде букетов прекратились, когда наступили холода, но Эмилия по-прежнему приносила мне рисунки, часто на обороте пропагандистских брошюр, потому что Матеушу и Труде становилось все труднее доставать бумагу.

На той неделе она подарила мне рисунок углем, смутное изображение розы, у которой не хватало многих лепестков. Теперь у меня в комнате была куча таких картин, мотивы которых становились все более темными по мере того, как мир вокруг нас лишался света. Теперь Эмилия все время рисовала углем, и она рисовала цветы на разных стадиях смерти, а иногда и резкие, сбивающие с толку абстракции. Я все еще принимала каждый подарок с удивленной улыбкой, и она всегда выглядела такой счастливой, что порадовала меня. Мрачность ее рисунков беспокоила меня, но я сохранила их все – у меня в ящике вместе с моим драгоценным кольцом лежала аккуратная стопка.

В тот день разговор за обедом был полностью сосредоточен на этом новом наказании за помощь евреям. Труда была угрюма в своей печали, но Матеуша заметно трясло от негодования.

– Это просто безнадежно, – обреченно сказала Труда. – Каждый раз, когда я думаю, что хуже уже быть не может, они находят новые формы жестокости.

– Это будет иметь большое значение для тех, кто помогает евреям скрываться, – пробормотал отец, и его взгляд на мгновение метнулся ко мне. – Люди благородны, но когда ты угрожаешь их детям… одна мысль об этом может заставить даже самого храброго человека переосмыслить героические усилия.

– Почему нацисты так ненавидят евреев? – выпалила Эмилия в своей обычной манере. Все уставились на нее, пытаясь найти ответ, пока она не сникла. – Почему они так сильно нас ненавидят? Что мы им такого сделали?!

Она росла на моих глазах, с каждой неделей становясь все менее наивной. Она была застенчивой девятилетней девочкой, но порой казалась мне взрослее, чем я.

– Гитлеру нужны земли и власть, но гораздо легче убедить армию пойти на смерть, когда у тебя есть конкретный враг, с которым нужно сражаться, – довольно мягко сказал отец. – А евреи – удобный враг, потому что люди всегда будут ненавидеть то, что отличается.

– Некоторые люди все равно будут помогать евреям, – внезапно сказала мама. Я чувствовала, что она как-то пытается нас успокоить. – Некоторых не остановит никакое наказание. Некоторые продолжат помогать, чем бы эти свиньи ни угрожали.

– А некоторые зарабатывают так много золота, пряча евреев, что даже угроза смерти их семей не остановит. – Матеуш вздохнул. Я впервые услышала о подобном способе заработка, и я была ошарашена.

– Кто может на такое пойти?

– Худшие из наших соотечественников, Алина. Те, кто наживается на страданиях невинных, – сказал Матеуш, внезапно нахмурившись. – Они мало чем отличаются от этих свиней – нацистов.

– Зло ближе к дому, чем ты думаешь, – пробормотала мама себе под нос, поднимаясь, чтобы убрать тарелки. – Вот почему мы никому не доверяем за пределами этой семьи.

В ее голосе не было слышно и тени сомнения – мать на что-то намекала. Я ждала, пока кто-нибудь объяснит, что она имеет в виду, но отец лишь бросил на нее раздраженный взгляд.

– Мы не должны распускать слухи, Фаустина. В наше время из-за сплетен люди гибнут. – Он говорил не слишком серьезным тоном, но, глядя на них, я насторожилась.

– О ком ты говоришь? Этим занимается кто-то из наших знакомых?

– Пожалуйста, не надо об этом, Алина, – сказала Труда, многозначительно кивнув в сторону Эмилии. Я взглянула на свою «младшую сестренку». Она пристально смотрела на меня, и мне вдруг стало не по себе – от меня снова отмахнулись в ее присутствии.

– Я так устала от того, что вы все обращаетесь со мной, как с ребенком! – воскликнула я. – Вы хотите, чтобы я притворялась дурочкой, делала вид, что я слепая. Неужели никто в этой семье мне совсем не доверяет?

– Мы доверяем тебе, – сухо сказала мама. – Мы не доверяем всем остальным. И к тому же тебе всего семнадцать лет. Тебе следует принять, что есть причины, по которым мы кое-что от тебя скрываем. Я не должна была позволять себе несдержанность. Пожалуйста, извини меня.

– У меня нет от тебя секретов, старшая сестра, – нерешительно произнесла Эмилия. Взгляды присутствующих устремились на нее, и она вздернула подбородок. – Я все рассказываю Алине, потому что она готова меня слушать.

– Знаю, что у тебя их нет, малыш, – негромко сказала я, потянулась через стол и сжала ее ладонь. – И ты знаешь, что мне нравится разговаривать с тобой. – Эмилия кивнула и с укоризной оглядела взрослых, сидевших за столом, как будто они каким-то образом подвели нас обеих. Труда сменила тему, и беседа продолжилась, но после ухода гостей я еще долго вспоминала мамины слова. Ночью я снова и снова прокручивала их в голове, перебирая всех наших знакомых в городе и на окрестных фермах. Такие люди, как отец Юстины – Ян, который ясно дал понять, что ненавидит евреев, сразу отпадали. Однако многие отчаянно нуждались в еде, и все были чрезвычайно бедны, а на золото можно было купить продукты на черном рынке. Понимая отвращение Матеуша, я в то же время могла себе представить, что едва ли не любой из наших знакомых согласился бы прятать евреев, если бы можно было заработать хорошие деньги.

На следующее утро я последовала за мамой, когда она отправилась за водой к колодцу, и, как только мы остались одни, прямо спросила ее:

– Кого ты имела в виду прошлым вечером? Когда сказала, что люди, которых мы знаем, прячут евреев за деньги.

– Даже не сомневалась, что ты спросишь, – пробормотала мама.

– Ну, дело в том… – Помолчав немного, я отчаянно выпалила: – Мама, ты должна позволить мне вырасти. Даже Эмилия взрослеет, но вы с отцом ограждаете меня от всего, как младенца.

– Однажды, когда эта война закончится, ты оглянешься назад, и по прошествии времени все, что сейчас кажется несправедливым обманом, покажется милосердием, – сказала мама, и ее взгляд стал отстраненным. – Возможно, это не так уж много, но это все, что мы можем сделать, дабы защитить тебя. Именно поэтому мы ограждаем тебя от тяжкого знания. Однажды ты будешь благодарна нам за то, что мы сдерживали тебя и позволили сосредоточиться на выживании. Однажды, дочка, все эти страдания останутся в твоих воспоминаниях, и ты будешь свободна.

Это показалось мне несбыточной мечтой, на которую не стоит тратить душевные силы. Я поникла, как только она закончила говорить, и слезы наполнили мои глаза. Я сморгнула их и прошептала:

– Ты действительно в это веришь?

Она печально вздохнула.

– Алина, если бы я в это не верила, то утром не могла бы заставить себя встать с постели.

* * *

Снова пришла весна, но было трудно радоваться цветению полевых цветов, тут и там распускающихся в траве вокруг наших полей. У нас с мамой вновь начались безумные посадки. Однажды, когда мы вместе работали в поле, я увидела, как Юстина приближается к границе между нашими владениями. Она неуверенно помахала мне рукой.

– Кажется, твоя подружка хочет поболтать, – пробормотала мама.

– Можно? – спросила я. Мама кивнула, и я тут же вскочила на ноги и побежала, чтобы поприветствовать Юстину.

– Привет! – воскликнула я, взволнованная возможностью поговорить с кем-то, кроме членов своей семьи. – Как у тебя дела? Я не видела тебя несколько месяцев.

– Ну да… – проговорила она, опуская взгляд. – Отец загрузил меня работой. Я уверена, у тебя то же самое.

– Так и есть. – Я вздохнула, но вдруг заметила ее поджатые губы. – Юстина, у тебя все в порядке?

– Моя тетя… моя мама… – начала она нерешительно, потом вздохнула и выпалила: – Я точно не знаю, что происходит, но думаю, что моя тетя Надя может что-то знать о твоем Томаше.

У меня сердце ушло в пятки, потому что я сразу же предположила худшее.

– О, нет, Юстина… плохие новости?

Подруга поспешно мотнула головой, пожала плечами:

– Если честно, не знаю. Я только слышала, как папа и мама шептались. Они спорили – отец хочет, чтобы мы остались, но мама настаивает, что меня нужно отвезти к ее сестрам в Краков. Она говорит, что в наши дни в деревне слишком опасно. Отец сказал что-то о Наде, а потом мама определенно сказала: «Томаш Сласки». Я мало что услышала, но это было ясно, как звон колокола.

– Ты же спросила их, о чем они говорили? – прошептала я внезапно онемевшими губами. Юстина кивнула, ее взгляд стал печальным.

– Они мне ничего не сказали. Отец только разозлился, а мама чем-то очень расстроена, она так много плакала прошлой ночью. Ты же знаешь мою тетю Надю. Она так добра… и она стольких потеряла, я уверена, что она бы с пониманием отнеслась к твоей ситуации. Если бы ты нашла способ увидеться с ней, я почти уверена, она бы рассказала тебе все, что знает.

Дом Нади находился в Тшебине, прямо на нашей стороне города, всего в нескольких улицах. Я могла бы сбегать туда, поговорить с ней и вернуться домой меньше чем через полчаса.

Я обернулась на наш участок и наткнулась на пристальный мамин взгляд.

– Я не была уверена, должна ли я тебе об этом рассказывать. Знаю, что твои родители никогда не отпустят тебя к ней, – сказала Юстина, проследив за моим взглядом. Я сглотнула и кивнула. – Хотя я не могла не сказать. Если Филипе… еще раньше… ну, если бы у кого-нибудь были известия… Любая весточка! Я бы хотела знать.

Могла ли я попросить Труду навестить Надю вместо меня? Я сразу же отбросила эту мысль. Она никогда бы не решилась на это, даже через миллион лет уговоров. Впрочем, даже если бы я смогла убедить ее сделать это, я бы никогда не простила себе, если бы Надя была замешана в чем-то опасном и это имело последствия для моей сестры и ее семьи. Какие бы новости ни были у Нади о моем Томаше, я сомневалась, что она узнала об этом без риска.

– Что ты собираешься делать? – спросила Юстина.

Я приподняла подбородок, совсем чуть-чуть.

– То единственное, что могу.

* * *

Ночь была не по сезону прохладной, но я оставила окно открытым, чтобы родители не услышали скрип деревянной рамы, когда придет время вылезать наружу. Я сидела на кровати, полностью одетая, прячась под ворохом одеял, страшась момента, когда мне придется покинуть теплый дом. Светила полная луна, которую временами закрывали клочки облаков. Я ждала, глядя в окно и наблюдая, как появляется и исчезает лунный свет.

Сколько историй я слышала за месяцы, минувшие с начала войны, о том, как кто-то ушел из дома и просто не вернулся? Иногда семьям удавалось узнать о судьбах ушедших, но чаще всего эти люди просто исчезали. Я не могла попросить у мамы свое удостоверение, и мои родители наверняка застукали бы меня, если бы я попыталась найти его сама, так что мне пришлось сбежать без документов, в комендантский час. Я понимала: если солдаты хотя бы увидят меня, мне конец.

Чем все это может кончиться для семьи? Неужели родители проснутся завтра и обнаружат, что я пропала, и никогда не узнают, что со мной стало? Они просто не переживут этой потери, тем более теперь, когда наши мальчики мертвы. И ферма без меня окончательно придет в упадок, и тогда солдаты заберут и родителей.

Или я бы вылезла в окно, быстро взбежала на холм, спустилась с другой стороны без происшествий, постучала в дверь Нади и уговорила ее рассказать мне все, что она знает. Пусть даже новости плохие – по крайней мере, сейчас я была готова услышать любую правду. Я представила, как рыдаю на обратном пути, и почувствовала, как напряглись мои мышцы. Существовала вероятность, что этот поход станет концом, а не началом.

Когда-то я убедила себя, что отсутствие новостей лучше, чем плохие новости, но в тот момент у меня не было ни малейшего шанса получить к ним доступ. Теперь же, когда я знала, что могут быть новости о Томаше, ожидающие меня на другой стороне холма, я никак не могла сидеть спокойно. Я бы прошла сквозь огонь ради этой новости. Я просто надеялась и молилась, чтобы мне не пришлось этого делать.

Я должна была рискнуть, потому что риск, на который я шла, мог все для меня изменить. Если бы я узнала, где Томаш, я могла бы попытаться выяснить, как до него добраться.

И с этой мыслью я осторожно вылезла через окно. Воздух был таким прохладным, что мое дыхание превращалось в пар. Я проглотила свой страх, посмотрела в сторону холма и заставила себя бежать.

В любой обычный день я была медлительна и довольно неуклюжа, но сейчас волнение было на моей стороне, и я двигалась так быстро, как только могла. Я не пошла по пути, по которому ходят все остальные, потому что это был не самый короткий маршрут, и я подозревала, что именно на нем меня может поджидать нацистский патруль. Я никогда не видела солдат в лесу, но даже будь они там, они не знали эту территорию так хорошо, как я. Я взбиралась на холм сотни раз, в любую точку, куда только можно было взобраться. Лучшие минуты моей жизни прошли на его вершине, и я знала это пространство так, как знала свое собственное тело.

Поэтому я поднялась по самой крутой части склона: самой прямой, но и самой сложной дороге в город. Я совершенно запыхалась еще до того, как добралась до верхушки, однако заставила себя продолжать идти, даже когда мои легкие, казалось, вот-вот лопнут, а сердце так сильно колотилось в груди, что я искренне боялась, что люди могут услышать это даже в нескольких милях отсюда.

Когда я приблизилась к вершине, у меня по затылку пробежало покалывание, и как только я определила это как ощущение, что за мной наблюдают, где-то позади меня раздался хруст ветки. Я сказала себе, что это мое воображение, но ощущение, что я не одна, не ослабло, даже когда я пошла быстрее, и вскоре я была уверена, что слышу позади мягкие шаги. Была это паранойя или там действительно кто-то шел? Я не могла рисковать и останавливаться, чтобы проверить. Я сказала себе, что это, вероятно, Юстина – возможно, она собиралась составить мне компанию? Потом я сказала себе, что это мама или папа, которые идут за мной по пятам. На миг это показалось наихудшим сценарием. Быть пойманной ими – ужасно; их разочарованию и гневу было бы трудно противостоять.

Впрочем, здравый смысл быстро исправил это мнение, потому что, конечно, быть пойманной родителями при попытке ускользнуть из дома – далеко не худший исход. И с приближением этих шагов я действительно стала молиться, чтобы это были папа с мамой, бросившиеся за мной вдогонку, потому что теперь я окончательно уверилась, что сзади кто-то есть. Кто-то определенно преследовал меня по лесу. Кто-то, кто не хотел называть себя. Мама или папа окликнули бы меня. Как и Юстина.

Меня больше не волновало, доберусь ли я до дома Нади – откровенно говоря, теперь я даже не была уверена, что мне следует идти туда, даже если каким-то чудом я доберусь до вершины холма, а затем спущусь с другой стороны целой и невредимой. Потому что если меня преследовал патрульный, какое невинное объяснение я могла бы дать своему полуночному бегу через лес?

И теперь я уже не бежала, я неслась вперед, спасая свою жизнь. С тех пор, как началась война, я натерпелась страха, но то, что я чувствовала в этот момент, было глубже, чем просто страх. Это было какое-то инстинктивное бегство всего моего существа от опасности, я была уверена, что смерть вот-вот настигнет меня, и ощущала ужас от этого осознания каждой клеточкой своего тела.

Приблизившись к поляне, я неожиданно услышала свое имя. Это был не крик и даже не зов, это был отчаянный шепот, и когда мой мозг зафиксировал этот звук, паника, неверие и облегчение слились так внезапно, что все мои мысли спутались. Я бежала слишком быстро, чтобы внезапно остановиться, но все равно попыталась это сделать, одновременно оборачиваясь, чтобы посмотреть, правильно ли я определила владельца голоса. Поэтому неудивительно, что я оказалась на спине в грязи, моя голова кружилась, пока я наблюдала, как преследователь наконец нагоняет меня и опускается на землю рядом.

– Когда я отдышусь и ты отдышишься, ты объяснишься, Алина Дзяк, – пропыхтел Томаш. Его голос звучал измученно, но в его шепоте чувствовалась нотка добродушного юмора. – Как ты вообще узнала, что я здесь? Я был так осторожен. Это все из-за яиц, да? Я знал, что забрал слишком много. Ты злишься, что я обокрал твою семью? Я сделал это только потому, что у вас так много кур… Я не думал, что это будет заметно.

Я потерла голову, нащупывая шишку. Неужели я сама себя вырубила? Должно быть, последние минуты мне чудилось, что за мной гонятся, и теперь у меня были галлюцинации на основе моего самого глубокого желания. Но мои пальцы не могли нащупать шишку – ягодицы пульсировали от боли, но по большей части я была целой и невредимой. Кроме того, если я не пострадала, почему я вдруг увидела Томаша? Неужели я сошла с ума?

– Я… – попыталась я заговорить, но слова застряли во рту. Я была слишком смущена, чтобы надеяться. Луч лунного света внезапно упал на его лицо, и я прищурилась, пытаясь понять, что я вижу. Это были волосы Томаша, отросшие, но такие знакомые, и красивые глаза Томаша, едва различимые в темноте, и лицо Томаша, пусть даже скрытое под спутанной бородой. Еще до того, как появилась надежда, меня неумолимо потянуло к нему. Я поняла, что ползу по земле, а слезы текут из моих глаз. Мне все еще было страшно, но теперь я просто боялась поверить собственным глазам. – Я…

– Ты ушиблась? – спросил он и преодолел оставшееся расстояние, чтобы встретиться со мной. Я протянула руку, чтобы недоверчиво, осторожно коснуться его лица, просто подушечками пальцев, на случай, если от слишком резкого прикосновения он исчезнет. Но Томаш не был так нерешителен – он обхватил мое лицо руками и посмотрел на меня сверху вниз, внимательно изучая выражение моего лица.

– Алина, боже, Алина, пожалуйста, скажи мне, что тебе не больно! Я не могу этого вынести. Прости, что погнался за тобой – я пытался привлечь твое внимание, не крича, но не знал, как это сделать, чтобы они не смогли найти меня здесь. – Я продолжала смотреть на него с недоверием, и он вдруг опустил руки мне на плечи и легонько встряхнул меня. – Алина, любовь моя, ты меня пугаешь. Пожалуйста, скажи мне, что с тобой все хорошо.

Я сделала единственную разумную вещь, учитывая обстоятельства: я ударила его. Мои руки все еще были сжаты в кулаки, и я снова и снова, рыдая, колотила по его груди.

– Томаш! Я тебя пугаю?! Это ты напугал меня до полусмерти!

Он отвел мои руки в сторону, притянул меня, усадил к себе на колени и прижал мое лицо к своему плечу, прошептав:

– Тссс… Мне жаль, любовь моя, мне так жаль.

Я отстранилась от него, чтобы схватить воротник его пальто обеими руками, и сильно встряхнула его. Мельком я отметила, насколько он был грязен. Под пальцами я почувствовала шероховатость от грязи, засохшей на меховом воротнике.

– Что ты здесь делаешь?

– Может, прячусь? – предположил он, одарив меня слегка кривой усмешкой. Я яростно встряхнула его еще раз.

– Томаш! Как долго ты прятался в лесу?!

– Тссс! – попросил он настойчивее, потому что я, будучи в замешательстве и ужасе, кричала, потеряв всякую осторожность. – Всего несколько недель… Я… – Он посмотрел на меня удивленно. – Подожди – ты не знала, что я здесь? Как же ты меня нашла?

– Недель?! – выдохнула я и уставилась на него. – Ты здесь уже несколько недель и не пришел сообщить мне, что с тобой все в порядке?! Ты хоть представляешь, как мне было страшно?!

– Алина, – мягко упрекнул он меня. – Ты же знала, что я вернусь за тобой.

– Да, знала! – рассерженно ответила я и снова заплакала. – Я так боялась! Я так волновалась, что с тобой что-то случилось… или что ты решил начать другую жизнь…

Он откинул мои волосы с лица.

– Я сказал тебе той ночью перед отъездом: мы созданы друг для друга. Я всегда возвращался за тобой и всегда, всегда буду возвращаться.

Мы оба замолчали одновременно и просто смотрели друг на друга, нежно улыбаясь. Я вытерла слезы и приказала себе немедленно перестать плакать. Несмотря на то что в те дни было много поводов для печали, именно в эту ночь, в это мгновение все сразу стало выглядеть намного ярче. Я решила, что позже у нас будет достаточно времени для взаимных обвинений, поэтому молча обхватила ладонями его покрытые щетиной щеки, притянула его лицо к себе и осыпала поцелуями. О, это райское блаженство снова быть с ним – блаженство прижиматься губами к его губам и вдыхать его, всего его, запах леса в его отросших волосах, его одежде и даже запах его пота – просто потому, что все это было Томашем, и все это делало его возвращение намного более реальным. К тому времени, когда мы оторвались друг от друга, наши лица были мокрыми от слез.

В жизни случаются моменты, которые искажены долгим предвкушением. Оно каким-то образом непомерно раздувает наши ожидания. Но только не сейчас. Каждая мелочь в эту минуту, когда мы с Томашем встретились вновь, была именно такой восхитительной, как я предвкушала. Снова погрузиться в его объятия было настолько чудесно, насколько обещали все часы, которые я провела, мечтая об этом.

– Где же ты был все это время? – прошептала я.

– Сначала в Варшаве, – ответил он и глубоко вздохнул, потом заговорил снова, качая головой: – Последние несколько месяцев я возвращался сюда, к тебе. Это было нелегко.

Ему был всего двадцать один год, но все его поведение изменилось. Его плечи были опущены, и теперь, когда я сидела у него на коленях и была достаточно близко, чтобы разглядеть в темноте его лицо, я заметила, что его скрытые бородой щеки измождены, что блеск в этих прекрасных зеленых глазах немного померк. И все же я любила его с яростью, которая почти пугала меня. Грязный, голодный, несчастный и усталый – все это было неважно, кроме единственного мимолетного признания. Я любила его так сильно, что все, что я действительно видела, это то, что он снова стал моим. Все остальное в мире могло катиться в тартарары, но этот факт был неопровержим.

– Все будет хорошо, – пообещала я ему. – Теперь мы снова вместе – это все, что имеет значение.

– Я знаю, любовь моя. Но ты должна понимать: никто не должен знать, что я здесь, даже твои родители. У меня некоторые неприятности, – признался он. И, прежде чем я успела подумать о значении его слов, меня пронзила мысль, что он, вероятно, понятия не имеет о судьбе Алексея или о том, насколько трудной стала наша жизнь.

– Я должна тебе кое-что сказать, – пролепетала я, глядя ему прямо в глаза. На мгновение я почти перестала узнавать юношу, которого любила. Он вдруг показался мне стариком – усталым и измученным войной и печалью.

– Если это касается моего отца, то я уже слышал, – прошептал он.

Я выдохнула от облегчения, что мне не нужно сообщать ему эту новость, но печаль в его глазах была такой тяжелой, что мне пришлось отвести взгляд. В прежнем Томаше не было ничего такого. Он скользнул руками по моим плечам и волосам, снова повернул меня лицом к себе. Наши глаза встретились, и бабочки заплясали у меня в животе от силы любви в его взгляде.

– Я знаю, что ваша семья сделала для моей сестры, Алина, что вы спасли ее в тот день. Я любил тебя раньше… ты знаешь, что я всегда любил тебя, даже не осознавая этого. Но то, как ты заботилась о ней… – Его голос чуть дрогнул, и он остановился, резко вдохнул, неровно продолжил: – Если бы мы уже не были помолвлены, я бы сделал тебе предложение прямо сейчас.

– И я бы снова ответила «да», – прошептала я, коснувшись губами его губ, но когда он снова придвинулся, чтобы ответить на поцелуй, я немного откинула голову назад. – Подожди, Томаш! Что у тебя за неприятности? Кто за тобой охотится? Нацисты?

Он вздохнул, но не отпустил меня – лишь наклонился вперед, прижался своим лбом к моему и закрыл глаза. Я тоже их закрыла, и какое-то время мы просто сидели в тишине.

– Все охотятся, Алина. Я хотел бы не говорить тебе этого, но у меня неприятности со всеми, – нерешительно прошептал он. – Поляки… нацисты… такое чувство, что мне удалось разозлить весь мир.

Я обвила руками его шею, желая прижать его ближе, и открыла глаза, чтобы посмотреть на него.

– Что, черт возьми, ты сделал? – нерешительно спросила я.

– Я совершил несколько ошибок в Варшаве, – признался он. – С тех пор я пытаюсь наверстать упущенное. Я все еще пытаюсь. – Я ждала, что он расскажет мне, но миг спустя он открыл глаза и отвернулся, судорожно выдохнул, снова умоляюще посмотрел на меня. – Я не хочу говорить об этом сейчас, Алина, пожалуйста, не проси меня об этом. Время обсуждений придет позже. Я просто хочу обнять тебя и на пять минут в этой проклятой богом войне почувствовать, что жизнь стоит того, чтобы жить.

В его взгляде сквозило такое отчаяние, что мое сердце сжалось.

– Вместо того, чтобы смотреть на меня, просто поцелуй, – сказала я. Тогда он снова прижался своими губами к моим, и это было все, чего мне не хватало, и все, в чем я нуждалась в его отсутствие. «Дом, – подумала я, – я дома». Это могло показаться бессмысленным, поскольку к тому моменту я застряла в своем доме, казалось, навсегда. Но объятия Томаша были совсем другим домом – и я так долго тосковала по этим объятиям! Когда мы оторвались друг от друга несколько минут спустя, он снова обхватил мое лицо руками, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Алина, знай, что я всегда найду тебя. Пообещай мне, что ты всегда будешь помнить об этом. Неизвестно, что нас ждет впереди, но когда мы расстаемся, у меня на уме только одно, и это возвращение к моей девочке.

– Конечно, я буду помнить, – пообещала я ему. – Я чувствую то же самое. – И Томаш поцеловал меня еще раз.

– А теперь расскажи мне, как ты меня нашла. Я чем-то себя выдал?

– В общем-то я и не искала тебя. Я собиралась к дому Нади Новак, – призналась я. Он тут же напрягся и чуть отстранился от меня.

– И зачем ты туда направлялась?

– Юстина слышала, как ее родители спорили и говорили что-то о Наде… что-то о тебе… – осторожно сказала я. Томаш выдохнул и немного отодвинулся от меня. Он явно был встревожен этой вестью, и я нежно прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке.

– Алина, – строго произнес он, настороженно глядя на меня. – Что ты знаешь о Наде Новак?

– Что ты имеешь в виду? Разумеется, я ее знаю. Она сестра Олы и… Я знаю, что ее муж умер, а большинство ее детей забрали… – Он по-прежнему выглядел встревоженным, и я встряхнула головой. – Томаш, я не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Это все, что тебе известно? – настаивал он, и я нахмурилась.

– А есть что-то еще?

– Я должен попросить тебя держаться подальше от дома Нади, пожалуйста. И держаться подальше от Яна Голашевского.

– Я собиралась к Наде, чтобы расспросить о тебе, Томаш. Я так отчаянно нуждалась в новостях, и это была первая весточка о тебе за долгое время, так что я должна была попытаться. А отец давно запретил мне ходить домой к Юстине, и он так нагрузил меня работой, что я едва могу перекинуться с ней парой слов в поле, так что не беспокойся, – тихо сказала я ему. Он кивнул, снова притянул меня к себе и зарылся лицом в мои волосы. – Скажи мне… расскажи мне все. Пожалуйста, Томаш. Где ты прячешься?

Он колебался всего секунду, прежде чем признаться:

– Пока только в лесу. Я хотел дать тебе знать, что со мной все в порядке и что я здесь, но… Я боялся, что это подвергнет тебя опасности. Я подумал, что если подожду здесь, то смогу присмотреть за твоей семьей и сделать все возможное, чтобы убедиться, что ты в безопасности. И я видел, как Эмилия проходила мимо по воскресеньям, так что это… это очень хорошее место для меня. Я рядом, но своим присутствием не несу угрозы никому из вас.

– Томаш, это лес! – потрясенно воскликнула я. – Здесь негде спрятаться, спастись от непогоды. Ты не можешь тут оставаться!

– У меня есть несколько мест, где я могу стать невидимым. Лес слишком мал, чтобы кто-то мог здесь прятаться, так что непохоже, что нацисты каждый день прочесывают это место. На данный момент все в порядке.

– Как ты спишь?

Уловив в моем тоне беспокойство, он с нежностью посмотрел на меня.

– Я справляюсь, Алина.

– А еда, как ты… – Я попыталась представить, как в его ситуации можно добывать пищу, и чем больше погружалась в эту мысль, тем страшнее мне становилось.

– Пожалуйста, не беспокойся так сильно. Есть много людей, которым гораздо хуже, чем мне.

– Мама всегда говорит то же самое, – ответила я, внезапно расстроившись. – Но, Томаш, то, что наши страдания не самые ужасные, не значит, что они ничего не значат. – Я поцеловала его еще раз, крепко и коротко. – Обещай мне, что ты будешь осторожен.

– Я так и делаю, – проговорил он слишком беспечно и игриво, и я снова схватилась за его воротник.

– Ты не понимаешь, Томаш! Я просто не вынесу, если с тобой что-нибудь случится. Обещай мне, и без всяких шуток!

– Поверь, я все хорошо понимаю, – спокойным тоном заверил он. В его глазах внезапно блеснули слезы, и он еще крепче меня обнял. – В первую же ночь, вернувшись сюда, я пришел к твоему окну и не мог заставить себя заглянуть внутрь. Я просто боялся посмотреть, потому что не был уверен, что ты будешь там и… когда, наконец, увидел тебя спящей, спокойной, здоровой… в безопасности… ты была так чертовски красива, что я… даже не мог… Я даже не могу… – Его голос сорвался, и он стиснул меня в своих объятиях. Слеза скатилась по его по щеке, и я тоже заплакала. Мне были понятны чувства, которые он описывал, потому что я сама жила в этом состоянии, даже в эту минуту, пока слушала его. – У меня даже не хватает слов, чтобы рассказать, какое это было облегчение, moje wszystko. Достаточно сказать, что той ночью я плакал. Обещаю тебе, что буду рисковать, только если это станет необходимо, потому что действительно понимаю, как тебе важно, чтобы я был невредим.

Мы долго сидели так, наслаждаясь умиротворяющей тишиной. В эти долгие минуты я владела всем, что мне нужно в этом мире, и я была счастливее, чем когда-либо раньше. Однако тень реальности быстро нависла, омрачив радость, потому что как бы отчаянно я ни хотела, я не могла оставаться здесь бесконечно.

– Не представляю, как уйти от тебя, но я не могу больше находиться на улице, – наконец прошептала я. – Если родители заметят мое отсутствие, они завтра не спустят с меня глаз, и я не смогу снова прийти к тебе.

– Не приходи ко мне больше, – ответил он. Я ахнула и попыталась возразить, но он покачал головой и прижал палец к моим губам. – Это слишком рискованно, Алина, это чудо, что я вообще увидел тебя сегодня вечером. Но… боже, помоги мне, я не могу сейчас держаться от тебя подальше. Я подожду поздней ночи и, соблюдая осторожность, сам приду к твоему окну, хорошо?

– Точно?

– Конечно! – пообещал он и вздохнул. – Это неразумно, но я сделаю это.

Я проглотила комок в горле при напоминании об опасности, в которой он находился, но он поцеловал меня и разжал объятия. Потом поднялся, помог мне встать на ноги, и мы молча пошли обратно к опушке леса.

– Я люблю тебя, Алина, – негромко произнес он.

– Я тоже тебя люблю. Очень сильно, – прошептала я в ответ.

В лунном свете мы обменялись последним поцелуем, прежде чем он мягко подтолкнул меня к дому. Когда я сделала первые несколько шагов, он поймал меня за руку, и я обернулась, чтобы посмотреть на него. И в это мгновение мы проскользнули назад сквозь время, через все прошедшие трудные годы, к ночи нашей помолвки. На мгновение я стала избалованной девчонкой, какой была до войны, а он – мускулистым, дерзким парнем, который сделал мне предложение. Где-то во времени мы всегда будем такими, и я чувствовала уверенность в этом всем своим существом.

– Я не могу не думать, что это чудо, Алина, – пробормотал Томаш, пристально изучая мое лицо. – Я не могу не думать, что наша встреча сегодня вечером была даром Божьим. Может быть, Он все-таки сможет простить меня.

Его глаза вновь потемнели. Нам нужно было еще так много сказать друг другу, вот только не было времени даже начать разговор.

– Мы поговорим завтра, Томаш, – пролепетала я. – Правда?

Он неохотно отпустил мою руку, и его взгляд на миг метнулся к полю за моей спиной, а потом он с нежностью проговорил:

– Спи спокойно, moje wszystko.

– Будь осторожен, Томаш.

Когда я влезла обратно в свою комнату, в доме все еще было тихо. Я сняла пальто и ботинки и забралась под одеяло, но, даже закрыв глаза, я не могла уснуть.

Я купалась в теплом сиянии чего-то необычайно прекрасного, чего-то почти волшебного. Конечно, я была взволнована возвращением Томаша, но в равной степени я была рада снова увидеть проблеск надежды на счастье в своей жизни.

Глава 12

Элис

В школьные дни я встаю в 5:00 утра по привычке, а не по необходимости. Я планирую визуальный календарь Эдди, раскладываю его одежду, упаковываю его школьную сумку – дрейдл, который он теперь всегда носит с собой, паровозик Томас, на тот случай, если ему вдруг захочется с ним поиграть, шесть Go-Gurts, одну банку супа и упакованные в индивидуальные зип-пакеты шесть пар запасных трусов для неизбежных «несчастных случаев».

К шести утра я расправляюсь со снаряжением Эдди. В доме все еще тихо. Я наливаю себе чашку кофе и бреду в гостиную, где включаю телевизор на новостной канал, а затем мгновенно абстрагируюсь от фонового шума. Оглядываю комнату, бесконечные книги на полках и пыль на подоконнике, на которую мне уже пора обратить внимание.

Это моя любимая комната, и этот дом кажется мне домом больше, чем любой другой, в котором я когда-либо жила. Мы купили его шесть лет назад, когда Уэйд получил первое повышение по службе. Нельзя сказать, что мы экстравагантно богаты, но сейчас его заработок намного выше среднего. Я не могу понять, как работает его бонусная схема, но, похоже, она приносит много денег. Какие-то показатели эффективности у команд, которыми он руководит, и каждые несколько месяцев у него на работе случается победа, затем на счет поступает еще один крупный депозит, и Уэйд хочет выпить шампанского, и я слушаю его, когда он пытается все объяснить. Я киваю и улыбаюсь, но никогда по-настоящему не понимаю этого, потому что у меня просто нет системы отсчета для привязки к его миру.

У меня никогда не было должностей с показателями эффективности. Последней моей работой было обучение первокурсников английскому языку в колледже. Даже тогда я просто работала, потому что работали все мои знакомые. Деньги я тратила в основном на еду или одежду. Мама и папа были помешаны на моем образовании – и я думаю, в этом имелся смысл, поскольку карьера мамы стала самой важной частью ее жизни, а папа в то время был академиком. Они были более чем счастливы оказывать мне финансовую поддержку на протяжении всех моих студенческих лет.

Мне было гораздо легче полагаться на деньги моих родителей, чем на мужа. Я каждый божий день испытываю смешанное чувство благодарности, вины и разочарования из-за положения моей семьи. Не прими мы решение создать молодую семью или не окажись, что я должна неотлучно быть дома, как только стало ясно, что Эдди не будет обычным ребенком, меня тоже ждала бы карьера, и все пошло бы по-другому.

Но все так, как есть, а не иначе, и это никогда не будет равнозначным.

Не то чтобы Уэйд делает или говорит что-то, что заставляет меня чувствовать себя так. Иногда я задаюсь вопросом, ощущала бы я себя так неловко в нашей ситуации, если бы сама решила стать мамой-домоседкой, если бы такая жизнь не случилась со мной как бы сама по себе и теперь бывают дни, когда этот прекрасный дом откровенно напоминает мне позолоченную клетку.

– Мамочка.

Я вздрагиваю и, подняв глаза, вижу стоящую в дверях Келли. Этим утром она бледна, ее светло-медовые волосы рассыпались по плечам, в больших голубых глазах стоят слезы.

– Медвежонок, – выдыхаю я, внезапно назвав ее прозвищем, которое мы с Уэйдом дали ей в детстве. – Что случилось? – Я ставлю кофейную чашку на стол и раскрываю ей объятия. Она бежит через комнату и бросается ко мне.

– Мне стыдно, что я назвала Эдди умственно отсталым.

– О, Келли, я знаю, что ты сожалеешь об этом. Вчера случился плохой день, по всем параметрам. Правда?

– Но, может быть, ты не знаешь происхождения этого словосочетания, мамочка. Это ужасное словосочетание! Когда-то был такой официальный медицинский термин, но вот уже несколько десятилетий он используется для принижения инвалидов. Я посмотрела это на etymologyonline.com. Я совершила преступление на почве ненависти против своего младшего брата. И он даже не знает об этом, что делает ситуацию только хуже. Теперь только ты, я и папа знаем, какое я чудовище. Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

Я сильней прижимаю ее к себе и прячу улыбку, проводя рукой по ее волосам.

– Ты не идеальна, Келли Майклз. Тебе позволено совершать ошибки.

– Преступление на почве ненависти – это немного больше, чем ошибка, – возражает она, всхлипывая.

– Теперь, когда ты понимаешь, почему я так разозлилась на тебя из-за этой фразы, ты когда-нибудь будешь снова так говорить?

– Ты издеваешься?! – Она задыхается, отстраняясь и в ужасе уставившись на меня. Ее лицо залито слезами, и я задумываюсь, сколько она спала. Укол вины пронзает меня, потому что я даже не проверила, легла ли она спать прошлой ночью. Вот что иногда происходит в нашем доме. Моя стандартная настройка – проверять Эдди. Келли научилась сама заботиться о себе, но это не нормально. – Конечно, я больше не буду использовать эти слова. Теперь, когда я знаю, что они значат – это будет невыносимо!

– Что ж, это все, что имеет значение. Извинись потом перед Эдди, и давай забудем.

– Но такое невозможно простить…

– Малышка, ты сейчас немного преувеличиваешь, – мягко перебиваю я, и она замолкает.

– О, – говорит она наконец и горестно шмыгает носом. – Хорошо.

– Посмотрите сегодня вечером с Эдди видеоролик с поездом, чтобы загладить свою вину перед ним. Все будет прощено. – Я снова привлекаю ее к себе и прижимаюсь подбородком к ее головке. – Мне жаль, что вчера в школе ты была расстроена, Келли.

– Мне жаль, что из-за этого я вела себя, как избалованный ребенок, мамочка.

Иногда я забываю, что у дочери тоже есть проблемы. Я забываю, что мир, в котором Келли видит слишком много, для нее так же загадочен, как и для Эдди, который мало что понимает. Так же, как Эдди нуждается во мне, чтобы я проложила для него путь в этом мире, Келли нуждается во мне, чтобы я помогла ей найти свой собственный путь.

– Может, нам стоит разбудить мальчиков и начать этот день? – спрашиваю я ее.

– Мы можем подождать еще пять минут? – лопочет она и теснее прижимается ко мне. – Иногда мне нравится, когда есть только ты и я.

– Мне тоже, медвежонок, – шепчу я в ответ. – Мне тоже.

* * *

Я приезжаю в больницу к 9:00 утра – сегодня точно по расписанию. Бабча дремлет, когда я вхожу в ее комнату, поэтому я тихо сажусь рядом с ее кроватью.

Айпад лежит на столике с подносом, в пределах ее досягаемости. Прямо за ним находится коллекция предметов, которые, как я подозреваю, стали самыми ценными вещами в мире моей бабушки. На самом верху лежит кожаная туфелька ручной работы, размером для новорожденного ребенка. Обувь явно очень старая и не особенно хорошо сшита – швы грубые и неровные, и она сделана из нескольких кусков старой кожи разных оттенков. Интересно, она принадлежала моей матери? И почему Бабча сохранила ее – почему она показывает мне ее именно сейчас?

Под туфелькой два письма – верхнее в довольно современном конверте с моим именем, написанным аккуратным почерком Бабчи. Конверт немного выцвел, и ясно, что он не новый, но даже без этой подсказки я бы поняла, что письмо написано почти десять лет назад, потому что на лицевой стороне адрес в Коннектикуте. Должно быть, Бабча писала его, когда я еще училась в колледже, потому что через несколько месяцев после окончания учебы мы с Уэйдом решили вернуться сюда, во Флориду.

В этот момент она открывает глаза и поднимает левую руку к моему запястью. Мы обмениваемся улыбками, затем она кивает в сторону письма, поэтому я вскрываю конверт и разворачиваю лист бумаги.

Дорогая Элис,

Как поживаешь, моя чудесная внучка? Я надеюсь, последний семестр в колледже доставляет тебе удовольствие. Я так горжусь тобой, потому что ты получишь диплом. Знаешь ли ты, что твоя мама – первая из членов моей семьи, получивших высшее образование? Я так счастлива, что мы здесь, в Америке, где у вас так много возможностей.

Дорогая, мне нужна услуга. Это огромная проблема, и я не решаюсь просить об этом, но чувствую, что время на исходе, и поэтому впадаю в отчаяние. Из-за болезни Па я буду нужна здесь все больше и больше, так что это, может быть, мой последний шанс уехать.

В моей жизни в Польше остались неподвязанные концы, недосказанность и, что более важно, вопросы, оставшиеся без ответа. Я уверена, ты знаешь, что мне трудно говорить о войне и нашем прошлом, но есть вещи, которые я просто должна узнать, прежде чем истекут мои часы в этом мире. Сейчас мне 85 лет, дорогая Элис, и прошло 65 с лишним лет с тех пор, как я в спешке покинула Польшу. Я уверена, что теперь это абсолютно новый мир, совершенно непохожий на мир моей юности. Я хотела бы пригласить тебя составить мне компанию в короткой поездке туда. Я оплачу тебе билет – мне просто нужна помощь в планировании путешествия и кто-то, кто будет сопровождать меня. Ты такая умная, моя дорогая, и тебе так хорошо удаются поиски в твоих исследованиях для статей. Возможно, ты могла бы подумать об этом как о дипломном проекте по истории своей собственной семьи.

Некоторое время назад я просила Юлиту и надеялась, что она сможет поехать со мной, но сейчас она занята своей новой работой, и кроме того, теперь мне нужно, чтобы она присматривала за Па, пока я буду в отъезде.

Если у тебя найдется время, возможно, мы могли бы потратить две недели, чтобы посетить дом моих предков и попытаться найти для меня какую-нибудь информацию. Это для меня важнее всего на свете, Элис, честно. Мы бы уехали, как только ты закончишь колледж, и, вероятно, могли бы в знак моей благодарности тебе еще съездить в Париж или Рим, чтобы ты посмотрела Европу.

С любовью навсегда,

Бабча.

Я мысленно возвращаюсь к моменту написания этого письма – самому бурному времени в моей жизни. У Па только что диагностировали слабоумие, и произошло это всего через несколько недель после того, как мама получила назначение в окружной суд. Отец все еще работал профессором экономики в Университете Флориды, но поговаривал об уходе на пенсию и планировал путешествия. Однако без мамы, поскольку он наконец признал серьезность ее слов, когда она заявила, что надеется работать, пока ее мозг или тело не выдохнутся. Уэйд заканчивал вторую аспирантуру и трудился на своей первой постоянной работе.

А затем, в последнем семестре, пришли результаты моего финального тестирования, и показатели успеваемости оказались довольно низкими, потому что большую часть времени я проводила, размышляя о том, как сказать своей семье, что вместо того, чтобы в следующем учебном году проходить стажировку, я стану мамой.

Я отрываю взгляд от письма, возвращаюсь в здесь и сейчас, и мое зрение затуманивается. Бабча выжидающе смотрит на меня, и я ощущаю чувство скорби из-за упущенной возможности. Если бы она отправила письмо, я бы поехала с ней – беременная или нет. Тем не менее я не удивлена, что она не стала просить меня, как только узнала, что я собираюсь стать мамой. Бабча всегда уважала мою сосредоточенность на своей семье.

Теперь Бабча неловко берет левой рукой другое письмо и бросает его рядом со мной на столик с подносом. Я открываю его очень осторожно – оно явно намного старше предыдущего. Даже разворачивая грубую, старую бумагу, я боюсь, что она развалится на куски. Она похожа на экспонат музея, с которым нужно работать, надев хлопчатобумажные перчатки.

Большая часть письма выцвела, и только несколько нижних строк все еще яркие. Оно написано по-польски и такое бледное, что я не уверена, что даже знающий польский язык сумел бы понять его смысл. Я едва могу разобрать первые несколько строк, зато отчетливо вижу имя внизу. Томаш.

Я растеряно смотрю на нее, она тихо плачет и протягивает руку, чтобы очень осторожно забрать у меня старое письмо. Аккуратно складывает его, кладет на столик с подносом. Слезы беспрерывно катятся по ее щекам, она вытирает лицо тыльной стороной ладони и с некоторой решимостью тянется за айпадом. Все нужные ей значки сохранены на экране «Избранное», поэтому ей требуется лишь мгновение, чтобы начать нашу беседу.

«Элис.

Найти Томаш.

Элис Самолет Польша. Элис Самолет Тшебиня.

Бабча огонь Томаш».

Она выжидающе смотрит на меня, затем нажимает кнопку «Твоя очередь». Мое сердце снова замирает, когда я беру айпад. Мои руки немного дрожат, пока я выкладываю из картинок свой ответ.

«Бабча нет самолет…»

Она нетерпеливо выхватывает у меня гаджет.

«Да», – печатает она, и мне начинает казаться, что между нами происходит неловкий спор, пока за следующие несколько минут она не находит на экране недавно использованные значки, и я понимаю, что ошиблась.

«Бабча заболела.

Бабча старая.

Бабча нет самолет.

Самолет Элис.

Элис самолет Тшебиня.

Найти Томаш.

Бабча огонь Томаш».

– Но… Я не могу отправиться в Польшу, Бабча, – возражаю я вслух, на мгновение забыв, что это бессмысленно. Она нажимает кнопку повтора на айпаде, затем смотрит на меня, и пока я, уставившись на нее, пытаюсь сообразить, как объяснить ей, насколько все это безумно, она нажимает повтор еще раз, а потом еще раз.

Затем кладет айпад, скрещивает руки на груди и упрямо смотрит на меня. Ее подбородок приподнят. Ее челюсть сжата. Бабча выглядит точно так же, как моя дочь прошлым вечером, когда я вошла в дом.

– Но… – слабо протестую я. Я не могу оставить Келли, и я не могу оставить Уэйда, и я определенно не могу оставить Эдди. Я даже представить себе не могу, как можно все это устроить. Уэйд ни за что не возьмет отпуск; Эдди никогда не приспособится к моему отсутствию; Келли тоже будет капризничать. Боже, это станет кошмаром для всех! Кроме того, я все еще не уверена, что понимаю, на какой вопрос Бабча хочет получить ответ. Кто эти люди? Что, черт возьми, означает «Бабча огонь Томаш»? Допустим, я пролетела ради нее через весь мир – что бы я вообще делала, добравшись до места?

Бабча либо читает мои мысли, либо думает о том же самом. Она возвращается на главный экран айпада и находит кнопку FaceTime, затем указывает на значок и снова смотрит на меня. Когда я непонимающе пожимаю плечами, она пролистывает меню к кнопке камеры, затем нажимает на нее и открывает фотогалерею. Папка пуста, потому что это мамин айпад, и она вовсе не из бабушек-папарацци, тем не менее я считываю послание.

Моя бабушка хочет в последний раз увидеть свою родину.

Бабча возвращает мне айпад. Я открываю AAК и бессмысленно вожу пальцем по значкам, задаваясь вопросом, как я должна использовать этот ограниченный язык, чтобы сказать: «Ни за что на свете я не смогу организовать полет в Польшу и сделать для тебя несколько фотографий, особенно в срочном порядке, и мы понятия не имеем, сколько тебе осталось, так что мне все равно пришлось бы ехать прямо сейчас».

Как мне сказать женщине, которая бесконечно любила меня и поддерживала на протяжении всей моей жизни, что я вынуждена отказать ей в ее единственной просьбе? Как мне сказать человеку, который отдал мне все, что она хочет от меня слишком многого? Ответ приходит быстро.

Я не могу.

Когда семейный матриарх просит тебя что-то сделать, тебе бы лучше сделать это чертовски хорошо.

Но она просит меня о таком… Я даже не уверена, что смогу физически организовать это в те сроки, которые у нас есть. Но на AAК нет значка «возможно» – концепция слишком расплывчата для таких детей, как Эдди, и именно для них была разработана программа. Вместо этого я провожу пальцем по экрану заметок, чтобы ввести слово «возможно», но я поражена, обнаружив, что там уже есть заметки.

Trzebinia

Ul. S´wie˛tojan´ska 4, Trzebinia

Ul. Polerechka 9B, Trzebinia

Ul. Dworczyk 38, Trzebinia

Alina Dziak

Emilia Slaksa

Mateusz and Truda Rabinek

Saul Eva Tikva Weiss

Prosze˛ zrozum. Tomasz.

Я смотрю на нее в замешательстве. Эти записки на польском, который она знает отлично, а я не понимаю. Я поднимаю айпад, чтобы она не могла видеть экран, затем пролистываю до Google, загружаю Google Translate и набираю фразу: «Ты меня понимаешь?» Я нажимаю на значок динамика, и слова, которые ничего не значат для моего слуха, заполняют все вокруг. Глаза Бабчи расширяются, и она с энтузиазмом кивает. Мы обмениваемся улыбками, а затем я возвращаюсь к разделу «Заметки», и мое сердце снова замирает.

Я чувствую на себе взгляд бабушки, острый, вопрошающий, отчаянный и полный надежды. Я с трудом сглатываю и поднимаю на нее глаза. Мы смотрим друг на друга в тишине, пока она не кивает, всего один раз, и теперь она кажется удовлетворенной. Она откидывается на подушки и снова закрывает глаза, тень улыбки задерживается на ее губах.

Я понятия не имею, что она только что увидела на моем лице. Но я провожу остаток дня у ее постели, пытаясь понять, есть ли способ заставить это заработать.

Глава 13

Алина

Ночные встречи вошли у нас с Томашем в привычку. Мы обменивались невинными поцелуями и неловкими объятиями через оконную раму, но общаться долго было невозможно, потому что мои родители спали по другую сторону стены. Столько вопросов мне хотелось ему задать, столько всего рассказать ему, столько всего услышать от него! Но все сводилось к обрывочным разговорам, потому что он никогда не осмеливался задерживаться больше, чем на несколько минут.

– Позволь мне прийти в лес, – умоляла я его. – Нам не удастся здесь как следует поговорить.

– Я не думаю, что это хорошая идея, Алина, – шептал он в ответ. – Если твои родители поймают тебя выходящей из дома, ты не сможешь им ничего объяснить.

– А если они поймают нас здесь, пока мы болтаем…

– Если они поймают нас здесь, я обещаю тебе, что исчезну так быстро, что ты решишь, точно я стал невидимым.

Это снова был тот дерзкий парень, в которого я влюбилась, самонадеянно уверенный, что сможет защитить меня. Похоже, он думал, что, приходя к нашему дому, перекладывает риск с меня на себя, но я в этом сомневалась. Трудность заключалась в том, что спорить с ним было невозможно – не в последнюю очередь потому, что нам приходилось разговаривать шепотом. Мне, конечно, нужны были объяснения, но мое отчаянное желание встречаться с ним в лесу имело более глубокие причины. Мне хотелось обнять его, поцеловать и поговорить с ним откровенно. Я невыносимо скучала по рассказам Томаша. Я скучала по сказкам, легендам и даже, возможно, по диковинным фактам о далеких землях, природе и науке. Но когда мы шептались через мое окно, не было времени для таких продолжительных разговоров. Эти визиты каждую ночь стали мимолетной роскошью, которая казалась все короче, но я не смела чувствовать себя разочарованной, потому что, по крайней мере, он вернулся, и я хорошо понимала, как мне повезло, что у меня есть хотя бы это.

Прошло всего несколько дней после возвращения Томаша, когда мы с мамой отправились работать в поле, находящемся возле участка Голашевских, и обнаружили Яна на четвереньках, пропалывающим сорняки. Я шла впереди и вскоре оказалась так близко от него, что пришлось из вежливости поздороваться.

– Привет, Ян, – сказала я так учтиво, как только могла. – Как поживаете?

Когда он посмотрел на меня, его густые седые брови поползли вниз, а на лбу прорезались морщины.

– Ола забрала Юстину. Я подумал, что ты хотела бы это знать.

– Ян, – отрывисто поприветствовала его мама, подходя ближе.

– Фаустина, – так же коротко ответил мужчина.

– Куду уехала Юстина? – нерешительно уточнила я. – В… в город?

– Да, в город, – подтвердил Ян, побагровев при этом; его ноздри раздулись, и я поняла, что он недоволен таким поворотом событий. – Неважно, ушла – и все тут.

Он еще раз коротко кивнул маме, затем бросил свои инструменты в грязь, повернулся и пошел прочь, через поле к дому. Ян всегда казался мне таким внушительным, но в тот день он словно стал меньше, возможно, потому, что при всей его буйности и энергии он на самом деле был простым обычным крестьянином и теперь очень одиноким.

– Мне жаль, что твоя подруга уехала, Алина, – пробормотала мама, когда мы вернулись домой.

– Спасибо тебе, мама.

Я слишком редко видела Юстину и понимала, что едва ли буду скучать по ней. И все же мне стало немного грустно. Впрочем, не настолько, как было бы, случись это несколькими неделями раньше.

* * *

Ночью, при полной луне, я хорошо видела Томаша, и не было никаких сомнений в том, что с каждым днем его щеки западают все больше. Я решила, что найду способ раздобыть ему немного еды.

Я знала, что буду таскать еду у своей матери – которая, получается, воровала ее у нацистов, – но я гораздо больше боялась мамы, чем захватчиков, и это о чем-то говорило. В первый раз, когда я передала Томашу чашку с остатками моего ужина, вспышка голода в его взгляде стоила того ужаса, который я испытала, собирая еду.

– Как ты это достала?

– Осталось от моего ужина, – соврала я. Он сомневался, стоит ли брать, и я настойчиво указала на чашку. – Пожалуйста, Томаш, возьми. У меня достаточно еды.

Он недоверчиво рассмеялся.

– Алина Дзяк! С тех пор как началась оккупация, в этой стране еды никогда не было достаточно. Не лги мне. Ты кожа да кости.

– Пожалуйста, съешь это. Большую часть времени я ем два или даже три раза в день – это не роскошно, но я выживаю. Но ты… – Я не очень понимала, как мягко сказать о том, что он угасает, поэтому, помолчав, просто взяла его за руку и прошептала: – Томаш, я боюсь за тебя. Ты не можешь продолжать в том же духе. Я не знаю, что ты делаешь, и ты явно не хочешь мне говорить. Но ты ходишь повсюду, скрываясь, и изо всех сил стараешься не терять голову. Позволь мне, по крайней мере, приносить тебе крохи от тех крох, которые они нам выдают.

Он взял кусок хлеба и понюхал его почти подозрительно. Затем положил его в рот, и его глаза расширились.

– Я совершенно уверен, что нацисты не дают вам клубничное варенье с хлебом, – осторожно сказал он, и я пожала плечами.

– Ты не единственный человек в этом округе, занимающийся тайной деятельностью. У мамы, кажется, где-то есть таинственный скрытый склад.

– Алина, дорогая, я заключу с тобой сделку, – задумчиво сказал Томаш, беря немного картофеля из чашки. – Если ты можешь выделять мне немного еды, я буду есть половину, а остальное передам своим друзьям. Согласна?

– Но здесь ее мало даже для тебя одного! – в отчаянии прошептала я. – Пожалуйста, ты можешь просто съесть это? А завтра я постараюсь достать чуть больше и для твоих друзей.

– Что ж, если у тебя есть способ сделать это, не подвергая опасности свою хитрую маму или себя, тогда…

В этот момент дверь моей спальни распахнулась, и в дверном проеме появился отец – хмурый, с затуманенными взором.

– Алина, – произнес он категорично. – С кем, черт возьми, ты разговариваешь?

Я в ужасе обернулась к окну, но Томаша уже не было. Тогда я подняла глаза к небу, отчаянно нуждаясь в убедительной лжи, и внезапно поняла, что она у меня уже есть.

– Я молюсь, – пролепетала я.

– Молишься? – переспросил отец, даже не пытаясь скрыть свое подозрение.

– Да. Молюсь. За Томаша.

Отец нахмурился еще сильнее.

– Иди спать, – велел он. – У нас завтра много работы. Он сделал шаг назад к проему, но вспомнил что-то еще. – Оставлю дверь открытой.

Я быстро забралась в постель, сердце бешено колотилось, а взгляд был устремлен в окно. Томаш не вернулся, но утром пустая чашка была сунута обратно в окно и благополучно спрятана под моей кроватью.

* * *

Вечером следующего дня после того, как отец застал нас, Томаш снова пришел к окну. Он был мрачнее тучи, и я поняла, что он пришел попрощаться.

– Прости меня, – прошептал он. – Это было рискованно… мы знали, что это рискованно. Я…

– Нет, это ты меня прости, – перебила я его. – Я вела себя неосторожно, слишком громко говорила. Обещаю, что буду сдержаннее.

Он вздохнул и потер переносицу. От него исходила тревога, и когда я протянула руку через окно, чтобы положить ее ему на плечо, то почувствовала, как его напряжение передалось мне. Томаш потянулся ко мне и поцеловал в щеку.

– Алина, это просто неразумно, – жалобно прошептал он. – Мы не можем продолжать это делать.

Я прикусила губу.

– А как еще я смогу тебя видеть? Может, нам просто рассказать маме и папе?

– Нет! – прервал он меня отчаянным шепотом. – Нет, они не должны знать, Алина. Не должны! Достаточно того, что тебе известно: я здесь. Это небезопасно. Ты ведь понимаешь это, правда?

– Как я могу это понимать? Я даже не знаю, что ты сделал.

Он вздохнул и бросил на меня умоляющий взгляд.

– Если мы расскажем твоим родителям, я не думаю, что они позволят нам видеться.

– Конечно, позволят!

– Алина… – заговорил он очень мягко. – Пожалуйста, поверь мне, moje wszystko. Твои родители любят тебя, и они захотят тебя уберечь. А встречаться со мной слишком опасно.

– Но…

– Даже если я ошибаюсь, даже если они поддержат нас и позволят видеться, просто слишком рискованно посвящать в наш секрет кого-то еще. Если кто-нибудь узнает, что я навещаю тебя… – Он вздернул подбородок, посмотрел мне прямо в глаза. – Мне все равно, что со мной случится. Правда, все равно. Но если ты пострадаешь из-за меня? Я не смогу… – Он замолчал, не сводя глаз с двери моей спальни.

– Я найду способ навестить тебя днем. Так будет лучше? Если бы, например, мы встретились в лесу?

– При дневном свете?! – Он произнес это так, словно мое предложение было сущей нелепицей, но я только пожала плечами.

– Возможно, до войны люди иногда ходили на холм. Но не сейчас. Ты единственный человек, которого я встретила там за последние годы, не считая Труды, Матеуша и твоей сестры, когда они приходят к нам на воскресный обед. Это самое безопасное место для встреч, какое только можно найти. – Он по-прежнему с сомнением смотрел на меня, поэтому я настаивала: – Ты пробыл там несколько недель, и тебя никто не заметил, Томаш. Кто-нибудь был хотя бы близок к тому, чтобы обнаружить тебя? С чего ты взял, что если мы будем там вдвоем, нас поймают?

– Твои родители наверняка заметят, если ты зачастишь в лес.

– Знаю. Поэтому я попрошу их разрешения, но не скажу, для чего мне это нужно на самом деле.

Он тяжело вздохнул.

– Не представляю, какую вескую причину ты можешь придумать, чтобы приходить в лес каждый день, Алина.

– Ты не единственный, кто может быть изобретательным в подобных ситуациях, – прошептала я, придавая своему голосу дразнящий, беззаботный тон, и он неохотно рассмеялся.

– Хорошо, Алина Дзяк. Давай посмотрим, что ты сможешь сделать.

* * *

За завтраком я произнесла речь, которую готовила полночи.

– Мама, – заявила я, – я решила взять на себя духовное обязательство: каждый день молиться с четками за нашу страну. Я собираюсь вставать по утрам пораньше, отправляться на холм и там в одиночестве целый час молиться.

Мама поставила кофе на стол, подняла бровь и посмотрела на меня в упор. Потом они с отцом переглянулись. Наконец она снова перевела взгляд на меня и коротко кивнула.

– Конечно, ты можешь отправиться к холму, чтобы помолиться, но не на час – это не монастырь. Достаточно и двадцати минут, и не уходи дальше лесной опушки. Я могу позвать тебя в любое время, так что не слишком увлекайся своей молитвой.

Я с трудом сдержала улыбку и проговорила:

– Начну завтра.

Мама пожала плечами.

– Возможно, именно твои молитвы вдохновят Бога положить конец этому кошмару, поэтому тебе следует начать как можно скорее. Начни прямо сегодня.

Я не могла поверить своей удаче – я смогу каждый день проводить двадцать минут наедине с Томашем, свободно разговаривать, обниматься и видеть его при дневном свете! Я быстро проглотила остаток печенья, а потом, когда уже собиралась выбежать из дома, случилось нечто странное, словно все было недостаточно замечательно. Мама поймала меня за локоть и вложила что-то мне в руку. Я посмотрела и ахнула. Это был на удивление большой кусок хлеба.

– Мама?

– Чтобы поддержать тебя, – тихо произнесла она. – Во время молитвы.

В последних трех словах был подтекст, но я была слишком взволнована, чтобы задуматься о нем и таящихся в нем опасностях. Я лишь улыбнулась ей так невинно, как только смогла, и убрала посуду после завтрака, а затем пошла забрать четки из своей комнаты. Я преувеличенно демонстративно держала бусы в ладонях, просто чтобы убедиться, что мама их увидела. Даже выйдя из дома, я медленно шла через поле, потому что я не была уверена, наблюдают ли за мной родители: я не хотела показаться слишком нетерпеливой в стремлении начать свое «время молитвы». Я знала, что моя история звучит неубедительно, но это было лучшее, что я смогла придумать, ломая голову полночи.

Лес был густым, странная смесь темно-зеленых еловых ветвей высоко вверху и ярко-зеленых берез, приютившихся внизу. Большая часть остальной земли, окружающей холм, была полностью расчищена под сельскохозяйственные угодья, но этот небольшой участок леса был таким каменистым и крутым, что его оставили густым и диким. Я почти ожидала увидеть Томаша, как в довоенные дни, сидящим на длинном плоском валуне на большой поляне наверху, но, подойдя туда, поняла, что теперь, когда он таится, это слишком открытое место. Я чуть было не позвала его, но вовремя опомнилась: это глупая идея.

Если он прячется глубоко в лесу, я не смогу его найти – и в этом был смысл, не так ли? Он ведь даже не ждал меня сегодня. Когда мы составляли этот план ночью, мы предполагали, что мне потребуется некоторое время, чтобы убедить родителей отпускать меня. Я забрела в самую густую часть леса и нашла бревно, на котором можно было посидеть. Я была разочарована и удручена, но я не могла вернуться домой так скоро, не вызвав подозрений, и я не собиралась срывать это удивительное соглашение в первый же день.

– Алина, – позвал мягкий голос, я обернулась, но все еще не видела его.

– Томаш?

– Посмотри вверх, moje wszystko, – сказал он, в его тоне звенели веселые нотки.

Он сидел в развилке дерева, слишком высоко, и мне стало не по себе, когда я увидела его, болтающего ногами, на ветке, которая выглядела едва ли достаточно прочной, чтобы выдержать даже его небольшой вес. Он ухмыльнулся, легко соскользнул с дерева и сделал несколько шагов ко мне.

– Это не слишком безопасное место, чтобы прятаться, – запротестовала я, поднимаясь с бревна навстречу.

Он легко пожал плечами и сказал:

– Ничто больше не безопасно, Алина. – Он произнес эти слова будто в шутку, но в его голосе ощущалась тяжесть. Я тут же вспомнила, что нам столько всего нужно обсудить.

– Расскажи мне о своих неприятностях, сейчас же! – потребовала я, но он перепрыгнул через несколько валунов, чтобы добраться до меня, и обнял.

– Так чудесно снова обнимать тебя, – прошептал Томаш мне в волосы. Я прижалась лицом к его шее и закрыла глаза, вдыхая его. Потом я подняла к нему лицо и впервые с момента его возвращения увидела его при дневном свете. Он не сводил с меня глаз, и мы обменялись довольными улыбками. Даже смертельно худой, даже с пятном грязи на щеке, даже с растрепанной бородой и нечесаными волосами, он все еще казался мне красивым. В тот момент окружающий мир представлялся абсолютно идеальным – утренние лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, запах росы, птицы вдалеке и, что лучше всего, руки Томаша вокруг моей талии. Он заправил непослушную прядь моих волос за ухо, наклонился, чтобы поцеловать меня нежно и сладко.

– Однажды я заберу тебя отсюда, – прошептал он. – Однажды мы отправимся в какое-нибудь безопасное, спокойное место. Однажды, когда ты станешь моей женой, у нас будет самый красивый дом на самой красивой улице и самые милые дети в городе, и вокруг будут говорить: «Посмотрите на Томаша и Алину, влюбленных с детства и стареющих вместе». Ты будешь одной из тех женщин, которые красиво стареют. Теперь я это вижу – даже когда ты станешь старой бабушкой, от тебя будет захватывать дух, и я не смогу оторвать от тебя ни глаз, ни рук.

– Ты всегда был таким мечтателем, – вздохнула я, но была счастлива отвлечься. Я чувствовала облегчение, видя, что Томаш всё тот же, облегчение от того, что мой возлюбленный сохранил в себе свет, пережив то, что так долго держало его вдали от меня. В те ночи у моего окна я мельком видела мужчину, носившего маску вины и печали. И как же прекрасно было вновь видеть его нежность! И он снова был рядом со мной.

– Как же ты убедила своих родителей? – поинтересовался он.

– Я сказала им, что хочу уединиться, чтобы помолиться с четками, – ответила я, доставая четки из кармана. Томаш расхохотался.

– И твои родители действительно поверили, что ты совершаешь молитвенные прогулки по лесу? – недоверчиво спросил он. Я хихикнула и кивнула, а он снова поцеловал мои волосы.

– Ты должен доверять мне, – мягко пожурила я его. – Я смогу хранить твои секреты, Томаш.

– Я в этом не сомневаюсь, – негромко сказал он. – Но я несу ответственность за твою безопасность, и это важнее всего остального. Мы и так достаточно рискуем, встречаясь прямо сейчас.

– Ты присоединился к Сопротивлению? – настойчиво интересовалась я. Польская армия в течение некоторого времени отбивалась от нацистов, больше раздражая оккупационные силы, чем давая достойный отпор. Но Труда время от времени приносила слухи о подпольной газете и о нацистских припасах, задержанных или уничтоженных организованными нападениями. Я боялась за Томаша и в то же время гордилась мыслью, что он, возможно, в этом участвует. У меня было ощущение, что наше освобождение было бы вопросом времени, если бы этим занимались такие герои, как Томаш Сласки.

– Я сопротивляюсь единственным известным мне способом, – прошептал он. – Ты мне доверяешь?

Я отстранилась и уставилась на него с удивлением.

– Как ты можешь даже спрашивать меня об этом?! А ты мне доверяешь?

– Я же доверил тебе свою жизнь, Алина.

От яркости и силы его взгляда захватывало дух, но на этот раз я не отвлеклась. Я пристально посмотрела на него и проговорила:

– Тогда ты должен рассказать мне все.

– Я обязательно это сделаю, – пообещал он. – Расскажу тебе все невыносимые подробности, как только смогу. Но сегодня… давай посидим где-нибудь здесь и притворимся, что это обычный день и мир вокруг нас не катится в ад.

Я вздохнула и позволила ему увести меня болтовней об этой славной послевоенной жизни, которую мы собирались разделить, как только боевые действия утихнут. Я дала ему хлеб, и он положил его в карман, но пообещал съесть по крайней мере половину. Мне хотелось ему верить, но почему-то я знала, что его «друзья» из Сопротивления извлекут гораздо большую выгоду из щедрости мамы, чем сам Томаш.

Мы поцеловались на прощание и, хотя еще не было девяти утра, пожелали друг другу спокойной ночи, потому что он больше не рисковал навещать меня у окна. Я побежала обратно по полю к фермерскому дому и с удивлением обнаружила маму, пропалывающую сорняки прямо на опушке леса – гораздо ближе к укрытию Томаша, чем я ожидала. Если бы мы просто говорили, она, скорее всего, услышала бы нас, поэтому я вдруг очень обрадовалась, что мы шептались. Увидев, что я приближаюсь, мама сухо спросила:

– Твоя душа успокоилась?

– Да, мама, – откликнулась я и погрузилась в работу, на этот раз с удовольствием.

Глава 14

Элис

Когда в тот же день мама появляется в палате, Бабча уже мирно отдыхает.

– Как она себя чувствует? – интересуется мама.

– Представляешь, оказывается, она кое-что понимает, по крайней мере, некоторые польские слова, – сообщаю я. – Насколько хорошо ты помнишь польский?

– Вообще не помню, к сожалению, – признается мама. – Я немного говорила, когда была ребенком, но Па учился здесь на врача, ему пришлось очень быстро овладеть английским, и Бабче тоже это было необходимо. Поэтому они запретили польский в нашем доме, когда мне было, может быть, четыре или пять лет. Мы общались только по-английски. С тех пор я не говорю по-польски.

Я показываю маме историю сообщений AAК и заметки Бабчи на айпаде. Она молчит и водит пальцем по одной строке.

– Алина, – читает она, нахмурившись. – Хмм…

– Ты ее знаешь?

– Нет, но… – Мама продолжает морщить лоб, затем задумчиво смотрит на меня. – Помнишь? Она хотела, чтобы я назвала тебя Алиной.

Я тупо смотрю на нее.

– Я этого не знала.

– Конечно, знала!

– Нет, мама, определенно – нет!

Мама внезапно становится немного задумчивой.

– Она сказала, что это фамильное имя. Я выросла с необычным именем, по крайней мере, необычным для здешних мест, и я не хотела того же для тебя. Отец предложил нам американскую вариацию, и Элис оказалось наиболее подходящим из всего, что мы выбирали.

– Почему она назвала тебя Юлитой, если Алина – это фамильное имя?

– Ну, этому есть объяснение. Я уверена, что в какой-то момент она мне говорила, что имя Юлита было со стороны Па, думаю, это значит, что имя Алина – со стороны Бабчи.

– Ты никогда мне этого не говорила, мама. – Я тихо смеюсь.

Мама хмурится.

– Вероятно, я все-таки сказала тебе, потому что ты сама придумала что-то подобное с Паскаль.

Я смотрю на нее с недоумением.

– Мам, переделывать имя «Алина» в «Элис» уже достаточно сложно. Какое, по-твоему, Паскаль имеет к этому отношение?

– Алина – Элис. Элли – Келли, – говорит мама и, помолчав, недоверчиво произносит: – Ты хочешь сказать, что это была случайность? По какой еще причине вы могли дать своей дочери имя, которое сокращается почти также, как твое?

– Мама, мы назвали Келли в честь Блеза Паскаля, точно так же, как Эдди назван в честь Томаса Эдисона. Это была мечта Уэйда – назвать своих детей в честь известных ученых, и просто так совпало, что имена мне понравились. Я даже не замечала, что наши уменьшительные имена похожи, пока ты не заговорила об этом.

– Ха, – говорит мама, и мы обе тихо смеемся.

Однако я почти сразу становлюсь серьезной и спрашиваю:

– Как ты думаешь, может, мать Бабчи звали Алиной?

– Даже не знаю. Она просто сказала, что это фамильное имя… – Мама напряженно думает, потом снова смотрит на экран. – Фамилия «Дзяк» мне совершенно не знакома. Бабча в девичестве была Вишневски.

Мама берет письмо, написанное мне Бабчой, затем просматривает более старое письмо – то, которое мы не можем прочитать. Наконец я показываю ей крошечную туфельку, и на ее лице мелькают узнавание и удивление.

– Я совсем о ней забыла… – бормочет она. – Не видела эту штуку десятки лет. – Она поднимает ее и бережно кладет на ладонь.

– Она твоя? – интересуюсь я.

Она пожимает плечами.

– Понятия не имею. Вероятно, это было самое ценное имущество Па, если не считать его регистрации в медицинской комиссии США. Он хранил это в пухлой коробке в верхней части своего шкафа, и когда я была совсем маленькой, он иногда доставал туфельку и, просто сидя в своем кресле, разглядывал ее. Я даже помню, как снова и снова спрашивала его, что это такое, потому что он всегда отвечал мне глупыми шутками… Один раз сказал, что это машина времени, в другой раз, что это портал в иной мир… что-то в этом роде. – Она слабо смеется, затем кладет туфельку обратно на стол. – Возможно, ему надоело, что я спрашиваю, потому что в конце концов он перестал вытаскивать ее, по крайней мере, когда я была рядом. Я знаю, тебе это непонятно, Элис, потому что мы с самого детства старались быть с тобой откровенными во всем. Секс, смерть, Санта-Клаус… ты знаешь, как мне нравилось говорить тебе ровно столько правды, сколько ты могла выдержать на каждом этапе своей жизни.

Временами такой подход был неудобным – как в тот раз, когда я не вовремя зашла к родителям, а на следующее утро они усадили меня и с мучительными подробностями поговорили со мной о любви, сексе, близости и о том, почему во всем этом инциденте не было ничего постыдного или смущающего. По иронии судьбы самым неловким моментом в моей жизни было не столько созерцание обнаженных тел моих родителей на месте преступления, сколько долгое препарирование ситуации на следующий день. Если оставить в стороне этот разговор, я всегда ценила их открытость. Никогда не было такого, чтобы я о чем-то спросила маму и она свернула разговор – это просто не вписывалось в ее систему воспитания.

– Ну, ты же знаешь, что у Па и Бабчи к этому был совсем другой подход, – продолжила мама. – Конечно, были моменты, о которых мы говорили, когда я была ребенком, но… о многом молчали. У моих родителей имелся целый набор воспоминаний, к которым им было невыносимо возвращаться. Все, что связано с войной, было под запретом. Мама много рассказывала о своем детстве, но Па даже этого не делал. – Мама внезапно задумывается, затем кладет туфлю на столик с подносом и смотрит на спящую Бабчу. – Может быть, это сумасшедшая теория, но иногда я задавалась вопросом, не был ли Па на самом деле евреем.

Я смотрю на нее с удивлением.

– Но он всегда ходил с нами на мессу на Рождество и Пасху.

– Да, но католическая церковь определенно была маминым пристрастием, Па ни разу не ходил без нее. И даже когда приходил, он никогда не причащался, и как только они переехали в дом престарелых, я думаю, мама стала водить его в синагогу. Я спрашивала ее об этом несколько раз, даже один раз напрямую, но она уклонилась от прямого ответа и просто сказала, что они проводят некоторое время с друзьями, которые оказались евреями. Я имею в виду, что в этом доме престарелых есть большая еврейская община, так что это имело некоторый смысл. Но… – Она пожимает плечами. – Они покинули Польшу в разгар Холокоста, и я помню, как мама рассказывала мне, что они оцепенели, когда приехали сюда и поняли, что Америка не была мультикультурным раем, как они предполагали. Видишь ли, я понятия не имею, что на самом деле случилось с ними в Польше, но что, если Па действительно был евреем? Не нужно быть историком, чтобы знать, что там был ад на земле.

Я смотрю на Бабчу, и у меня сжимается грудь, когда я на мгновение пытаюсь представить своих милых, сердобольных бабушку и дедушку, выживших в оккупированной нацистами Польше. Па был из тех людей, которых встречаешь всего несколько раз в жизни: умных и решительных, но в то же время скромных и щедрых до безобразия. Что касается Бабчи, то она крепка, как гвоздь, и всегда была такой оптимистичной, хотя иногда слишком легко верила в доброту людей.

Я даже представить не могу, какой стойкостью, должно быть, обладали мои бабушка и дедушка, чтобы пережить ту войну и при этом остаться в душе такими мягкими.

– Они просили тебя отвезти их обратно в Польшу? – тихо спрашиваю я маму.

– И да и нет, – отвечает она. – Па был непреклонен в том, что он никогда не вернется. Я думаю, именно поэтому мама даже не думала об этом, пока он не заболел. Она попросила меня об этом сразу после того, как я заняла должность в окружном суде, и я попросту не могла взять отпуск. На самом деле, то был ужасный период для всех нас. И, честно говоря, я была немного раздражена, что она так долго ждала, точно так же, как сейчас меня раздражает эта ерунда с фотографиями. Ты же наверняка помнишь, Элис, что мы с твоим отцом несколько раз ездили в Европу, когда ты была ребенком, задолго до того, как Па заболел. Почему она не попросила меня тогда? Я бы с радостью добавила в маршрут остановку в Польше, если все, чего она хотела, это несколько фотографий.

– И там нет никого, с кем мы могли бы связаться? – уточняю я. – Совсем никого?

– Она посылала письма своей сестре каждую неделю в течение многих лет. – Мама снова бросает взгляд на айпад, тянется за ним и открывает. – Ну, я думала, что это ее сестра, но… Я помню, как она говорила, что пыталась написать «Амелии». Но посмотри – она набрала Эмилия Слакса. Интересно, не ей ли она писала? Слакса… Сласки… может быть, это опечатка… Интересно, это родственница со стороны папы?

– Они потеряли связь? – спрашиваю я, и мама смотрит на меня снизу вверх.

– Нет. Эмилия, или Амелия, или как там ее зовут, так и не ответила. В конце концов, я думаю, Бабче пришлось смириться с тем, что та умерла. Я уверена, что ты знаешь польскую историю примерно так же, как и я, – даже после окончания войны страна десятилетиями была оккупирована коммунистами, и там все еще было очень тяжело. Кто знает, где оказалась ее сестра, если она выжила после войны. Ты знаешь, я была уже достаточно взрослой, когда Бабча перестала писать эти письма. За эти годы она, должно быть, отправила сотни… – Помолчав, мама тихо добавляет: – Скорее, может быть, даже тысячи.

– Бедная Бабча, – шепчу я, и мое горло сжимается. – Даже представить себе не могу, каково это – бросить все вот так и не знать, что стало с людьми, которых ты оставил.

Мы долго стоим в тишине, потом мама спрашивает:

– Так она поняла, когда ты сказала ей, что не сможешь поехать?

– Я… – Я с трудом сглатываю. – Я пока не сказала, что не могу. Еще нет. Трудно сказать через AAК. Мне нужно объяснить ей все причины, по которым это невозможно. Мне придется подумать сегодня вечером о том, как это сформулировать.

– Конечно, она поймет, что требует от тебя слишком многого.

– Не знаю, – отвечаю я. Слишком сложно объяснить маме, почему меня так тянет попытаться найти способ преодолеть трудности моей семейной жизни и пройти этот сумасшедший квест. Потому что так много моих мотиваций начинаются с того, что мама была слишком занята работой, чтобы дать мне то, что мне было нужно, а Бабча заполняла этот пробел.

– Кто знает, что у нее на уме? Она, наверное, не в себе. – Мама вздыхает. – Может быть, завтра она даже забудет, что просила об этом.

– Возможно, – слабо соглашаюсь я, но тут же бросаю взгляд на часы. – Мне нужно забрать детей. Я приведу их чуть позже, чтобы они могли повидаться с ней.

– Хорошо. – Мама вздыхает, но ее усталый взгляд немного проясняется. – На этот раз ты приведешь и Келли?

– Да, мам, – вздыхаю я в ответ. – И Келли.

Спустя час я снова у постели Бабчи, на этот раз с обоими детьми на буксире. Эдди забирается наверх, чтобы прижаться к Бабче. Он устанавливает столик-поднос на коленях и пытается заставить драгоценный дрейдл вращаться. После нескольких неудачных попыток Келли теряет терпение, выхватывает его у него из рук и запускает. Эдди восхищенно втягивает воздух, визжит и хлопает в ладоши.

Келли здоровается с Бабчой и тут же отвлекается на разговор с мамой о своей учебе. Глаза Бабчи следят за мной, пока я кружу по комнате. Я занимаю свое тело только для того, чтобы еще больше усилить неистовую энергию, генерируемую моими летящими мыслями. Я выбрасываю несколько завядших цветов, стоящих в вазе с начала недели, беспрестанно регулирую жалюзи, когда послеполуденное солнце становится слишком ярким. Я смутно осознаю, что Бабча пользуется айпадом, но для меня все еще поразительно, что он говорит за нее.

«Элис дом сейчас». Я с удивлением поворачиваюсь к Бабче. Она многозначительно смотрит на меня, затем снова поворачивается к гаджету. «Элис дом сейчас. Позже самолет Элис Польша».

– О чем она говорит? – удивляется Келли.

– Она очень больна, – грустно объясняет ей мама. – В данный момент слова Бабчи не имеют особого смысла. Тебе не нужно волноваться.

Но слова Бабчи имеют смысл для меня. И становится все более очевидным, что она не собирается оставлять меня в покое.

Глава 15

Алина

Каждый день в течение следующих нескольких недель мы с Томашем сидели в лесу, держась за руки или обнимаясь – счастливые просто потому, что вместе. В самые лучшие дни он рассказывал мне истории – обычно о том, как мы сбежали, уехали далеко от войны, оккупации, печали и голода. Однажды я сидела на бревне, прислонившись к стволу дерева, а он лежал на земле, положив голову мне на колени. Я рассеянно играла его волосами. С тех пор как он вернулся, я несколько раз подстригала ему волосы и бороду – тайком прятала ножницы под пальто, чтобы помочь ему привести себя в порядок. Я сработала удручающе плохо, но все равно получила огромное удовольствие оттого, что смогла сделать для него эту мелочь.

– Куда мы отправимся сегодня? – спросил он меня. Я ненадолго задумалась, мысленно пробегаясь по очень скудному списку стран, о которых я знала, и остановилась на его любимой фантазии.

– В Америку.

– Ах, Америка… Знаешь ли, это очень богатая страна. Мы бы наверняка жили в особняке, – начал Томаш, и широкая улыбка осветила его лицо, когда он взглянул на меня.

– Я бы согласилась на обычный дом, – вздохнула я, потому что – по крайней мере в тот день – захотелось, чтобы фантазия была немного правдоподобной. Но, задумавшись о крошечном жилище моих родителей и о том, насколько больше был дом, который когда-то делили Томаш, Алексей и Эмилия, я умолкла. «Дом» может быть таким разным, даже в Польше. Я не могла себе представить, как выглядят дома в такой богатой стране, как Америка. – Ну ладно, на большой дом.

– Что ж, нам понадобится о-оочень большой дом, – согласился он и прищурился, когда я посмотрела на него сверху вниз. – Для наших одиннадцати детей, конечно.

– Одиннадцать! – воскликнула я и рассмеялась. – Это моя фантазия, Томаш, так что я выбираю количество наших детей. У нас будет маленькая семья – всего четверо. – Помолчав, я добавила: – Хорошо, может быть, пятеро… но точно не больше шести.

– И я, разумеется, буду врачом.

– Разумеется.

– Могу я в этой фантазии быть узким специалистом?

– Специалистом? – переспросила я и удивленно посмотрела на него. – Что за узкий специалист?

– Детский врач. – Он улыбнулся.

– У детей есть свои собственные врачи? – Это казалось таким же невероятным, как и мысль о том, что мы будем жить в особняке.

– В Варшаве есть, – ответил Томаш. – Уверен, что в таких богатых странах, как Америка, тоже. Они называются педиатрами.

– Я не знала, что ты хочешь заниматься такого рода медициной. – Я смущенно улыбнулась ему, и он резко вдохнул и медленно выдохнул.

– В колледже в Варшаве я учился у всевозможных специалистов в разных больницах. Например, в еврейской больнице я познакомился с хирургом. – Выражение печали и сожаления промелькнуло на его лице. – Его зовут Саул. Он так сильно вдохновил меня – он навел меня на мысль, что, возможно, в этом более узконаправленном пути есть что-то особенное. Но хирургия не для меня. Мне нравится разговаривать с людьми… успокаивать их. Мне нравится мысль о том, что если мы когда-нибудь найдем выход из Польши и я смогу снова учиться, я бы посвятил свою жизнь детям.

– Нам не нужно уезжать из Польши, чтобы ты снова учился. – Я тихо засмеялась. Томаш снова перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнула печаль.

– Может, и нужно…

– Но ведь… когда нацисты уйдут, университеты снова откроются. Ты вернешься в Варшаву. И поверь мне, Томаш, на этот раз никто не помешает мне поехать с тобой.

– Алина, – резко сказал Томаш и сел так, чтобы оказаться лицом ко мне. Он потянулся к моим ладоням и взял их в свои. По напряженному выражению его лица я поняла, что он собирается сказать то, чего я не хотела бы слышать. Я подавила странное желание заткнуть уши, как ребенок. – Даже когда война закончится, мы не сможем остаться здесь. Пройдут годы, прежде чем университеты заработают так, как должны, и я никогда не смогу восстановить свою жизнь в Варшаве или даже в Кракове. Нам понадобится новое начало.

– Но… Я не могу уехать из Польши, – произнесла я с беспокойством, глядя ему в глаза. – Мои родители… и даже… Труда и Эмилия здесь. Нам нужно остаться здесь ради Эмилии.

Между нами внезапно возникло напряжение, и мне это ни капельки не понравилось – особенно когда Томаш попытался уклониться от ответа с помощью очередной своей глупой сказки.

– Может быть, я построю тебе пряничный домик, – внезапно заявил он слишком игривым тоном. – Тогда, если ты вдруг проголодаешься, сможешь съесть весь дом.

– Может быть, я построю тебе церковь, – ответила я, и он удивленно поднял брови, услышав мой ровный тон.

– Я думал, что утренняя молитва была просто прикрытием для нашей встречи. Только не говори мне, что ты подумываешь о том, чтобы принять обет?

Он все еще дразнил меня, но теперь я была убийственно серьезна. Я выдернула свои руки из его ладоней и встала со словами:

– Ты не сможешь лгать в церкви, Томаш. Если я построю тебе церковь, тебе придется рассказать мне правду обо всем, чего я не понимаю.

Он замолчал, потянулся за веточкой, лежащей на земле, и покрутил ее между пальцами. Выражение его лица было мрачным, взгляд отстраненным.

– Я боюсь тебе рассказать, – прерывающимся голосом признался он, посмотрел прямо на меня, и в его взгляде была такая захватывающая дух боль, что я забыла, что злюсь на него, и снова села на бревно, просто чтобы дотянуться и взять его за руку. Я видела тени в его взгляде, как будто он смотрел в ночной кошмар. Но потом он встряхнулся, посмотрел на наши руки и признался: – Я совершил ужасные ошибки. Я пытаюсь избавиться от них, чтобы остаться человеком чести. Все, чего я хочу в этом мире, – это быть мужчиной, достойным такой женщины, как ты. Я расскажу тебе в свое время, обещаю. Но сейчас? Ты знаешь, что поставлено на карту в этой войне, хотя я уверен, что твои родители все еще опекают тебя и иногда обращаются с тобой как с ребенком.

– Да, как с ребенком! – воскликнула я в отчаянии. – Они действительно обращаются со мной как с ребенком. Вот почему мне невыносимо, когда ты ведешь себя так же.

– Я этого не делаю! – оправдывался он.

– Нет, именно это ты и делаешь! – решительно возразила я.

Я услышала, как мама зовет меня с поля, в ее тоне сквозило раздражение, поэтому я высвободилась из объятий Томаша, но мне не хотелось оставлять его вот так, после на удивление напряженного разговора, который у нас только что состоялся. Я еще раз коснулась его губ своими.

– Томаш, – прошептала я. – Расскажи мне еще раз. О нас.

Улыбка сняла напряжение с его лица.

– Нам суждено быть вместе, – произнес он негромко, проводя пальцем по моей щеке. – Мы были созданы друг для друга, и все остальное в мире просто должно будет произойти само собой, потому что мы собираемся быть вместе. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Я напоследок поцеловала его, затем заставила себя встать. – Спокойной ночи, Томаш. Увидимся утром?

Он остался сидеть на земле, но грустно улыбнулся и неохотно отпустил мои пальцы.

– Каждую минуту до тех пор я буду думать о тебе.

Я повернулась, чтобы уйти от него, но потом остановилась и оглянулась через плечо.

– Томаш?

– Да, Алина?

– Пришло время, любовь моя. Пришло время рассказать мне правду о том, что произошло. – Он с трудом сглотнул, но кивнул. – Я сильная, и наша любовь сильна. Что бы ты ни собирался мне сказать, это ничего не изменит.

– Ты не можешь обещать мне этого, moje wszystko, – прошептал он.

– Могу! – Я вздернула подбородок. – И я обещаю. Завтра?

Он вдохнул и закрыл глаза, но снова открыв их, кивнул, и теперь я знала, что в следующий раз, когда я увижу его, он скажет мне правду.

Я просто надеялась, что действительно готова это услышать.

* * *

На следующий день, впервые с момента нашего воссоединения, я обнаружила Томаша сидящим на поляне, на открытом месте. Увидев меня, он отвернулся, сожаление и вина были написаны на его лице.

Я молча подошла, чтобы сесть рядом с ним, он не пошевелился и не прикоснулся ко мне.

– По воскресеньям я наблюдаю, как Эмилия приходит к вам со своей новой семьей, – рассеянно пробормотал он. Мы посидели немного, прислушиваясь к тихим звукам леса. – Обычно я забираюсь на дерево, чтобы просто увидеть ее. Она всегда держит Труду за руку.

– Да…

– Матеуш следует за ними по пятам. Он всегда начеку, охраняет их. Мне кажется, он стал хорошим отцом для моей сестренки.

– Да, хорошим.

– А еще я наблюдал за тобой, когда ты сидела с ней на ступеньках после обеда, – сказал он, мягко улыбаясь. – Я вижу, что моя сестра все так же много говорит.

– О, да.

– Что за листы бумаги она всегда носит с собой, когда навещает вас?

– Рисунки, – пробормотала я. – Она рисует для меня и для мамы. По большей части цветы. – Я не сказала ему, насколько мрачными стали эти рисунки. Ему явно было о чем беспокоиться и без этого. – Они прекрасны – она настоящий художник.

– Умница! Ей грустно, и она напугана, но она любима, – добавил он, затем посмотрел прямо на меня. – Большинство еврейских детей в Тшебине умерли, Алина.

Я нахмурилась, оттого что тема сменилась так резко.

– Да… Я знаю…

– Большинство из них умерли от голода, или были отправлены в лагерь, или надорвались, не выдержав тяжелой работы, или казнены.

Я прищурилась, глядя на него, немного сбитая с толку.

– Мне известно об этом, Томаш. Это ужасно и печально, и я это знаю.

– Возможно. А знаешь ли ты, в чем разница между Эмилией и теми еврейскими детьми?

Я изо всех сил пыталась найти ответ на этот вопрос и в конце концов смогла только беспомощно признаться:

– Я… Я не знаю.

– Они все дети Божьи, но и дети нашей великой страны. Они и наша надежда, и наше будущее как нации и как вида… и… это все, что должно иметь значение. – Он поерзал на камне, встал и взял меня за руку. – Давай прогуляемся, пока мы сегодня разговариваем. Я знаю, что ты не можешь уйти далеко от поля, но я не могу заставить себя смотреть на тебя, рассказывая об этом.

И так мы шли в тишине, сойдя с тропинки, вдоль скалистых выступов, где склон был крутым. Спустя минуту или две он сжал мою руку и тихо сказал:

– Если бы Эмилия была еврейским ребенком в Варшаве, сегодня она находилась бы в гетто. Я знаю, что здесь мало еды, но дети в гетто едят опилки и камни, чтобы наполнить свои пустые маленькие желудки, потому что через некоторое время голод и боль ощущаются одинаково, и им просто нужно как-то облегчить свои страдания. Я знаю, что люди болеют и здесь, но дети в гетто умирают с такой скоростью, что власти не могут уследить за всеми телами. Я знаю, что Эмилия напугана, но она все еще улыбается. Дети в гетто не улыбаются, потому что в той жизни больше нет никаких проблесков радости. Есть только страх, боль и голод. И… – Он судорожно вздохнул и с несчастным видом сказал: – Алина, если бы Эмилия была еврейским ребенком в Варшаве, она была бы в этом гетто. И, может быть, она была бы там из-за меня.

Я остановилась как вкопанная. Я пыталась подготовить себя к чему-то постыдному, но это заявление привело меня в такой ужас, что я не смогла скрыть свою реакцию на него.

– Объяснись, – яростно прошептала я. Он закрыл глаза, и я повысила голос. – Объяснись, Томаш!

Его глаза потускнели, он весь как-то сгорбился.

– Помнишь, я говорил тебе, что хочу стать педиатром? – с трудом заговорил он.

– Конечно, – ответила я натянуто.

– Я… там был… хирург. Помнишь, я рассказывал тебе про хирурга?

Я смягчилась – совсем немного, потому что уловила в голосе Томаша борьбу и поняла, что сейчас услышу от него новую историю – ту, которую он не решался рассказать. Я пристально смотрела на него, и в этот момент мне пришлось заставить себя сосредоточиться на осознании того, что я знаю этого человека всю свою жизнь. И что он хороший человек. Возможно, это не слишком приятная история, но человек, рассказывающий ее мне, – хороший. Если то, что он сейчас сказал, правда, для этого наверняка существовало разумное объяснение, даже если в ту секунду я и представить не могла, какое.

И я действительно доверяла ему, по крайней мере настолько, чтобы дать возможность все объяснить. Я потянулась к его руке, и он удивленно посмотрел на меня.

– Все в порядке, Томаш, – мягко проговорила я. – Просто расскажи мне. Я никуда не уйду.

Я снова зашагала, крепко держа его за руку. Он пристроился рядом со мной, сделал глубокий вдох, торопливо выдохнул и выпалил разом:

– Я сражался в составе польской армии в Варшаве, пока они не одолели нас. Мы отчаянно сопротивлялись, но в конце концов не смогли им противостоять. Нацисты захватили меня и группу моих друзей из колледжа. Нам предоставили выбор: вступить в вермахт – или они убьют наши семьи и посадят нас в тюрьму. Они сказали, что у них есть сведения обо всех нас, и они осведомлены, где находятся наши родные. И я подумал: если я сделаю то, что они требуют, то смогу спасти своего отца и Эмилию и, возможно, даже тебя, Алина, потому как боялся, что они уже знают о нашей помолвке. Я чувствовал, что у меня нет выбора. Я не знал, что предпринять, поэтому вступил в вермахт. – Он с горечью выплюнул это слово. – Я носил грязную униформу и делал все, что мне велели.

Я вспомнила, как мои братья рассказывали мне, что студентов из Варшавы призвали в вермахт, и как я насмехалась над ними – потому что была уверена, что Томаш никогда не подчинится такому приказу. Но правда в том, и я слишком хорошо это знала – Томаш беззаветно любит свою семью, и он до безумия любит меня. Они нашли единственный рычаг, который заставил его предать свою страну.

– Ты убивал людей? – прерывающимся тоном спросила я.

– Есть вещи похуже убийства, Алина, – прошептал он. – Я предал наших соотечественников, и однажды… однажды, когда Польша будет свободной, уверен, что таких трусов, как я, призовут к ответу. Особенно меня. Отправляясь в Варшаву, я хотел научиться исцелять, а вместо этого насаждал их идеологию. Я им нравился, потому что научился немного говорить по-немецки во время летних каникул. Я им нравился, потому что я был сильным и быстрым, и потому что… – Он задохнулся, и я услышала рыдания, которые он пытался заглушить. – Командир сказал, что я умею успокаивать людей. Они поручили моему подразделению переселять семьи в гетто. Маленькие дети и их матери были ужасно напуганы, но я сказал им, что все будет хорошо. Они просто должны делать то, что им говорят, и с ними все будет в порядке. Но все было нехорошо, даже в первые дни, потому что не хватало места и еды, и это просто оказался способ согнать их всех в один район, чтобы легче было причинять им боль. Они построили стену вокруг этого района. Это ад на земле, и там от этого никуда не деться, и я привел туда этих детей и пообещал им, что с ними все будет в порядке.

Он больше не мог сдерживать рыдания, а я больше не могла слушать эту историю, не обняв его. Я остановилась, повернулась к нему и обняла за талию. Я прижалась лицом к его груди и прислушалась к биению сердца, удары которого становились все быстрее и сильнее по мере того, как всплывали воспоминания и стыд. В этот момент ужас и отвращение к его действиям боролись во мне с растущим пониманием. Потому что это наконец объяснило темноту, которую я время от времени замечала в нем. Она была вызвана глубочайшим чувством унижения и сожаления; он принимал решения, предававшие те самые ценности, которые сделали Томаша Сласки тем человеком, которым он был.

Он опустился на землю, и я последовала за ним, подтолкнула его, чтобы он прислонился к стволу дерева. Томаш все еще не мог смотреть на меня, поэтому я села ему на колени и обхватила его лицо руками.

– Расскажи мне все, любовь моя, – зашептала я. Слезы катились по его лицу в бороду, и он поднял глаза к пологу леса над нами.

– Твой отец убил бы меня, если бы узнал, что я сделал.

– Возможно, не убил бы, если бы он знал причину, Томаш.

– Твой отец – хороший человек. Он бы сопротивлялся.

– Он не будет судить тебя, Томаш, и я тоже.

– Однажды меня убьют поляки, если, конечно, нацисты не доберутся до меня первыми. Хорошие люди, такие, как твой отец, найдут меня и убьют за то, что я совершил.

Я яростно покачала головой и крепко поцеловала его – лучшее, что я могла придумать, чтобы прекратить такие разговоры. Он сглотнул, снова встретился со мной взглядом.

– Томаш, – твердо сказала я. – Расскажи мне остальное.

Он судорожно вздохнул и продолжил:

– Однажды я патрулировал гетто и увидел его. Саула Вайса.

– Твоего друга-хирурга?

– Да. Его и его жену Еву тоже забрали туда. Их вытащили из благоустроенной квартиры рядом с больницей в жалкую комнату в гетто, которую им пришлось делить с двумя другими семьями. Сначала я притворился, что не узнал его, потому что мне было стыдно оказаться причастным к тому, что с ним происходило. Я отвернулся от него и прошел еще немного, а потом оглянулся… и знаешь, что он сделал? Он улыбнулся мне! По-доброму, Алина! Он улыбнулся мне! – Я едва могла разобрать последние слова Томаша, потому что он снова зарыдал. Я тоже расплакалась, наклонилась и поцелуями стерла слезы с его щек, уткнулась носом в его нос.

– Я здесь, любовь моя, – прошептала я. – Продолжай говорить со мной.

– Он должен был ненавидеть меня, только он отказался унижать себя ненавистью. У нас была общая история, дружба – и даже в этих обстоятельствах он проявил ко мне теплоту. Саул Вайс потерял все из-за таких людей, как я: людей, у которых не хватило смелости занять твердую позицию. И все же он предпочел улыбнуться. Это был тот день, когда у меня внутри все разбилось, и я понял, что больше не смогу этого выносить.

– Как ты выбрался из Варшавы?

– Канализация, – ответил он, затем прижался своим лбом к моему и на миг замолчал, собираясь с мыслями. – Мы пробрались через канализацию: я, Саул и его жена Ева.

– Ты предложил им сбежать с тобой?

– Нет. – Он горько рассмеялся и снова поник. – Ты все еще думаешь, что я герой этой истории, Алина, но я пытаюсь сказать тебе, что я злодей. Они предложили мне сбежать с ними. Я вернулся, чтобы извиниться перед Саулом. Я затащил его в пустую витрину магазина, потому что мне нужно было сыграть роль, но как только мы остались одни, я расплакался, и несколько дней спустя, когда пришло время побега, он позвал меня пойти с ними, он достаточно мне доверял. Они потратили последние деньги, чтобы заплатить проводнику, который провел их через канализацию. Честно говоря, я думал, что этот план – чистейшее самоубийство, собственно, поэтому я и согласился сбежать. У меня не было мыслей о том, что я буду делать, если у нас получится, потому что это казалось невозможным. Однако смерть была намного лучше, чем оставаться там в этой форме и умирать от гнили внутри. Никто не был удивлен больше меня, когда мы выбрались на дневной свет на окраине Варшавы. У Саула и Евы не было никакого конкретного плана, поэтому мы отправились пешком – мы жили под мостами и в сараях в течение нескольких месяцев на обратном пути сюда.

– Но… как? Вы проделали весь этот путь пешком? Это сотни миль, Томаш. Это…

– Почти невозможно, верно? – печально согласился он. – Тогда ты понимаешь, к чему я клоню. Мы так часто были на грани, что я все время думал, что в ближайшее время все закончится… но удача, или Бог, или судьба были на нашей стороне, потому что в конце концов мы столкнулись с сочувствующим фермером, который связал нас с сетью Zegota[11] – это подпольный совет по оказанию помощи евреям, поддерживаемый правительством в изгнании. Без их помощи мы бы никогда не смогли пересечь границу Генерал-губернаторства[12].

На некоторое время мы погрузились в напряженное молчание. В конце концов я опустилась на землю рядом с ним и обняла его за талию, положила голову ему на грудь. Я позволила своему разуму вызвать в воображении образы всего, что он мне рассказал, даже те, какие я не хотела представлять, потому что теперь они были частью жизни Томаша, и я хотела знать и понимать его всего.

Некоторое время он, откашлявшись, добавил:

– Ты должна понять, Алина. Саул и Ева спасли мне жизнь, и я поставил перед собой задачу помочь им. Они спрятаны поблизости, и пока я не смогу отплатить им, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им прятаться.

– Ты крадешь для них еду?

– Да, если получается ее найти. Иногда я ловлю птиц, иногда белок. Я ворую у фермеров, когда могу, – и только потому, что знаю: нацисты все равно все забирают, так что в действительности я ворую у них. Я взял яйца из вашего курятника, у вас так много несушек, и я подумал, что их не хватятся… Но это случилось, когда я был по-настоящему в отчаянии.

Я чувствовала, что должна произнести эти слова вслух – просто чтобы дать всему этому название. Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы набраться смелости, и даже тогда меня хватило лишь на то, чтобы прошептать их:

– Вы помогаете евреям скрываться. Да?

– У меня есть три группы друзей, скрывающихся в окрестностях вашей фермы, включая Саула и Еву. Остальные прячутся в домах в поселке, и время от времени я тоже помогаю им, но обычно им приносят еду другие, работающие с Zegota. Пробираться тайком по городу невероятно опасно.

– Все, что ты только что сказал, невероятно опасно! – воскликнула я, отстраняясь от него. – Неужели ты не понимаешь? Нацисты издали указ, что если вы поможете еврею хотя бы стаканом воды, они убьют вас и всю вашу семью! Как ты мог даже не рассказать мне об этом?! Я – твоя семья, Томаш, и Эмилия тоже. Ты мог бы просто спрятаться один, без них, и это было бы гораздо менее опасно.

– У Саула и Евы новорожденный ребенок, – прервал меня Томаш, выражение его лица внезапно стало жестким.

Я моргнула, глядя на него.

– Ребенок?!

– Да. Ева родила несколько недель назад, сразу после того, как мы вернулись сюда. Тиква не может есть ничего, кроме грудного молока, а у Евы оно пропадет, если мне не удастся достать для нее еды. По-твоему, я должен позволить новорожденному голодать, Алина? – Он выдержал мой пристальный взгляд, привкус явного разочарования заставил его чеканить каждое слово. – Саул – прекрасный человек, гораздо лучший человек, чем я. Но он еврей, поэтому захватчики заставили бы его голодать, как животное, или, что еще хуже, заперли бы его в лагере и заставили бы работать до смерти. А этот ребенок – самая красивая маленькая куколка, которую я когда-либо видел! Но она родилась у еврейских родителей, так что, полагаю, она тоже заслуживает смерти. Ты бы нажала на спусковой крючок у ее виска?

– Не говори так! – яростно запротестовала я. Я плакала, потрясенная и напуганная, вот только Томаша мои слезы не смутили.

– Но это то, что ты имеешь в виду, когда говоришь мне, что я должен бросить их. – Его лицо стало очень печальным, взгляд умолял меня понять его. – Вот почему я не собирался сообщать тебе, что я здесь. Я собирался остаться в укрытии и найти способы помочь тебе, но я никогда не собирался показываться тебе на глаза. Я знаю, это было жестоко, но так было бы безопаснее для тебя. Я бы предпочел нашу любовь чему бы то ни было, ты ведь знаешь. Но я не выберу тебя вместо того, что правильно, не в этот раз. Я не был бы тем человеком, которого ты заслуживаешь, если бы не помог этим людям. – Он резко остановился и провел рукой по волосам, на его лице отразилось разочарование. – Чудовища не заслуживают такой великой любви, не так ли? Я должен доказать, что я не чудовище. Пожалуйста, не проси меня остановиться. Пожалуйста.

Риски, на которые шел Томаш, были неприемлемы – но все в жизни в те дни было неприемлемо, потому что каждый раз, когда мы покорно принимали свою судьбу, все всегда становилось еще хуже. В тот момент меня словно осенило. Мы должны были сражаться – даже не имея пистолетов и пулеметов, просто чистой силой нашего духа, и для каждого из нас сопротивление означало что-то свое. Для меня сопротивление означало бы делать то, что необходимо Томашу, даже если это означало верную смерть для нас обоих. Я храбро встретила эту мысль, даже слегка смутившись собственной смелости. Откровения Томаша заставили меня задуматься не о том, был ли он тем, кем я его считала, а о том, была ли я той, кем считала себя. Даже зная наверняка, что мои отношения с ним были, по сути, смертным приговором, я ничуть не была напугана.

С годами я приняла мнение окружающих о себе как о маленькой, хорошенькой и хрупкой девушке, слишком нежной, чтобы быть полезной на ферме, и даже избалованной, ленивой, незрелой и, может быть, даже немного глупой.

Определенно не храброй. И уж конечно, не героической и не благородной.

Но если бы я действительно была трусливой, мысль о том, чтобы рисковать своей жизнью ради Томаша, обратила бы меня в камень. Я бы пробежала миллион миль в другом направлении. Но в тот момент все, чего я хотела – это найти способ обезопасить его, дать ему покой, помочь его друзьям. Любовь, которую я испытывала к нему, была так велика, что затмила мои страхи и взвалила на мои плечи его бремя, как свое собственное. Наша любовь теперь была зеркалом, и в нем я впервые смогла ясно увидеть себя. Я не видела избалованную, глуповатую девчонку, влюбленную в своего школьного друга. Я видела женщину, которая чувствовала очень бескорыстную, очень взрослую любовь.

– Я не буду просить тебя остановиться, – сказала я, и он поднял на меня глаза. – Более того, я собираюсь найти способ помочь тебе.

Он тут же покачал головой.

– Ни за что, Алина…

– Не надо, – перебила я с мягкой решимостью. – Не смей говорить мне, что это слишком опасно. Любить тебя сейчас тоже опасно, но я не смогла бы перестать, даже если бы попыталась. Твое призвание – это мое призвание. Мы сделаем это вместе. Вспомни, что ты всегда мне говоришь?

– Мы созданы друг для друга, – прошептал он, его взгляд оставался серьезным. – Даже если так, я не могу позволить тебе рисковать больше, чем ты уже рискуешь.

– Ты не можешь позволить или не позволить мне что-либо, Томаш, – мягко возразила я, и он грустно, неохотно улыбнулся мне. – Я не знаю, насколько мне удастся помочь, но я должна попытаться. Даже если моя роль сведется к тому, чтобы просто раздобыть чуть больше еды для матери и ее драгоценного малыша. Но теперь… – Я глубоко вздохнула и оглянулась на поля. Я не слышала, как мама зовет меня, но, конечно, она звала и, вероятно, уже собиралась прийти за мной. – Меня не было слишком долго, мне нужно возвращаться.

Я коснулась губами его губ. Томаш Сласки был истощен физически и разбит эмоционально. Но между нами теперь была новая степень честности – близость, не похожая ни на что, испытанное раньше, рожденная в глубочайшей уязвимости.

Он позволил мне разглядеть себя, каждую частичку – даже его стыд. А взамен я предложила понимание и принятие. Пройдут годы, прежде чем я пойму, насколько глубоким был этот момент, каким облегчением он стал для Томаша. Однако в то время я делала только то, что подсказывала мне любовь. Я действовала по наитию.

– Я люблю тебя, – проговорил он. Я поцеловала его напоследок и закрыла глаза, чтобы вдохнуть его запах.

– Я тоже люблю тебя, Томаш. И ты не чудовище, только не для меня. – Я смотрела на него не отрываясь, и слезы снова навернулись на глаза. – Ты герой, любовь моя. Знаю, что ты так не считаешь. Но однажды ты в этом убедишься.

Когда в тот день я спустилась с холма, мама пристально взглянула на меня.

– Ты плакала? – забеспокоилась она.

– Что? – Я притворилась, что не понимаю. – А… нет… возможно, у меня начинается простуда.

– Простуда, – повторила она, вздыхая, затем, почти про себя: – Алина думает, что у нее простуда.

Было понятно, что она мне не поверила, но мне было недосуг беспокоиться об этом.

Я уже думала об ужине и о том, сколько я смогу спрятать для Томаша и его друзей.

Глава 16

Алина

Лето 1941 года клонилось к осени, и к этому времени башня дыма, которая пугала меня в первое время, теперь была всегда. Едкая вонь, так встревожившая меня, когда появилась впервые, стала такой же привычной, как запах куриного помета в полях. Хлопья странного серого пепла появлялись на моей одежде и в моих волосах, а когда не было ветра, оседали на полях. Я научилась не замечать его. Мне пришлось это сделать, потому что от него попросту не было спасения.

Томаш все еще жил в лесу без укрытия, и у него было очень мало одежды – настолько мало, что я задумалась о том, как тайно передать ему вещи моих братьев, прежде чем похолодает еще больше.

Я знала, что он уже мерзнет – иногда по утрам, придя к нему, я обнаруживала, что он дремлет в развилке ветвей, потому что теперь по ночам он не высыпался – ему нужно было сворачиваться калачиком, чтобы сохранить тепло, и он дрожал всем телом, а его губы синели от холода.

– Ты ведь дружишь с Надей Новак, верно? – поинтересовалась я однажды.

Он напрягся.

– Да, я знаком с ней.

– Стало немного холоднее. Ты не мог бы пока оставаться у нее? Или прятаться там с кем-нибудь из своих еврейских друзей?

– Нет, прятаться у Нади слишком рискованно… даже пытаться это сделать. А что касается моих друзей, то из их укрытий слишком трудно выбираться. А мне нужно иметь возможность уходить каждую ночь, чтобы добывать пропитание.

Я поверила ему, когда он сказал, что найдет способ пережить холода, но я беспокоилась о том, как далеко он собирается зайти в своих попытках помочь друзьям. Теперь я понимала, что чувство вины, которое он испытывал из-за своих действий в Варшаве, руководило каждой его мыслью. Он уже взял на себя одну самоубийственную миссию и выжил; сколько времени пройдет, прежде чем он сделает это снова?

Я думала об этом утром, когда шла на встречу с ним, настолько погруженная в свои мысли, что совершенно не обращала внимания ни на что вокруг. Я услышала впереди какое-то движение и подняла взгляд. Я смотрела прямо в глаза солдату, который стоял всего в нескольких футах от меня. Я была так поражена, что невольно вскрикнула. Пронзительный звук эхом разнесся по всему лесу, а солдат снял с плеча винтовку и направил мне в лицо.

– Пожалуйста, – прохрипела я, мотая головой. – Пожалуйста, не надо.

Он выпалил в меня немецкую скороговорку, но я не поняла смысла и тупо уставилась на него. Я подняла руки над головой на случай, если он потребовал этого, но он бросил на меня нетерпеливый взгляд и, к моему удивлению, спросил по-польски:

– Что ты здесь делаешь?

– Алина, – позвала мама из-за моей спины странно раздраженным тоном. – Не могла бы ты идти помедленнее, детка?

– Мама… – выдавила я и попыталась повернуться к ней лицом, чтобы предупредить ее не приближаться, но я никак не могла оторвать глаз от солдата, и в конце концов это не имело значения – в любом случае было слишком поздно. Я почувствовала, что она приблизилась ко мне, и услышала, как она поздоровалась с солдатом.

– Доброе утро, – произнесла она непринужденным тоном, как будто в той сцене, которую она наблюдала, не было ничего необычного. Я уставилась на нее с удивлением.

– Что вы делаете в лесу, старуха? – повторил солдат, переводя винтовку с меня на маму, а затем обратно.

– Мы идем по этой дороге в город, собираемся навестить мою старшую дочь, – как ни в чем не бывало ответила мама, а затем нарочито заботливым тоном добавила: – Вы кого-то ищете?

Я увидела, как с вершины холма приближается еще один солдат, а за ним еще один. Оглядевшись вокруг, я обнаружила шестерых, выстроившихся шеренгой, их были устремлены на меня и маму. Сердце ушло в пятки, и мне потребовались все силы, чтобы не посмотреть наверх. Что, если Томаш был прямо над нами? Что, если он снова заснул на открытом месте? Я полагала, что у него нет документов, и, кроме того, им стоило только взглянуть на него – и они бы поняли, что он от чего-то скрывается. Он был не более чем мешком из кожи и костей, завернутых в рванину.

– В этом районе скрываются евреи, – объяснил солдат. – Мы прочесываем леса в поисках беглецов.

– Здесь?! – спросила мама с легким недоверием в голосе. Она рассмеялась, непринужденно и довольно громко. – Кто бы стал прятаться в этом крошечном клочке леса? Даже если бы они попытались, вы нашли бы их в мгновение ока. – Она неопределенно указала назад, в сторону нашего дома. – Мы живем всего в нескольких сотнях футов отсюда. Поверьте мне, в этих лесах никого нет. Если бы тут кто-то был, я знала бы.

– Документы! – потребовал солдат, и как раз в тот момент, когда я подумала, что умру от страха, мама спокойно сунула руку под рубашку, шагнула вперед и протянула ему наши удостоверения личности. Он просмотрел их, коротко кивнул, небрежно бросил бумаги обратно в мамину сторону и указал винтовкой, что мы можем продолжать наш путь.

Мама убрала документы, взяла меня под локоть и повела мимо солдат к вершине холма. Я попыталась обернуться, чтобы посмотреть, что происходит, но она сильно встряхнула меня и яростно прошипела:

– Смотри вперед, Алина!

Несколько нацистских грузовиков были припаркованы у подножия холма со стороны Тшебини, где деревья были вырублены для строительства домов и росла высокая трава. Мы с мамой прошли прямо мимо этих пустых грузовиков, моя рука все еще была в мертвой хватке прижата ее локтем. Мы прошли оставшиеся кварталы до дома Труды в напряженной и ужасной тишине. Когда сестра распахнула дверь, я наконец разрыдалась.

– Принеси ей чаю. – Мама вздохнула и пригвоздила меня взглядом. – Алина, девочка моя, я была более чем терпелива с тобой, но тебе давно пора сказать мне правду.

Эмилия выбежала в коридор, в ее голосе звучал восторг, когда она воскликнула:

– Алина! Ты пришла нас навестить… – Ее маленькое личико вытянулось, когда она увидела мои слезы. – О нет… в чем дело?

– Все в порядке, – поспешила я ее успокоить. Я попыталась изобразить улыбку на лице, но не смогла сдержать рыданий, и Труда, увидев это, поспешно отправила Эмилию играть во дворе.

Мы с мамой сидели бок о бок за кухонным столом. Труда приготовила нам чай, потом вышла на улицу к Эмилии, и все это время я рыдала и избегала взгляда мамы. Я была в такой панике, что не могла разобраться в своих мыслях. Если бы я поднялась на холм двумя минутами раньше, мы, возможно, сидели бы с Томашем, когда нагрянули солдаты, и я понимала, что мы никогда больше не сможем встречаться, чтобы не подвергать себя риску, даже если солдаты не нашли Томаша во время прочесывания леса. Спустя минуту или две моих горьких рыданий мама тяжело вздохнула.

– Прекрати истерику, Алина. В такой драме нет необходимости.

– Это от испуга… – пробормотала я неубедительно.

Мама закатила глаза.

– Я разгадала твой секрет, – заявила она.

Ее заявление неожиданно усложнило и без того ужасную ситуацию. Было неясно, правда ли она знала мою тайну или просто думала, что знает? Что, если она предполагала что-то совсем другое? К тому же мне совсем не хотелось злить ее, потому что моя мать была грозной женщиной, и я не хотела ей перечить. Я обдумала все это так быстро, как только могла, и вернулась к своему чаю.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, мама, – проблеяла я как можно невиннее, что было крайне сложно, потому что мое сердце грохотало, но она шлепнула меня по затылку и буркнула себе под нос что-то типа: «Я же не идиотка».

– Когда он вернулся? – решительно спросила она.

Мое сердце так сильно колотилось, что я была уверена – мама это слышит.

– Я…

– Алина, Томаш вернулся, и он скрывается. Я права? Молитва за страну, находящуюся в состоянии войны… – хмыкнула она. Я в ужасе уставилась на нее, но она улыбнулась. – Даже если бы мы уже не подозревали это, мы бы догадались, когда ты настояла на том, чтобы отправиться на холм во время дождя. – Ее взгляд немного смягчился, и она пробормотала: – Мне тоже было восемнадцать, и я тоже когда-то была влюблена.

– Почему ты не сказала мне, что догадалась?

– Ну, честно говоря, я немного побаивалась. Мне было не очень понятно, почему вы вдвоем решили, что прятать Томаша от нас – хорошая идея. Поэтому я ждала, когда ты расскажешь мне, что происходит. А тем временем решила находиться в поле поблизости на случай, если замечу признаки беды… И тебе повезло, что я это сделала, учитывая сегодняшнее происшествие.

Я почувствовала тошноту, и когда подносила чашку к губам, мои руки немного дрожали. Мы с мамой какое-то время молчали, потом она заговорила:

– Ты должна сказать мне сейчас, Алина. Почему он прячется?

Я с тревогой посмотрела на нее и солгала:

– Не знаю. – Она подняла брови, глядя на меня пристальным взглядом, просвечивающим насквозь. Я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло, и я начала потеть. – Я не знаю!

– Это из-за Сопротивления? – Мама откинулась на спинку стула и небрежно добавила: – Или он пытался помочь тем, кто скрывается?

Я не сказала ни слова, но она, должно быть, прочла правду на моем лице. Она хмыкнула, как мне показалось, одобрительно. Я удивленно посмотрела на нее.

– Мама?

– Что?

– Если… Я не говорю, что это так, но… если бы он прятал каких-то еврейских друзей…

– Я все еще была бы в замешательстве, почему ты не сказала мне об этом раньше.

– Но, может быть, он пытался защитить меня…

– Тогда он далеко не так умен, как я думала, потому что в противном случае он бы знал, что любое общение с тобой означает опасность для всех нас, но мы с отцом поняли бы.

Надежда, теплая и удивительная, расцвела в моей груди.

– Ты понимаешь?.. – Я поперхнулась.

– Ты помнишь, когда Филипе хотел присоединиться к Сопротивлению? – спросила меня мама. Она очень редко говорила о своих потерянных сыновьях, и я была немного ошеломлена.

– Да…

– И мы все отговаривали его. Мы все думали, что для него безопаснее просто опустить голову. Помнишь?

– Да, мама.

– Что ж, мы ошибались, Алина. Он все равно мертв, и, может быть, если бы мы встали и боролись… – Ее голос сорвался, она прочистила горло, выдохнула. – Мы так старались уберечь вас всех от опасности! Мы сделали все, что могли, чтобы защитить вас. Но этого оказалось недостаточно, и теперь я сожалею, что мы не нашли какой-нибудь способ сопротивляться. Возможно, теперь мы могли бы что-то изменить, если не для Филипе, то для кого-то другого. Наше бездействие делает нас виноватыми, Алина. Мы с отцом уже некоторое время обсуждаем, как помочь… но подходящая возможность не представлялась. У его друзей есть убежище?

– У друзей – да… у него – нет…

– И что он собирается делать, когда придет зима? – Я посмотрела на нее, и она подняла брови. – Она не за горами, Алина. Он не сможет жить в лесу, когда выпадет снег. Скажи мне, что у тебя есть план.

– Он прячется на деревьях, иногда в валежнике. Но он засыпал днем и… – Я подавилась очередным всхлипом. – Он говорит, что справится, но я так боюсь!

– Ты понимаешь, в какой он беде?

– Понимаю.

– Мне нужно знать, что ты понимаешь, в какой большой беде находишься, Алина. Ты помогаешь ему. Возможно, немного, если все, что ты делаешь, это целуешься с ним в лесу и украдкой носишь ему крохи еды. Но все равно – ты помогаешь ему. И если он пособничает скрывающимся евреям, то значит, и ты тоже пособничаешь, а это карается смертью. – Ее взгляд был острым и сосредоточенным, он не отрывался от моего лица. Я схватила ее за предплечье и сжала – сильно. Она должна была понять. Она должна была знать, как сильно я его люблю. Она должна была осознать, что я пойду на любой риск, чтобы помочь ему.

– Мама! Это Томаш! Он совсем один на свете, если не считать меня. Даже если это опасно, я никогда не смогу бросить его. – Я вытерла глаза свободной рукой и твердо сказала: – Кроме того, мама, он помогает еврейской семье. Новорожденный ребенок умрет, если мы не найдем еды. Как я могу поставить свою жизнь выше жизни младенца?

Мама продолжала сверлить меня взглядом. Она какое-то время рассматривала мое лицо и слезы на моих щеках, а потом кивнула, как мне показалось, удовлетворенно.

– Не можешь, – согласилась она. – И я тоже не могу. Позволь мне помочь.

* * *

Когда мы вернулись, чтобы подняться на холм, не было никаких признаков солдатских грузовиков, и в лесу снова стало тихо и спокойно. Я в отчаянии осмотрела верхушки деревьев, однако не нашла никаких признаков присутствия Томаша. Я пыталась убедить себя, что он остался на деревьях или спрятался в дупле и пережил зачистку, но у меня не было возможности узнать, что произошло.

– Могу я позвать его, как ты думаешь? – спросила я маму.

Она покачала головой.

– Я хочу тебе кое-что показать. Побудь дома несколько часов, ты сможешь поискать его позже.

Отец встретил нас у двери в дом, в его взгляде сквозило беспокойство.

– Где вы были все это время?

Мама протиснулась мимо него и объявила:

– Алине нужна помощь. В том вопросе, который мы обсуждали. Следи за дорогой и лесом – там были солдаты.

Отец коротко кивнул, встал у окна на кухне. Мама прошла через комнату и сдвинула стол с тяжелого ковра. Затем приподняла край ковра, и я ахнула, потому что в полу обнаружился люк. Мама открыла грубую дверцу, показалась лестница в подпол.

– Мама! – Я задохнулась от изумления.

– Тише, – нетерпеливо сказала она. – Уж как есть.

Это был второй подвал, по-видимому, гораздо меньшего размера, чем тот, который был у нас под сараем. Живя столько лет в нашем доме, я ничего о нем не знала. Полагаю, я бы заметила некоторую неровность пола, если бы прошла по ковру, но мне ни разу не пришлось этого сделать, потому что, сколько я себя помню, на нем стоял стол, прямо на том самом месте. Я подошла к краю, чтобы посмотреть вниз, в открывшееся пространство.

Лестница вела в темноту, и хотя мне было интересно, что же там, внизу, мрак казался совершенно удушающим, и я не собиралась спускаться, чтобы удовлетворить любопытство. Мама вернулась на кухню и зажгла маленькую масляную лампу, стоявшую на скамье, и передала ее мне. Я молча держала ее, пока она спускалась по лестнице, затем она протянула руку, показывая, чтобы я передала ей лампу.

– Спускайся.

– Но…

Она поводила лампой вокруг себя, чтобы показать мне, что пространство куда больше, чем могло показаться, и ее взгляд стал нетерпеливым.

– Алина, неужели темнота все еще пугает тебя? Смерть от рук нацистов за помощь парню, объявленному преступником, едва ли заставляет тебя моргнуть, но спуск по лестнице вызывает дрожь? Что за ерунда, детка!

Конечно же, я последовала за ней, спустилась в вязкий полумрак. Воздух внизу казался густым и спертым, даже при открытом люке, даже при включенном фонаре. Я не была уверена, что смогу продержаться в этом месте и двух минут, но как только мои ноги коснулись пола, я увидела продукты. Там были десятки банок консервов, запас картофеля, а также несколько мешков муки и сахара. На полу стояла корзина с яйцами.

Здесь было больше припасов, чем мы втроем съели бы за несколько месяцев с той скоростью, с которой мы это делали. Масса продуктов, спрятанных для нашего пропитания, – гарантия смертного приговора моим родителям, если бы нацисты нашли это место.

– Как ты скрыла это от нас? – спросила я ее, затаив дыхание.

– Мы начали накапливать запасы задолго до войны, как только в газетах появились первые намеки на такую угрозу. Мы перенесли сюда все, что у нас было, в тот день, когда захватчики убили мэра и Алексея, и с тех пор пополняли, когда могли, – на случай, если дела пойдут хуже. Мы всегда спускаемся сюда только посреди ночи, когда уверены, что ты спишь, – сказала она, а затем негромко рассмеялась. – Так мы и застукали тебя «молящейся» у окна какое-то время назад. Отец ждал, чтобы добавить сюда несколько яиц и принести немного варенья. Вот тогда он и услышал, как ты разговариваешь. – Она наклонила голову в мою сторону. – Ты ведь говорила с Томашем той ночью, да?

Я со вздохом кивнула.

– Тогда мы только-только встретились после его возвращения. – Я немного пришла в себя, снова огляделась и нерешительно посмотрела на маму. – Почему ты никогда не рассказывала мне об этом?

– Родители несут ответственность за своих детей, и у нас появился способ хоть как-то обеспечить тебя на будущее, – просто сказала она. – Тебе и не нужно было знать. Вышло так, что нам не пришлось скрывать подпол: поначалу мы с отцом не говорили вам, потому как были уверены, что вы, дети, проказничали бы в нем, если бы узнали о его существовании. И мы никогда не думали, что придется использовать его таким образом. Это вышло ненамеренно. Просто еще один подпол, которым мы и не пользовались с тех пор, как твой дед построил большой подвал под новым сараем. – Мама очень нежно положила руку мне на плечо. – Возможно, это пригодится Томашу. Здесь нет отопления, но при этом никогда не бывает слишком холодно. Мы можем снабдить его лампой – заметь, у нас не так много масла, но, возможно, его хватит, если зажигать лампу лишь в случае крайней необходимости. Я планировала сберечь припасы строго до тех пор, пока без них станет не обойтись, но с уходом мальчиков и в связи с тем, что сейчас так трудно доставлять еду Труде и Эмилии, я просто не уверена, что мы сможем съесть все это вовремя, а позволить продуктам портиться в такие трудные времена – настоящее преступление. – Она помолчала, потом сказала, пожав плечами: – Мы с отцом будем очень рады, если Томаш сможет раздать эту еду своим еврейским друзьям. Мы искали способ помочь.

– Мама, – прошептала я. – Они убьют тебя, если найдут это.

– Что ж, Алина, – произнесла она как ни в чем не бывало, – существует большая вероятность, что если они найдут Томаша и узнают, как ты его поддерживала, они убьют и тебя. На войне мы все идем на риск, с которым можем справиться.

– Что знает отец? – спросила я, нервно поглядывая в сторону люка.

– То же, что и я.

– Томаш служил в вермахте, – выпалила я. – В Варшаве. Для тебя это имеет какое-то значение?

Мама заморгала, глядя на меня, потом вздохнула.

– Такой прекрасный молодой поляк, как Томаш Сласки, никогда бы не стал сотрудничать с этими ублюдками, если бы у него был выбор. Я права?

– Так и есть, – прошептала я.

– Тогда нет, это не будет иметь никакого значения.

– И отец позволит Томашу спрятаться здесь?

– Он позволил тебе каждый день навещать его наедине в лесу, а это… это не слишком-то отличается, не находишь? – Мама криво усмехнулась. Я почувствовала, как румянец заливает мои щеки, и она тихо рассмеялась. – Как ты думаешь, почему я следовала за тобой? Ты могла попасть в беду не только из-за солдат, детка.

– Когда Томашу можно прийти?

– Подожди еще час или два, затем найди его и скажи, чтобы он пришел сегодня вечером, когда стемнеет.

Глава 17

Алина

Я прождала почти два часа, а потом пошла к лесу так спокойно, как только могла. Мои мысли метались – я все еще пыталась осознать реальность: и то, что родители все знали, и то, что Томаш скоро может жить под нашей крышей. Когда я добралась до вершины холма, я увидела, как он соскользнул с верхушки дерева и бросился ко мне.

– Я видел, как они приближаются, и я видел тебя, но они были прямо подо мной, и я ничего не мог поделать, – задыхаясь, шептал он, притягивая меня ближе. – Боже мой, Алина, мне так жаль… Я… Мы больше не можем встречаться. Это слишком рискованно, с моей стороны было так глупо…

– Мои родители все знают! – выпалила я, и он напрягся, словно собирался сбежать. – Не волнуйся! Они знают, но они хотят тебе помочь.

– Помочь мне? – повторил он. Казалось, он не может в это поверить, словно я предложила что-то совершенно невообразимое, и я почувствовала болезненный укол в сердце.

– Я говорила тебе, что они где-то прячут припасы? Оказывается, у нас есть еще один подвал. Люк находится в доме, под ковром, на котором стоит стол. Родители сказали, что ты можешь спрятаться там.

Томаш моргнул и обхватил мои плечи ладонями.

– Алина, – произнес он категорично. – Это очень любезно со стороны твоих родителей и с твоей стороны, но я не могу принять это предложение.

– Но почему?! – в отчаянии спросила я. – Оставаться здесь опасно, Томаш. Я так боюсь за тебя!

Произнося последние слова, я уже рыдала, и он снова крепко прижал меня к себе.

– Они убьют тебя, если найдут меня в вашем подвале, а я не могу… – Он уткнулся в мои волосы. – И без того достаточно эгоистично с моей стороны видеться с тобой вот так, но меня успокаивает, что они обнаружат связь между нами, только если поймают вместе. Зато если ты спрячешь меня в своем доме…

– Это не твоя забота, – возразила я.

– Ты моя забота.

– Если это правда, окажи милость, позволь нам помочь тебе хотя бы таким образом. Мои родители пытались выяснить, как доставить продукты тем, кто в них нуждается, так что, возможно, ты – ответ на их молитвы. – Он словно застыл в моих объятиях, и я тихо добавила: – Томаш… Ты можешь себе представить, как эта еда поможет молодой семье, о которой ты заботишься?

– Я…

– Ведь есть и другие? Те, кто скрывается? У мамы целый мешок картошки.

– Ты можешь просто передать мне продукты, moje wszystko? – взмолился он. – Я отнесу их туда, где в них нуждаются. Мне нельзя оставаться в твоем доме, где нацисты могут меня обнаружить. Если я сделаю то, о чем ты просишь, мне придется по крайней мере раз в день уходить и потом снова возвращаться. Это слишком опасно.

Я откинулась на пятки и скрестила руки на груди.

– Помнишь, ты сказал, что я избалованная, Томаш?

– Да… помню…

– Что ж, я привыкла поступать по-своему, – решительно заявила я. – И я не прочь пошантажировать тебя, когда знаю, что это для твоего же блага. Так что либо ты останешься с нами, либо я найду другой способ доставить еду тем, кто в ней нуждается. – Он спокойно посмотрел на меня, поэтому я вздернула брови и медленно добавила: – Может быть, я смогу навестить Надю Новак? Возможно, у нее появятся какие-то идеи, как я могла бы сама раздавать эту еду?

Его глаза расширились.

– Алина Дзяк, – произнес он недоверчиво. – Это просто…

– Это сделка. – Я пожала плечами. – Ты можешь согласиться или нет.

– Ты не оставляешь мне выбора.

– Именно этого я и добивалась, – ответила я. Он покачал головой, глядя на меня, явно расстроенный. – У меня есть еще кое-какие трюки в рукаве, Томаш. Не заставляй меня их использовать.

– Что еще за трюки? – спросил он, помрачнев еще больше.

Я подалась вперед и коснулась губами его губ.

– Я приберегу их для следующего раза, когда ты меня опять недооценишь, – негромко сказала я и убрала волосы с его лица. Он все еще хмурился, глядя на меня, поэтому я снова поцеловала его, а потом повернулась и направилась к дому, тихо бросив через плечо: – Приходи, как только стемнеет. Мы будем готовы принять тебя.

Глава 18

Элис

Я занимаюсь домашними делами. Уэйд работает допоздна, наверстывая упущенное за вчерашний день – у него какой-то проблемный проект по пластику, так что я не удивлена. Как только дети ложатся спать, я наливаю себе бокал вина, включаю музыку и опускаюсь на диван.

«Элис самолет Польша».

Это абсурдная просьба. Совершенно неразумно. Совершенно непрактично.

Однако я просто не представляю, как отказать. Если бы Бабча прямо сейчас попросила достать луну с неба, мне пришлось бы попытаться найти способ до нее добраться. И я думаю, что все, о чем она меня просит – сесть в самолет, сделать несколько фотографий и вернуться домой. Как быстро можно уехать? Как скоро можно вернуться? Я даже не знаю, где находится Тшебиня. Все, что мне в действительности известно о географии Польши, это то, что она находится в Европе, а Варшава – столица.

Я могла бы посмотреть все это на ноутбуке Уэйда, лежащем передо мной на кофейном столике в пределах досягаемости. Однако мне лень тянуться к нему. Я лишь наслаждаюсь музыкой и жду, пока не слышу, как Уэйд въезжает в гараж.

После вчерашней ссоры мы не сказали друг другу ни слова, но, несмотря на это, я знаю, что сегодня вечером он принесет цветы и будет отчаянно пытаться заслужить мое прощение. Как по сигналу, он входит в дом с букетом красных роз на длинных стеблях, и вид у него виноватый. Я ставлю бокал с вином рядом с ноутбуком, встаю, беру розы и принимаю поцелуй.

– Прости, – шепчет он.

– И ты прости, – тихо отзываюсь я.

– Как дети? Как Бабча? Как твои дела? – интересуется Уэйд.

– Почему бы тебе не пойти поужинать, а пока ты ешь, я обо всем расскажу?

* * *

– …даже если бы я захотела поехать, это было бы невозможно.

Сегодня вечером Уэйд слушает меня молча, и это немного напоминает мне прежние годы нашей совместной жизни, когда я болтала без умолку, а он внимал со спокойствием ученого мужа. Раньше меня поражало, что кто-то настолько выдающийся проявляет бесконечный интерес ко всему, что я хочу высказать: в первые месяцы наших отношений мы порой разговаривали до рассвета, и я как никогда раньше чувствовала себя нужной и важной. Сегодня мы далеки от этого, но мне действительно приятно вспомнить на мгновение, какими мы были. Словно мы взяли короткий отпуск и вернулись в особенное для нас место.

Уэйд спрашивает с отсутствующим взглядом:

– Ты хочешь поехать?

– Не имеет значения, чего я хочу, – натянуто отвечаю я. – Разве я смогу оставить детей?

Он снова заслужил мое расположение, внимательно и заинтересованно слушая мою болтовню в течение последних сорока пяти минут, но одним махом снова попал в мой черный список.

– Господи, Элис! – говорит Уэйд. Его раздражение хлещет через край. – Ты можешь доверять мне, хотя бы немного?! Бога ради, у меня докторская степень! Я, уж наверное, смогу провести несколько дней с двумя детьми.

Багровая ярость обрушивается на меня, такая яркая и внезапная, что застилает мне взгляд. Я кипящий, клокочущий комок гнева и понятия не имею, как с этим совладать, только пристально смотрю на мужа, с неприкрытым удивлением.

– Неужели?! – изумляюсь я вслух, когда волна негодования чуть стихает, позволяя мне говорить. – Это же так просто, правда?

– Да, это так просто, – категорично заявляет мой муж. Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. – Я не утверждаю, что справлюсь так же хорошо, как ты, но… справлюсь.

Теперь моя очередь откинуться на спинку стула, и я в точности копирую его позу – скрещиваю руки на груди и немного вздергиваю подбородок.

– И как все это будет выглядеть? Что ты будешь делать с Эдди, например?

Тем самым я нарушаю негласное правило нашей семейной жизни: никто не обращает внимания на слона в комнате[13]. Отсутствие отношений Уэйда с Эдди – словно призрак, который виден всем, но никто и никогда старательно этого не замечает. Вспыхнувшие щеки моего мужа свидетельствуют о том, что он смущен моим вопросом, но в его взгляде все еще сквозит раздражение.

– Он будет ходить в школу. Как обычный ребенок.

– Он не может заниматься полноценно, всю неделю, Уэйд, – говорю я многозначительно. – Даже его учителя согласны с этим.

– Ну, он бы как-нибудь справился одну неделю. Может быть, пришло время чуть-чуть подтолкнуть его.

– Чуть-чуть подтолкнуть… – Я безучастно повторяю эти слова, но чувствую, как мои брови ползут вниз, а на лице появляется насмешливая гримаса.

– Да, Элис, – нетерпеливо говорит Уэйд. Помолчав немного, осторожно продолжает: – Просто иногда… возможно, ты немного балуешь его…

– Балую?! – Я задыхаюсь, и все – с меня хватит. Я хлопаю ладонями по столу, готовая встать, но мы женаты уже десять лет – Уэйд действительно слишком хорошо меня знает.

– Не надо истерик! – стонет он. – Ты спросила, что я буду делать, и я тебе ответил. Ты не имеешь права прерывать меня только потому, что тебе не нравится сказанное.

– Ты хоть представляешь, как трудно будет Эдди, если ты просто бросишь его в школе на целый день без планирования и объяснений?

– Может быть, если ты дашь ребенку шанс, он сможет удивить тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ты с самого начала была убеждена, что у Эдди серьезные проблемы, и ты никогда не давала ему шанса доказать, что ты не права.

– О, конечно, Уэйд. Это все из-за меня, не так ли? Врачи, учителя и терапевты все ошибаются…

– Я не говорю, что он типичный ребенок. Он явно аутист, Элис. Я не слепой. Я просто думаю, что, возможно… – Уэйд начинает закипать, но звук его резкого тона, эхом разносящийся по всей нашей кухне, должно быть, отдается у него в ушах, потому что он вздрагивает и замолкает. Когда он снова заговаривает, пытаясь сдержать агрессию, его голос звучит даже слишком мягко. – Я боюсь, что мы недооцениваем его, дорогая. Вот и все. Я просто говорю, что если бы ты потратила столько же времени, стимулируя его, сколько тратишь на опеку, возможно, ваша жизнь выглядела бы по-другому. И если бы ты просто ослабила чертов контроль хоть ненадолго, тогда, может быть, я смог бы…

Я так резко вскакиваю, что стул подо мной опрокидывается и с грохотом падает на плитку. Звук громкий, и он отдается эхом повсюду. Уэйд замолкает, но его решимость держать оборону очевидна. Этот аргумент запоздал. Может быть, на недели, может быть, на годы. Очевидно, мы оба искали повод выложить наши карты на стол, и теперь это время пришло.

Я не хочу с ним ссориться. Я не хочу причинять ему боль. Но я должна заставить его понять, и единственный способ, которым я могу это сделать, – быть откровенной.

– Ты не справишься, Уэйд, – выпаливаю я.

Он поднимает брови, глядя на меня.

– Ты что, издеваешься надо мной? Я отвечаю на работе за триста человек, Элис. Я в состоянии несколько дней побыть с нашими детьми. Господи, да это был бы гребаный отпуск!

В моей груди возникает странное ощущение – что-то драгоценное, что годами находилось под давлением, раскалывается и начинает разрушаться. Невысказанные истины сегодня сыплются отовсюду, но оказывается, что существует перышко, которое уже слишком тяжело для этого старого, перегруженного верблюда.

Я разворачиваюсь на каблуках и иду в гостиную. Захлопываю за собой дверь и падаю в кресло. Одним глотком допиваю остатки вина, тянусь за ноутбуком. Открываю фотографию, которую я сделала с заметок Бабчи, и начинаю быстро гуглить. Требуется около двух минут, чтобы подтвердить: некоторые строчки являются адресами, и Google легко сопоставляет их с реальными точками на местности, я воспринимаю это как своего рода космическое подтверждение, и это усиливает мою решимость помочь бабушке. Затем я ищу имена. Мне выдает много страниц, в основном в социальных сетях, это странички молодых людей с такими же именами, но затем я нахожу страницу Википедии о Генри Адамцевиче.

Генри Адамцевич (1890–1944) – американский фотограф, известный своими репортажами о странах, оккупированных нацистами во время Второй мировой войны. Он принимал участие в ранних, но безуспешных попытках предупредить американское и британское правительства об усилении жестокости нацистов по отношению к еврейскому населению Польши. Работая с Советом Zegota, организовывал курьеров для вывоза фотопленок и документации из оккупированной Польши. Был казнен нацистами во время Варшавского восстания в 1944 году.

Я продолжаю лихорадочно гуглить – смотрю на карты, в Google Translate и календарь. Я узнаю́, что могу прилететь в Краков и оттуда доехать до города детства Бабчи в течение часа. Мне требуется несколько дней на подготовку, и мне нужно успеть в течение недели, поэтому я решаю остаться на четыре ночи. Билеты, не забронированные заранее, стоят дорого, до неприличия дорого – и это наконец заставляет меня задуматься. Я веду себя импульсивно, но это не та импульсивность, которую иногда подразумевает моя мать. То, что она вкладывает в это понятие, на самом деле отсутствие храбрости: случалось, что я подолгу не осмеливалась предупредить ее заранее, что отчаянно хочу пойти другим путем, а не тем, который она выбрала для меня, и в итоге некоторые мои решения выглядели взбалмошными.

«Я в состоянии несколько дней побыть с нашими детьми. Господи, да это был бы гребаный отпуск!»

Дверь распахивается, и в комнату врывается Уэйд.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, уставившись на компьютер у меня на коленях.

Я спокойно смотрю на него снизу вверх.

– Ты же можешь позаботиться о наших детях в течение нескольких дней, так ведь? Это же будет отпуск.

– Перестань, Элис! Ты же знаешь, что я не могу так быстро взять отпуск, – с досадой говорит он. Покровительственно. Снисходительно. Как будто я глупый ребенок, а не женщина, которая объединяет и удерживает весь его мир – а ведь это именно так.

– Я скажу Бабче, чтобы она не умирала, пока это не будет удобно твоему рабочему графику, – с горьким сарказмом говорю я и начинаю выбирать билеты.

– Элис… что ты творишь? – В его голосе внезапно прорезается тревога. Он не может разглядеть экран, но отлично видит выражение моего лица, и что-то в нем заставляет его сильно нервничать. Что ж, так и должно быть.

Я позволяю браузеру предварительно заполнить данные кредитной карты, а затем, прежде чем сама испугаюсь и передумаю, щелкаю мышью, чтобы активировать покупку.

«Пожалуйста, не нажимайте кнопку “Назад” в своем браузере. Процесс займет меньше минуты».

Долю секунды я ощущаю триумф, но затем до меня доходит, что я натворила, я чувствую, как бешено колотится сердце, и едва могу заставить себя дышать. Я в ужасе смотрю на Уэйда, и впервые он тоже начинает паниковать.

– Элис… – говорит он, обходя кофейный столик, чтобы взглянуть на экран ноутбука. – Милая… что ты сделала?

Тут ко мне возвращается здравый смысл, и я начинаю понимать, сколько денег я только что потратила на перелеты, осознаю абсурдность своей затеи и разражаюсь слезами. Уэйд забирает у меня ноутбук как раз в тот момент, когда тот издает звук, указывающий, что покупка прошла успешно.

Он молча изучает квитанцию об оплате, выведенную на экран. Я поднимаю на него взгляд и вижу, как напрягается его челюсть и как раздуваются ноздри. Довольно долго он не смотрит в мою сторону.

– Элис… – наконец начинает он, но я резко выставляю вперед ладонь.

– Не надо, – бормочу я. – Не надо. Просто… не надо.

– Я дам тебе немного времени остыть. – Он вздыхает и без дальнейших церемоний бросает ноутбук на кресло. Тот отскакивает от кожи и приземляется у края. Никто из нас не тянется к гаджету, словно мы боимся прикоснуться к нему, потому что он отравлен. Уэйд поворачивается и идет к двери, но перед тем, как выйти из комнаты, бросает через плечо:

– Но нам нужно поговорить об этом сегодня вечером.

Глава 19

Элис

Уэйд уединяется в своем кабинете, и, проходя мимо закрытой двери, я слышу ритмичные звуки синтезатора. Когда муж испытывает стресс или обдумывает какую-то сложную проблему, он делает одно из двух: либо бегает много-много километров, либо надевает наушники, садится за клавиатуру и пытается разучить невероятно трудные фортепианные концерты. Это привычка пришла из детства, когда его мать разумно предположила, что мальчик, настолько влюбленный в математику, будет наслаждаться сложностью и стройностью музыкальных произведений. В течение нескольких недель после диагноза Эдди Уэйд разбирал Третью симфонию Рахманинова, пока не заработал травму от постоянного перенапряжения обеих кистей. Он утверждает, что отвлечение сознательной части его мозга какой-то другой работой помогает ему анализировать происходящее.

Я давно подозревала, что Уэйд страдает от той же проблемы, что и Келли: его мозг работает слишком быстро, и если он не занимается чем-то действительно интенсивным, он готов завязаться в узел.

И это своего рода противоположность моему механизму преодоления, потому что когда я расстроена, я принимаю ванну. Сегодня вечером я нашла время зажечь несколько свечей – тех, что пахнут розами, поскольку они напоминают мне о прекрасном розовом саде Бабчи в ее старом доме. Я выливаю весь гель из бутылочки в ванну, и шипящие пузырьки на глазах устремляются вверх, пока не выплескиваются за края, но меня это не заботит. Я погружаюсь в воду и тихо плачу, потому что совершенно не знаю, что делать дальше.

Должно быть, все просто. Необходимо позвонить в авиакомпанию и отменить билеты. Я просто не уверена, что на самом деле хочу этого. Внутри меня бушует битва; ровно пятьдесят процентов меня ликует и отчаянно хочет отправиться на этот сумасшедший квест, но оставшаяся часть так же отчаянно хочет остаться дома.

Я слишком долго лежу в ванне. Пузырьки медленно лопаются. Вода остывает. Я несколько раз добавляю горячей воды, моя кожа уже сморщилась, но я не в состоянии двигаться. Когда дверь тихо открывается, уже за полночь, а я все еще торчу в ванне и не переставая плачу. Свечи догорели, но несмотря на это, их аромат и запах воска ощущается слишком явственно, оставляя в воздухе приторно-сладкий шлейф. Уэйд входит осторожно, словно боится, что я сплю, и не хочет разбудить. Он опускает крышку унитаза и тяжело садится на нее.

– Ты действительно собираешься это сделать, – говорит он. Это утверждение, а не вопрос, и мне очень хотелось бы, чтобы все было так просто. Я смотрю на него затуманенным взором.

– Не знаю. Понимаю, что прошу слишком многого. Понимаю, что это будет слишком тяжело для семьи, но… Я чувствую, что должна.

– Элли, – вздыхает Уэйд. – Я не знаю, как мы до этого докатились. А ты знаешь?

Я ненавижу, когда не могу угнаться за ходом его мыслей. Разговор только начался, а я уже понятия не имею, о чем он говорит. Я оглядываю ванную, безучастно возвращаюсь к нему.

– До этого?

– Помнишь, как было в самом начале? Мы говорили обо всем. Когда-то давно ты звонила мне, потому что прочитала статью в газете, которая тебя заинтересовала, или увидела что-то необычное по дороге из магазина домой. И мне это в тебе нравилось… – Неприкрытая печаль прорезается в его голосе, и он выдыхает, затем добавляет: – Мне это нравилось в нас. Теперь ты заказываешь билеты в Европу, не сказав мне. Мы живем в одном доме, но я понятия не имею, что творится у тебя в голове. Ты вообще счастлива? Ты… – Его голос срывается, и он замолкает на мгновение, прежде чем шепотом спросить: – Элис, ты все еще любишь меня?

На мгновение повисает тягостное молчание. Мы смотрим друг на друга: мы так близко, чтобы почти касаемся один другого, несмотря на бездну между нами.

– Эдди, – выдавливаю я. Это единственное слово звучит грубо из-за эмоций, сдерживаемых долгие годы. Уэйд сглатывает и смотрит в сторону, вниз, на сверкающую белую плитку на полу. – Эдди изменил все.

Точно так же, как между Эдди и миром существует завеса хаоса, теперь между Уэйдом и мной существует подобная же завеса, потому что мой мир вращается вокруг сына, а мой муж вообще не нашел способа связаться с ним. Это раздражает меня даже в лучшие дни, но прямо сейчас, когда я смотрю на Уэйда, я впервые задаюсь вопросом, раздражает ли это и его. Было легко предположить, что неспособность Уэйда наладить контакт с Эдди была сознательной формой обиды – мир не дал ему сына, которого он хочет, поэтому он отказывается признавать сына, который у него есть. Если я отброшу свои эмоции в сторону и заставлю себя быть полностью рациональной – такое поведение просто не в характере Уэйда. Гораздо проще сказать себе: вина Уэйда заключается в том, что он не знает, как связаться с Эдди, или он слишком напуган, чтобы попытаться.

– Я нашел гида, – сообщает Уэйд, в очередной раз резко меняя тему, отчего я снова чувствую себя потерянной. Я неопределенно машу в сторону полотенец, и он протягивает мне одно, молча наблюдает, как я выхожу из ванны. Плотно обернувшись в полотенце, я снова вопросительно смотрю на него.

– Гида, который может посетить эти места для Бабчи?

В этом есть рациональный смысл. Мы можем отменить безумно дорогие авиабилеты и заплатить кому-то, кто уже находится в стране, чтобы он сделал несколько фотографий. Я не совсем понимаю, почему я так разочарована решением, которое нашел Уэйд, учитывая, что оно фактически избавляет меня от проблем.

– Нет. – Он хмурится и бросает на меня тот надменный взгляд, который я так ненавижу и какой у него бывает, когда он стремится блистать, а я просто не успеваю за ним. – Того, кто может отвезти тебя в те места, Элли. Она свободно владеет английским и польским языками, имеет степень магистра современной истории и является лицензированным гидом. Ее зовут Зофия. Я только что разговаривал с ней по телефону, и она кажется мне идеальной. Она все время занимается семейными историями – она сказала, что туры, связанные с семейными и военными историями, составляют бо́льшую часть ее бизнеса. Но обычно у нее все распланировано на несколько месяцев вперед, и она свободна только потому, что на следующей неделе у нее отменился заказ. Я сразу же зарезервировал место. Она отвезет тебя в город и поможет найти то, что нужно Бабче. Она сказала, что трех дней будет достаточно, чтобы посетить город и хорошенько осмотреться – это довольно маленькое местечко.

– Ты… ты что?! Но…

– Город называется Тшебиня, верно?

Я смотрю на него с недоверием.

– Как ты вообще мог это узнать?

– Ты оставила открытыми вкладки на ноутбуке… – Он пожимает плечами и снова встречается со мной взглядом. – Ты можешь написать ей по электронной почте и кое-что спланировать, но суть в том, что ты вылетаешь в понедельник вечером, чтобы прибыть в Краков во вторник. Она забронирует отель и подъедет туда в среду утром, чтобы забрать тебя.

Я запаниковала, когда, поддавшись минутной вспышке ярости, заказала билеты, и я уже почти была готова их сдать. Теперь на меня накатила совсем другая паника: она чуть больше похожа на страх, потому что меня гложут смутные сомнения, что я вот-вот окажусь совершенно и по-настоящему не в своей тарелке. Я зажимаю переносицу и пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов, потому что понятия не имею, должна ли я накричать на Уэйда за то, что он со мной нянчится, или поблагодарить его за помощь. Случайно поднимаю на него глаза, пытаясь сообразить, как реагировать, и у меня сжимается грудь, когда я вижу, как он сидит.

Его плечи поникли, он уставился на покрытый пеной кафельный пол, в его взгляде страдание. Однако он чувствует на себе мой взгляд и поднимает подбородок, чтобы посмотреть на меня. Когда наши глаза встречаются, на меня обрушивается целая буря эмоций – печаль оттого, что отношения между нами кажутся разбитыми, замешательство, потому что я все еще никак не отреагировала на его действия, и любовь. Любовь, возможно, сильнее всего. За последние несколько лет этот человек разбивал мне сердце несчетное количество раз; он подвел меня, он подвел нашего сына. Но в конце концов любовь, которую я испытываю к нему, ни на йоту не ослабла, и я злюсь на себя за то, что давала ему повод думать иначе.

– Знаешь, месяцы… может быть, даже годы… я пытался понять, как все сделать лучше, – с трудом начинает он. Я замечаю усталость на его лице, хотя он отворачивается, чтобы избежать моего взгляда. – В моей жизни есть все, что я когда-либо хотел. Ты. Этот дом. Моя работа. Эта семья… по большей части. Но с каждым днем мне кажется, что ты ускользаешь от меня все дальше и дальше, и ты – ключ ко всему этому. Если я потеряю тебя, Элис… все остальное тоже исчезнет.

В этом заявлении столько эмоций, от которых у меня перехватывает дыхание. Уэйд тянется к моей руке, прижимает ее к своей щеке, закрывает глаза. Я смотрю на него сверху вниз, такого беззащитного, сидящего там… да, на сиденье унитаза; из всех мест в мире, где мы могли бы поговорить, мы выбрали именно это. Оказывается, у меня все-таки еще остались слезы, потому что когда я вижу, как мой красивый, во всех смыслах великолепный муж отчаянно пытается собрать наши осколки, хотя я всегда думала, что его не волнует наша разбитая жизнь, мое зрение снова затуманивается.

– Бабча значит для тебя целый мир, а ты значишь целый мир для меня, – шепчет он. – Я, конечно, тоже ее люблю, но… хотя я наговорил глупостей, а ты разозлилась, я знаю, что ты бы не заказала эти билеты, если бы подсознательно не хотела туда поехать. Так что, зная это, я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе туда добраться.

– Я думаю, ты объединяешь две несовместимые проблемы, – говорю я неровно.

Он бросает на меня косой взгляд.

– Неужели?

– Ситуация Бабчи не имеет никакого отношения к…

– Давай пофантазируем, – перебивает Уэйд. Он отпускает мою руку, затем прислоняется спиной к бачку и поднимает брови, глядя на меня. – Представь себе ситуацию, когда у нас родился второй ребенок, и он оказался в точности таким же, как его очень одаренная старшая сестра. Никаких… проблем. Скажи мне, как бы сейчас выглядела твоя жизнь?

Я не могу позволить себе представить это. Я не могу позволить себе хотеть другого сына, ни на секунду. У нас есть именно этот сын. Я люблю его таким, какой он есть, и всегда буду любить. Я напрягаюсь и качаю головой.

– Ты знаешь, как это будет выглядеть.

– Ну же, Элли, сделай одолжение. Ты бы отправилась в эту поездку, если бы у нас были обычные семилетний и десятилетний ребенок?

Не задумываясь ни на мгновение.

Я уже ненавижу эту игру, но она вносит поразительную ясность. Я продолжаю убеждать себя, что должна остаться, потому как нужна своей семье. Но, может быть, это не моя семья – не Келли, не Уэйд – удерживают меня от краткосрочной поездки. Только Эдди. Потому что в отличие от моего блестящего мужа и столь же блестящей дочери Эдди точно нуждается во мне. Уэйд встает и мягко кладет руки мне на плечи. Я неохотно встречаюсь с ним взглядом.

– Ты бы отправилась в путешествие, Элли, – шепчет он. – Потому что ты доверила бы мне присматривать за детьми, если бы Эдисон родился другим.

– Я тебе доверяю, – откликаюсь я, но слова звучат натянуто, и моя ложь очевидна.

Уэйд вздыхает, нежно убирает мокрый завиток волос с моего плеча.

– Мы всегда собирались поехать в Европу, так ведь? – негромко продолжает он. – Черт, я полдюжины раз был на конференциях, и ты даже глазом не моргнула, пока ждала меня здесь, дома. Мы собирались стать семьей, которая повезет своих детей на каникулы за границу, чтобы расширить их кругозор и показать им мир. Я знаю, что в данный момент это для нас невозможно, но это то, чего ты всегда хотела, даже больше меня. Ты ведь в детстве много отдыхала с Питом и Юлитой?

– Я не хочу ехать в эту поездку как на отдых, – говорю я, защищаясь.

– Знаю. Я этого и не говорю. Я говорю… это что-то значит для тебя, и я впервые за многие годы вижу, как ты стремишься к чему-то большему, чем посвятить себя детям.

– Дети важнее всего. Они… семья – дело всей моей жизни, точно так же, как для тебя – твоя работа и твои исследования.

– Я понимаю. Правда. Дети важны, но… – нерешительно говорит Уэйд, – как и Бабча, верно? – Когда я киваю, он мягко добавляет: – Знаешь, это нормально – хотеть чего-то, что не касается меня и детей. Мы все важны, но, черт возьми, Элли, ты тоже!

Я не могу вспомнить, когда он в последний раз говорил мне эти слова. У меня чуть сердце не разрывается, когда я их слышу, и я снова начинаю плакать. Я киваю Уэйду сквозь слезы, и он крепко обнимает меня. Мы стоим так несколько минут, пока холодный воздух не начинает действовать на меня, и я отстраняюсь от мужа и тянусь за салфеткой, чтобы вытереть глаза. Я открываю дверь в нашу спальню и выхожу, чтобы найти пижаму, и Уэйд следует за мной, молча наблюдая. Как только я одеваюсь, он мягко улыбается.

– Итак, милая… это происходит на самом деле?

Я успокоилась. Утешилась. Теперь я чувствую поддержку, но я все еще в нерешительности, и, честно говоря, мне все еще страшно. Я слегка пожимаю плечами.

– Могу я подумать об этом сегодня вечером?

– Конечно, – говорит он, уголки его губ приподнимаются, и он одаривает меня задорной улыбкой, которая была одной из причин, по которой я влюбилась в него. – Я к тому, что ты уже заплатила за авиабилеты, а я только что потратил небольшое состояние на услуги частного гида в течение трех дней. Конечно, продолжай думать, но и об этом не забывай.

– Боже, – шепчу я, закрываю глаза и сглатываю. – Даже если оставить в стороне вопрос семьи, я немного нервничаю. Я действительно не понимаю, чего хочет Бабча… ну, не совсем. И я не представляю, как подготовить Эдди к этому… и даже как подготовить тебя к…

– Предоставь Эдди мне, – говорит Уэйд.

Я открываю глаза и пристально смотрю на него.

– Что ты с ним будешь делать в те дни, когда он не в школе?

– Я уже думал об этом. В идеале он бы полноценно посещал школу, но если ты абсолютно уверена, что он не сможет с этим справиться…

– Он не сможет.

– Тогда я возьму его с собой в офис.

Давным-давно я отчаянно хотела, чтобы Уэйд взял Эдди с собой на работу и показал ему офис. Но Уэйд был непреклонен, поскольку считал это чересчур рискованной затеей. Он настаивал, что посещение огромного хаотичного помещения, где повсюду высятся стопки бумаг и тяжелые справочники, расположенного в промышленном исследовательском комплексе, сопряжено с опасностью. Келли несколько раз навещала отца на работе. Эдди – никогда. Это было окончательное решение Уэйда.

– Но…

– Знаю, Элис, – резко перебил он меня. Я осеклась. – Я помню, что считал это плохой идеей, когда ты просила меня об этом, но я всерьез задумался сегодня вечером, и мне кажется, мы можем заставить это сработать. Я хочу немного подтолкнуть его на этой неделе, вывести из зоны комфорта.

Уже поздно. Мы оба устали. Мы смотрим друг на друга, и я могу сказать, что мы оба лихорадочно пытаемся не дать ситуации перерасти в ссору. Даже несмотря на напряженность, это все равно более честный спор, чем любой из тех, которые у нас случались недавно и которые всегда изобиловали пассивно-агрессивными насмешками и намеками.

– Давай рассмотрим это с научной точки зрения, – говорит Уэйд, теперь немного спокойнее. – Моя теория состоит в том, что на этой неделе мы с Эдди можем прекрасно поладить, если нарушим некоторые из ваших правил. Если эксперимент провалится, мы откажемся от нее, и я призна́ю, что нам нужно поступать по-твоему. Может быть, я чуть лучше пойму, почему ты так строго относишься к распорядку его дня. Хорошо?

– Похоже, у меня нет выбора.

– Что ж, Элли Майклз, – вздыхает Уэйд и обхватывает мое лицо ладонями, заботливо глядя на меня сверху вниз. – Так или иначе, мы все продержимся. Ты, я, Келли… и да, даже Эдисон. – Он наклоняется и нежно целует меня, прижимается лбом к моему. – Я люблю тебя.

Несмотря на напряженность между нами, несмотря на пропасть, образовавшуюся в эти последние годы, я знаю, что Уэйд любит меня, и я знаю, что люблю Уэйда. Иногда мне кажется, что я его ненавижу, но все равно люблю. Брак порой таков. Так есть и будет; не все годы могут быть добрыми, потому что жизнь не всегда добра. Мы пережили трудный период – очень трудный период! – но я знаю, что мы все еще идем по тому же пути.

Я медленно киваю, и на его лице появляется улыбка.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу я и крепко целую его. – Я так сильно люблю тебя, Уэйд, и всегда буду любить. Что бы еще ни случилось в нашей жизни, пожалуйста, никогда больше не сомневайся в этом.

– Идем в постель, – шепчет он, разворачиваясь и слегка дергая меня за руку.

Прошлой ночью тот же самый намекающий тон был мне в тягость и привел меня в ярость.

Сегодня вечером я не могу дождаться нашей близости и с радостью позволяю ему вести меня.

Глава 20

Алина

Было совершенно темно, когда раздался нерешительный стук в дверь, и я затаила дыхание, пока отец открывал ее. Томаш стоял на крыльце, прижимая к груди изодранную шляпу и опустив глаза.

Мама оттолкнула отца с дороги, схватила Томаша за плечи и чуть отстранила его от себя, в ужасе уставившись на него.

– Томаш Сласки! – ахнула она. – Ты – кожа да кости! Садись. – Она прищелкнула языком, подтолкнула его к столу. – Что ты делал с хлебом, который я посылала с Алиной? Неужели целиком отдавал нашим еврейским братьям и сестрам?

– Жена моего друга недавно родила… – слабо сказал он, опускаясь в кресло. – Я отдавал ей каждый кусочек, который мог.

– Это прекратится сегодня же. – Когда он не отреагировал, она снова положила руки ему на плечи, на этот раз чтобы слегка встряхнуть его. – Вы слышите меня, молодой человек? Ты им ничем не поможешь, если сам будешь голодать. С этого момента ты позволишь мне немного тебя откормить. Я скоро покажу тебе подвал, и ты увидишь запасы, которыми мы хотим поделиться.

Томаш бросил на меня быстрый взгляд, и я подавила смешок, видя на его лице радость и недоумение. Некоторое время спустя, когда Томаш наелся супа, яиц и хлеба и даже выпил с моим отцом несколько рюмок водки, он спустился в подвал, чтобы осмотреться. Я села на краю темного провала. Он удивленно посмотрел на меня.

– Ты шантажом заставила меня прийти сюда, а теперь не хочешь спуститься, чтобы посетить мой дворец?

– Я хочу, – призналась я и вздрогнула. – Но темнота пугает меня. Я не знаю, как ты будешь терпеть это целыми днями.

– Темнота похожа на сон. – Он пожал плечами. – И к тому же это лучше, чем спать на дереве, как белка.

– Ты расстроен, что я заставила тебя прийти? – нерешительно спросила я его.

Он вздохнул и провел руками по волосам.

– Мне трудно ответить на этот вопрос прямо сейчас. Я смущен, потому что здесь тепло, и я немного пьян, и матрас такой удобный, и мой желудок такой полный… – Он выдавил из себя улыбку, которая быстро исчезла, и беспокойство вновь заняло свое место. – Я благодарен тебе и твоим родителям, но я никогда не прощу себе, если это окажется ошибкой.

– Ты сегодня останешься дома? – Мама позвала его с другой стороны гостиной, где она застилала собственную кровать. – Тебе бы не помешал хороший ночной отдых.

– Было бы лучше, если бы я этого не делал! – крикнул он в ответ. – Большинство моих друзей были бы в порядке в течение дня или двух, но не Саул и Ева. Фермер, прячущий их, делает не больше, чем требуется, чтобы получить свое золото, а Ева так остро нуждается в еде.

– Вчера я испекла буханку хлеба – можешь взять все, что осталось, и целую банку варенья с прошлого сезона. Я сварю тебе несколько яиц… но только если ты поспишь. Мы заведем будильник, ты сможешь уйти к ним и вернуться до восхода солнца.

Томаш сделал несколько шагов вверх по лестнице, пока не очутился рядом со мной. Он казался переполненным эмоциями – его глаза были широко раскрыты, а челюсть крепко сжата.

– Спасибо, пани Дзяк, – прерывающимся голосом произнес он, и его взгляд переместился на моего отца, который грел спину у огня. – Спасибо, пан Дзяк. За вашу храбрость. За ваше великодушие. За вашу доброту ко мне.

– Если бы не проклятая война, ты бы уже был нашим сыном, – сухо сказал отец.

Томаш потянулся к моей руке и сжал ее.

– Однажды, – прошептал он мне, улыбнулся, и мое сердце пропустило удар. – Скоро этот день настанет, любовь моя.

– Спи, пока можно, Томаш, – прошептала я в ответ. – Завтра у нас будет время поговорить.

* * *

Теперь, когда Томаш находился в подполе, нам приходилось придерживаться строго графика. Он уходил из дома как раз перед тем, как мои родители ложились спать, забирая с собой различную еду, которую мама собирала ему, и возвращался утром, обычно незадолго до рассвета. Тогда он или мама будили меня, и я проводила некоторое время, разговаривая с ним в подполе. Пока я находилась внизу, мама готовила завтрак, и поскольку она не хотела оставлять нас без присмотра, мы оставляли задвижку открытой.

Даже учитывая свет, доходящий к нам из окон, я так и не привыкла к мраку подвала. Каждый раз, когда я спускалась по лестнице, меня тошнило от темноты и затхлого, пыльного воздуха. Мы сидели на так называемой кровати, и Томаш обнимал меня, чтобы помочь справиться с паникой, а потом мы виновато отскакивали друг от друга всякий раз, когда слышали, как мама подходит к люку.

Мы много говорили в те дни. Мы делились муками разлуки, которую пережили, и мечтали о нашем будущем. Теперь, когда между нами не было секретов, Томаш рассказал мне все о работе, которую он делал, и о своих страхах за друзей.

– Некоторые фермеры делают это только ради денег, и я хотел бы, чтобы нам не приходилось от безысходности пользоваться услугами этих людей, – признался мне Томаш. – Человек, принимающий семью Саула, действительно заставляет меня нервничать. Мы хотим перевезти их из этого дома как можно скорее, но найти подходящие места трудно.

– А другие, которым ты помогаешь?

– Это всего лишь несколько человек, Алина. Я не могу добираться в отдаленные уголки, поскольку мне приходится ходить пешком, поэтому я просто отношу еду тем, кто живет на фермах поблизости. Сначала мы не рисковали использовать пустые дома, потому что предполагали, что хозяев переселили, чтобы освободить место для немецких поселенцев, но до сих пор в нашем районе не было никаких признаков этого, и убежища были слишком хорошими, чтобы упускать их. Хотя вызывает недоумение, почему нацисты очистили фермы и не использовали дома.

– Может быть, фермеры бегут в города? Мне всегда было интересно, легче ли жить в городах.

Томаш горько усмехнулся.

– Уж точно не в Варшаве. Ни разу.

У меня не было ни решений, ни понимания, но мне нравилось помогать Томашу справляться с проблемами.

Когда-то воскресенья были для меня лучшими днями недели, но теперь они стали едва ли не худшими. Мы решили, что слишком опасно рассказывать Эмилии, Труде и Матеушу правду о Томаше. Чем меньше людей знали наш секрет, заявил отец, тем больше у нас шансов сохранить его, и было слишком сложно требовать от восьмилетнего ребенка не выдать такую большую тайну, как эта. Это означало, что Томаш будет прятаться в подполе, пока его сестренка сидит за обеденным столом и болтает со своей новой семьей. Я знала, как для него это трудно. Я могла видеть напряжение на его лице каждое воскресное утро до их прихода и явную печаль по вечерам после их ухода.

– Это все же лучше, чем быть так далеко от нее, – посетовал он однажды, когда я открыла люк после ухода Эмилии. – Но я не могу дождаться того дня, когда смогу снова обнять ее.

– Буду обнимать ее за тебя, пока этот день не наступит, – пообещала я.

После того дня каждый раз, когда я обнимала ее за обеденным столом, я говорила:

– Это объятие от Томаша, сестренка. – И она всегда улыбалась мне.

– Ты уверена, что он все еще в порядке, Алина? – спрашивала она меня.

– Конечно, – отвечала я, только на этот раз я говорила правду.

– Как ты можешь быть так уверена?

– Потому что он обещал, глупышка, а он никогда не нарушит данного мне слова.

Я не ложилась спать до тех пор, пока Томашу не наступало время снова отправляться к своим подопечным, просто чтобы иметь возможность, прощаясь, целомудренно поцеловаться с ним на глазах у родителей. И в те недели этот ритуал стал частью нашей жизни.

– Будь осторожен, – шептала я ему, когда он выскальзывал за дверь. А он всегда оборачивался и одаривал меня все той же решительной, уверенной улыбкой, прежде чем исчезнуть в ночи, словно реальность того, что он далеко не в безопасности, была какой-то незначительной деталью, о которой мне не нужно беспокоиться.

Глава 21

Элис

Я нервничаю оттого, что нужно сообщить Келли о моем отъезде, но вспоминаю, что и маме я пока не рассказала об этом, и все еще не придумала, как объясниться с Эдди. Так что сегодняшний разговор с Келли начинает казаться довольно простым. Как обычно утром в субботу, я везу ее в балетную школу и, глядя в зеркало заднего вида, наблюдаю, как дочь сидит совершенно неподвижно, уставившись в книгу, лежащую у нее на коленях. Это учебник – вероятно, по французскому языку. Ее светлые, золотистые волосы собраны в тугой пучок прямо на макушке, и она выглядит спокойной и слишком сосредоточенной для десятилетнего ребенка.

– Келли, – весело начинаю я. – Представляешь, я отправляюсь в путешествие.

– Да? – коротко бросает она. Ее взгляд мечется между мной и Эдди, который смотрит в окно, потом дочь снова опускает глаза в учебник и спрашивает: – И куда вы, ребята, едете?

– Я еду одна, – уточняю я. – В Польшу.

Келли захлопывает книгу, и даже глядя вперед на дорогу, я чувствую, как ее глаза сверлят мой затылок.

– Без Эдди?! – ошеломленно спрашивает она.

– Эти несколько дней папа собирается присматривать за Эдди. С ним все будет нормально, – говорю я и на мгновение встречаюсь взглядом с дочерью в зеркале заднего вида. Она моргает, уставившись на меня.

– Мама, папе наверняка не будет нормально с Эдди в течение нескольких дней. Что он вообще знает о жизни Эдди? Он даже не пользуется AAК. И он не может управляться с кофеваркой, а ты знаешь, какой он по утрам, если не получает свой кофе. И ты видела, что происходит, когда он пытается готовить. О, и пожалуйста, даже не начинай рассказывать мне о моей жизни – папа не будет знать, куда меня отвезти и когда забрать… нет. Так совсем не пойдет, мама. Я, конечно, очень люблю папу, но он вряд ли приспособлен для всего этого.

Я бы определенно почувствовала себя виноватой в этот момент, если бы возмущение Келли не было таким чертовски забавным. Я попыталась сохранить серьезное выражение лица, но мне это не удалось, и когда предательская улыбка тронула мои губы, я позволила себе расслабиться и рассмеялась.

Вот только Келли, похоже, совсем не смешно. Я наблюдаю за ней в зеркале заднего вида, она представляет собой очаровательное воплощение возмущения и тревоги.

– Келли Майклз. – Я хихикаю. – Эти несколько дней у вас все будет хорошо и без меня. Ты можешь помочь папе с распорядком Эдди. Ты сможешь научить папу пользоваться AAК, когда он наконец поймет, что ему это нужно. И знаешь что, медвежонок, я даже немного завидую, что ты, вероятно, увидишь этот момент, а я нет.

– Мама, пожалуйста! Это не смешно. Папа годами отказывался пользоваться AAК!

– Точно. Но ему самому никогда не приходилось заниматься Эдди, а ты не хуже меня знаешь, что без AAК это просто невозможно сделать.

Келли замолкает. Я снова смотрю на нее в зеркало и вижу, что она отвернулась к окну. Она выглядит по-настоящему испуганной.

– Все будет хорошо, медвежонок, – мягко говорю я.

– Мне это не нравится, мама, – признается она.

– Мне нужно сделать это для Бабчи, и, честно говоря, услышав только что твою небольшую речь, я думаю, что мне нужно сделать это и для тебя.

– Теперь понятно, что ты сошла с ума. Ты считаешь, что бросаешь свою семью ради меня? – Дочь смотрит угрюмо, и я уверена, что она готовится скорчить гневную гримасу.

– Однажды, малышка, если ты захочешь, у тебя появится своя семья, и важно, чтобы ты не думала, что стать мамой означает посвятить все свое существование детям и супругу. Наши обстоятельства сложны, но это не оправдание. Мы с папой не очень хороший образец сбалансированных семейных отношений. – Я делаю глубокий вдох, а затем признаюсь: – Кроме того, эта поездка действительно важна и для меня. Я нервничаю оттого, что оставляю вас, ребята, но мне нужно это сделать.

Келли нетерпеливо вздыхает и откидывается на сиденье.

– Хорошо. Хотя я надеюсь, ты понимаешь: я помогу папе с азами, но если он все испортит окончательно, я тут ни при чем. – Я снова начинаю смеяться, и на этот раз она встречается со мной взглядом в зеркале и смиренно улыбается. – Рада за тебя, мам. А что в Польше?

– Несколько особенных мест из детства Бабчи.

– Она просто хочет, чтобы ты посетила несколько мест?

– И сфотографировала. Я думаю, есть еще кое-что, но… Я не совсем понимаю, что именно. Ты же знаешь, с ней сейчас трудно общаться. Определенно только одно: она хочет, чтобы я туда поехала.

– Итак… – Дочка на секунду задумывается, затем ее лицо проясняется. – Это как будто ты отправляешься на поиски. Ты не совсем понимаешь, в чем заключается задание, но все равно идешь и надеешься, что поймешь это по пути. Это офигенно, мам!

– Следи за языком, Келли!

Дочь ухмыляется и возвращается к учебнику. Когда мы добираемся до балетного зала, она выскакивает из машины и берет свою сумку с заднего сиденья, а затем, впервые за много лет, подходит к моему окну и целует меня в щеку.

– О! – удивленно говорю я. – Спасибо, медвежонок. И я тебя люблю.

Она через плечо небрежно машет рукой, убегая в сторону холла. Я улыбаюсь про себя и направляю автомобиль к больнице, довольная тем, что Келли в конце концов поддержала это маленькое предприятие. Когда мы добираемся до палаты Бабчи, день начинает казаться еще замечательнее – не только потому, что Эдди знает дорогу и ведет меня туда с энтузиазмом, но и потому, что Бабче сегодня явно лучше. Она уже сидит в постели, когда мы входим в ее палату, и выражение ее лица проясняется, когда она видит нас. Эдди пристраивается рядом на кровати и крепко прижимается к ней. Я беру со столика мамин айпад и дрожащими руками сообщаю Бабче новости:

«Элис самолет Польша».

Бабча рассматривает символы на экране. Я наблюдаю, как она несколько раз переводит взгляд туда-сюда, затем поднимает на меня глаза, и на ее усталом лице появляется улыбка. Ее глаза наполняются слезами, и тихий всхлип срывается с губ. Ей не нужны слова, чтобы выразить свою благодарность. Выражение ее лица говорит само за себя.

И только на мгновение я перестаю волноваться. Я знаю, что она хочет большего, чем фотографии, и у нее нет возможности сказать мне, что именно; приходится надеяться, что я смогу наткнуться на иголку в стоге сена. Это безумие, но теперь я не сомневаюсь, что поступаю правильно.

Конечно, эта уверенность испаряется в тот момент, когда моя мать врывается в палату в облаке дорогих духов и волнения. На ней строгий черный костюм, несмотря на то, что сегодня выходные. Я знаю, что позже она отправится в свой кабинет – это довольно типично для нее. Выходные никогда не имели особого значения для моей мамы.

– Я только что из администрации больницы, – приветствует она меня, и по ее сжатым челюстям я понимаю, что какая-то бедная секретарша, вероятно, только что получила нагоняй. – Боже мой! Я просто хотела узнать, как нам получить переводчика с польского, но, по-видимому, никто не знает, как организовать это в кратчайшие сроки, не говоря уже о выходных. Честно говоря, за те деньги, которые они здесь сдирают, можно было бы…

– С ней все в порядке, мам, – негромко перебиваю я. – Мы прекрасно справляемся с AAК.

Я знаю, что мама очень беспокоится о Бабче. Я просто хочу, чтобы вместо того, чтобы сосредоточить всю свою энергию на борьбе с больницей и принижении ее значения, она признала бы, что ей больно, она чувствует себя одинокой и испуганной. Возможно, ей стоило бы использовать время, которое она сейчас потратила на то, чтобы подчеркнуть свою значимость, для честного телефонного разговора с папой. И пусть бы этот разговор закончился просьбой или даже требованием сообщить своим приятелям по гольфу, что его теща больна и он должен вернуться домой.

Потом я соображаю, что она даже не знает, что останется на несколько дней одна, поскольку я ей еще не сказала. Я делаю глубокий вдох.

– Мам! – Мой голос звучит резко. – Я еду в Польшу.

Она моргает, глядя на меня.

– Что?

– В понедельник днем. Мы с Уэйдом так решили вчера вечером. Я забронировала билеты, и есть гид, который проведет меня по окрестностям…

– Ты, должно быть, шутишь, Элис. Я даже не знаю, с чего начать. Это так похоже на тебя, не правда ли? – Для семидесятишестилетней женщины, построившей успешную карьеру, моя мама, несомненно, впечатляюще перевоплощается в рассерженную стервозную четырнадцатилетнюю девицу. Ее взгляд сужается, и она делает выпад. – Снова как с колледжем? У Элис возник импульс, поэтому Элис идет прямо вперед и действует в соответствии с ним. Видимо, ощущает себя бунтаркой? Плюет на десять лет планов и учебу в юридической школе и вместо этого изучает журналистику. Чувствует сексуальное возбуждение? Залетает от своего учителя…

– Мама, он не был моим учителем… – пытаюсь я возразить со стоном, хотя в этом нет смысла, потому что она лучше меня знает, что Уэйд никогда не преподавал мне. С чего бы мне интересоваться нанотехнологиями? Однако маму не волнуют факты – она ищет драматического эффекта.

– Чувствует себя подавленной? – продолжает она, и ехидный тон становится все более резким. – Бросает свою карьеру напрочь, даже не начав, и остается дома, как какая-нибудь домохозяйка пятидесятых годов. А теперь самое интересное – испытывает жалось к запутавшейся старушке на смертном одре? Прыгает в самолет, господи боже мой…

– Мама! – восклицаю я. – Просто остановись!

«Мамочке больно», – говорит айпад Эдди. Мы с мамой смотрим друг на друга в напряженной тишине, пока айпад Бабчи не объявляет: «Элис о’кей. Юлита непослушная».

Голос, конечно, роботизированный, но от этого не перестает быть обвиняющим. Мы с мамой резко поворачиваемся к кровати. Бабча многозначительно смотрит на нас. Не требуется слов, чтобы выразить ее недовольство нашими повышенными голосами и реакцией Эдди на них. Я бросаю взгляд на сына, и он смотрит на меня, явно обеспокоенный и смущенный. Я улыбаюсь ему, пытаясь изобразить спокойствие, которого совсем не чувствую. Мама сегодня в прекрасной форме, и, по-видимому, мы собираемся вспомнить все прошлые разочарования, которые она испытала из-за меня.

– Мама, – говорю я, делая глубокий вдох. – Мы можем поговорить снаружи? Пожалуйста!

Мама хмыкает в ответ, затем следует за мной в коридор. Мы стоим лицом друг к другу, прерывисто дыша, как боксеры на ринге.

Подобный разговор для нас не нов, так что мы обе знаем его сценарий. Это та часть, где я отступаю – скорее всего, я все равно пойду дальше и позже сделаю то, что хочу, но в этот момент разговора я обычно признаю, что мама права, просто чтобы снять напряжение. Даже когда она не ведет себя напористо, как сегодня, она может заткнуть меня за пояс в любом споре. Будучи прокурором в течение сорока лет, она знает, как донести свою точку зрения. В некотором смысле в таком состоянии с матерью спорить гораздо легче, потому что она не так рациональна, как обычно. Возможно, именно поэтому сегодня я собираюсь игнорировать свою автоматическую склонность к соглашательству.

– Она не запуталась, – заявляю я категорично. – Она точно знает, чего хочет. Мне непонятно, почему это так важно для нее, но это явно так.

– Так ты просто оставишь меня здесь разбираться со всем этим? – цедит мама. Мои глаза лезут из орбит, потому что внезапно я понимаю, из-за чего на самом деле эта маленькая ссора. Маме все равно, что я уезжаю; ее волнует, что я оставляю ее одну.

Сама мысль о том, что грозный судья Юлита Сласки-Дэвис чего-то боится, не говоря уже о чем-то столь прозаичном, как одиночество, потрясает. Я люблю свою маму, я восхищаюсь ею, я негодую из-за нее, она меня пугает. У меня столько мыслей о ней и чувств по отношению к ней! Но никогда она не удивляла меня, и я не уверена, что когда-либо раньше жалела ее.

– Может быть, пришло время позвонить папе…

– Я не стану просить его вернуться домой.

– Он бы понял, мама. Он бы сразу приехал, если бы ты его попросила.

– Я не ты, Элис Сласки-Дэвис, – шипит она на меня, предсказуемо прибегая к моему полному имени, словно я ребенок, и также предсказуемо отказываясь признать, что я взяла фамилию Уэйда. Мама очень последовательна: она была в ужасе от моего решения десять лет назад, и, по-видимому, он все еще не прошел. – Я не полагаюсь и не буду полагаться на мужчину, чтобы пройти через это. Это…

– Послушай, – перебиваю я ее, потому что знаю, что мы снова собираемся затеять весь этот спор об Элис-никудышной-феминистке, а он никогда не заканчивается хорошо или вообще не заканчивается. – Я не хочу спорить с тобой об отце. – Или об Уэйде. Или о моей фамилии. Или о моей ошеломляющей способности выживать без карьеры. – Я просто хочу, чтобы ты поняла, почему я хочу сделать это для нее. Бабча назвала мне настоящие места, настоящие имена… – По крайней мере, я всерьез на это надеюсь. – Я просто собираюсь поехать в Польшу и сделать для нее несколько фотографий, может быть, один или два раза устроить видеозвонок, если часовые пояса позволят. Я действительно не понимаю, почему это так важно для нее, но очевидно, что это так, и одному Богу известно, сколько времени у нее осталось.

– Как ты думаешь, чего ты добьешься? Кто путешествует через полмира, чтобы сделать несколько фотографий? Это дурацкая затея.

– Хорошо, – негромко отзываюсь я, думая о сегодняшних комментариях Келли по поводу Уэйда. – Позволь мне убедиться в этом на собственном горьком опыте.

После этого я собираю Эдди и целую Бабчу в щеку.

«Сегодня суббота, – говорю я ей через айпад. – Элис завтра дома. Элис самолет Польша понедельник».

Она смотрит на меня в замешательстве и хмурит брови.

– Видишь? – с горечью произносит мама. Она сидит в углу, скрестив руки на груди. – Я же говорила тебе, что нам нужен переводчик.

Я смотрю на айпад и какое-то время не могу понять, что смущает Бабчу. Она знает символы: сегодняшний день и Элис, дом и самолет, и у нее не было никаких проблем с поиском флага, обозначающего Польшу.

Это дни! Их названия написаны на английском языке, а она может использовать только значки, которые создает сама, и те, которые она уже знает. Внезапная мысль приходит мне в голову, и я нахожу настройки на айпад.

«Польский язык».

Я меняю языки и возвращаюсь к экрану значков. Бабча внимательно смотрит, улыбается мне, кивает и берет айпад. Я жду, пока она несколько минут поиграет с устройством. Она делает селфи, затем удаляет его и повторяет этот процесс несколько раз, пока, по-видимому, не остается довольна результатом. Наконец устройство считывает мне строку роботизированным польским. Я смотрю на иконки и обнаруживаю, что она создала новую, украсила ее своим селфи и втиснула ее между картинок со смеющимися лицами. Я переключаю айпад обратно на английский и перечитываю его.

«Бабча счастлива. Бабча горда».

Пять минут спустя мама, старшая медсестра и Бабча – все знают, как использовать AAК в качестве грубого переводчика. Я беру драгоценное письмо Бабчи и делаю серию фотографий, пытаясь поймать его в правильном ракурсе, чтобы Зофия-польский гид имела шанс перевести его.

– Ну, ладно, мне пора идти. – Я указываю на дверь. Бабча сияет. Мама безучастно смотрит на меня. – Меня завтра не будет, нужно все подготовить для детей. Но я вернусь через шесть дней и постараюсь поддерживать связь звонками и сообщениями.

Мама продолжает смотреть на меня тем же невыразительным взглядом. Я вздыхаю и целую Бабчу, а затем обхожу кровать и наклоняюсь, чтобы поцеловать маму в щеку. В последнюю секунду она хватает меня за предплечье, встает и целует в ответ.

– Удачи, – сухо произносит она. Я благодарю ее – и сразу же выскакиваю за дверь, прежде чем она успеет добавить неизбежное «тебе она понадобится» и испортить мгновение нежности, которое она подарила мне на прощание. Как только мы с Эдди садимся в машину, я стискиваю зубы и набираю папу.

– Элли! – тепло приветствует он меня. – Как дела? Как поживает бабушка?

– Плохо, папа, – сокрушаюсь я. – Мама сказала тебе, что она не может говорить?

– Да. И, похоже, твоя мама считает, что в больнице совершают ошибку.

– Да, знаю…

– Но ты думаешь, что мама, как обычно, ведет себя категорично.

Я тихонько смеюсь. Я очень люблю своего отца, особенно теперь, когда он вышел на пенсию.

– Вроде того. Однако, папа, если честно, мне кажется, ты нужен маме. Я знаю, что она не хочет просить тебя вернуться домой, но тебе нужно это сделать. Бабча попросила меня поехать в Польшу, и я туда собираюсь, так что мама будет одна…

– Просто объясни, мне милая, – терпеливо говорит папа. – Что за история с твоей поездкой в Польшу?

– Это сложно, – бормочу я. – Бабча попросила меня туда поехать, и я до сих пор толком не знаю почему, но все равно поеду.

– Неожиданно! Весело же тебе будет.

Я смеюсь над тем, как легко папа принял мое безумное решение.

– Мама отреагировала совсем иначе, когда я ей сообщила, – признаюсь я ему. – Она вне себя от стресса. Разрывается между работой и посещением Бабчи в больнице. И я немного беспокоюсь, как она справится, если что-нибудь случится с Бабчой, пока меня не будет. Ты можешь вернуться?

– Конечно, могу, – отвечает папа и тяжело вздыхает. – Если бы она попросила, я бы сразу примчался домой, когда Бабча заболела. Ты ведь знаешь это, верно?

– Да, папа. – Я тоже вздыхаю. – Правда знаю.

– Ну, и когда же ты переключишь передачу с мамы-домохозяйки на международного джетсеттера?[14]

– Завтра днем, – говорю я и сглатываю.

– Выходит, сможем увидеться только после твоего возвращения, – размышляет папа вслух. – Сделай мне одолжение, Элис: привези немного водки. Убойная штука, по-настоящему крепкая. Полагаю, она мне понадобится, чтобы справиться с ситуацией, когда Бабчи не станет.

– Я пока даже думать об этом не могу, – признаюсь я.

– Что ж, моя дорогая дочь, встретив твою маму, я выиграл в лотерею тещу, так что как бы неприятно мне ни было это говорить, но Бабче девяносто пять лет. Рано или поздно нам всем придется ее отпустить.

Глава 22

Алина

После нескольких недель, проведенных с Томашем в нашем доме, я перестала тешить себя фантазиями о том, что так может продолжаться бесконечно. Я должна была понимать, что это невозможно. Если что-то в войне и было последовательным, так это то, что все всегда становилось хуже.

В то утро, когда все изменилось, я только-только попрощалась с Томашем, и мама закрыла засов, чтобы он мог поспать. Я вышла из дома в поле, зная, что она где-то неподалеку от меня, и задумалась о предстоящей работе. Отец был в городе, получал продукты на неделю. Я услышала, как он возвращается, потому что он кричал, въезжая в ворота. Отец спрыгнул с повозки и побежал – чего он никогда не делал из-за своего ревматизма.

– Алина! – крикнул он уже возле двери. – Бегом, Алина! Ради бога, бегом!

Он исчез внутри, и я бросилась вдогонку.

– Что происходит?

Стол был сдвинут, люк снова открыт. Мама и папа сидели на корточках рядом с ним, что-то настойчиво шепча Томашу.

– У нас нет времени. В люк. Сейчас же! – решительно скомандовала мама.

– Но что…

Она схватила меня за предплечье и неловко толкнула под стол, я почувствовала, что ее трясет. Это заставило меня замолчать и быстро спуститься по лестнице. Томаш заключил меня в объятия. Он прижал указательный палец к моим губам, подвел к матрасу и пристроился рядом. Подвал погрузился в темноту, затем мы услышали тяжелый стук люка и ковра, звук перетаскивания, когда стол был установлен на положенном месте.

К тому времени я уже несколько недель каждый день заходила в этот крошечный подпол, но его никогда не закрывали на задвижку, и даже при открытом люке я все равно каждый раз паниковала. Теперь мои глаза начали привыкать к тусклому освещению, вот только мозг почему-то не мог приспособиться к спертому воздуху, и, делая очередной вдох, я была убеждена, что он последний.

Вдох. О! Я обнаружила немного воздуха!

Выдох. Это будет моим последним вздохом. Сейчас я задохнусь.

Вдох. О! Оказалось, здесь чуть больше воздуха.

Я знала, что не в состоянии выдержать там и двух минут, не говоря уже о двух часах, поэтому мне важно было понимать, что происходит.

– Томаш, – начала я, но он зажал мне рот рукой, сильно, точно так же, как я когда-то Эмилии. Я убрала его пальцы со своего лица и молча сидела с ним рядом, кипя от досады, замешательства и – довольно скоро – откровенной ярости.

Но послышался грохот грузовика, подъезжавшего все ближе, и я поняла, что он остановился прямо у нашей входной двери. До того, как раздался этот грохот, я была гораздо больше раздражена, чем испугана. Было что-то зловещее в этом звуке, когда его слышишь из подпола, в том, как он гремел по земле, словно подвал обрушивался вокруг нас – это живо напомнило мне о тех первых бомбежках и кошмаре, который, казалось, никогда не закончится. Я понятия не имела, в чем именно заключалась опасность на сей раз, потому что к тому времени вся наша жизнь была сплошной опасностью. Я просто знала: раз родители решили спрятать меня, это должно быть действительно серьезно.

Приветствия доносились приглушенно – но смысл беседы можно было уловить. Я слышала жесткость в интонациях военных и обнадеживающую вежливость мамы.

– Hübsche tochter?

Я уже была сбита с толку и на взводе, но при звуке этого голоса у меня кровь застыла в жилах, потому что я мгновенно поняла, какой солдат только что объявился в нашем доме.

Прелестная дочь.

Это был молодой военный из того осеннего дня, когда я в последний раз надевала платье. Он вернулся и интересуется мной! Я была слишком испугана, чтобы кричать, но в то же время слишком испугана, чтобы контролировать себя, и я не могла мыслить достаточно разумно, чтобы быть уверенной в том, что я способна предпринять через минуту.

Но руки Томаша крепче обняли меня, и он нежно погладил мои волосы. Я закрыла глаза и прижалась к нему, а он нежно поцеловал меня в висок. Я никогда не понимала фразу «черпать силу у кого-то» до этого самого момента, потому что, когда вся Вселенная вышла из-под моего контроля, единственное, что тогда помогло мне не завопить от страха, была сила его рук и тепло его тела рядом со мной.

– Уехала в Варшаву… – услышала я голос матери, – …ухаживать за своим больным племянником…

Больной племянник? У меня вообще не было племянника – мамина ложь была неприкрытой и нелепой, и более того: не было никакого смысла говорить это. Она никогда раньше не делала ничего настолько безумного, несмотря на все наши переживания и трудности. Я снова напряглась – потому что, конечно же, ее поймают на этой лжи, и, конечно же, мы все заплатим за это. Неужели она потеряла рассудок?

Затем снова голоса солдат – теперь более свирепые, более решительные, и ближе, и еще ближе, пока… О боже, они уже в доме. Они стояли прямо над нами, рядом со столом, который располагался над люком.

В тот момент Томаш держал меня так крепко, что давление на мои тонкие, будто тростинки, руки стало болезненным, поэтому я сосредоточилась на своих ощущениях. Мне нужно было как-то успокоиться, потому что кроме этой легкой боли я чувствовала только страх. Я слышала, как солдаты передвигаются по дому. Слышала, как они вошли в мою спальню, слышала, как они насмехаются над нашей простой жизнью, слышала, как они снова прошли мимо стола, направляясь проверить, нет ли меня в комнате братьев.

А потом я услышала, как закрылась входная дверь. Теперь все находились снаружи, и голоса снова стихли, грузовик завелся, наступила тишина.

Мы с Томашем ждали очень долго. Я подумала, что, возможно, мама и папа делают что-то снаружи и оставят нас там на некоторое время, пока не убедятся, что это безопасно, но время шло, а дверь не открывалась, и их голоса не были слышны. В конце концов Томаш немного сдвинулся и издал носом звук, который я поначалу не определила. Я повернулась к нему и застыла в ожидании. К тому времени я уже привыкла к темноте, однако даже при этом не сразу разглядела, что его лицо блестит.

– Почему? – прошептала я, не осознавая, какой именно вопрос задаю. – Почему ты плачешь? Почему они не возвращаются внутрь? Почему война?

– Они говорили с твоим отцом на продовольственном пункте. Они велели ему идти домой и собирать чемодан. Они сказали ему, что придут за вами…

– За мной? Но…

– Нет, Алина. Солдаты пришли за всей вашей семьей.

– Но это из-за меня? Потому что я…

Я не стала продолжать, поскольку не хотела, чтобы он чувствовал себя плохо. Но случилось ли это потому, что я помогла ему?

– Это из-за полей, Алина. Сегодня утром, когда твой отец зашел на продовольственный склад, они сказали ему, что создают Interessengebiet – «зону интересов» вокруг больших рабочих лагерей, и он должен вернуться домой, собрать сумку и подготовиться к немедленному отъезду. По крайней мере, теперь мы знаем, куда делось большинство ваших соседей. Сейчас в лагерях десятки тысяч заключенных, армия бесплатной рабочей силы. Ваши пайки скудны, но все же значительно больше, чем получают рабочие.

– Так куда же подевались мои родители?

– Алина, moje wszystko… уже не имеет значения, где твои родители, нам нужно немедленно уходить. Как только сможем.

– Уйти из дома?

– Уйти… по меньшей мере из округа.

– Уйти?! Ты хочешь уйти прямо сейчас?! Моих родителей увезли, и мы понятия не имеем, где они! Ты с ума сошел?! Я должна остаться! Я должна попытаться помочь им!

– Речь не только о твоих родителях, Алина, – прошептал Томаш. – Твой отец слышал разговоры об ограждении вокруг всего района. Неизвестно, будет ли ваша ферма находиться в пределах этой пограничной линии, но нам нужно выбраться заранее на тот случай, если это все же произойдет.

– Но мама и папа…

– Они стойкие и находчивые люди, – постарался он успокоить меня, но попытка оказалась совершенно неубедительной.

Раньше я была уверена, что не выдержу в подвале и двух минут, но в итоге мы провели там весь день. Мы свернулись калачиком на матрасе и, укрывшись одеялами, слушали, как часы наверху отбивают время. Я тихо плакала, даже Томаш порой всхлипывал.

Когда я наконец почувствовала сонливость, он помог мне подняться наверх и принес немного свежей воды из колодца, пока я пользовалась уборной. Мы не могли развести огонь или включить свет – просто из боязни, что кто-то наблюдает за домом издалека, – поэтому постоянно спотыкались в темноте. Когда пришло время спускаться по лестнице, мне пришло в голову, как трудно будет переместить стол и накрыть люк ковром без посторонней помощи, но оказалось, что Томаш с моими родителями уже придумали план на случай подобной ситуации. Он немного подвинул стол так, что две ножки больше не стояли на ковре, но в целом конструкция все еще прикрывала люк. Хотелось бы верить, что для любого посетителя, который не бывал здесь раньше, все выглядело так, будто наш маленький столик всегда стоял не по центру ковра.

Томашу было неудобно забираться обратно внутрь со столом сверху, но теперь, когда он закрыл люк, ковер лежал на створке ровно.

Он залез под одеяло и обнимал меня, пока я не задремала, но когда часы наверху пробили два ночи, он разбудил меня поцелуем в лоб.

– Мне нужно идти, – проговорил он. Я просто обезумела при мысли об этом, пыталась убедить его остаться, но он был настойчив. – Мне нужно выяснить, знает ли кто-нибудь, куда увезли твоих родителей, и взять немного еды для Евы. Меня не будет несколько часов, потому что еще необходимо наведаться в Тшебиню, чтобы повидаться с Надей.

– Скажи мне, – пробормотала я. – Надя – это твой контакт в Zegota? Поэтому ты так настойчиво требовал, чтобы я держалась подальше от ее дома?

Он кивнул.

– Да. Она координирует усилия в этом регионе.

– И Ян разозлился, потому что она помогала евреям? – догадалась я.

Томаш покачал головой.

– Помнишь фермера, которому я не доверял?

Я изумленно смотрела на него.

– Ян прячет евреев в своем доме? – недоверчиво переспросила я. – Это… это бессмыслица, Томаш.

– Он заперся в передней половине дома, потому что он слишком глуп, чтобы видеть нацистскую пропаганду насквозь. Он убежден, что мои друзья – переносчики болезней, – сказал Томаш с очевидным отвращением. – И он позволяет Саулу и Еве занимать крошечное пространство в задней части дома, чтобы между ними был буфер. Не обольщайся, Алина. Он делает это только ради золота. Надя подошла к нему только потому, что мы были в отчаянии. Нам нужно было найти безопасное место, чтобы Ева могла родить.

– Вот почему Юстина и Ола уехали…

– Ола не хотела в этом участвовать. Она была зла на Яна и Надю за то, что они подвергали риску жизнь Юстины. – Томаш провел рукой по моей щеке.

– Позволь мне пойти с тобой сегодня вечером! – взмолилась я.

– Нет, Алина. Не сегодня, когда необходимо наведаться в город. Если бы меня поймали за нарушением комендантского часа, это было бы плохо, но у меня, по крайней мере, был бы шанс выбраться из опасности. Зато ты слишком запоминающаяся, любовь моя. Ты должна пока прятаться здесь.

– Но что, если ты не вернешься? – прошептала я и прижала его руку к своему подбородку, пытаясь унять стук зубов.

– Ты думаешь, они смогут помешать мне вернуться, Алина? После всего, что мы пережили? После всего, через что я прошел, чтобы вернуться сюда, к тебе? – тихо проговорил Томаш и коснулся губами моих губ. – Ни за что, moje wszystko. Но если я не вернусь так быстро, как собираюсь, просто прячься здесь. У тебя есть еда и вода, которых хватит на несколько недель, и я позабочусь, чтобы Надя знала, где тебя найти.

Он упаковал в свой маленький рюкзак картошку и яйца, затем выбрался из подвала, поставил ковер и стол на место и отправился в путь.

Глава 23

Алина

Я слышала, как часы отбили один час, потом два, потом три. И все время ожидания я тонула в волнах паники и страха, то и дело накатывающих. Мне хотелось выть от несправедливости всего происходящего, хотелось разозлиться на Томаша за то, что он оставил меня в подвале одну в худший день моей жизни, хотелось вернуться в прошлое и спрятать голову под подушку в своей крошечной спальне и притвориться, что ничего этого вообще не происходит.

Было чуть больше пяти утра, когда наверху раздался какой-то звук. Я услышала осторожную возню, затем поднялся люк, и когда я увидела в проеме Томаша, я разрыдалась. Он вернул люк на прежнее место и принялся меня успокаивать, хотя тоже дрожал, наверное, и от волнения, и от холода.

– Ты что-нибудь выяснил?

– Да.

– Хорошо. Куда их забрали?

– В Освенцим, – ответил он.

– Ясно. – Я с облегчением выдохнула. – Значит, в город?

Это звучало совсем не плохо. Освенцим был довольно милым местом, очень похожим на Тшебиню, со множеством фабрик и домов. На мгновение я представила, как они работают на нацистов на заводской линии. Конечно, не идеальная картина, но я была уверена, что они в силах это пережить.

– Нет, Алина, не в город. Их отвезли в трудовой лагерь, – сказал Томаш и глубоко вздохнул. – Хотя я не смог выяснить, в который: сейчас их там два.

Видение о моих родителях на заводе разбилось вдребезги, теперь я представила, что они находятся в тесном помещении, где как сардины в банке набиты десятки тысяч рабочих, о которых рассказывал Томаш. Мое сердце снова упало.

– Не имеет значения, в каком лагере, правда? – предположила я, внезапно почувствовав страшную тяжесть. – Мы все равно не сможем их спасти. Или у Нади Новак есть тайные тропы, чтобы обойти всю нацистскую армию?

– Нет. Ты права, не имеет значения, в каком лагере, – с трудом выдавил он.

– Но они просто переждут там войну. Они будут усердно работать и держаться подальше от неприятностей, как всегда, – заговорила я с некоторой решимостью, пока меня не осенила мысль. Я немного напряглась. – Подожди… это лагеря с печами?

– Да, – прошептал Томаш. – Они называют меньший лагерь Аушвицем. Лагерь побольше называется Биркенау. – Он поерзал на кровати, притягивая меня ближе. – В обоих лагерях есть большие печи, и…

– Мама сказала, что печи нужны только для нагрева воды, – перебила я его, но даже для моих собственных ушей это прозвучало слегка истерично.

– Мы не знаем наверняка. Никто за пределами лагерей не знает наверняка, – сказал он, резко вздохнул, и его тон стал более пылким. – Но люди видели, как нацисты грузовиками перевозят золу и сбрасывают ее в реку, и есть некоторые подозрения, что это останки заключенных. Возможно, твоим родителям повезет… или, возможно, им удастся найти способ выжить. Тысячи людей заключены в лагеря: тысячи евреев из разных стран, тысячи поляков-католиков, таких, как твои родители, и тысячи политических заключенных… ведь с недавних пор нацистам понадобилось расширить свои жилища. Однажды всех этих людей не станет, и независимо от того, убьют их или они умрут от непомерно тяжелой работы, наиболее вероятное место, где они окажутся, – это печь.

Это был новый Томаш – человек, сломленный трудностями и угрызениями совести, реалист, заменивший моего прекрасного мечтателя. Он дал мне словесную пощечину, потому что считал, что мне нужна реальная оценка ситуации. На миг я возненавидела его за это. Но, осознав через секунду, что он ни в чем не виноват, заплакала, и он осыпал мое лицо поцелуями.

– Они не вернутся, Алина.

– Но может быть…

– Они не вернутся, – повторил он. – Если я смогу найти выход из Польши, мы должны им воспользоваться. Обещай мне, что поедешь со мной, если я найду способ.

– Из Польши? – переспросила я сквозь рыдания. – Это просто невозможно. Как мы сможем выбраться из Польши?

– Я точно не знаю. Пока не знаю, – признался он. – Несколько месяцев назад я познакомился с фотографом. Он документировал работу Zegota, и я знаю, что ему нужны курьеры для контрабанды фотопленки из страны. Тогда он спросил меня, не совершу ли я для него путешествие. У меня было искушение, Алина, я буду честен с тобой. Это было как раз перед тем, как мы встретились… я чуть было не уехал. Я подумал, что попытаюсь сбежать, и тогда, возможно, позже ты могла бы последовать за мной. Но я не мог заставить себя покинуть тебя. Теперь… Я даже не знаю, где он может находиться, но Надя пытается его найти. Если фотограф отыщется и поможет нам, moje wszystko… Другого выхода нет. Не для нас и не сейчас. У нас нет выбора, кроме как попытаться бежать из страны.

– Но мы могли бы остаться! – прошептала я. – Мы могли бы жить под прикрытием, как ты…

– Я не хочу такой жизни для тебя, Алина.

– Но мы могли бы остаться здесь…

– Еда в конце концов закончится – и если ограждение будет построено до этого, мы окажемся в ловушке внутри этой зоны.

– Мы могли бы попытаться проникнуть в город…

– Я не хочу такой жизни для нас, Алина, – повторил Томаш, повышая голос, так жестко, что я отстранилась от него. – Да, возможно, есть иные способы выжить, возможно, мы могли бы получить фальшивые документы, удостоверяющие личность. Мы могли бы переехать в Краков или Варшаву и попытаться жить там, на виду у всех. Нас могут схватить и убить. Мы можем выжить и страдать, сколько бы еще лет голода и насилия ни обрушила на нас война. Но у нас нет возможности жить здесь. И у нас нет возможности построить ту жизнь, какую мы планировали. Нет, если мы останемся. – Он тяжело вздохнул и снова притянул меня к себе. – Мне нужно, чтобы ты была в безопасности.

– Но это дом, – возразила я. – Польша – наш дом. Что нас ждет там?

– Дом – это не страна, в которой мы находимся. Это мы сами. Дом – это будущее, которое мы планировали и о котором мечтали. Мы можем построить его где угодно. И да, ты – маленькая лентяйка, – я протестующе хмыкнула, и он тихо рассмеялся, – но ты сильная, Алина, и я думаю, что теперь ты тоже это знаешь. Я вижу это в тебе – тот огонь внутри, что помогает выжить, огонь, что заставляет стремиться к лучшей жизни. Это и яростная вспышка негодования в твоих глазах, когда ты думаешь, что не в курсе какой-то тайны. Это и сила, которую ты проявила, когда решила поддержать меня, зная, что это смертельно опасно. И если мы сможем выбраться отсюда вместе… – Его тон снова смягчился, пока он не стал мягко убеждать меня. – Только представь себе это, moje wszystko. Я мог бы снова начать учиться и наконец стать врачом; возможно, и ты могла бы учиться. Мы могли бы найти работу… дом… однажды завести детей и дать им достойное будущее. Разве ты не понимаешь? Остаться – значит принять смерть от рук этих чудовищ, а они уже достаточно отняли у нас обоих. Наш единственный выбор – попытаться сбежать.

– Что, если мы попытаемся и потерпим неудачу?

– Тогда… – Он чуть помолчал, подбирая слова, а потом прошептал: – Ну, Алина, по крайней мере, мы потерпим неудачу вместе. Это чего-то стоит, правда?

Я сжала его руку, судорожно вздохнула и закрыла глаза. В некотором смысле я чувствовала, что мне больше нечего терять – и вместе с тем мне было кого терять, и он сидел прямо передо мной и умолял попытаться бежать. Я была вне себя от страха. Но если Томаш уезжал, то у меня действительно не было выбора, потому что оставаться здесь дольше не было никакой возможности.

– Хорошо, – прошептала я. – Хорошо.

Глава 24

Элис

Следующие тридцать шесть часов, отчаянно пытаясь организовать существование своей семьи в мое отсутствие, я провожу в паническом марафоне, который забавляет мою дочь и сбивает с толку сына. Эдди молча наблюдает за мной, пока я ищу в Интернете способы сообщить ему, что мамочка уезжает. В конце концов я пишу социальный сценарий, с помощью которого Уэйд может каждый день напоминать Эдди, где я нахожусь. Создаю календарь, благодаря которому он может отсчитывать количество дней. Я пишу Уэйду строгие инструкции: каждое утро отмечать день, чтобы Эдди мог видеть, сколько еще ночей он будет спать без мамочки. Я распечатываю свою фотографию и приклеиваю ее в конце, затем раскрашиваю все вокруг ярко-зеленым маркером для выразительности.

Закончив все это, я смотрю в прекрасные зеленые глаза сына и разражаюсь слезами. Эдди на мгновение задумывается, а затем молча уходит. Он возвращается через несколько минут со своим айпадом и спрашивает:

«Мамочке больно?»

Я стараюсь успокоиться, уверяю, что со мной все в порядке, сажаю его перед паровозиком Томасом и начинаю описывать для Уэйда распорядок сына. Я пытаюсь найти баланс между желанием, чтобы Уэйд все делал правильно, и описанием основ, чтобы ему просто удавалось каждый день справляться с ситуацией. Проблема в том, что у Эдди нет такого понятия, как «довольно хорошо». Все должно быть «просто хорошо». Я знаю, что Уэйд этого не понимает, и уверена, что он даже не попытается понять. И не представляю, что произойдет с нашим сыном, пока я буду в отъезде.

За семь лет, прошедших с его рождения, весь мир для меня изменился. Я вступила в клуб, частью которого никогда не хотела быть, – в клуб мам аутистов, и его членство стоило мне жизни, которую я планировала до тех пор. Кто-то однажды сказал, что стать матерью ребенка с аутизмом – все равно что отправиться в путешествие в другую страну, на языке которой вы не говорите. В тот момент я решила, что аналогия умная и соответствующая действительности. Но за последние несколько лет, когда степень инвалидности Эдди стала очевидной, я задумалась, а не нахожусь ли я на самом деле на совершенно другой планете.

Теперь я уезжаю от Эдди на целых шесть ночей. Я путешествую во времени, возвращаясь к тому этапу своей жизни, когда у меня не было сына, который занимает большую частью моего внимания. Буду ли я скучать по нему? Буду ли я беспокоиться о нем? Или самая пугающая возможность из всех – почувствую ли я облегчение, освободившись от бремени ответственности? Я люблю Эдди! Боже, я его обожаю! Но часто, когда я думаю о своей жизни с сыном, я чувствую себя совершенно одинокой и бесконечно подавленной.

В глубине души я злорадно надеюсь, что в ближайшие шесть дней Уэйд почувствует, на что это похоже. В глубине души я знаю, что все инструкции о распорядке Эдди, которые я даю, бессмысленны, потому что мой муж слишком самонадеян, чтобы утруждать себя их исполнением.

«У меня докторская степень, Элли. Я, уж наверное, смогу провести несколько дней с двумя детьми».

Это ненароком высказанное пренебрежение к важности моей роли в нашей семье подстегивает меня. Оно редко показывалось открыто, но подразумевалось во многих наших взаимодействиях последние несколько лет. Даже сейчас, когда напряжение между нами с Уэйдом спало, потому что он поддерживает меня, я понимаю, что муж недооценивает сложность того, на что подписался на всю предстоящую неделю.

В основном я беспокоюсь об Эдди, но Келли тоже участвует в этом уравнении. Она замечательная маленькая девочка, однако ее одаренность иногда сама по себе становится проблемой. Она ужасна, когда недооценена, поэтому ее график забит до отказа, а ее разум все время работает со скоростью миллион миль в час. Это требует тщательного контроля, потому что, когда все это переполняет ее, она склонна раскисать. Уэйду никогда по-настоящему не приходилось иметь дело с этой ее стороной. Что он будет делать, если она расстроится?

Я делаю глубокий вдох и обещаю себе: что бы ни случилось, они справятся. Они все справятся. И я тоже.

* * *

Я организовала все, что могла организовать, я отправила по электронной почте гиду всю необходимую информацию и упаковала вещи с военной точностью, но в ту минуту, когда мы входим в здание аэропорта, ощущение чудовищности моего поступка оседает вокруг меня, как густой туман, и внезапно это все, о чем я могу думать. Я чувствую только страх, тревогу и сожаление. Что я натворила?! Что, если что-то случится с Эдди или Келли а я буду на другой стороне планеты? Мне потребуется несколько дней, чтобы добраться домой. И, господи, что, если что-то случится с Бабчой? И что я на самом деле собираюсь отыскать для нее? Я даже не знаю, что именно она ищет.

– Элис, – резко говорит Уэйд.

Я поворачиваюсь к нему и вдруг осознаю, что мое дыхание участилось. Он хватает меня за плечи и смотрит сверху вниз.

– Я не подведу тебя, – уже мягче продолжает он. – С детьми все будет в порядке. Обещаю тебе.

– Это было ошибкой, – выдыхаю я. – Я была импульсивна, взбешена, и я расстроена…

– Нет, – перебивает он меня, но деликатно, осторожно. Меня поражает нежность в его голосе, и я перестаю протестовать, давая ему возможность высказаться. Он делает глубокий вдох, убирает руку с моего плеча и ласково обхватывает мое лицо ладонями. – В последние несколько лет ты жила и дышала нашей семьей. Ты прекрасная жена. Великолепная мать. Но… Элли… – Он делает еще один тихий вдох, и его взгляд становится умоляющим. – Как бы это ни было замечательно, это не все, к чему ты стремилась, дорогая. Я знаю, что эта поездка – для Бабчи. Но… Я все же… Я все-таки надеюсь, что она и для тебя. Шанс сбросить с себя часть тяжести нашей семейной жизни, чтобы я мог подобрать ее, а ты взамен нашла бы что-то еще. Я кое-что обдумал после нашего разговора той ночью. Ни разу за всю нашу совместную жизнь ты не просила меня отложить мои дела на второй план. Что ж, я хочу, чтобы на этой неделе ты знала, каково это, чтобы ты понимала, что я действительно ценю твой труд. Возможно… однажды мы сможем разобраться во всем и в полной мере разделить это бремя. Я не знаю, как все должно выглядеть и как мы это сделаем, но я хочу быть для тебя лучшим мужем. И лучшим отцом… для… для Эдди.

Впервые за много лет он назвал Эдди уменьшительным именем. И Уэйд впервые открыто заявил, что он подвел нашего сына – и тем самым подвел меня. Вероятно, я должна быть расстроена этим признанием, тем, что он на самом деле отлично понимает, что он сделал с нами за долгие годы пренебрежения своими эмоциональными обязательствами.

Но я не расстроена.

Потому что это не новость для меня, и это не новость для Уэйда, и теперь это высказано вслух. Есть что-то исключительное в том, что ужасная ситуация прояснилась: так я снова смогу дышать. Я знаю, что будет трудно войти в самолет. Даже представить себе не могу, как буду спать сегодня ночью, зная, что я так далеко от семьи, понимая, что совсем одна.

Но Уэйд прав. Поездка необходима и мне. Некоторым образом муж дает мне шанс, которым я жадно пользуюсь, и именно так должно работать партнерство. Мы вместе делаем это для Бабчи – и для меня.

Я понятия не имею, что ждет меня в Польше. Я понятия не имею, как искать ответы, когда неизвестны вопросы, но цель этой миссии внезапно кажется сакральной.

– Иди, – говорит Уэйд и нежно целует меня в лоб. – Я люблю тебя. И я тебя не подведу. Отправляйся в свое путешествие… и постарайся немного повеселиться, хорошо?

Я должна уйти, пока слезы не захлестнули меня, я поспешно отворачиваюсь от него, крепко сжимаю ручку чемодана и направляюсь к стойке регистрации.

Глава 25

Элис

Меня беспокоил языковой барьер, учитывая, что единственные польские слова, которые я знаю, это Jen dobry, что означает «добрый день», и еще каким-то образом из моего многочасового пребывания с Бабчей в детстве я ухватила фразу: Is´c´ potty – «иди на горшок». Похоже, эти знания будут не слишком полезны на всех этапах, которые мне сегодня нужно пройти, прежде чем завтра я встречусь с Зофией. Но, миновав таможню, я нахожу водителя, встречающего меня с айпадом, на котором светятся логотип отеля и мое имя. Мужчина представляется на английском с легким акцентом.

– Приятно познакомиться, – говорит он. – Я Мартин. Долгая выдалась поездка? Давайте отвезем вас в отель.

Я устраиваюсь на заднем сиденье роскошного автомобиля последней модели и смотрю в окно, на проносящийся мимо город. Все намного современнее, чем я ожидала: я вижу великолепные кварталы, наблюдаю строительные работы, которые кажутся бесконечными. Движение сильно перегружено, даже хуже того, к которому я привыкла дома. На некоторых однополосных дорогах каким-то невероятным образом сосуществует несколько видов транспорта – автомобили, автобусы, трамваи и удивительно интенсивное пешеходное и велосипедное движение. Если бы не обилие рекламы на польском языке, я могла бы чувствовать себя почти как дома. Но по мере того, как мы продвигаемся вперед, с фасадов зданий, расположенных вдоль улиц, исчезают напоминания о современном мире. И вот я уже в окружении каменных и кирпичных построек, которые, скорее всего, выглядели так же даже сто лет назад.

Вестибюль отеля шикарен, с огромными хрустальными люстрами, свисающими с потолка, и полированными мраморными полами, и среди других гостей, толпящихся в этом пространстве, я слышу много английской речи – по-настоящему много английской речи с таким же акцентом, как у меня. Водитель вносит мою сумку, и я подхожу к стойке.

– Заселяетесь? – И снова меня приветствуют по-английски, на этот раз молодая девушка на ресепшене.

– Да, спасибо. Я Элис Майклз. У меня ранняя регистрация заезда.

– Одну минуту, – отвечает она, и ее пальцы летают по клавиатуре, затем она смотрит на меня и слегка морщится. – Извините, миссис Майклз, ваша комната еще не совсем готова.

– О, но мой гид сказала, что она подтвердила раннюю регистрацию. Я только что с ночного рейса и совсем не спала…

– Мне жаль. Это займет не слишком много времени, вероятно, еще час или два. Вы можете оставить свою сумку здесь. Почему бы вам не прогуляться, пообедать и вернуться ближе к вечеру?

Я хлопаю глазами, непонимающе глядя на нее. Все, чего я хочу сейчас, так это положить голову на подушку и немного поспать. Изучение чужого города в одиночку, скорее всего, не показалось бы мне привлекательным даже в обычный день, а когда я так устала… Черт возьми, нет!

– Но…

Она ободряюще улыбается мне и достает карту города из-под стойки, показывает:

– Вы вот тут. Старый город находится совсем рядом, и Площадь тоже. Наслаждайтесь!

Я бросаю взгляд на часы на стене и вижу, что здесь, в Кракове, без пятнадцати двенадцать, а это значит, что дома сейчас без пятнадцати шесть утра. Звонить пока нельзя, даже будь я в своей комнате, и я умираю с голоду.

Похоже, мне придется прогуляться.

На улице полно народу. Движение здесь безумное, бесконечно загруженное автомобилями, трамваями и автобусами, конкурирующими на узком уличном пространстве. Тротуар забит людьми, все они движутся в том же направлении, что и я, поэтому я вливаюсь в толпу и продолжаю свой путь. Мимо меня проезжают велосипедисты и несколько взрослых людей на скейтах и роликах. Сейчас полдень вторника, но, у меня такое чувство, будто я направляюсь на вечеринку или фестиваль. Вскоре открываются рестораны – бренды, которые мне известны, а также с незнакомыми названиями, обещающие «аутентичную польскую кухню» и даже «аутентичную американскую кухню». Меня поражает обилие ярких живых цветов вокруг. Они повсюду: в вазах на столах, в специальных ящиках для растений вдоль улицы, даже свешиваются с балконов, их несут в руках мужчины и женщины, идущие рядом. Любовь Бабчи к цветам начинает становиться мне понятной.

Я думала остановиться в первом же привлекательном месте, но просто продолжаю идти, как все, и вопреки ожиданиям вовсе не чувствую себя одинокой. Улицы выложены брусчаткой, состоящей из чуть неровных прямоугольников, аккуратным узором. Возможно, ходить здесь на каблуках было бы затруднительно, но на мне парусиновые туфли, и даже тротуар кажется мне очаровательным.

Вскоре я выхожу на широкую площадь, и становится ясно, что вся наша толпа достигла цели, потому что место просто захватывает. По периметру расположены грандиозные, богато украшенные церкви, рестораны и магазины. Повсюду молодые люди с гигантскими гирляндами воздушных шаров с гелием и тележками с лимонадом, крендельками и кофе. Какой-то юноша работает с длинными палками, обмотанными веревкой, он окунает веревку в огромное ведро с мыльной жидкостью, и когда поднимает ее, на ветру образуются гигантские пузыри, плывущие по всей площади. Ватага маленьких детей визжит и носится, подпрыгивая и пытаясь поймать их. Уличные музыканты, сидящие на подушках, поют или играют на аккордеоне или гитаре. У некоторых есть очаровательные щенки и котята, которые спокойно сидят на подушках рядом с ними, терпеливо наблюдая за работой своих хозяев. Такой великолепный солнечный день, но лучи не кусаются, и когда я выхожу на площадь, я на мгновение закрываю глаза и вдыхаю все это – солнечный свет, смех детей, бегающих по свободному от машин пространству, запах колбасок, пива и даже сигаретного дыма.

Интересно, бывала ли Бабча когда-нибудь в Кракове, бывала ли она когда-нибудь на этой площади? Интересно, выглядела ли площадь точно так же семьдесят с лишним лет назад? Здания кажутся старыми, так что, несомненно, так оно и было. Я лезу в карман за телефоном и делаю несколько быстрых случайных снимков, затем поворачиваю камеру и делаю селфи на фоне площади. Я смотрю на фотографию и не могу удержаться от улыбки, потому что выгляжу на ней измученной, но в то же время счастливой. Гордой. Восхищенной.

Я отправляю все фотографии маме и прошу ее показать Бабче, а затем иду через площадь в ресторан на открытом воздухе, огороженный ящиками для растений с красной и белой геранью по всей внешней стороне. Меню на дисплее полностью на польском языке, и я на мгновение замираю, прежде чем подойти к официанту.

– Столик на одного? – спрашивает он по-английски. Когда я удивленно киваю, он лезет под стойку и говорит: – Пожалуйста, меню.

– Благодарю. Как вы поняли, что я говорю по-английски?

– Мы предполагаем, что все говорят по-английски, пока нам не возразят. – Он пожимает плечами. – Все молодые поляки знают английский, и большинство туристов тоже, так что… все просто.

Устраиваясь за своим столиком, я планирую заказать самое безопасное блюдо, какое только смогу найти: возможно, просто бутерброд и крепкий кофе, предполагая, что с небольшим количеством кофеина я могла бы дольше не ложиться спать и еще немного исследовать город. Но, прочитав меню, не нахожу там никаких сэндвичей. Зато есть сельдь, супы, сосиски, странные куски свинины, что-то под названием «бигос»[15] и тушеное мясо, несколько страниц разновидностей вареников. И список напитков столь же декадентский – здесь есть водка, разные ви́на и пиво. Очень много пива.

– Выбрали? – интересуется официант.

Я закрываю меню.

– Да, пожалуйста, – отвечаю я. – Можно мне пива и немного вареников?

– Каких именно, мисс?

– Удивите меня, – предлагаю я, он кивает со смехом.

* * *

Вареники – это откровение, но пиво ударяет мне в голову, так что я возвращаюсь в отель довольно веселой, и к тому времени, когда добираюсь до своего номера, более чем готова вздремнуть. Сейчас дома семь тридцать утра, я забираюсь на кровать и звоню по скайпу Уэйду.

– Милая, – приветствует он меня. Когда включается камера, я вижу его сидящим за кухонным столом. Он чисто выбрит, и его волосы выглядят влажными. На нем аккуратно выглаженная деловая рубашка – обычно их глажу я, но на этой неделе у меня не хватило времени, поэтому я знаю, что ему пришлось делать это самому.

Он выглядит идеально собранным и совсем не взволнованным. Я удивлена и отчасти впечатлена.

– Привет, – говорю я.

– Ты нормально добралась?

– Ага. Я только что пообедала на Староместской площади. Это…

– Это – что? – подсказывает он, когда я замолкаю, и я неуверенно улыбаюсь.

– Знаешь, это довольно удивительный город.

Широкая улыбка расплывается на лице Уэйда, и я поражена тем, как он красив этим утром. Привычка мешает делать подобные наблюдения. Полагаю, что прямо сейчас я наслаждаюсь всеми преимуществами того, чтобы совершать что-то совершенно непривычное.

– Это здорово, дорогая. – Он явно волнуется за меня, что делает меня еще счастливее.

– У вас там все хорошо?

– О, конечно. Все в порядке, дорогая, – отвечает он и снова улыбается. – Все под контролем.

За исключением того, что в этот момент раздается звон бьющегося стекла, и беззаботная улыбка Уэйда становится панической. Он встает, и я вижу, что на нем только боксеры, а потом в комнату влетает Келли, она все еще в пижаме и кричит во всю силу своих легких, а Эдди преследует ее по пятам, сжимая свой паровозик, и рыдает. Последнее, что я вижу перед тем, как экран гаснет, – заплаканное лицо Эдди, берущего со стола телефон Уэйда.

Адреналин бурлит во мне, когда я набираю номер повторно, и Эдди отвечает после первого гудка. Он смотрит в айпад и выглядит невероятно расстроенным.

– Эдди… – шепчу я, касаясь экрана кончиком пальца.

– Эдди, я люблю тебя, – говорит он и бросает телефон обратно на стол. Он раскачивается взад-вперед и все еще виден только на краю экрана. Я вижу, что он щиплет себя за плечи.

– Все в порядке, дорогая? – возмущенно повторяю я слова мужа, а затем яростно кричу: – Уэйд Майклз! Что, черт возьми, у вас происходит?

– Все в порядке! – голос Уэйда слышится откуда-то с заднего плана. – Все под контролем, Элли, я просто…

– Мама… – Келли хватает телефон, и ее лицо заполняет экран. – Ничего не под контролем. Я же говорила тебе, что папа не готов к этому. Папа сказал, что Эдди не нужен мелатонин, поэтому Эдди почти не спал и не давал нам обоим спать полночи, и папа не мог разобраться с утюгом, поэтому прожег дыру в штанах, и мы толком не знаем, что Эдди ест в школе, и он сейчас разбил стакан, потому что папа не дал ему его чашку…

Снова борьба за телефон, затем появляется Уэйд.

– Все в порядке, – твердо повторяет он. – Все под контролем. Но сейчас нам нужно собираться в школу и на работу, так что мне придется попрощаться, и мы поговорим с тобой позже. Хорошо?

Все явно не в порядке, и желание исправить это для него почти непреодолимо. Но видеть в состоянии паники моего обычно невозмутимого мужа, который был так уверен, что это будет сродни прогулке в парке, в некотором роде приятно. Поэтому я делаю глубокий вдох, а затем спокойно спрашиваю:

– Ты дал Эдди его визуальное расписание и социальный сценарий, который я подготовила?

Он подтверждает мои худшие опасения, когда пренебрежительно отмахивается:

– Все в порядке, Элис. Все в порядке.

– Ну и ладно, – беззаботно говорю я, хотя на самом деле подозреваю, что моему мужу будет еще хуже, учитывая, что он, разумеется, не удосужился прочитать мои инструкции, так что, вероятно, понятия не имеет о том, как на этой неделе Келли проводит время после школы.

– Я наберу тебе завтра утром, примерно в это же время?

– Конечно, конечно…

Я вешаю трубку, и передо мной вспыхивает воспоминание о расстроенном лице Эдди, и я почти готова запаниковать, но пиво все еще заставляет меня чувствовать себя расслабленной и сонной, поэтому я убеждаю себя, что, возможно, могу просто отложить панику на потом. Справедливо полагая, что на самом деле я не так уж много могу сделать, чтобы помочь им прямо сейчас… Я сворачиваюсь калачиком на кровати и быстро засыпаю, а когда просыпаюсь, меня ждет сообщение от Келли:

«Мама. Я настроила обмен сообщениями на своем айпаде, чтобы мы могли поддерживать связь, пока ты в отъезде. Я скучаю по тебе и очень тебя люблю».

Я вздыхаю и печатаю:

«Келли Майклз, ты же знаешь, что тебе запрещено обмениваться текстовыми сообщениями. И разве ты не в школе?!»

Ее сообщение приходит мгновенно:

«Я обещаю, что буду писать только тебе. Да, я в школе, но я объяснила мистеру Меррику, чем занимаюсь, и он решил, что это может быть отличный географический проект с применением новейших технологий. Так ты видела что-нибудь классное? Не могла бы ты сделать для меня несколько фотографий?»

Я отправляю ей фотографии с площади, и она немедленно отвечает:

«Мамочка! Это так здорово! Мы просто говорили в классе о вдохновляющих фигурах в нашей жизни, и я собиралась рассказать о бабушке, но говорила о тебе, потому что так удивительно то, что ты делаешь. Не беспокойся об отце и Эдди. Я хотела бы сказать, что с ними все в порядке, но вместо этого я просто напомню тебе, что через несколько дней ты вернешься, и я помогу тебе навести порядок. Ха-ха. Люблю тебя, мамочка».

Я решаю сосредоточиться на той части этого сообщения, которая не вызывает у меня желания бежать домой прямо сейчас. Моя дочь действительно думает, что я вдохновляющий пример. Все, что я сделала, это просто села на чертов самолет, а Келли думает, что это потрясающе. В этом есть что-то одновременно волнующее и удручающее.

«Я тоже тебя люблю, медвежонок».

Я кладу айпад и смотрю в окно. На улице все еще светло. Я планировала пораньше лечь спать, заказав обслуживание в номер, но вдруг мне до смерти захотелось посмотреть, как выглядит площадь вечером, когда город заканчивает свой рабочий день. Я надеваю туфли, поправляю волосы и отправляюсь на очередную прогулку.

Глава 26

Алина

Когда следующим вечером часы пробили десять, Томаш предложил:

– Пойдем со мной.

Я уже почти дремала в его объятиях, но мгновенно проснулась.

– Вчера ты сказал, что это слишком опасно!

– Вчера мне пришлось посетить четыре ближайшие фермы, а затем отправиться в город, чтобы повидаться с Надей. Сегодня я иду только в соседний дом к Голашевским, ради Евы. Этот поход намного менее рискован, и я бы хотел познакомить тебя с моими друзьями.

Меньше всего на свете мне хотелось вторую ночь подряд оставаться в этом подвале без Томаша. Мы вместе выбрались из нашего укрытия и ускользнули в ночь. Луна была полной, а небо ясным, но все равно в каждой тени, мелькнувшей на горизонте, мне мерещился нацистский солдат. К тому времени, когда мы пересекли поля и подошли к дому Голашевских, меня трясло от страха.

– Я не знаю, как ты делаешь это каждую ночь, – прошептала я.

– Ты поймешь, когда увидишь ребенка, – тихо ответил он.

Дом Голашевских был намного больше нашего; почва здесь была очень плодородной, поэтому их ферма была гораздо прибыльней нашей. За несколько лет Ян пристроил к дому много помещений, и теперь тот представлял собой мешанину материалов и стилей. Томаш обошел фасад и повел меня в заднюю часть здания. Я знала планировку дома, поэтому был удивлена, увидев, где мы остановились.

– Зная, как Ян относится к евреям, не могу поверить, что он предоставил твоим друзьям свою собственную спальню, – прошептала я Томашу.

Томаш вздохнул.

– Он практически замуровал их за фальшивой стеной, любовь моя. Даже выход заблокирован: они в ловушке, если Ян не сдвинет тяжелый книжный стеллаж в своей комнате. Кроме того, как только он поселил их, он запер двери в эту часть дома, а сам перешел в старую спальню своего сына, чтобы сохранить буфер между Евой с Саулом и его пространством. Если бы я не приносил еду, они бы умерли через несколько дней. Не заблуждайся, их положение ужасно.

В памяти всплыло воспоминание о тех временах, когда я ребенком посещала дом Голашевских, до того, как отношения Яна и отца испортились. Я вспомнила, как поразилась тем, сколько у них места; особенно удивило то, что у родителей Юстины своя спальня, учитывая, что мои родители всегда спали в гостиной. Я помнила ту большую комнату, а также что-то вроде ниши в самой глубине, где когда-то стоял стеллаж. Потребовалось бы совсем немного усилий, чтобы замаскировать этот маленький закуток, но тогда там наверняка оставалось совсем крошечное пространство.

– Как ты с ними общаешься… – начала я, но Томаш поднес палец к губам и наклонился к земле. У подножия стены в пыли лежал небольшой камень.

– Мы разработали систему сигналов. Если камень здесь, я могу спокойно постучать в задвижку. Она открывается изнутри, – пробормотал он, затем встал и постучал по одной из деревянных панелей на стене. Панель задрожала и скользнула вниз, открыв в стене отверстие на уровне лица. Я впервые увидела широко раскрытые карие глаза Евы, высокие скулы и нежное лицо в форме сердечка, которое, я уверена, было бы поразительно красивым, если бы она не была такой смертельно худой. Позади нее я смогла разглядеть пространство за фальшивой стеной – как я и боялась, оно оказалось настолько маленьким, что у двоих едва хватало места, чтобы двигаться.

Однако в эту минуту показалось, что женщина не удручена своим затруднительным положением, потому что все ее внимание было приковано ко мне, и ее глаза горели.

– Томаш! Это та самая Алина? – взволнованно прошептала она.

– Да, это она, – сказал Томаш, обнял меня за плечи и крепко сжал. – Алина, познакомься с Евой Вайс.

– Привет, – пролепетала я, внезапно почувствовав смущение. – Так приятно с вами познакомиться!

В окне мелькнуло еще какое-то движение, и появился Саул, добродушно улыбающийся мне.

– Я Саул, и нам всем очень приятно, – заверил он меня, протягивая через раму ладонь для рукопожатия. Его пальцы были тонкими, одни кости, но хватка очень сильной. Темная щетина на лице резко выделялась на фоне призрачно-белой кожи. – Мы так много слышали о вас.

– Так много, – повторила Ева, бросив слегка дразнящий взгляд на Томаша. – Все эти месяцы, пока мы добирались сюда, каждый день было одно и то же: Алина такая, Алина сякая. Словно недостаточно, что парень ради вас готов пройти пешком через всю Польшу, он должен был попытаться заставить нас тоже влюбиться в вас.

Я взглянула на Томаша и слегка хихикнула, увидев смущение, отразившееся на его лице. Он оглянулся на меня и печально пожал плечами.

– Тебя не должно удивлять, что я постоянно думал о тебе, – сказал он.

Я почувствовала, как горят щёки, и прошептала:

– А я о тебе.

– Спасибо вам за все, что ваша семья сделала для нас, Алина, – внезапно пробормотал Саул.

– Это такая малость… – поспешно сказала я, совсем не кривя душой. Что бы мы ни сделали, этого недостаточно. Не для этих людей, которые оставались добрыми и сердечными, несмотря на бедственные обстоятельства, в которых они существовали. В тот момент мне было стыдно, что я не нашла способа сделать для них больше – сделать для них что-то действительно важное, кроме того, чтобы позволить Томашу приносить им крохи продуктов, которые в противном случае должны были испортиться.

– Чепуха, – сказала Ева, широко раскрыв глаза. – Вы рисковали жизнью ради нас, и еда… еда, вероятно… единственная причина… – Она внезапно прочистила горло, подняла костлявую руку. – Ну, давайте я вам лучше покажу. – Она отодвинулась от нас, выпрямилась и приподняла маленький сверток.

– Хотите подержать ее? – тихо спросила Ева.

– Я… я не очень-то умею обращаться с детьми, – призналась я.

– Просто осторожно прижмите ее к себе и поддержите ей головку – она все еще довольно слаба, – сказала женщина, передавая крошечный сверток через отверстие в стене. Младенцы, которых я раньше держала на руках, были розовыми и прелестными, их мордашки были пухленькими, а улыбки ангельскими. Тиква Вайс выглядела иначе. Ей было всего несколько месяцев, но щеки уже были впалыми, а кожа так натянута на скулах, будто между ней и лицевыми костями не было никакой жировой прослойки.

Легкость свертка казалась невозможной – я немного откинула одеяло, просто чтобы убедиться, что внутри – целый ребенок.

Она была такой маленькой – слишком маленькой, но Томаш был прав. Этот ребенок был идеальным и бесценным, и он стоил риска, на который Томаш когда-либо шел, чтобы помочь семье Вайс.

– Еще раз, как ее зовут? – переспросила я Саула и Еву.

– Она наша маленькая Тиква, – пробормотал Саул. Я вопросительно взглянула на него, и он улыбнулся. – Ее имя на иврите означает – надежда.

Я наклонилась и провела пальцем по нежному личику малышки, откинула тонкую прядь темных волос с ее лба, прижала ее к себе чуть ближе, чуть сильнее. В этот момент я поняла, что держу на руках не просто ребенка – я держу в руках единственную надежду, которая осталась у этих двоих в целом мире. Мои глаза наполнились слезами, и я быстро смахнула их. Я знала, что должна быть сильной. Моя жалость не принесла бы никакой пользы этой маленькой семье.

Глядя, как я обнимаю девочку, Томаш легонько подтолкнул меня плечом.

– Скоро настанет наша очередь, – прошептал он мне на ухо. От его горячего дыхания я затрепетала. Я на мгновение отвела взгляд от ребенка, и мы обменялись нежными улыбками.

Мы пробыли там всего пять или десять минут. Томаш опорожнил ночной горшок Саула и Евы, принес запас свежей воды на несколько дней и продукты. Почти все это время я держала Тикву на руках, пока она не стала извиваться и хныкать, и Ева предположила, что дочка проголодалась.

Когда я передавала маленький сверток обратно, мне хотелось что-нибудь сказать, что угодно. Я хотела извиниться, попросить у них прощения – не за то, что я сделала неправильно, а за все, чего я не сделала. За годы оккупации я позволила себе быть сосредоточенной только на собственном самосохранении.

Все это время я чувствовала себя беспомощной, но в ту ночь с некоторым потрясением осознала, что ошибалась. В любой момент я могла бы занять определенную позицию – как Томаш, даже как Филипе или тысячи других людей, о которых до меня доходили слухи. Но я никогда не осмеливалась протянуть руку помощи. Я еще не понимала ужасающих глубин зла нацистской программы, но каким-то образом в лунном свете той ночью я почувствовала потерю человечности, пропущенный такт в сердцебиении нашего общего существования на этой планете.

Эта малышка должна была быть пухлой, розовощекой, она должна была жить в доме, а не в мышиной норе, и когда я возвращала ее матери в ту потайную комнату, мне было стыдно за свою трусость, словно именно из-за меня они оказались там. Если бы я сделала что-либо, что угодно! Изменил бы взмах крыла бабочки ситуацию, приведшую к тому, что эта семья оказалась в ловушке за фальшивой стеной?

– Нам действительно нужно возвращаться, – виновато произнес Томаш.

– Было очень приятно познакомиться с вами. – Голос Саула звучал так тепло, что у меня защемило сердце.

– И еще раз спасибо! – искренне добавила Ева.

Я не смогла выдавить и слова, только заставила себя улыбнуться и кивнуть, но когда мы с Томашем вышли из дома, я заплакала. Томаш взял меня за руку и крепко сжал ее. Мы шли, не останавливаясь, пока не оказались в поле возле моего дома. Он посмотрел на меня сверху вниз и беспомощно вздохнул.

– Алина…

– Это неправильно.

– Знаю. Все, что мы можем сделать, это попытаться помочь им. Мы не можем изменить ход войны, и мы, конечно же, не можем изменить мир. Но в наших силах сделать для них такую малость – помочь спрятаться, принести еду, быть их друзьями. Это намного больше, чем делают некоторые наши соотечественники. Ты должна гордиться этим.

– Но ребенок… – сипло прошептала я сквозь рыдания. – Томаш, ребенок заперт там с ними, а они – легкая добыча… Нацистам достаточно услышать ее плач…

– Мы должны верить, что есть надежда, – решительно заявил Томаш. – Они сумели справиться и дошли сюда, несмотря на множество препятствий. Это кое-чего стоит, любовь моя. На самом деле… возможно, в такие времена, как сейчас, это стоит всего.

Глава 27

Алина

– Томаш…расскажи мне о своем друге – фотографе.

Было очень поздно, но я не могла заснуть. Каждый раз, закрывая глаза, я продолжала представлять худенькое личико ребенка. Томаш громко зевнул, прочистил горло и хриплым со сна голосом начал:

– Его зовут Генри Адамцевич. Он американец.

– Американец? – переспросила я. – И что же он здесь делает?

– Его родители поляки, эмигрировавшие в Америку, и он родился там. Он работает в крупной американской газете и сейчас освещает ситуацию на оккупированных территориях. Генри рассказал мне, что у него дом во Флориде, – продолжал Томаш. – Там тропики – зимы почти не бывает. А от его дома можно пешком дойти до пляжа. Ты можешь себе такое представить?

Я закрыла глаза и позволила себе минутку помечтать. Я никогда не бывала на пляже, но имела некоторое представление о том, как он выглядит. Я представила песок, воду, тепло и не смогла сдержать улыбку.

– Если ему удастся нам помочь, нам придется перевезти контрабандой несколько фотографий?

– Фотопленку. Она еще не доработана.

– А что там снято?

– В прошлый раз там были фотографии трудовых лагерей, несколько фотографий евреев в гетто, даже моя фотография на нашем холме, хочешь верь, хочешь нет. Он снял меня, когда пришел ко мне и попросил кое-что доставить.

– Я бы хотела ее увидеть.

– Уверен, что выгляжу на ней потрясающе красивым.

Я тихо рассмеялась.

– Не сомневаюсь.

– Генри сказал мне в прошлый раз, что вечно ищет курьеров, и решил, что я достаточно находчив, чтобы справиться с этой ролью. В прошлый раз у него была безвыходная ситуация. И если бы он не нашел меня… Я просто надеюсь, что ничего не поменялось. Ты действительно помолвлена с блестящим студентом-медиком, который преуспел в изучении гипсовых слепков. Я предложил спрятать пленку в гипсе на руке, где ее точно не будут искать, и он пришел в восторг от этой идеи.

– Это…

– Гениально? – закончил за меня Томаш.

Я слышала усмешку в его голосе, но только вздохнула.

– Скажи мне честно, Томаш. Насколько это рискованно?

– Ну, самый большой риск на данный момент заключается в том, что Генри уже не нуждается в нас или у него нет выходов из страны.

– Какой план был в прошлый раз, когда ты передумал ехать?

– Надя сказала мне, что они посадили мужчину, занявшего мое место, в кузов грузовика с припасами, чтобы переправить его поближе к фронту, а затем он пошел пешком. Известно, что он добрался до советской территории, но я не знаю, дошла ли фотопленка до пункта назначения.

За эти годы я слышала много историй о Советах – якобы они оккупировали одну половину Польши, в то время как нацисты оккупировали другую. Рассказы, доходившие до нас, с территории, удерживаемой Советами, были не менее страшными, чем происходящее на нашей стороне. Если план состоял в переходе на ту сторону, я подозревала, что мы собирались прыгнуть из огня да в полымя, и хрупкая надежда, зародившаяся в моей груди, начала угасать.

– И ты решил не ехать из-за меня?

– Я подумал, что, возможно, смогу уговорить Генри позволить тебе поехать со мной… Но… – Он вздохнул, поглаживая мою руку. – Представь, однажды ночью я бы неожиданно появился у твоего окна, сообщил, что я в розыске, а потом попросил тебя сбежать со мной из относительной безопасности в крайнюю опасность. Это было бы не слишком честно, и еще я подумал, что если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты ответишь «нет».

– Я бы, наверное, так и сделала, – призналась я. – Но не потому, что не хотела бы быть с тобой, просто мама и папа тогда рассчитывали на меня… – При одной мысли о родителях у меня снова перехватило горло. – Я больше не могу думать об этом, – прошептала я, сильнее прижимаясь к нему. – Расскажи мне историю. Расскажи мне о нас. – И, зная, что ему это понравится, добавила: – Расскажи мне о том, как мы, подобно Генри, живем в Америке. Рядом с пляжем, где нет зимы.

– Ладно. – Он улыбнулся, затем тихо рассмеялся. – Мы купим себе большой дом во Флориде. У нас, разумеется, будет машина.

– Разумеется.

– И я буду педиатром. А ты захочешь работать?

– Почему бы нет? – ответила я и ненадолго задумалась, прежде чем решить: – Я думаю, что буду работать в библиотеке.

– А наши дети? Как мы их назовем?

– Хм… Возможно, наш сын будет Алексеем, в честь твоего отца.

– Прекрасный выбор, – прошептал Томаш и поцеловал мои волосы.

– А что, если мы назовем нашу дочь Юлитой? В честь твоей мамы?

– Разве мы не должны почтить память и твоих родителей?

– О, у нас будут еще дети, забыл? По крайней мере, еще трое. Мы почтим память моих родителей позже.

Он тихо рассмеялся. Это был наш способ избавиться от тревоги и страха и поднять себе настроение, грезя о счастье. В тот вечер я была полна решимости отбросить свои детские мечтания, но несколько часов с Томашем – и я безоговорочно поверила в фантазию о благополучном для нас исходе. Будучи рядом с ним, даже после всего пережитого, я все еще верила, что жизнь может стать сказкой.

Потом мы заснули и, проснувшись на следующий день, провели несколько бесконечных часов в темном подвале, в уединении и покое, ожидая Генри. Казалось, нам не оставалось ничего иного, кроме как наслаждаться этими драгоценными часами, наслаждаться друг другом по-настоящему, как никогда раньше, когда у нас не было ни времени, ни возможности уединения. Мы наслаждались близостью, как едой, проводя своего рода медовый месяц, словно над нами не шла война, как будто мы действительно собирались прожить эту счастливую фантазию.

И за те два коротких дня в подвале, который меня когда-то ужасал, я уверилась раз и навсегда: счастье действительно можно найти где угодно, лишь бы Томаш был со мной.

Глава 28

Элис

Зофия намного моложе, чем я себе представляла. Она тепло здоровается со мной на английском с легким акцентом, затем ведет в ресторан, на завтрак. Энергичная официантка приветствует мою спутницу по имени, усаживает нас за столик и исчезает внутри, чтобы принести нам кофе.

– Что вы советуете здесь попробовать? – интересуюсь я у Зофии.

Она улыбается.

– Зависит от того, насколько вы отважная. Потому что я искренне рекомендую смалец[16] на свежем ржаном хлебе, хотя не слишком уверена, что ваш американский вкус по достоинству оценит это. В принципе это свиной жир. Приправленный, конечно. Довольно вкусно.

Я представляю, как ем густую студенистую массу, и не могу сдержать гримасу, но мой гид смеется и предлагает:

– Я закажу порцию себе, и вы сможете попробовать.

Она подходит к маленькой стойке, где в настоящее время без присмотра стоит кассовый аппарат, и берет два меню. Передает мне оба, но указывает на верхнее.

– А пока, может быть, закажете что-нибудь из этого меню – это американский завтрак.

Я соглашаюсь на яичницу с беконом, и пока мы ждем еду, Зофия предлагает:

– Давайте спланируем поездку в Тшебиню, – говорит она. – Это очень маленькое местечко, но мы ведь даже не знаем, что хотим выяснить, верно?

– В том-то и дело.

– Ну, вчера днем я поработала с фактами, которые вы прислали мне по электронной почте, – говорит Зофия и достает из сумки айпад. Она кладет его между нами на столешницу и загружает приложение для отображения родословной. – Большинство туристов, приезжающих сюда, не понимают, что в нашей стране очень немногие записи о рождении, смерти и браке оцифрованы или даже централизованы. Я отправилась в Тшебиню вчера днем, как только получила ваше письмо, просто чтобы разобраться с записями в муниципальном совете. Некоторые люди предпочитают сделать это самостоятельно, но у вас просто нет времени. Я сфотографировала соответствующие записи, так что вы ничего не упустили.

– Я не возражаю, – заверяю я ее. – Но мне любопытно… что именно вы искали?

– Больше всего меня интересовало, смогу ли я выяснить, кто все эти люди, – негромко говорит Зофия. – Хорошая новость в том, что мне удалось идентифицировать некоторых из них. Эмилия оказалась младшей сестрой вашего дедушки. Его родителями были Юлита и Алексей Сласки. Так вот, я не смогла найти записи о смерти Эмилии или Алексея, но известно, что Юлита умерла при родах.

Затем Зофия несколько раз касается пальцами экрана и показывает мне страницу, которая для меня выглядит, как бессмысленный набор польских слов, пока мой взгляд не выдергивает имя Па.

«Томаш Сласки, 1920 год».

– Запись о его рождении, – объясняет Зофия. Я беру айпад и молча рассматриваю страницу. Она протягивает руку и снова пролистывает экран, чтобы показать мне скан другой страницы, написанной таким же почерком. – А здесь еще одно имя – Алина Дзяк. Она родилась на несколько лет позже вашего дедушки. Ваша бабушка также упомянула Труду Рабинек – оказывается, это была старшая сестра Алины. Она вышла замуж за Матеуша Рабинека в начале 1930-х годов. Я не смогла найти записи о смерти Труды, Алины или Матеуша.

– Значит ли это, что они все еще живы?

– Алине было бы за девяносто, Труде и Матеушу далеко за сто, так что это маловероятно. Я на всякий случай проверила телефонную книгу, но безуспешно. К сожалению, в данном случае отсутствие записи о смерти не является свидетельством того, что они живы. Наши сведения о военном времени в лучшем случае обрывочны. Нацисты вели тщательный учет в концентрационных лагерях, однако многие документы были уничтожены во время освобождения, а местные муниципалитеты регистрировали все не слишком аккуратно.

– Значит, эти люди – Алина и ее сестра – были родственниками Бабчи?

– Понятия не имею. – Зофия разводит руками. – Я нигде не смогла найти записи о вашей бабушке.

– Но… – Я хмурюсь. – Она определенно родилась здесь.

– На самом деле такое маловероятно, учитывая, что нет записей о ее рождении или крещении, – возражает Зофия. Она произносит это виноватым тоном, но вместе с тем в нем слышна твердая уверенность. Я все еще размышляю над этим, а она продолжает: – Итак, теперь другая семья, которую она упомянула…

– Нет, подождите, – перебиваю я. – Бабча определенно родилась здесь. Мы мало что знаем о ее прошлом, но абсолютно точно: она родилась и жила в Тшебине. Так же, как и вся ее семья – у нее были братья и сестра, и все они родились в доме, в котором жили до войны.

Безупречные брови Зофии слегка изгибаются и ползут вверх.

– Не знаю, что вам сказать, Элис, – говорит она, осторожно пожимая плечами. – О ней нет никаких записей. Если честно, я не смогла найти ни одной записи о семье Вишневских на местном уровне. Мое единственно правдоподобное предположение состоит в том, что она родилась в другом месте и переехала сюда ребенком, это, вероятно, все объясняет. То же касается Саула, Евы и Тиквы Вайс. Вы хоть что-нибудь о них знаете?

Я все еще думаю о Бабче, потому что слишком мало знаю о ее жизни до эмиграции, но одно она ясно дала понять: до этого весь ее мир сводился к Тшебине. И я отчетливо помню, как она говорила мне, что родилась в доме, в котором выросла. Я заставляю себя сосредоточиться на вопросе Зофии.

– Нет, я никогда раньше не слышала этих имен.

– Имя Ева достаточно популярно в Польше и среди христиан, и среди евреев, имя Саул в то время было особенно популярно в еврейских семьях, а Тиква – определенно еврейское имя… То есть я имею в виду, что это еврейское слово. Этих людей тоже нет в местных списках, поэтому я попыталась найти еврейские записи о рождениях, браках и смертях в городе. К сожалению, и там я не обнаружила упоминаний ни об одном из них. Так что, скорее всего, это означает, что они тоже не были местными жителями.

– Неутешительно, – бормочу я. – Мы где-нибудь еще можем это проверить?

– Если вам неизвестен другой населенный пункт, с которым их можно связать, то нет. Я надеюсь, что Ханна отправила вас сюда не за тем, чтобы узнать о судьбе этих людей, потому что если так… это практически нереально, особенно в такие короткие сроки.

– Думаю, что не совсем так, – медленно говорю я. – Вообще-то она больше всего интересуется Па, как бы странно это ни звучало. Именно о нем она спрашивала с тех пор, как мы поняли, что она может общаться с нами с помощью айпада.

– Что мне показалось самым интересным в записях, сделанных вашей бабушкой, так это не то, что там указан Томаш, а польские слова рядом с его именем. – Она проводит кончиком пальца по словам Prosze˛ zrozum. Tomasz. – Это переводится примерно как «пожалуйста, поймите Томаша». Есть идеи, что это может означать?

– Не представляю… Я имею в виду, как я должна понимать мужчину, с которым она прожила более семидесяти лет, – человека, которого больше нет?

– Это письмо, которое вы прислали, тоже довольно интересное. Оно начинается с чего-то вроде «надеюсь, когда ты будешь читать это письмо, мы будем сидеть рядом, и ты будешь смеяться надо мной из-за моих нынешних сомнений в том, что я сумею добраться туда, где будешь ты». Затем он пишет, что война была хаосом… и жизнь полна рисков, поэтому он хочет, чтобы она знала о его чувствах. – Она поднимает глаза и тихонько смеется. – Похоже, ваш дедушка был романтиком!

– Похоже… – рассеянно повторяю я и слегка хмурюсь, потому что, пока Па серьезно не заболел, я едва ли помню, чтобы они хотя бы прикасались друг к другу. – Однако, похоже, с возрастом это прошло.

– Долгие десятилетия брака способны повлиять на мужчину. – Зофия смеется и продолжает: – Дальше некоторые слова неразборчивы. Полагаю, основная суть сводится к тому, что любовь к ней была великой движущей силой в его жизни – и что он всегда найдет дорогу к ней, если они будут разлучены, потому что они созданы друг для друга. Я не могу разглядеть, кому оно адресовано, поскольку первые несколько строк слишком блеклые, хотя, учитывая, что его написал ваш дедушка и оно принадлежит вашей бабушке, не думаю, что это большая загадка. Но вот последние несколько строк… Мне приходится догадываться, потому что местами не разобрать слов. Кажется, он говорит, что они были вместе, когда он это писал. Затем он пишет о возможном расставании… А теперь она просит нас понять Томаша… Интересно, возможно ли, что они во время войны потеряли друг друга на какое-то время, и сейчас она хочет знать, чем он занимался, пока они были в разлуке?

– Мне кажется, это совершенно невозможно.

– Если только каким-то чудом один из людей в ее списке не окажется жив и нам не удастся его найти. Вдруг он случайно обо всем знает? В противном случае мы никогда не сможем узнать что-то более или менее конкретное.

– Понимаю, что это безумие – приезжать сюда с такой мизерной информацией, но… даже немая, она может быть очень убедительной.

– Есть что-нибудь еще?

– Несколько раз она говорила: «Бабча огонь Томаш» – я просто понятия не имею, что это должно означать.

– Что ж, в этом письме он действительно говорит о том, что их любовь – это огонь, который является движущей силой в его жизни, во всяком случае, нечто подобное. Может быть, она говорит о страсти? – предполагает Зофия.

– Я об этом не подумала. На ее устройстве есть символ любви, но, вероятно, она не смогла его найти? – отвечаю я, размышляя вслух. – Конечно, наверное, так и есть.

– Одна загадка уже раскрыта! – Зофия улыбается. – Давайте поедим, а потом отправимся в Тшебиню и посмотрим, что мы там сможем обнаружить, хорошо?

Подходит официантка с двумя тарелками. Она ставит свежий хлеб и плошку со смальцем перед Зофией, а передо мной яйца и бекон. Зофия отрезает квадратный кусок хлеба, затем намазывает на него ложку свиного жира и протягивает мне.

– О, – смущаюсь я и прочищаю горло. – Я действительно не уверена…

Глаза моего гида слегка прищуриваются, когда она улыбается.

– Поверьте – это деликатес.

Я засовываю весь кусок хлеба в рот и, пока жую, с удивлением смотрю на нее. Смалец соленый и вкусный, а текстура совсем не такая тошнотворная, как я ожидала. Весь эффект от сочетания нежного жира с тяжелым хлебом усиливается, пока я жую, и вскоре я уже легко могу представить, как съедаю целую тарелку этой штуки.

– Ну? – спрашивает Зофия, продолжая улыбаться. – В другой раз мы вернемся сюда на завтрак и смалец?

Я тихо смеюсь и киваю.

– Ладно, убедили. В следующий раз – смалец.

Глава 29

Алина

Когда часы пробили шесть вечера после наших третьих суток в подвале, Томаш стал настаивать, что нужно отправиться в курятник за свежими яйцами, чтобы они не пропали даром, а я старалась убедить его остаться в нашем маленьком пузыре еще на одну ночь. И тут мы услышали, как наверху открылась дверь и чей-то голос тихо позвал:

– Томаш?

Это Генри Адамцевич нашел нас.

Томаш помог ему спуститься в подпол, затем снова закрыл люк, и впервые за два дня мы включили маленькую масляную лампу. Освещение придало нашему крохотному любовному гнездышку романтический золотистый оттенок, и я снова могла видеть Томаша. Наши глаза встретились – и взгляды без слов говорили обо всех секретах, которыми мы делились в темноте. Мы провели два великолепных дня наедине, и мне было невероятно грустно, что эти чудесные часы подошли к концу.

Генри оказался намного ниже Томаша и гораздо старше, чем я ожидала. Его польский был беглым, но с сильным акцентом, и мне потребовалось несколько минут, пока я сосредоточенно слушала его речь, прежде чем начала ее понимать.

– Так приятно наконец познакомиться с вами, Алина, – сказал он и пожал мне руку. – Томаш прекрасно отзывался о вас, и я понимал, что, должно быть, вы особенная девушка, раз он решил ради вас остаться здесь.

– Спасибо, – произнесла я, покраснев.

– Или же он был немного склонен к самоубийству, – продолжил Генри со смехом.

Я нахмурилась, но времени над этим раздумывать не было, потому что Томаш нетерпеливо сказал:

– Генри, ты с хорошими новостями? Раз ты здесь, я полагаю, у тебя они есть?

– Мы думаем, что маршрут, который мы использовали с нашим последним курьером, все еще может сработать, хотя и с некоторыми корректировками. С тех пор Восточный фронт значительно продвинулся, так что это будет более длительное путешествие, но мы надеемся вывезти вас из Польши примерно таким же образом.

– Хорошо, – Томаш кивнул.

Он наклонился вперед, потер руки, затем откинулся назад, словно волнение было слишком велико и он не мог усидеть спокойно. Наши взгляды снова встретились, и Томаш одарил меня широкой улыбкой. В тот момент я почувствовала, что детали не имеют значения – Томаш выглядел таким довольным, точно мы уже свободны и в безопасности, так что всего на секунду я почувствовала то же самое, несмотря на суровую реальность нашего положения.

– Пока ты не слишком расслабился на радостях, позволь рассказать тебе, что я предлагаю. Якуб соорудил большую деревянную коробку. Снаружи это выглядит как множество картонных коробок, сложенных друг на друга. Внутри есть место для двоих, хотя он говорит, что там будет тесно и неудобно и, скорее всего, мало места для сумок – возможно, для одного маленького чемодана с едой и водой. Вы будете находиться в самой глубокой части грузовика, так что вам придется проделать весь путь, находясь внутри коробки. Это займет по меньшей мере день – или больше, если ему придется остановиться на сон, чего он надеется избежать, но…

Мы с Томашем переглянулись. Его широкая улыбка исчезла. Он оценивал меня, убеждаясь, что я понимаю, что это значит. Никаких перерывов на туалет. Никакого уединения. Никакого дневного света. Это было бы так же плохо, как наша нынешняя ситуация в подвале, где я чувствовала себя униженной, поскольку мне приходилось пользоваться ночным горшком в его присутствии, только еще хуже, потому что, по крайней мере, здесь я могла встать, потянуться и даже пройтись, если беспокойство становилось слишком сильным.

Смогу ли я это выдержать? От одной только мысли мне стало дурно, и даже несмотря на свет лампы, стены подвала внезапно сомкнулись вокруг меня. Но я должна была быть реалистом – у меня нет другого выбора, кроме как быть отважной. Я вздернула подбородок и посмотрела прямо на Генри.

– А после этого?

– Наш водитель отвезет вас до места, где можно добраться до реки Дон. Там вас встретит местный житель с лодкой – он перевезет вас через реку. Сталин освободил плененных поляков, так что, как только вы доберетесь до другого берега и окажетесь на советской территории, технически вы будете свободны.

Потребовалось много времени, чтобы это последнее слово дошло до меня, и когда это произошло, я недоверчиво выпалила:

– Свободны?

– Свободны… – Томаш тоже повторил это, но произнес слово медленно, как будто наслаждался его вкусом на своем языке. Мы переглянулись и снова улыбнулись друг другу.

– Да, вы будете свободны, хотя, – осторожно сказал Генри, – путешествие еще не будет окончено, и вы все еще будете в лесу. После того как вы пересечете реку, вам нужно будет пешком дойти до города под названием Воронеж – он находится недалеко от Восточного фронта, но все еще под советским контролем. Там вы должны сесть на поезд, идущий до Бузулука. Мне просто нужно быть уверенным, что вы понимаете, во что ввязываетесь, друзья мои. Это будет неприятное и долгое путешествие – по меньшей мере несколько недель. Поезда переполнены вашими соотечественниками – польскими гражданами, недавно освобожденными из ГУЛАГов и трудовых лагерей. Они все отчаянно стремятся попасть в Бузулук.

– А что в Бузулуке? – спросил Томаш.

– Формируется Второй Польский дивизион, и они там тренируются. Но мы слышали, что условия там крайне тяжелые – продовольствия не хватает, широко распространены болезни, и многие польские беженцы очень страдают. Но мне нужно, чтобы вы поехали в Бузулук, потому что туда из Великобритании прибывает партия зимней одежды для польских военных. Если все сработает так, как я надеюсь, британские офицеры, доставляющие одежду, найдут вас и заберут с собой. Вас доставят в посольство США. А там уж мой брат решит, что делать дальше.

– А твой брат?..

– Он судья в Америке. У него есть связи в правительстве… Мы надеемся, что если мы сможем показать им, насколько здесь ужасно, они вмешаются. Наши усилия пока не увенчались успехом, но… возможно, этот новый фильм послужит для них мотивацией. – Он тяжело вздохнул и грустно пожал плечами. – Мы просто будем продолжать попытки. Это все, что в наших силах.

– Мы тоже сделаем все возможное, правда, Алина? – произнес Томаш, испытующе глядя на меня.

Я слабо улыбнулась и кивнула.

– Конечно, сделаем.

Весь восторг, который я испытала при мысли о грядущей свободе, теперь был серьезно омрачен рассказом Генри о предстоящем трудном пути. Он казался мне невозможным. Я ощущала, что он невозможен.

– Вот… – Генри достал из рюкзака рулон ткани и небольшую канистру, затем жестянку и несколько маленьких бутылок и передал их Томашу.

– Мне очень жаль – это все, что я смог найти. Получится ли из этого убедительный гипс?

Томаш прочитал этикетки и проверил контейнеры, поморщился.

– Здесь особенно не с чем работать.

– Ты сам прекрасно знаешь, как трудно достать медикаменты.

– Да, – пробормотал Томаш, внимательно осматривая материалы, а потом пожал плечами. – Я сделаю всё, чтобы это сработало.

– А мы не можем просто взять пленку с собой? – спросила я.

Повисло молчание, а потом Томаш тихо сказал:

– Если нас поймают, будет лучше, если пленку не обнаружат.

– И как только вы прибудете на советскую территорию, вы найдете множество отчаявшихся людей – все, что имеет возможную ценность для продажи, находится под угрозой кражи. Пленку нужно спрятать, – тихо сказал Генри. – Так вот, я купил для вас эти рубли – совсем немного, но вам, скорее всего, придется приобрести новую одежду, а еду там будет трудно достать. Возможно, вам придется проявить изобретательность, но вы более чем доказали, что способны на это. И, наконец, вам понадобятся ваши документы, чтобы получить доступ в лагерь в Бузулуке. Туда очень многие стремятся попасть, поэтому во въезде строго отказывают всем, кроме тех, кто может доказать польское гражданство. – Он взглянул на Томаша. – У вас же остались ваши документы?

– Да, мне удалось сохранить свой довоенный паспорт, – ответил Томаш, но у меня внутри все сжалось.

– О нет, – прошептала я и в панике повернулась к нему. – Мама отдала тебе мое удостоверение личности перед тем, как ее забрали?

Он покачал головой и нахмурился, а меня затрясло.

– Боже… она всегда держала его при себе, потому что мы никогда не расставались, а я все время про него забывала. Я… удостоверение личности – это все, что у меня было. У меня нет паспорта.

Генри хотел что-то сказать, но промолчал. Томаш закрыл глаза. Надежда покидала меня, на смену ей приходило отчаяние. Меня замутило. Мама хранила при себе мои документы только потому, что в первые дни оккупации я по глупости была небрежна и беспечна, несмотря на то что сама моя жизнь была в опасности. Глупая, глупая, глупая!

– Но ведь мы сможем добраться до Бузулука и без паспорта, верно? – внезапно спросил Томаш.

Генри осторожно кивнул.

– Конечно. Вы будете спрятаны в кузове грузовика. Никто не станет проверять ваши документы.

– И мне будет разрешен доступ в лагерь? С моим паспортом?

– Насколько я понимаю, да.

– Тогда, – Томаш взглянул на меня и пожал плечами, – мы доберемся до Бузулука и будем надеяться на лучшее. При наихудшем сценарии Алина просто подождет меня снаружи.

– Лагерь огромен, Томаш. Десятки тысяч людей уже находятся там. Меня беспокоит, что вы не осознаёте, как трудно будет вам обоим, если вас разделят. К тому же я успел узнать тебя достаточно хорошо, мой друг, и у меня есть тайное подозрение, что если в Бузулуке Алина останется одна за пределами лагеря, ты тоже откажешься туда входить, а это делает всю миссию бессмысленной, – резко произнес Генри, не скрывая разочарования. Он вздохнул и потер висок. – Нет, мне кажется, единственное, что я могу предпринять, – это вернуться к Наде и посмотреть, сможем ли мы раздобыть какие-нибудь фальшивые документы для Алины. Это наш единственный шанс на успех. – Томаш сжал мою руку, и я кивнула. Генри широко развел руками. – Сделать это всегда было достаточно сложно, но наша проблема усугубляется недостатком времени, потому что… Если мы следуем плану – все должно произойти завтра.

– Завтра?! – Я поперхнулась, и если раньше я чувствовала беспокойство, то теперь меня ещё сильнее тошнило от страха. Я быстро заморгала, изо всех сил сдерживая слезы. Взгляд Генри был сочувствующим.

– Мне очень жаль, Алина. Обычно Якуб ездит с сопровождающим и не может так рисковать. Сегодня нам повезло, но могут пройти месяцы, прежде чем это повторится.

– Нет, все в порядке, – заверила я и упрямо вздернула подбородок. – Со мной все будет в порядке.

– Надя в курсе всего? Она сможет позаботиться о моих друзьях, когда я уеду? – спросил Томаш. Генри кивнул, и Томаш выдохнул. – Ладно, тогда все хорошо. И все же мне нужно будет повидаться с ними – хотя бы с Евой и Саулом.

– У тебя есть такая возможность, – пробормотал Генри.

Он дал нам указания, как добраться до места встречи, находящегося недалеко от моего дома – в стороне от главной дороги, на окраине Тшебини. Он поднялся наверх и исчез, оставив нас с Томашем наедине.

– Сколько у нас времени?

– Около одиннадцати часов, – проговорил Томаш.

– А если Генри не сможет найти мне паспорт?

– Мы все равно поедем! – решительно сказал он. – Мы с тобой находчивые, любовь моя. Доберемся до лагеря и найдем способ проникнуть внутрь. Я обещаю тебе.

Я выдохнула и кивнула.

– Есть только одна вещь, кроме пальто, которая мне нужна. – Я взяла его за руку и повела в свою спальню. Отодвинула в сторону рисунки Эмилии, сложенные в ящике стола, и показала мамино кольцо.

– Мама отдала его нам. Для нашей свадьбы, – прошептала я, осторожно беря колечко. В этот момент я так живо вспомнила ту ночь, когда она подарила мне его, и как ужасно грустил Томаш, уезжающий в колледж. Та наивная Алина теперь казалась мне подругой, с которой я давно потеряла связь. Томаш нежно поцеловал меня в лоб.

– Как только мы выберемся из этой богом забытой страны, Алина, я сделаю тебя своей женой, – пообещал Томаш. – Первый же священник, которого мы увидим… Я надену это кольцо тебе на палец, и все будут знать – я твой, а ты моя.

– Оно слишком велико, я не могу его носить, нам придется найти не только священника, но и ювелира. – Я рассмеялась, но на глаза снова навернулись слезы. Я на мгновение прикрыла веки, а затем напряженно прошептала: – Если мы можем еще пять минут посидеть с лампой, я зашью его в подол своего пальто, чтобы оно не потерялось в дороге.

– У нас есть немного времени – не спеши. Осмотрись и попрощайся. Я знаю… – Он помолчал, а потом прошептал: – Любовь моя, я понимаю, как это нелегко. Я понимаю, насколько это ужасно. Если бы был какой-то другой способ…

– Мама велела бы мне перестать хандрить и приняться за дело, – решительно произнесла я. – Что ж, я могу хандрить и реветь в кузове нацистского грузовика, который, возможно, повезет нас к нашей гибели.

– Гибели?! – Томаш рассмеялся и покачал головой. – К свободе, Алина. И я буду рядом, буду обнимать тебя. Я буду обнимать тебя всю эту чертову поездку!

– Тогда я легко все это перенесу. – Я улыбнулась ему и поверила в это всем своим сердцем, сказав: – Пока ты со мной, я могу пережить все.

Глава 30

Элис

Пока мы едем в Тшебиню, Зофия дает мне урок истории – краткое изложение жизни в Польше, вплоть до распада социализма и вступления страны в Евросоюз. Я спрашиваю ее о могилах и памятниках, которые видны тут и там вдоль обочины. Какие-то из них тщательно продуманы, другие достаточно малы, и были бы почти незаметными, если бы не цветы или фонари, стоящие на земле рядом с ними.

– Некоторые из них в честь святых или Пресвятой Богородицы, – объясняет она, указывая на каменный памятник, украшенный голубыми лентами. – Вот этот, например, с недавнего фестиваля в честь Девы Марии. Другие – в память о погибших. Есть и современные, и очень, очень старые, и многие из них относятся к военному времени. В сельской местности повсюду есть могилы, а в Варшаве было еще хуже. Я видела фотографии могил, наспех сделанных прямо на улицах – ни надгробия, ни способа увековечить память человека. – Она тяжело вздыхает. – В той войне погибло шесть миллионов польских граждан. Масштабы смертей и страданий невообразимы для нашего современного сознания.

После этого мы некоторое время едем в тишине. Вскоре сворачиваем с шоссе в Тшебиню, и я сразу понимаю, что это промышленный город. Окраинные кварталы застроены крупными фабриками и предприятиями, явственно ощущается загрязнение воздуха. Когда мы подъезжаем к жилому району, Зофия мимоходом тычет указательным пальцем в сторону полуразрушенного здания слева.

– Вот единственная синагога, которая осталась здесь после войны, – говорит она. – В начале войны в городе проживало несколько тысяч евреев – четыре синагоги, процветающая община. К концу войны все они исчезли. Эта синагога не используется и находится в плачевном состоянии. Невозможно возродить сообщество, когда некому заняться восстановлением.

Я вытягиваю шею, чтобы оглянуться на синагогу, которая исчезает вдали, и я не знаю, что на это сказать. Конечно, мы проходили ту войну в школе, но никогда в деталях, и она всегда казалась не совсем реальной – она казалась слишком большой, слишком жуткой и слишком чуждой, чтобы на самом деле произойти так недавно.

Я вдруг снова вспоминаю о нежелании Бабчи и Па поделиться эпизодами из своей жизни здесь и задумываюсь обо всём, что они наверняка видели и испытали, о чём я теперь никогда не узнаю, независимо от того, насколько хорошо пройдет эта поездка. Что происходит, когда теряются подобные семейные истории? Что происходит, когда не остается никого, кто может поделиться своим опытом, или когда кто-то просто не в состоянии заставить себя поделиться им?

Не в первый раз я жалею о том, что на все мои вопросы о войне бабушка отвечала: «Это было ужасное время, я не хочу об этом говорить». Как бы мне хотелось, чтобы она сказала что-то другое! Что-нибудь большее. Может быть, если бы она смогла поделиться частью своей истории, я бы извлекла из нее уроки, я бы научила этому своих детей – мы могли бы построить лучший мир, учитывая все то тяжелое и мрачное, что она, несомненно, усвоила из тех времен.

Жилой сектор внезапно заканчивается, последний ряд домов упирается в густой участок леса, раскинувшегося на небольшом холме. Дорога резко поворачивает через лес вокруг одного склона холма, и совершенно неожиданно мы оказываемся в окружении полей. Поскольку из-за холма не видно города, кажется, что мы находимся в глуши – здесь вообще не на что смотреть, только сельскохозяйственные угодья. Есть несколько длинных, узких участков посевов, но большинство полей выглядят заброшенными – трава высокая и усыпана фиолетовыми и красными полевыми цветами. Легкий ветерок пробегает по ним, и они машут мне, словно приветствуя.

– Адрес, который она вам дала, находится недалеко по этой дороге, – объясняет Зофия. – Мы направляемся вон к тому дому слева. Довольно необычно видеть довоенный дом в этом районе… нам повезло, что он все еще там стоит.

– Потому что он такой старый?

– Нет, просто потому, что фермерские дома в этом регионе, как правило, не пережили оккупацию. Я бы предположила, что его спас строительный материал – если бы он был из кирпича, то, скорее всего, тоже бы исчез. Нацисты разобрали все кирпичные сооружения, потому что не могли производить кирпичи достаточно быстро, чтобы расширить вторую часть Освенцима – лагеря, который они называли Биркенау, – продолжает она. – Это недалеко отсюда, и я почти уверена, что эта постройка находится как раз в пределах двадцати километров, которые они обозначили для своей «зоны интересов». Они очистили фермы ото всех жителей, чтобы поставить ограждение и убедиться, что никто ненароком не увидит, что они творят в лагере. Они сделали это под видом создания огромной рабочей фермы – что в каком-то смысле было правдой: заключенные действительно обрабатывали большую часть этой земли, но… Настоящей целью было сохранение секретности.

– Я даже представить себе не могу, как можно жить в таком маленьком доме, – признаюсь я. Весь дом, вероятно, размером всего лишь с мою гостиную, возможно, даже меньше.

– Тогда было другое время. Потребности у людей были другие. – Зофия паркуется у подъездной дорожки и смотрит на меня. – Мы на месте.

Я смотрю на подъездную дорожку, на дом и лес на холме за ним и, к своему удивлению, узнаю открывшуюся передо мной сцену. Я никогда не бывала здесь раньше и ничего не знаю о жизни Бабчи во время войны, но я знаю все о ее детстве. Я слышала о лесах на холме за ее домом и о городке на другой стороне. Она рассказывала мне, что жила в очень маленьком доме с большим сараем. Она рассказывала мне, что земля была неплодородной и каменистой, и большинство их полей было на склоне.

И это именно тот вид, который сейчас открывается передо мной.

– Этот холм называется холм Тшебиня? – интересуюсь я.

Зофия наклоняет голову.

– Не думаю, что у него есть официальное название, но городок Тшебиня находится на другой стороне, так что я полагаю, что это имело бы смысл.

– Бабча крайне мало рассказывала мне о своей жизни после начала войны, но она часто вспоминала истории из своего детства… о жизни с братьями, сестрой и родителями на крошечной ферме, – говорю я. – По сути это все, что она мне описала, и здесь все в точности так, как она описала.

Выйдя из машины, я ощущаю, как во мне нарастает волна сильнейших эмоций. Есть что-то неожиданно глубокое в том, чтобы находиться здесь: в стране, которая была домом моей бабушки и местом, которое она очень любила и по которому всегда скучала. Я чувствую на себе понимающий взгляд Зофии и пытаюсь сморгнуть слезы, но одна предательски скатывается по моей щеке.

– Вас оставить? – тихо спрашивает гид.

Я прочищаю горло и качаю головой.

– Это так глупо… – бормочу я, преодолевая смущение. – Не могу до конца поверить, что я здесь. Я всегда знала бабушку как такого же человека, что и я, понимаете? Мы обе ведем одинаковую жизнь там, за океаном… А это похоже на откровение… – Я снова прочищаю горло, не уверенная, понятно ли я выражаюсь. – Это всего лишь ферма, верно? При этом невпечатляющая, и мы даже не можем быть уверены, что именно та, о которой она мне рассказывала. Не знаю, почему я так расчувствовалась.

– Вы неправильно смотрите на все это, Элис. Возможно, для кого-то другого это «всего лишь ферма», но не для вас. По вашей готовности приехать сюда ясно, что вы испытываете огромную, глубокую любовь к своей бабушке. А это место может быть частью вашей собственной истории, до сих пор скрытой от вас. Я уже помогала людям находить их предков, и порой самые незначительные вещи вызывали самые сильные чувства.

Я киваю, и еще одна слеза скатывается по моей щеке.

– Я просто жалею, что не приехала сюда в тот момент, когда она еще могла путешествовать со мной, – шепчу я и нетерпеливо смахиваю слезу со щеки. – Я хотела бы, чтобы она рассказала мне больше о своей жизни. Я хотела бы, чтобы она просто стояла здесь, рядом со мной, и говорила все то, о чем ей хотелось бы мне поведать.

Я смотрю на дом, расположенный у подножия этого странного маленького холма, обрамленный густыми зелеными лесами и потрясающим темно-синим небом, простирающимся высоко над ним. Вокруг меня густо пахнет пылью и травой, а ветерок шевелит мои волосы. Я вдыхаю этот деревенский воздух, набирая его глубоко в легкие, словно хочу сохранить память о нем, словно пытаюсь увезти его с собой в Америку.

Вокруг двора ржавый и низкий забор из сетки-рабицы, по центру которой располагаются ворота. Замок на них кажется немного излишним, поскольку перемахнуть через ограду довольно легко, и у меня такое чувство, что при небольшом давлении и петли поддадутся. Зофия подходит к воротам, выжидающе оглядывается на меня, видя, что я колеблюсь.

– Мы собираемся туда незаконно проникнуть?!

– Если вас беспокоит незаконное проникновение, возможно, вы просто зря проехали полмира. – Она смеется. Я все еще сомневаюсь, и она широким жестом обводит вокруг. – Посмотрите на эти владения, Элис. Здесь никто не живет. Скорее всего, тут все заброшено уже несколько десятилетий, и в этом нет ничего необычного. Современное поколение либо не может, либо не хочет зарабатывать на жизнь, обрабатывая такие маленькие участки, как этот, поэтому иногда земля просто стоит бесхозная. В данном случае, возможно, не осталось никого, кто мог бы после войны завладеть этой собственностью.

– На траве следы машин, – указываю я, и мой гид пожимает плечами.

– Они не такие уж свежие.

За воротами сквозь траву видно что-то вроде неровной подъездной дорожки, ведущей мимо дома. Моя попутчица права: если трава вовсю прорастает даже на ней, значит, ее вряд ли часто используют. Зофия перемахивает через ограду и идет к дому. Я все еще немного нервничаю из-за незаконного вторжения, но, похоже, у меня нет выбора.

– Здесь водятся змеи? – кричу я ей вслед, в ответ ее тихий смех разносится ветром вокруг меня. Я понимаю это как отрицание и осторожно перелезаю через забор, немного бегу трусцой, чтобы догнать Зофию. Пока мы идем, я смотрю на крошечный дом. Крыша, местами провисшая, сделана из рифленой бетонной черепицы. И хотя стены все еще выглядят достаточно прочными, чудится, что кровля может провалиться в тот момент, когда на нее с дерева упадет лист. Рядом с домом два деревянных строения – крошечный флигель позади и то, что, как я предполагаю, является сараем. Крыша сарая обрушилась вместе с одной из узких стен.

Электрические столбы на дороге обходят этот дом, и у меня есть смутное подозрение, что уборная, скорее всего, не подключена к канализации. У меня не слишком хороший глазомер, но у брата Уэйда в качестве хобби есть ферма в Вермонте, занимающая двадцать акров, здесь же, по ощущениям, вдвое меньше. Сейчас, когда я стою рядом, дом кажется совсем крошечным. Дом Бабчи и Па в Овьедо был крупнее в десять раз или даже больше. Я знаю, что раньше они жили в Америке в другом месте. Мама помнит, что провела свои детские годы в очень заурядных условиях, до того, как Па прошел медицинскую сертификацию. Но даже при этом у Бабчи, скорее всего, случился культурный шок при переходе от этой жизни к той, в которую она попала, оказавшись в США.

Я осторожно ступаю по высокой траве, пока мне не удается сделать снимок, на котором видны и дом, и сарай. Затем я отправляю его маме.

«Пожалуйста, покажи Бабче. Это первый адрес из ее списка. Мы не можем найти записи о рождении Бабчи здесь, в Тшебине, и гид думает, это может означать, что она родилась в другом месте. Но здесь все выглядит точно таким, каким она описывала дом своего детства».

В Америке сейчас шесть утра, так что я знаю: мама на пути в больницу перед работой, и я сознаю, что пройдет некоторое время, прежде чем она ответит. Мы с Зофией бродим вокруг дома порознь. Она направляется к сараю; я подхожу прямо к одному из маленьких окон в боковой стене дома, чтобы заглянуть внутрь. Трудно что-то рассмотреть сквозь рваную занавеску и пыль, налипшую на оконное стекло, но судя по тому, что я вижу, здание было разделено на несколько крошечных комнат. Когда мои глаза привыкают к темноте внутри, я вижу что-то вроде гостиной – там есть пузатая плита, диван-кровать и небольшая обеденная зона. Стол и один из стульев смещены от центра, как будто кто-то слишком резко встал после ужина и не поставил все на место.

Я вдруг задаюсь вопросом, не был ли этот дом заброшен со времен войны. Если так, то я смотрю в окно и вижу прошлое восьмидесятилетней давности. Я понятия не имею, как и почему Бабча покинула это место, но неожиданно жутко думать, что я, возможно, возвращаюсь к этому моменту ее жизни. Может быть, она сидела за этим столом в тот момент, когда ее жизнь изменилась навсегда, и, может быть, путешествие, которое она начала в тот день, закончилось Америкой и нашей семьей.

Когда я отхожу от окна, раздается звонок от мамы.

– Привет. – Я улыбаюсь в объектив камеры.

– Элис, привет, – говорит мама. – У меня здесь одна очень взволнованная старушка.

Она поворачивает телефон к Бабче, по щекам которой рекой текут слезы, а на лице такое выражение, словно я только что обнаружила Святой Грааль.

– Jen dobry, Бабча! – говорю я, и она радостно улыбается мне и неловко хлопает в ладоши. Я включаю камеру и огибаю дом вокруг, показывая ей поля, ветхий сарай и давно заросший двор. Пока иду, я отслеживаю ее реакцию на экране. Я наблюдаю за сменяющими друг друга радостью, печалью и тоской и понимаю, что мы в нужном месте.

Я не могу не представлять, что эта сцена выглядела бы совсем иначе, если бы мы совершили это путешествие вместе десять лет назад. Я бы задавала ей миллион или даже больше вопросов. И, возможно, она ответила бы на некоторые.

– Элис, – прерывает меня мама спустя несколько минут, я снова вижу на экране ее лицо. – Мне нужно попасть в контору. Значит, это все? Она кажется… – Мама отводит взгляд от камеры, снова смотрит на меня. Она пожимает плечами и улыбается, и ее внезапное одобрение совершенно ослепительно. – Ты знаешь… в это сложно поверить, однако Бабча кажется невероятно счастливой.

– Хорошо, – говорю я и лучезарно улыбаюсь ей. – Хорошо. – Помолчав, я спрашиваю, вспомнив о пропавшей записи о рождении: – Мама, она когда-нибудь говорила тебе, что родилась в доме, в котором выросла?

– Да, верно. Она, ее братья-близнецы и сестра родились дома.

Я бросаю взгляд на Зофию. Она склонила голову набок и с любопытством уставилась на айпад.

– Хм, – задумчиво бормочет Зофия. Она немного повышает голос, переспрашивая: – Вы говорите, братья-близнецы?

– Здравствуйте, – спрашивает мама, нахмурившись. – Элис, кто это?

Я настраиваю камеру так, чтобы мама могла видеть мою попутчицу, которая приветственно машет рукой и улыбается.

– Мама, познакомься с Зофией, Зофия, познакомьтесь с моей мамой – судьей Юлитой Сласки-Дэвис.

– Так приятно познакомиться с вами, Юлита, – говорит Зофия. – Скажите мне, Ханна была самой младшей в своей семье?

– Да, верно. Она часто говорила мне, что была избалованной малышкой, хотя я не думаю, что избалованность в контексте ее детства означает то же самое, что и в наше время.

– Вы знаете имена ее братьев и сестер?

Мама выглядит нехарактерно неуверенной.

– Я всегда думала, что сестру зовут Амелия, но потом мы увидели список, который она сделала для Элис на прошлой неделе, и там было написано Эмилия, так что я не совсем уверена…

– Эмилия была младшей сестрой Па, – объясняю я маме, и она вздыхает.

– Я действительно совсем не понимаю, как все это совместить. Я отчетливо помню, как она говорила, что писала своей сестре, но, возможно, я ошибаюсь…

– А имена ее родителей… – подсказывает Зофия. – Вы их знаете?

– Я помню только имя ее матери. Это определенно Фаустина. – Мама усмехается. – Католическая церковь канонизировала святую Фаустину… боже, может быть, лет двадцать назад, и Бабча была возбуждена, как ребенок в кондитерской.

– Ага… Ее матерью была Фаустина, а ее отцом был… – Зофия лезет в сумочку и достает свой айпад, затем говорит: – Бартук. Да?

Я вижу, как мама оборачивается, слышу какое-то движение за кадром. Мама хмурится.

– В чем дело, мам? Все в порядке?

– Подожди минутку, Элис, – произносит мама, и в камеру видно, что она возвращается к кровати. В ту же минуту она кладет телефон на прикроватный столик, поэтому пока я наблюдаю только потолок в больничной палате.

– Мама? Ты в порядке?

Камера дико раскачивается и на мгновение блокируется пальцем, затем сдвигается, и тогда я вижу лицо Бабчи.

– Привет, Бабча, – бормочу я по привычке. Она выглядит расстроенной и разочарованной, и я беспомощно вглядываюсь в экран. – Мам, не могла бы ты дать ей айпад? Кажется, он хочет нам что-то сказать.

– Элис, вы говорили, что она все еще понимает польский разговорный? – тихо спрашивает меня Зофия. Я киваю, и она протягивает руку к моему телефону. – Вы не возражаете, если я… можно мне?

Я передаю ей телефон, и она мягко улыбается в камеру. Затем в течение нескольких минут говорит по-польски очень медленно, явно тщательно подбирая слова. Одинокая слеза скатывается по щеке Бабчи, но она кивает. Зофия смотрит на меня и слабо улыбается.

– Что ж, вот и разгадана еще одна загадка.

– Правда?

– Алина Дзяк была младшим ребенком Фаустины и Бартука Дзяк. У них было четверо детей… дочь Труда, сыновья-близнецы и Алина. Я запомнила состав семьи только потому, что близнецы и Алина родились в короткий промежуток времени, и мне было жаль бедную Фаустину, – невесело усмехается Зофия, но тут же становится серьезной. – Элис, я только что спросила вашу бабушку, Алина ли она, и она утвердительно кивнула.

Мои глаза расширяются.

– Что? Мама! Ты это слушаешь?!

Я вижу, как мама передает Бабче айпад и забирает свой телефон обратно. Ее лицо заполняет экран, и она хмурится.

– Ее зовут Ханна, – натянуто произносит мама. – Она просто не в себе.

– Я вообще не смогла найти никаких записей о Ханне или семье с такой фамилией в этом районе, – мягко возражает Зофия маме. – И это странно. Если бы это был дом ее детства, и она, и ее братья и сестры родились здесь, существовали бы хоть какие-нибудь записи о семье Вишневски.

Мама качает головой, но потом до меня доносится электронный звук затвора камеры на заднем плане в больничной палате. Мама отводит взгляд от экрана, а затем я слышу, как айпад Бабчи говорит «Алина», и мама недоверчиво вздергивает брови. Она молча разворачивает камеру, и я вижу Бабчу, сидящую на кровати. Айпад, неловко лежащий у нее на коленях, развернут экраном к маме.

На лице Бабчи застыла маска чистой решимости, она создает на экране айпада значок для «Алины» и загружает в качестве изображения свое новое селфи. Через минуту-другую Бабча бросает на нас нетерпеливый взгляд, затем поднимает указательный палец левой руки вверх, указывает на экран, а затем тычет пальцем себе в грудь.

– Срань господня, – выпаливаю я.

– Это довольно убедительное подтверждение, – говорит Зофия.

– Нет. Я в это не верю. – Мама качает головой. Она снова поворачивает камеру и мрачно смотрит на экран. – Элис, я этого не понимаю. В этом вообще нет никакого смысла. Она что, лгала мне всю мою жизнь? Нет. Я не…

– Мам, – осторожно перебиваю я ее. – Помнишь, она хотела, чтобы ты назвала меня Алиной? Может быть, в этом есть какой-то смысл.

Мамино лицо становится напряженным. Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, затем камера снова улавливает звук айпада Бабчи.

«Алина огонь Томаш. Бабча огонь Томаш. Алина огонь Томаш».

– Господи, она расстроена, – бормочет мама. В ее взгляде, впившемся в камеру, сквозит явная досада. – Мне сейчас нужно попытаться ее успокоить. Поговорим позже, Элис. Мне нужно все это переварить.

Звонок резко обрывается, я вздыхаю и смотрю на Зофию.

– Итак, восемьдесят с лишним лет назад моя бабушка обрела фальшивую личность. Мы ведь можем такое предположить?

– Думаю, да, вполне объективный вывод.

– Есть идеи, почему она это сделала?

– Существует бесконечное количество возможных объяснений. Подделка удостоверений личности была процветающей отраслью в оккупированной Польше. – Зофия пожимает плечами. – Возможно, в какой-то момент она столкнулась с нацистами и ей пришлось скрываться. По большому счёту, нет никакой возможности об этом узнать, если только она не найдет способ рассказать нам.

Я снова оглядываю ферму. Нам здесь практически нечего делать, но я вдруг осознаю́, что совсем не готова уйти, поэтому придумываю предлог, чтобы задержаться.

– Хочу сделать еще несколько фотографий… Нужно отправить мужу и детям.

– Вы можете находиться здесь столько, сколько захотите, Элис, – с улыбкой говорит Зофия, отходя в сторону. – Не буду вам мешать и подожду в машине.

* * *

Когда я заканчиваю фотографировать окрестности старого дома Бабчи, мы с Зофией возвращаемся в город. Следующий адрес находится всего в миле от фермерского дома, в глубине узкого переулка. Когда машина сворачивает на маленькую улочку, я разглядываю высокие деревья вдоль тротуара.

– Сладкие каштаны, – объясняет мой гид. – Они растут по всему огромному парку, до конца улицы. Предполагаю, что во времена, когда ваша бабушка жила здесь, это место считалось престижным.

Тут есть несколько очень старых, очень больших зданий, и, выходя на улицу, я надеюсь, что мы направляемся к одному из них. Однако меня ждет разочарование, потому что под номером, к которому нас привел адрес из бабушкиной подсказки, стоит один из недавно модернизированных домов.

– Нам повезло с фермой, но то, что она ожидала найти здесь, похоже, давно исчезло, – говорит Зофия.

– Выходит, я мало что могу предпринять, кроме как сделать несколько фотографий, чтобы показать ей, как все выглядит сейчас, – соглашаюсь я со вздохом. Мы все равно стучим в дверь и обнаруживаем, что нынешние владельцы – молодая пара, а за последние двадцать лет дом продавался по меньшей мере дважды, поэтому женщина, открывшая дверь, понятия не имеет, зачем моей бабушке могла понадобиться его фотография. Тем не менее она общительна и дружелюбна – и как только мы объясняем цель своего визита, она любезно предлагает показать нам дом на случай, если это важно. Войдя в ультрасовременный вестибюль, мы лишь убеждаемся: всего того, что Бабча хотела бы увидеть, уже не существует.

Мы уходим с пустыми руками. Я, конечно, допускала, что такое может случиться, но все равно испытываю разочарование, особенно после того, как увидела фермерский дом и узнала настоящее имя Бабчи. Время обеда уже давно минуло, и у меня начинает урчать в животе. Зофия предлагает сделать перерыв, поэтому мы возвращаемся на городскую площадь, чтобы передохнуть.

– Давайте посмотрим, что еще принесет этот день.

Она подмигивает, когда мы приступаем к трапезе.

* * *

Пообедав, я оставляю Зофию на второй кофе, в котором она «отчаянно нуждается», и иду в ближайший переулок, чтобы уединиться и позвонить своей семье.

– Где ты, мамочка? – спрашивает Келли, снимая трубку с первым же гудком.

Связь здесь не очень хорошая, поэтому ее лицо видно не слишком четко, но даже такого изображения достаточно, чтобы я впервые почувствовала укол тоски по дому. Я отбрасываю ее и пытаюсь сохранить беззаботный тон.

– Мы находимся в маленьком городке под названием Тшебиня, где родились Бабча и Па, – объясняю я ей. – Как там у вас дела?

– О, знаешь, – щебечет она, – не волнуйся, теперь я больше помогаю папе, и он почти изучил основы. Почти. – Я пытаюсь похихикать, но смех сопровождается гримасой, и выражение лица Келли становится немного печальнее. – Мамочка, обычно, когда папа уезжает на работу, мы очень скучаем по нему, но сейчас все совсем по-другому. Я просто ужасно скучаю по тебе.

– Я тоже скучаю по тебе, медвежонок, – грустно отвечаю я.

Большие глаза Келли наполняются слезами, и она быстро-быстро моргает.

– Так, ладно, не бери в голову, – говорит она, и целую секунду ее голос звучит намного старше, чем голос десятилетней девочки, и мое сердце начинает ныть еще сильнее. Она выдыхает, а затем радостно спрашивает меня: – Ты нашла сегодня еще что-нибудь классное?

Я рассказываю ей о фермерском доме и обещаю прислать несколько фотографий. Когда Уэйд берет трубку, тоска по дому возвращается. Дома я провожу много времени, беспокоясь о том, что кажется мне разрушенным. Только сейчас, находясь на другом конце света, я четко понимаю, что кое-что все-таки уцелело. Связь между нами представляется менее яркой, чем когда-то, но Уэйд по-прежнему мой лучший друг, и я все еще глубоко, безнадежно привязана к нему.

– Привет, – ласково говорю я.

– Привет, моя милая женушка, – произносит он с улыбкой. – Как дела в гламурной Европе?

– О, роскошно, – шучу я, поворачивая камеру, чтобы показать ему вид на переулок. Когда я переключаю камеру обратно, он смеется. – Мы посетили дом детства Бабчи и позвонили маме, пока были там, чтобы Бабча смогла его увидеть. Это было удивительно – такой особенный момент, и я так рада, что смогла сделать это для нее. И знаешь что? Настоящее имя Бабчи – Алина.

– Не может быть!

– Это правда. Мама говорила мне на днях, что Бабча пыталась убедить ее назвать меня именно так, но мы даже представить не могли, почему, – сообщаю я.

– Невероятно! Есть идеи, почему она взяла другое имя, когда переехала сюда?

– Мы еще не знаем. О, кстати, Зофия восхитительна – отличный водитель и очень знающий гид. Отлично сработано.

– Спасибо. – Уэйд театрально кланяется в камеру, и мы оба замолкаем. Сегодня дома все кажется более мирным, но я нервничаю и очень хочу спросить, как поживает Эдди.

– Он в своей комнате, смотрит любимые видео, – говорит Уэйд, правильно «услышав» вопрос, который я не задала. – У него все хорошо, Элис. Вчера я привел его в офис, и он подружился с некоторыми членами моей команды.

Мои глаза расширяются.

– Правда?

– Конечно, – говорит Уэйд и пожимает плечами. – Если подумать, то мой офис своего рода идеальное место для Эдди. Я имею в виду, что есть правила, правила на основе этих правил, которые в свою очередь являются основанием для еще одних правил, и все это четко запротоколировано. Я просто дал ему руководство по безопасности для посетителей, он прочитал его, а потом весь день тихо сидел в моем кабинете и возился со своим айпадом. Затем он отправился со мной на встречу и просто сидел и играл с этой штукой – дрейдлом. Вероятно, благодаря тому, что ни одна из моих лабораторных крыс не особо разговорчива, Эдди был в некотором смысле как дома. – Уэйд, помолчав, прочищает горло и с явным трудом признается: – Заставил меня задуматься, почему я раньше не брал его с собой.

Я чувствую внезапный прилив смятения, потому что я рада такому признанию и испытываю облегчение, но одновременно негодую. В последние несколько лет я отказалась от попыток убедить Уэйда попытаться наладить отношения с Эдди, но до этого… в первые годы…

Я пыталась убедить его все это чертово время!

«Будь великодушна, Элис. Не говори этого.

Сделай это. Не делай. Скажи. Это».

– Я говорила тебе много лет назад, что ты должен как-нибудь взять его с собой в офис! Я говорила тебе, что ему понравится! Я говорила, что твоя команда поймет, но ты возразил, что это будет слишком опасно, а я… Я говорила тебе! – выпаливаю я.

Челюсть Уэйда напрягается.

– Я помню, – натянуто отвечает он. Я должна сменить тему разговора, прежде чем он перерастет в спор, но мне нужно больше информации о сыне, поэтому я пытаюсь смягчить свой тон и спрашиваю: – Он спал прошлой ночью? Он уже поел?

Теперь Уэйд смотрит в камеру немного настороженно.

– Прошлой ночью я дал ему мелатонин, так что да, он спал довольно хорошо. Иногда он спрашивал о тебе на айпаде, и Паскаль указывала ему на календарь, который ты для него сделала. – Взгляд мужа смягчается, как и его тон, и это дарит мне уверенность, в которой я отчаянно нуждаюсь. – Нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, дорогая. Все в порядке.

Все, о чем я могу думать каждую секунду разговора, это мой бедный сын, сбитый с толку моим отсутствием, спрашивающий снова и снова, но никак не способный по-настоящему понять, почему я исчезла, пока он был в школе. Как только напряжение начинает пронизывать тело, я заставляю себя подумать о том, насколько все могло быть хуже, о том, что я ожидала, что так и будет, и о тех положительных сдвигах, которые уже случились, пока я в поездке. Если бы Уэйд брал Эдди с собой на работу хотя бы изредка, когда я болею или не могу совмещать графики Эдди и Келли…

«Вся моя жизнь изменилась бы».

У меня был бы запасной план на те случаи, когда я так отчаянно нуждаюсь в его помощи.

Время от времени у меня появлялся бы шанс немного передохнуть.

У меня был бы кто-то, кто мог бы заменить меня, когда мне нужен перерыв, кто-то, с кем можно было бы разделить взлеты и падения. Это все, чего я когда-либо хотела. Я собираюсь произнести это вслух, но в самую последнюю секунду вижу кучу непривычных предметов на заднем плане.

– Уэйд, что это там на столешнице?

Уэйд оглядывается назад и пожимает плечами.

– Банки с супом.

– Почему… Уэйд, почему там шесть банок супа Эдди?

– Не знаю, Элис. Я не замечал их до сих пор. Предполагаю, что Эдди кладет их туда… – Он откашливается, затем добавляет с явным недоумением: – …по какой-то причине.

Есть только одна причина, по которой Эдди ставит суп на стол. Он делает это, когда голоден, а я запаздываю или чем-то занята, поэтому он хочет поторопить меня. Если там шесть банок супа, это, вероятно, означает, что он попросил ужин и не получил его, поэтому попытался поторопить события, достав банку. И когда это не сработало, он стал пробовать снова и снова.

– Что он ел на ужин последние два вечера, Уэйд? – требовательно спрашиваю я. Мой тон снова стал резким; та благодарность, которую я испытывала минуту назад, улетучилась. Я полностью переключаюсь в режим Матери-Тигрицы, и Уэйд это знает. Даже в слегка пикселизированном видеопотоке я вижу защитную реакцию в его взгляде.

– В первый вечер я дал ему немного еды из «Макдоналдса», которую мы заказали с Паскаль, а вчера вечером мы ели макароны с сыром.

– Сколько йогурта он съел вчера?

– Все в порядке, Элис! – огрызается Уэйд. – Он ест. Я справляюсь с этим. Попытка разнообразить рацион может пойти на пользу. Как ты думаешь, насколько полезно для него есть всю жизнь только два продукта?

– Как ты думаешь, насколько полезны «Макдоналдс» и макароны с сыром?! – восклицаю я. – Просто приготовь ему этот чертов суп! Я знала, что ты так поступишь, Уэйд! Он не ест ничего твердого или с кусочками. У него есть сенсорные…

– Послушай, не нервничай, я дам ему суп. – Тон Уэйда приобретает настойчиво-примирительный тон, поскольку он, очевидно, понимает, что напряжение, которое кипело практически все время нашего разговора, вот-вот перехлестнет через край. Даже его голос расстраивает меня сейчас, потому что мой муж не признает, что я права: он просто не хочет вступать в спор со мной, когда я нахожусь в пяти тысячах миль от дома. – Я просто не заметил, что он положил банки туда. Я подумал, что ему будет полезно попробовать разные продукты – привыкнуть к разным текстурам, чтобы его диета не была такой строгой. Он не умирает с голоду – по крайней мере, в последние два дня, и он съел кучу йогурта. Я даже убедил его съесть Go-Gurt с новой этикеткой…

– Ты не можешь вот так просто взять и изменить весь распорядок его дня, Уэйд! – нетерпеливо перебиваю я. – Я работала всю его жизнь, чтобы привести все к подходящему знаменателю.

– Элис, – говорит Уэйд невероятно тихо. – Я пытаюсь, понимаешь? Мы договорились, что ты отправишься в эту поездку, а я займусь семейными делами. Мы даже договорились, что я сделаю это по-своему. Я допустил ошибку с супом – я исправлю ее сегодня.

Быстрая деэскалация так же неприятна, как и быстрая эскалация, потому что я действительно хочу, чтобы он осознал, насколько важно, чтобы Эдди ел свой суп. Но как раз в этот момент я замечаю Зофию, выходящую из-за угла. Она смотрит в свой телефон и, кажется, не обращает на меня внимания, но она наверняка слышала хотя бы часть этого разговора, и мне неловко. Я раздуваю щеки на выдохе, на минуту отвожу взгляд от телефона, и мои глаза наполняются слезами.

– Я лучше пойду, – резко заканчиваю я нашу беседу.

– Ты не хочешь пообщаться с Эдди? – Уэйд хмурится. Я качаю головой, и по моей щеке катится слеза. Я слишком расстроена, чтобы разговаривать с Эдди, и я знаю, что Эдди увидел бы это сквозь любой фасад, который я попыталась бы выставить. Нет смысла расстраивать бедного ребенка еще больше.

– Нет. Зофия вернулась, и у нас есть дела, я действительно… возможно, мне удастся позвонить сегодня вечером.

– Хорошего дня, Элис, – произносит он, но его челюсть все еще плотно сжата.

– И тебе, Уэйд, – вторю я. Я скучала по нему, но к тому времени, как я сбрасываю звонок, я чувствую только облегчение оттого, что прощаюсь. Я невероятно расстроена, и мне требуется довольно много времени, чтобы понять: я прервала своего мужа, когда он пытался рассказать мне что-то о Go-Gurt с новым лейблом.

И теперь, когда задумываюсь об этом, я осознаю́, что в разговоре действительно прозвучало что-то об Эдди, который ел из тюбиков с новыми этикетками. Произошло то, что я со стопроцентной уверенностью считала невозможным ни при каких обстоятельствах.

Глава 31

Алина

Мы с Томашем упаковывали продукты, чтобы отнести Саулу и Еве, когда он внезапно остановился и посмотрел на меня.

– Может быть, вместо того чтобы нести им еду туда, лучше помочь им перебраться сюда? Тогда они сами смогут всем этим распоряжаться.

– Ян выпустит их? – неуверенно спросила я.

Томаш поморщился и покачал головой.

– Нет, он будет в ярости.

– А они не смогут вылезти через окошко?

– С Тиквой проблем не будет. И, возможно, нам удастся аккуратно сдвинуть еще несколько досок на стене вокруг защелки. Нам не понадобится слишком большое отверстие, чтобы вытащить Саула и Еву. Яну это точно не понравится, но если мы будем достаточно осторожны, чтобы не разбудить его, он ничего не обнаружит до утра, а к тому времени мы будем уже далеко. Я понимаю, что это временное решение проблемы, но здесь им будет намного удобнее, пусть даже всего несколько ночей. – Он помолчал, потом кивнул, очевидно, все для себя решив. – Алина, думаю, у меня все получится.

– Мои родители не будут возражать, – сказала я машинально. Томаш печально посмотрел на меня, и я прочистила горло. – Я имею в виду, если им удастся вернуться домой…

Мы решили хотя бы попытаться. У нас еще оставалось немного свободного времени, и поэтому мы отправились в этот трудный поход через поля. Когда мы подошли к задней стороне дома, Томаш прижал пальцы к губам – точно так же, как прошлой ночью. Он наклонился, чтобы проверить, есть ли камень, резко выпрямился, помрачнел и нахмурился. Он знаками дал понять, что мне нужно подождать на месте, а сам медленно завернул за угол и вдоль стены направился к передней части дома. Я осталась в дальнем углу, но высунула голову так, чтобы наблюдать за ним.

Когда он добрался до фасада, его плечи поникли. Стоило ему повернуть за следующий угол, я мельком увидела выражение его лица в лунном свете, и боль была такой яркой, что у меня перехватило дыхание. Томаш больше не пытался таиться – вместо этого он отошел от стены, подняв руку, словно тянулся к кому-то.

Я помнила, что он велел мне ждать, но больше не могла оставаться на месте. Я повторила тот же путь, который он только что совершил, осторожно ступая вдоль стены.

– Нет, Томаш… – Хриплые звуки разнеслись в безмолвном ночном воздухе. – Ты не можешь здесь находиться. Они спрашивали о тебе. Что, если они вернутся за тобой?

– Если ты думаешь, что я оставлю тебя одного разбираться с этим… – у Томаша на миг перехватило горло, – то ты глубоко ошибаешься, брат мой.

Я хотела бы остаться позади дома, но ноги меня не слушались. Они сами подтолкнули меня вперед, вслед за Томашем, и когда я добралась до угла, я глубоко вдохнула и заставила себя выглянуть из-за него.

Сначала я даже не смогла понять, что происходит. В сиянии лунного света на ступеньке крыльца, ссутулившись, сидел Саул, обмякшее тело Евы покоилось у него на коленях. Я ахнула, заметив невидящее лицо малышки Тиквы, ее крошечное тельце, плотно зажатое между телами родителей. Лицо Саула застыло в маске глубочайшей, невообразимой скорби – челюсть отвисла, глаза широко раскрыты, – и теперь, стоя ближе, я видела, как моргают его опухшие веки, и слышала его хриплое прерывистое дыхание.

– Саул, – прошептал Томаш, – что произошло?

Тот обернулся на голос Томаша, но его взгляд был рассредоточен. Он снова моргнул, покачал головой, а затем судорога сотрясла все его тело, он притянул Еву и ребенка к себе еще крепче и разразился рыданиями.

Я замерла, не в силах отвести взгляд, но слишком боялась подойти ближе. Томаш сел рядом со своим другом и положил руку ему на плечо.

– Саул, – снова сказал Томаш, и на этот раз его голос дрогнул. – Мне так жаль, мой друг. Мне так жаль…

– Нацисты знали все – даже о тебе и Наде.

Саул всхлипнул, и когда он повернулся к Томашу, я уловила на его лице всю силу страдания.

– Томаш, теперь они забрали у меня все. Мне больше не для чего жить. Беги, спасай свою жизнь, но помоги мне умереть. Пожалуйста, помоги мне умереть!

* * *

Томаш сидел на ступеньке рядом с Саулом так долго, что у меня затекли ноги, и мне пришлось опуститься на землю, но я продолжала оставаться на углу дома. Я не могла заставить себя подойти к ним – отчасти из уважения к праву Саула на скорбь, а отчасти потому, что меня мутило от вида мертвых тел и тяжелого запаха крови в воздухе.

Каждый раз, закрывая глаза, я мысленно представляла лицо малышки Тиквы, как мирно она спала, пока я держала ее на руках. Теперь, видя ее мертвое лицо, мне было невыносимо вспоминать тот чистый момент, когда девочка была надежно укрыта в моих объятиях. И хуже всего было то, что, осознавая, как мое сознание навсегда запечатлело картину убийства Алексея и нашего мэра, я знала, что теперь, став свидетелем этого ужасающего момента, никогда больше не буду прежней.

Спустя некоторое время Томаш встал и подошел ко мне. Его лицо и борода были мокрыми от слез; когда он обнимал меня, его трясло.

– Алина, – прошептал он. – Я должен кое о чем попросить тебя. Ты можешь побыть с ним?

– Побыть с ним?! – пролепетала я в ответ; мой взгляд лихорадочно метнулся к мужчине и телам, лежащим всего в нескольких футах от меня. – Куда ты идешь?

– Он весь в их крови, – прошептал Томаш. – Ему нужно переодеться, мне придется вернуться к вам домой и взять ему что-нибудь из одежды.

– Разве мы не можем пойти все вместе? Разве мы не можем взять его с собой?

– Мы должны… – Томаш осекся, опустил глаза и вновь поднял на меня… – Сначала мы должны похоронить их, любовь моя. Это самое меньшее, чего они заслуживают.

Я на минуту зажмурилась, а затем с надеждой предположила:

– Но одежда Яна внутри…

– Ян полностью ответственен за смерть жены и ребенка Саула, Алина. Я не могу предложить ему это.

Я хотела сказать «нет», и прежняя Алина так бы и поступила. Но теперь я была полна решимости повзрослеть и заставить Томаша гордиться той женщиной, которой я стала. Тем не менее было нелегко согласиться остаться наедине с мужчиной и двумя трупами, приводящими меня в ужас, находиться там, где недавно бесчинствовали нацисты, особенно учитывая вероятность того, что они могли вернуться. Я стиснула зубы и произнесла:

– Мы можем хотя бы переместить его в укрытие?

– Внутри дома… это… – Томаш помолчал, покачал головой. – Не ходи туда, любимая. Я видел все через дверь. Там полный кошмар. – Он убрал мои волосы с лица и прошептал: – Я не думаю, что они вернутся сюда сегодня вечером. Он до сих пор не в состоянии объяснить мне, что произошло, но либо они намеренно оставили его в живых, либо он каким-то образом спрятался от них. И если они все-таки вернутся, то это будет автомобиль, так что вы увидите огни или услышите двигатель задолго до того, как они приблизятся к дому. Тогда попробуйте скрыться в сарае. Хорошо?

У меня перехватило дыхание, я сильно прикусила губу и заставила себя кивнуть. Грудь сдавило от страха так, что, казалось, одно только это ощущение может лишить меня жизни. Томаш кивнул в сторону Саула, подстегивая меня. Я беззвучно застонала, заставляя себя подойти к бездыханным телам. Я приказала себе больше не смотреть на ребенка. Я твердила себе, что могу сидеть и притворяться, что его там нет.

Но у меня не получалось отвести взгляд, и пока шла, я все время смотрела на Тикву. Подойдя совсем близко, я еще сильнее ощутила запах крови. Это было невыносимо, мой желудок снова и снова скручивало спазмом. Я, изо всех сил стараясь подавить рвотный позыв, села рядом с Саулом, как это сделал Томаш.

– Саул, это Алина, – проговорила я очень мягко. – Томаш собирается принести тебе свежую одежду. А я пока побуду с тобой. Ты не один. Мы здесь.

Мужчина повернулся ко мне, и я увидела, как он пытается сосредоточить взгляд.

– Спасибо тебе за твою доброту, Алина, – выдавил он. Я кивнула, а когда отвернулась, он вдруг выпалил: – Я не знаю, схватили ли они Яна или он просто сдал нас. Но он, должно быть, рассказал им все – все! – где мы прятались, как мы выживали. Они хотели, чтобы мы предали Томаша, они сказали Еве, что отпустят ее, если она расскажет, где его найти, но она была слишком умна – моя прекрасная, замечательная жена. Тогда они выхватили Тикву из рук Евы…

– Ты не обязан мне это рассказывать, – поспешно прошептала я, но он, казалось, не слышал меня.

– …и они бросили ее на землю и выстрелили ей в грудь, потому что думали, что тогда мы заговорим. Но как же они не поняли?! Как только они застрелили ее, нам стало незачем выживать. А потом моя жена…

И тут я осознала, что он говорит вовсе не для меня. Это было повторение тех воскресных эпизодов с Эмилией на нашем крыльце. Точно так же, как маленькой Эмилии, Саулу просто нужно было рассказать кому-нибудь, что случилось с его семьей, и я оказалась единственной, кто был готов его выслушать.

– Ева была в истерике, и солдат, который держал ее… он швырнул ее о стену, и она затихла… я видел, что ее череп был… Я пытался, но… это было… не… Поэтому я надеялся, что буду следующим, и мы сможем вместе отправиться в загробную жизнь, я не дрогнул и не пытался вырваться, как только моя семья… ушла. Сержант был невероятно зол, что я не сопротивляюсь… Он велел оставить меня, сказал, что это худшее наказание – бросить меня одного медленно умирать. – Голос Саула снова сорвался. – Я умолял их застрелить меня! Я хотел быть со своей семьей! – Я не знала, что на это ответить, и все, что я могла, это обнять Саула за худые плечи, как Томаш. Он подался вперед, совершенно сломленный, и прошептал: – Как Бог, должно быть, ненавидит меня… Заставить меня вот так страдать? Конечно…

– Не смей так говорить! – с жаром возразила я, и Саул вздрогнул, будто только что заметил мое присутствие. Мне было жаль говорить с ним так резко, но я слишком хорошо знала, что единственный способ выжить во тьме – вцепиться в остатки надежды. Я ничего не могла сделать для Саула, только обнять его и напомнить, что кое-что у него все-таки оставалось – его вера. – Ты должен верить: раз Бог позволил тебе выжить – для этого есть какая-то причина. Ты должен верить, что тебе еще предстоит потрудиться на этой земле, прежде чем тебя отпустят в другой мир. Держись крепче за то, что у тебя осталось, Саул Вайс. И если все, что у тебя сейчас есть, это вера, цепляйся за нее из последних сил! Ты слышишь?!

Он заморгал, глядя на меня. На минуту мне показалось, что я зашла слишком далеко, и меня охватило сильное сожаление. Кто я такая, чтобы так резко говорить с этим евреем о его вере – в тот самый момент, когда у него на руках остывающие тела всей его семьи? Прерывистое дыхание Саула становилось все тяжелее и быстрее, но затем он коротко кивнул, повернул голову в сторону полей и прикрыл глаза.

Вереница слов на неизвестном мне языке сорвалась с его губ. Однако в тот момент традиции не имели значения – глубина его потери сгладила все наши различия. Мы не были евреем и католичкой, мы даже не были мужчиной и женщиной – мы были просто двумя человеческими существами, скорбящими из-за бесчеловечного поступка.

Я крепко зажмурилась, чтобы не видеть лицо ребенка, лежащего рядом, и склонила голову, пока мы с Саулом вместе молились.

* * *

Томаш был очень спокоен, когда вернулся, неся два полных ведра с припасами и одежду для Саула. Он высыпал припасы на землю, затем наполнил ведра водой у ближайшего колодца. Пока я сидела на некотором расстоянии, оставив их наедине, мой замечательный Томаш вместе с Саулом омыл тела и помог Саулу помыться и одеться.

Саул настаивал на том, чтобы самому вырыть могилу, но он был слишком слаб, и в конце концов ему пришлось принять помощь. Он двигался с видимым трудом, пока совершенно не обессилел, и тогда Томаш заменил его: работал яростно, пока друг не отдохнул и не был готов продолжить. Не было времени заботиться о глубине и аккуратности. Они просто стремились дать Еве и малышке Тикве достойное место для упокоения.

Первой Саул отнес в могилу свою жену. Он был почти спокоен, когда осторожно опустил ее в землю и нежно заговорил с ней, поцеловал в лоб. Спокойствие покинуло его, когда Томаш передал ему тело малышки. Саул снова начал причитать, громко и безутешно. Он положил ребенка Еве на грудь, затем осторожно обвил руками жены крошечное тельце их дочери. В самую последнюю минуту Саул снова наклонился и снял с ноги Тиквы маленькую кожаную туфельку. Наблюдая, с каким трудом этот человек отрывается от семьи, которую оставляет в земле, я понимала, как отчаянно ему хочется остаться с ними.

После того как Томаш засыпал могилу, Саул опустился на колени и стал громко молиться, сотрясаясь от рыданий, прижимая к груди туфельку.

Томаш вытер глаза и бросился ко мне. Мы обнялись, и он прохрипел:

– У нас мало времени.

– Знаю, – прошептала я в ответ. – Но… мы не можем оставить его здесь. Есть еще кто-нибудь, к кому мы можем его отвести? – Томаш отступил на шаг и уставился на меня. – Нет, – выпалила я. – Нет, Томаш. Мы не можем здесь оставаться! Ты сам сказал, что если мы останемся…

– Я и не предлагаю остаться, – прервал он меня. – Это слишком опасно для тебя: они знают твое имя, они знают, как ты выглядишь. Ты не можешь остаться, Алина. Я не собираюсь сидеть и смотреть, пока…

– Но они знают, кто ты! – воскликнула я. – Разве ты не слышал, что сказал Саул? Именно поэтому мы должны уйти.

– Они знают, кто я, а это значит, что только вопрос времени, когда они выяснят, кто такая Эмилия, – резко сказал Томаш. Я не думала об этом, и когда он произнес эти слова, у меня внутри все сжалось. – Я должен предупредить своих друзей, чтобы они тоже бежали. Я должен предупредить твою сестру и доставить Эмилию в безопасное место. Но… – Он схватил меня за плечи, крепко прижал к себе и, пристально глядя на меня, прошептал: – Алина, ты должна уйти. Мы не можем упустить такую возможность.

– Что?! Нет! Я не могу уйти одна, Томаш! – воскликнула я потрясенно, но его прекрасные зеленые глаза умоляли меня, а голос сорвался на рыдание.

– Знаю… знаю, что уже прошу слишком многого, и все же я попрошу тебя о большем.

Я непонимающе уставилась на него, а его взгляд метнулся к Саулу, все еще рыдающему на коленях у могилы.

– Томаш…

– Он слаб. Он в шоке. Тебе придется поддерживать его, если не физически, то эмоционально. Но ты увидишь, однажды он оправится. Он профессионал – превосходный специалист с огромным багажом знаний и навыками… он может сделать так много хорошего! Он может помочь сотням, может быть, тысячам людей. С моей стороны было бы непростительно уйти сегодня вечером, когда он может сделать это вместо меня.

– Нет! Не проси меня об этом! Я не могу…

– Пожалуйста, moje wszystko!

– Я не могу уйти без тебя!

– Я умоляю тебя, Алина, – проговорил Томаш. Он все еще смотрел на меня сверху вниз с тем же напряженным выражением, но я услышала, как изменился его тон. Он принял решение, и ничто из того, что я могла бы сказать, не изменило бы его.

– Как ты вообще это представляешь? У него есть документы, удостоверяющие личность? Разве это не еврейские документы? Примут ли его с ними в лагерь?

– Мы не можем так рисковать, – пробормотал Томаш. Он мягко отпустил меня и полез в карман своих брюк. Затем осторожно вытащил удостоверение и открыл, чтобы показать мне. В свете луны я увидела его потрепанный паспорт. На странице была приклеена его крошечная фотография, но истрепанная и такая темная, что даже я, возможно, никогда бы его не узнала. – Это было еще до того, как я поступил в колледж, когда отец брал меня с собой на каникулы. Конечно, в лагере ни за что не заметят разницы. Теперь, когда у нас обоих есть борода, ни один из нас не похож на это фото. Его волосы чернее, но фотография такая темная… Я уверен, что он сможет пройти. Я уверен в этом!

– Я не хочу этого делать, – выдохнула я.

– Это не навсегда, – успокоил меня Томаш, помолчал и тяжело вздохнул. – Как только мои друзья будут в безопасности, как только Эмилия и твоя сестра будут в безопасности – я найду способ прийти за тобой. Генри устроит так, чтобы я получил фальшивые документы, и мы встретимся в Бузулуке.

К тому времени мы оба рыдали, цепляясь друг за друга, и каждый из нас отчаянно пытался переубедить другого:

– Я недостаточно сильная, чтобы сделать это! Я недостаточно храбрая! Я не слишком умна…

– Ты именно такая, Алина Дзяк, и даже больше! – яростно возразил Томаш. – Ты – огонь, который заставляет мое сердце биться, и топливо, которое питает мои мечты даже во время этой войны. Ты – мое все. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, и именно по этой причине я доверяю тебе и умоляю сегодня вечером отвезти этого человека в безопасное место.

Я не могла сказать ему «нет». Я отчаянно хотела отказаться, сослаться на слабость, упереться ногами в землю своей родины и крепко прижаться к Томашу, даже если это означало бы смерть.

Но я не могла его подвести. Я не могла его разочаровать. И даже в то время я понимала, что Томаш должен так поступить. Прежде чем мы смогли начать нашу жизнь заново, он просто должен был снять с себя вину за то, что вступил в вермахт в Варшаве. Учитывая глубину потери и те обстоятельства, с которыми сейчас столкнулся Саул, Томаш не мог устоять перед возможностью предложить выход из ада человеку, который когда-то сделал то же самое для него.

– Пожалуйста, moje wszystko! – прошептал Томаш. – Пожалуйста. – Я обхватила его голову ладонями и поцеловала в губы, и этот поцелуй сказал все, что не было времени сказать словами. – Мы всегда найдем дорогу друг к другу, Алина, – выдохнул он, когда мы оторвались друг от друга. – Наша любовь больше, чем эта война, – я обещаю тебе это.

Глава 32

Элис

Следующий адрес Бабчи приводит нас в медицинскую клинику, расположенную в огромном историческом здании на пересечении двух тихих улиц. Здание любовно и щедро отреставрировано – у входной двери есть пандус для инвалидных колясок и автоматическая раздвижная стеклянная дверь. Зофия сообщает, что на большой вывеске над дверью просто написано «Медицинская клиника Тшебини», и в списке врачей, перечисленных на вывеске, нет фамилии Сласки.

– Это было бы слишком просто. – Она смеется.

Но мой взгляд цепляет бронзовую табличку рядом с входной дверью, потому что, хотя она написана на польском языке, одно слово мне понятно, и это именно Сласки.

– Вообще-то… – Я усмехаюсь и указываю на табличку.

Глаза Зофии расширяются, она негромко читает:

– В память о докторе Алексее Сласки, лидере и мужественном человеке, 1939 год. – На лице моего гида появляется грустная улыбка. – Хм. Возможно, мы все-таки на правильном пути.

Я делаю несколько фотографий мемориальной доски и здания, затем следую за Зофией в дверь и осматриваю интерьер. Сейчас середина дня, и в креслах для пациентов расположились только два человека. За стойкой регистрации сидят молодая женщина и мужчина. Молодой человек разговаривает по телефону, но когда мы входим в помещение, женщина снимает наушники и смотрит на меня так пристально, что мне становится не по себе. Интересно, что такого в моей внешности, что выдает во мне чужака? Мы подходим к стойке, Зофия приветствует администраторов по-польски, затем представляет меня и снова переходит на английский:

– Элис приехала из Соединенных Штатов, исследует историю своей семьи. Мы полагаем, что Алексей Сласки мог быть ее прадедом…

– Боюсь, это невозможно, – перебивает Зофию молодая женщина, одаривая нас вежливой, немного виноватой улыбкой.

– Почему вы в этом так уверены? – Моя спутница хмурится.

– Потому что Алексей Сласки был моим прадедом, а моя бабушка была его единственным ребенком.

Поначалу я не уверена, разочарована я или озадачена, но быстро решаю, что все-таки озадачена, и поэтому уточняю:

– Вашу бабушку звали Эмилией?

Глаза женщины расширяются, и она осторожно соглашается:

– Да, ее зовут…

– Хорошо, – нетерпеливо говорю я, и мое сердце начинает биться быстрее, когда я понимаю, что мы наткнулись на кого-то из списка Бабчи. И женщина сказала «зовут», а не «звали», значит… Эмилия жива! – Это фантастика! Я действительно надеялась, что мы сможем разыскать ее…

– Возможно, нам следует поговорить наедине, – бормочет женщина. Она встает и указывает в сторону коридора. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы входим в небольшую комнату для совещаний, и она закрывает за нами дверь. Женщина все еще улыбается той же вежливой улыбкой, но она скрестила руки на груди и слегка прищурилась.

– Чего именно вы хотите от Эмилии? – прямо спрашивает она меня. – Денег?

– О, нет, – поспешно возражаю я, качая головой. – Я просто хочу пообщаться с ней. Томаш Сласки был ее братом и моим дедушкой.

Теперь намек на подозрение во взгляде женщины становится более заметным.

– Мне действительно жаль, но это невозможно.

Я смущенно улыбаюсь и пытаюсь возразить:

– Это определенно так…

– Я не знаю, откуда вы черпаете информацию, но Томаш Сласки умер в сорок втором году, – мягко перебивает она меня. Я обмениваюсь растерянным взглядом с Зофией. – Я совершенно уверена в этом, потому что мы с бабушкой иногда навещаем его могилу.

– Но… – Яркие и живые воспоминания всплывают в моем сознании. Я думаю о нежных объятиях моего дедушки и о том, как его редкие взрывы смеха могли осветить комнату. Он был более живым, чем кто-либо из моих знакомых, исключительно оттого, как он обнимал жизнь, словно постоянно искал возможность что-то изменить или подарить любовь. Но стоящая передо мной молодая женщина этого не знает, и сейчас она смотрит на меня с явным сочувствием.

– Томаш – не такое уж редкое имя в Польше, как и фамилия Сласки. Я думаю, речь идет о другой семье.

– Но вашу прабабушку звали Юлита, верно? – подсказывает Зофия.

– Да, но…

– Я не совсем понимаю, где произошла путаница, но убеждена, что у нас точные факты, – говорит Зофия. – Я сама провела исследование семейной истории. Алексей и Юлита Сласки определенно были родителями Томаша Сласки, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, и он приходится Элис дедушкой.

– Мне очень жаль, – говорит женщина, теперь принимая оборонительную позицию, – но я тоже не могу ошибаться, уж точно не в этом.

Я начинаю понемногу отчаиваться, поэтому пробую другой подход:

– Как вас зовут?

– Лия Трушен.

– Мне действительно очень приятно познакомиться с вами, Лия, – тихо говорю я, надеясь вернуть разговор в спокойное русло и рассеять начинающее нарастать странное напряжение. – Дело в том… моей бабушке сейчас девяносто пять, и она не совсем здорова. Она покинула Польшу во время войны и так и не смогла вернуться. Мама думает, что бабушка посылала Эмилии письма, может быть, даже сотни писем за эти годы, пытаясь вернуть потерянные связи, как только война закончилась. Мы не совсем уверены, чего именно она хотела, но, похоже, это было очень важно для нее.

– Эмилия тоже очень стара и тоже плохо себя чувствует, – тихо говорит Лия. – Я думаю, вы понимаете, почему я не хочу ее расстраивать. Если она не отвечала на письма вашей бабушки, тому должна быть какая-то причина.

Лия очень старается быть вежливой – во всяком случае, ее взгляд умоляет меня о понимании. И я понимаю ее желание защитить свою бабушку – возможно, лучше, чем большинство, но это не значит, что я могу все это так просто оставить.

– Возможно, они могли бы просто поговорить по телефону…

– Эмилия очень слаба… – говорит Лия теперь немного тверже.

– Может быть… – Я чувствую, что ситуация ускользает от меня, поэтому пытаюсь уговорить Лию. – Я тоже не хочу расстраивать вашу бабушку – это было бы ужасно. Но если бы вы могли сказать ей о моей бабушке, возможно, ей стало бы интересно…

– Как зовут вашу бабушку?

– Ханна Сласки, – говорю я по привычке.

Однако Зофия произносит одновременно со мной:

– До замужества она была Алиной Дзяк.

– Алина или Ханна? – Лия смотрит на нас, уже совсем не скрывая подозрения.

– Это сложно, – вздыхаю я, затем вкратце рассказываю об утренних событиях. – Дело в том, что Эмилия может знать ее не как Ханну, а как Алину. Но она определенно Сласки. Фамилия, в которой мы уверены, потому что она взяла ее, когда вышла замуж за Па.

– Ну, в таком случае она была бы Алиной Слакса, если бы вышла замуж за поляка, – замечает Лия. Я в замешательстве смотрю на Зофию, и та кивает:

– Ну да. В Польше принято менять некоторые суффиксы для обозначения пола – женская фамилия должна звучать «Слакса», а не «Сласки». Но я постоянно вижу несоответствие в фамилиях американских клиентов – эти тонкости, как правило, не сохраняются в эмиграции.

– В любом случае это не имеет значения – я не знаю ее ни под одним именем. Я уверена, что моя бабушка никогда не упоминала о ней. – Лия вздыхает. – Я все еще думаю, что вы пришли не в ту семью или даже, как вариант, не в тот город.

– Нет, моя бабушка определенно называла Тшебиню, и мы даже нашли дом ее детства. Кроме того, все остальные детали совпадают, – настаиваю я. Я смотрю на Зофию, перепроверяю: – Или я что-то упустила?

– Нет, все сходится, – говорит Зофия, хмуро глядя на Лию. – Элис и я совершенно уверены в точности наших фактов. Может быть, сбой где-то на вашей стороне?

– Безусловно, вы понимаете, как мне было бы неприятно пойти к своей восьмидесятипятилетней бабушке и сказать ей, что какая-то американка думает, что ее любимый старший брат прожил на семьдесят пять лет дольше, чем на самом деле.

Лия не то чтобы груба, и она не вышвыривает нас из здания, не совсем так. Но как бы то ни было, мы быстро оказываемся снова на солнечной улице.

– Семья, должно быть, богатая, – задумчиво произносит Зофия.

– Но мы же сказали ей, что нам не нужны деньги, – беспомощно говорю я.

Гид пожимает плечами.

– Если вы внучка Томаша, возможно, он имел право на долю того наследства, которое оставил Алексей. И если доля существенная, понятно, что Лия нервничает из-за последствий для ее семьи. – Зофия оглядывается на больницу. – Меня бы не удивило, если она выдумала историю о могиле только потому, что это дает ей повод отказаться от сотрудничества с нами.

– Как нам с этим разобраться?

Зофия задумчиво замолкает, медленно качает головой.

– Ну, записи о рождении были чистыми. В тот период в этом приходе родился только один Томаш Сласки, это следует по крайней мере из того, что мне удалось увидеть. Насколько я понимаю, единственное, что мы можем прояснить, это история Лии.

– Может быть, у нее действительно другая семья, просто с похожими именами.

– В таком крошечном городке, как этот, каковы шансы, что найдутся два Алексея Сласки, которые женились на Юлитах, а затем обе пары родили детей по имени Эмилия и Томаш?

– Ну… – нерешительно тяну я, – насколько распространены эти имена?

– Не слишком. – Зофия смеется.

Я колеблюсь, оглядываясь на двери. Затем выпрямляюсь и говорю:

– Ждите здесь. А если на этот раз она вышвырнет меня, постарайтесь поймать меня до того, как я упаду на булыжники мостовой.

Я возвращаюсь к стойке, где Лия и молодой человек, склонившись друг к другу, яростно шепчутся. Они замечают меня, только когда я подхожу совсем близко, наклоняюсь и говорю:

– Лия, я понимаю, что вы хотите защитить свою бабушку. Я бы, наверное, сделала то же самое. Но моей бабушке осталось недолго, и она послала меня сюда на эту охоту за дикими гусями, и она определенно что-то ищет. Меня просто не отпускает мысль, что Эмилия могла бы пролить некоторый свет на ситуацию – и кто знает? Возможно, эта путаница – просто часть головоломки. Так что, может быть, вы хотя бы подумаете о том, чтобы поговорить с ней? Просто скажите ей, что Алина Дзяк или Ханна Вишневски пытается связаться с ней, это все, о чем я прошу. И… – Лия пристально смотрит на меня, но я тянусь через стол, беру ручку и стикер, записываю свое имя и номер мобильного телефона. – Я здесь еще на несколько дней, – говорю я. – Звоните мне в любое время.

Лия колеблется, но когда я выдерживаю ее пристальный взгляд, она в конце концов кивает. Я выдыхаю слова благодарности, затем быстро разворачиваюсь на каблуках и ухожу, пока она не передумала. Я нахожу Зофию прислонившейся к стене клиники. Она настороженно смотрит на меня, затем смеется.

– Что, черт возьми, вы ей сказали?

– У меня сложилось ощущение, что она захлопнула дверь у нас перед носом, – признаюсь я. – Поэтому я постаралась просунуть в щель свой ботинок и убедиться, что если она передумает, у нее будет способ связаться со мной. Это все, что я могу сделать, верно?

* * *

Позже тем же вечером, после ужина и бокала вина в ресторане отеля я беру трубку и звоню маме. Она едет в больницу, когда ее настигает мой звонок, и ее приветствие кажется необычно сдержанным.

– Привет, Элис.

– Привет, мам. Как прошел день?

– Хорошо, – говорит она, но голос звучит отстраненно.

– С Бабчой все в порядке?

– О, все в порядке. Я просто устала… немного обескуражена всей этой историей с ее секретной личностью. Я не понимаю, почему она не сказала мне, что сменила имя, – вздыхает мама.

– Ясно, – бормочу я. – Мне жаль, мам. Я не знаю, что сказать.

– Я просто надеюсь, что она достаточно оправится, чтобы объясниться. Я подумала, что твоя подруга-переводчик могла бы спросить ее об этом, но не вижу смысла, потому что как она расскажет нам, что произошло, если она не может говорить? Есть миллион причин, по которым она могла сменить имя, так что мы никогда не догадаемся, и у AAК точно нет кнопки для этого. – Мама замолкает, откашливается и спрашивает: – Как проходит путешествие по Польше?

– Хорошо. Мы выяснили, что Эмилия Сласки все еще жива. Сегодня мы нашли ее внучку, которую зовут Лия. Думаю, это просто сокращение от имени ее бабушки.

– То есть ты сможешь поговорить с этой Эмилией? И возможно, она расскажет нам, что случилось с Бабчой?

– Откровенно говоря, произошло нечто странное. Лия настаивает, что брат Эмилии Томаш умер в сорок втором году, но… ну, очевидно же, что это не так!

– Значит, какая-то путаница?

– Да, определенно, – соглашаюсь я. – Зофия, похоже, считает, что Лия заподозрила во мне охотницу за ее наследством или что-то в этом роде и пытается защитить свою семью, хотя… – Помолчав, я неохотно признаю: – Честно говоря, моя интуиция подсказывает, что дело не только в этом.

– Что ж, иногда нужно доверять своей интуиции, – тихо говорит мама. – И, Элис, учитывая, что ты в Польше, несмотря на мое… ненавязчивое неодобрение… – Я фыркаю и слышу улыбку в ее голосе, когда она продолжает: – Подозреваю, ты уже знаешь это, но я все равно собираюсь напомнить. Не забывай, что порой недостаточно просто стучаться в дверь.

– Что еще можно предпринять в таком деле, как это?

– Иногда, если ты хочешь чего-то достаточно сильно, ты должна выломать эту чертову дверь.

– Если бы я собиралась сделать мотивационный плакат Юлиты Сласки-Дэвис, слоган был бы именно таким. – Я про себя улыбаюсь. Мама смеется:

– Чертовски верно, дочка. Я подъехала к больнице, так что мне пора идти. Поговорим завтра?

– Хорошо, спасибо.

Даже попрощавшись с мамой, я продолжаю думать о ее совете. Дома я не менее решительна, чем мама, когда речь о для помощи и поддержке Эдди, но когда дело доходит до общения с мужчиной, с которым я делю постель, это совсем другая история. Меня определенно воспитывали так, чтобы решать проблемы прямолинейно. Поэтому я совершенно не понимаю, как мне удалось вляпаться в ситуацию, когда в моем собственном доме так много невысказанного. Но я всегда наполняю ванну, выигрывая немного времени, чтобы подумать, вместо того чтобы незамедлительно докричаться до Уэйда.

Когда я нахожусь дома, в повседневной рутине, у меня никогда не хватает сил и желания побыть беспристрастным наблюдателем за динамикой нашей семьи, однако теперь я начинаю размышлять о моделях, в которые мы сами себя загнали. Я думаю о негодовании, которое я испытываю по отношению к Уэйду. Ужасное чувство, смешанное с виной и растерянностью, потому что я нахожусь в крайне двусмысленном положении. С одной стороны, дома все держится на мне, вся наша семья, но с другой стороны, финансово я всецело завишу от мужа. Конечно, я никогда не претендовала на роль основного добытчика, но уж контролировать бюджет и распоряжаться им я точно была бы в состоянии наравне с Уэйдом. Я думаю о том, как я позволяла этому напряжению тлеть так долго. Я совсем не робкая женщина, так почему же дома я не была более напористой? Почему я не форсировала проблему разобщенности Уэйда с Эдди? Почему я не потребовала равного вклада в воспитании детей?

Я в ужасе от того, что́ могу потерять, если сделаю это.

Может быть, я слишком сильно цепляюсь за то, что мне подвластно: за рутинные правила, которые я сама и установила для Эдди, за домашние дела, которые мне нравится выполнять именно так, – потому что глубже, масштабнее и шире в моей жизни происходят вещи, которые я контролировать не в состоянии. Я изматываю себя, пытаясь контролировать мир, который существует вокруг моего сына, потому что я вообще не могу его изменить.

Я не могу вылечить Эдди, потому что Эдди не болен. Он просто другой, и он будет таким всегда, потому что он такой, какой есть. Так будет выглядеть моя жизнь – возможно, до самой старости, потому что Келли однажды вырастет и уйдет из дома, но Эдди никогда не будет жить самостоятельно.

Я не тосковала о той несостоявшейся жизни, о которой когда-то мечтала, и уж точно не тосковала о сыне, каким представляла его себе еще до того, как забеременела. Я сразу же приняла того сына, который у меня родился, и мой механизм преодоления этой ситуации абсолютно противоположен тому, что использует Уэйд.

Меня накрывает волна такой сильной тоски, что глаза наполняются слезами. Мне хочется бежать в аэропорт и лететь домой прямо сейчас, обнять мужа и детей и крепко-крепко прижать их всех к себе, чтобы они никогда не смогли ускользнуть. Да, даже Уэйда – может быть, особенно Уэйда. Мы с ним действительно нуждаемся друг в друге, чтобы достичь какого-то баланса.

Я не могу дождаться, когда услышу голос Уэйда и смогу снять затянувшееся напряжение, прежде чем лечь спать. Сейчас в Кракове десять вечера – это значит, что дома четыре часа дня, и поскольку сегодня среда, они с Эдди должны быть в просмотровом зале балетной школы и наблюдать за занятиями Келли. Я звоню, но как только связь установлена, я понимаю, что они не в балетной школе.

– Уэйд? – спрашиваю я удивленно.

– Эдди, я люблю тебя, – вторит Эдди с удивлением и восторгом в голосе. Телефон немного сдвигается, и его лицо заполняет экран. Он пристально смотрит в него, поднося слишком близко.

Эдди выглядит блаженно счастливым – его большие зеленые глаза буквально светятся радостью. Эдди выглядит так, словно ему только что сделали какой-то безумно волшебный подарок. Эдди выглядит так, словно мой звонок – глазурь на и без того невероятном торте. Пока я перевариваю все это, я внезапно узнаю кирпичную стену позади него.

– Привет, детка, – тихо говорю я. – Папа отвез тебя на вокзал, да?

– Привет, Элис, – говорит Уэйд за кадром. – Да, мы решили, что нет особого смысла смотреть занятия Паскаль, поэтому пошли прогуляться. Как только мы добрались до квартала возле станции, Эдди включил автопилот и практически притащил меня сюда, так что я предполагаю, что ты тоже иногда это делаешь.

Я бы никогда не взяла Эдди на такую спонтанную прогулку, как эта. Я бы никогда так не рискнула. Что, если мы столкнемся с ситуацией, когда у него случится срыв? Что, если он сбежит? Я планирую свои прогулки с Эдди, как учителя планируют экскурсии: я стараюсь предусмотреть все, я заношу их в его визуальное расписание, я учитываю риски, я составляю планы на случай непредвиденных обстоятельств.

Но это означает, что я никогда не увижу такой удивленной радости на лице Эдди, какой сумел добиться Уэйд. Со мной в жизни Эдди нет никаких сюрпризов.

Я совершенно сбита с толку ревностью, которую сейчас чувствую.

– Мы ходим туда в пятницу утром, если он остается в школе весь день в четверг, и мы паркуемся там же, где балетная школа, так что я думаю, он помнит дорогу… – говорю я, мой голос затихает. Затем я замолкаю, наблюдая, как взгляд Эдди отрывается от экрана телефона, чтобы сосредоточиться на чем-то впереди. По постоянно растущему волнению в его глазах я подозреваю, что он смотрит на приближающийся поезд. – Какие у вас планы на вечер? – спрашиваю я Уэйда.

– Суп – вот план на сегодняшний вечер, – говорит он. Он все еще за кадром, но в его тоне безошибочно угадывается нотка горечи. – Ты поэтому позвонила? Чтобы проверить?

– Я позвонила, потому что у меня был действительно эмоциональный и запутанный день, и я просто хотела услышать твой голос, – отвечаю я. Поразительно, как искренне я хотела связаться с ним по телефону, но менее чем через шестьдесят секунд он отпускает такой комментарий, что в одно мгновение я принимаю оборонительную позицию, и горечь в моем тоне мгновенно поднимается до уровня его горечи. Неудивительно, что между нами такая неразбериха. Я чувствую, что мы находимся по обе стороны очень длинного пешеходного моста и оба боимся сдвинуться с места. Каждый раз, когда один из нас делает шаг вперед, другой отступает назад на случай, если мост не выдержит нашего веса. Я не могу ссориться с ним сегодня вечером – у меня просто нет дополнительных резервов. Я делаю глубокий вдох и спокойно говорю: – Но сейчас, наверное, не время для этого разговора. Я позвоню завтра.

Лицо Эдди исчезает с экрана, и на его месте я вижу Уэйда. У него тяжелые мешки под глазами, и впервые на моей памяти он не побрился в рабочий день.

– Не отключайся, Элли, – бормочет он. – Я должен кое-что сказать. И приготовься, это будет нечто шокирующее.

Мне кажется, что он собирается пошутить, и я посмеиваюсь в предвкушении.

– Сейчас, секундочку, я подготовлюсь, – шучу я в ответ. – Продолжай.

– Двое детей! Управлять ими значительно сложнее, чем тремя сотнями лабораторных крыс. Это не отпуск! И я действительно сожалею о том, что было раньше, и я сожалею о супе. – Он тяжело вздыхает, а затем, морщась, говорит: – Знай, что сейчас я сожалею почти обо всем.

– Мне тоже жаль, – шепчу я, а затем касаюсь экрана указательным пальцем, снова чувствуя пронзающий душу укол тоски. Я смотрю прямо в его глаза на экране, и мой голос становится хриплым от эмоций, я задыхаюсь. – Я действительно скучаю по тебе, Уэйд.

– Я тоже скучаю по тебе. – Я слышу грохот приближающегося поезда, вижу, как порыв ветра треплет волосы Уэйда. Я хочу спросить его о новых лейблах Go-Gurt и снова увидеть сына – убедиться, что с ним действительно все в порядке. Но сейчас явно не время для разговоров: Уэйду приходится кричать в трубку, поскольку поезд приближается. – Давай завтра поговорим нормально, когда я не буду на вокзале?

Я смеюсь и киваю, целую палец и прижимаю его к камере.

– Я люблю тебя, – шепчу я. Он читает по моим губам, и я вижу, как он повторяет мне те же слова.

Глава 33

Алина

По дороге к моему дому Саул изо всех сил пытался убедить нас оставить его здесь, но он был слишком опустошен, чтобы приводить убедительные доводы. В конце концов он оставил в покое Томаша и попытался уговорить меня, и я оказалась в ужасном положении, вынужденно приняв сторону Томаша.

– Тебе необходимо уехать вместе со мной. – Я заставила себя это произнести. – Томаш пока нужен здесь.

Гипсовая повязка сохнет не менее шести часов, и Томаш хотел, чтобы она застыла, прежде чем мы сядем в грузовик. По первоначальному плану по возвращении домой у нас было бы достаточно времени, чтобы наложить гипс, но мы пришли как раз в тот момент, когда часы пробили три утра, и стало очевидно, что придется садиться в грузовик с мягким, недостаточно застывшим гипсом.

– Тебе придется быть очень осторожной, – шептал Томаш, качая головой и накладывая повязку на мое предплечье. Я впилась взглядом в половицы в доме моего детства – убежденная, что вижу их в последний раз, – не в силах смотреть, как он наматывает пластырь вокруг баллончика на моем запястье. – Старайся не ударять по нему, пока он не высохнет, он просто должен выглядеть достоверно, иначе у кого-нибудь может возникнуть подозрение, что там есть что-то ценное. И не позволяй гипсу намокнуть, даже когда он затвердеет. Пленка должна оставаться сухой.

– Ближе к запястью, Томаш, – неожиданно заговорил Саул. Его голос внезапно стал сильным, будто весь его мир не рухнул всего несколько часов назад.

Томаш поправил мягкую повязку, на которую должен накладываться гипс, сдвинув ее немного дальше от моего локтя.

– Так лучше?

– Да. У тебя очень мало материала – нужно сделать повязку короткой и толстой, чтобы скрыть большую часть контейнера. Помни, что в данном случае не нужно стабилизировать движение руки, однако если бы это был настоящий перелом… что ж, этого было бы недостаточно. Но в наших обстоятельствах, даже если кто-нибудь понимающий подвергнет сомнению его длину, Алина может сказать, что перелом был прямо у запястья и ее врач сделал все что мог с тем количеством гипса, который имел в своем распоряжении.

Я взглянула на смертельно бледное лицо Саула. Он примостился на полу у одной из стен подвала, обхватив ноги руками, подтянув к себе колени, и пустыми глазами смотрел на нас, сидящих на нашей так называемой кровати. Наши взгляды встретились, его тон немного смягчился, и он продолжил:

– Если кто-нибудь спросит, как ты получила травму, скажи, что упала и вытянула руку перед собой. Запястье приняло удар на себя. Скажем, кость была вправлена полевым хирургом, и это было мучительно – раскаленная добела, жгучая боль. С такой детализацией история выглядит вполне достоверной.

Когда я снова посмотрела на Томаша, он многозначительно кивнул в сторону Саула, и я сглотнула. Потому что очевидно, что профессия врача была второй натурой этого человека, и знания выплескивались из него даже в тот момент, когда его разум затуманен от горя и боли. Я поняла, почему Томаш считал это важным, и это только подчеркивало правильность решения, которое мы уже приняли: Томаш останется, а Саул уйдет. Блестящий хирург или нет – в настоящее время этот человек сидел на полу подвала, периодически всхлипывая, затем замолкал, раскачиваясь взад-вперед, как ребенок, прижимая крошечную кожаную туфельку к своей щеке.

Самая большая ответственность, которую я испытала раньше, была в тот момент, когда мне пришлось искать Эмилии временное пристанище: это было ошеломляюще, ужасно. Но сегодняшняя ситуация была куда страшнее. Теперь я стала не просто невольным курьером, перевозящим фотопленку Генри, я еще тащила за собой человека, который только что пережил невообразимую трагедию. Вместо того чтобы следовать за Томашем, я должна буду идти вперед сама, прокладывая путь. Томаш низко склонился над моей рукой, приняв довольно неловкую позу, и на мгновение закрыл мне обзор гипсовой повязки, над которой работал. Я машинально протянула руку, чтобы коснуться его густых волос. Он отчаянно нуждался в стрижке, и у меня возникло сильнейшее, нелепое желание, чтобы осталось немного времени и я смогла подстричь его еще раз. Возможно, мелочь, но было бы так прекрасно поддержать его таким образом, чтобы, пока мы будем в разлуке, это напоминало ему, как я заботилась о нем. Он сел и грустно улыбнулся мне.

– Все будет хорошо, ты же знаешь. С тобой все будет хорошо.

– И ты найдешь меня, – сказала я уже не в первый раз. Я повторяла эти слова почти всю обратную дорогу с фермы Голашевского, проверяя дважды, трижды, что правильно понимаю план. – Ты разберешься здесь со всем, совершишь тот же путь и встретишься с нами в Бузулуке?

– Совершенно верно.

– А если в лагере посчитают, что паспорт не принадлежит Саулу?

– Тогда ты найдешь способ заставить их принять его.

– А если нас поймают до того, как мы доберемся до советской границы? Что мне тогда делать?

– Этого не случится. – Он отверг простое предположение, будто это было совершенно невозможно, что вызвало у меня закономерное негодование, учитывая, что у нас не было возможности узнать, насколько безопасен наш план. Зато было известно, что нацисты вполне могут нас перехватить, и я должна быть готова к этому.

– Ответь мне, Томаш. Если нас перехватят еще до того, как мы покинем округ, а у Саула паспорт на твое имя… Что именно мне тогда делать?

– Этого не произойдет…

– Мы оба знаем, что это возможно! – воскликнула я, тут же понизила голос. – Они уже искали тебя в Варшаве, потому что ты дезертировал из вермахта, а теперь они ищут тебя здесь, потому что Ян рассказал им о твоей работе в Zegota. – Томаш вздохнул и кивнул. – Так скажи мне: что мне делать, если нас поймают?!

Кем была эта женщина, смело смотревшая в лицо опасности? Она была во мне все это время – в тот день на площади, когда я спасала Эмилию, потом, когда я решила поддержать Томаша, несмотря на опасность. Теперь я была близка к полному взлету, и от испуганной маленькой девочки, которой я когда-то была, остался лишь след.

Томаш пристально смотрел на повязку, продолжая накручивать ее вокруг моего предплечья, скрывая контейнер. Спустя некоторое время он прошептал:

– Если… если с тобой что-то случится и пленка пропадет, мы ничего не сможем с этим поделать. Возможно, Генри даст другие инструкции, когда мы встретимся с ним на месте. А что касается меня… – Он наконец посмотрел на меня, и его глаза снова наполнились слезами. – Я просто должен верить, что ты справишься. Я должен верить, что через несколько дней ты будешь на советской территории – абсолютно свободна. И ты станешь ругать меня, потому что рука начнет чесаться, а ты не сможешь через гипс почесать ее. Только думая так, я могу смотреть, как ты уходишь. – Я протянула левую руку и обхватила его подбородок, и он положил голову на мою ладонь. – Я ненавижу, когда мы врозь, Алина. Я ненавижу это, но другого выхода просто нет.

– Ты уверен, что мы поступаем правильно? – прошептала я. Он посмотрел мне прямо в глаза и кивнул.

– Я никогда в своей жизни ни в чем не был так уверен.

Я выдохнула и, выпрямив спину, проговорила:

– Хорошо, Томаш. Тогда все хорошо.

* * *

Моя уверенность приходила и уходила волнами, и я снова мысленно прокручивала весь план, пока мы направлялись к месту встречи. Томаш уже не летел большими шагами впереди меня – теперь он шел чуть позади, почти волоча за собой Саула, который изо всех сил старался не отставать. Томаш постоянно напоминал нам, что нужно спешить, что мы не можем позволить себе пропустить грузовик. Каждый раз, когда он это говорил, я не могла не задумываться, что, возможно, для всех нас было бы лучше, если бы мы опоздали.

Генри ждал нас, расхаживая вдоль главной дороги. Близился рассвет, и темнота рассеивалась с каждой секундой, и как только он заметил нас, сразу бросился навстречу. На его лице отразилось замешательство, когда он увидел, что в нашей группе есть третий человек.

– Возможно, они схватили Надю, и они ищут меня, – бросил Томаш, прежде чем Генри успел спросить. – Мы должны поторопиться.

Генри с тревогой уставился на нас, его взгляд задержался на гипсе на моей руке.

– Что случилось?

– Саул едет вместо меня, и им нужно уходить прямо сейчас.

Генри умолк. Когда молчание начало затягиваться, Томаш шагнул к нему и понизил голос так, что его едва можно было расслышать.

– У нас нет времени, Генри, – настаивал Томаш. – Нацисты знают, кто я… что я делал… Достаточно скоро они будут усиленно меня искать, если уже не ищут. Якубу нужно выехать на дорогу как можно быстрее, на случай, если они установят контрольно-пропускные пункты. Просто нет времени на споры.

– Томаш, – процедил Генри, поджав губы. – Ты абсолютно уверен в этом?

– Другого пути нет!

Генри шумно выдохнул, провел пальцами по волосам, всплеснул руками и повернулся ко мне.

– Пленка у вас?

– Да.

– И рубли тоже?

Я похлопала по кожаной сумке, которую перекинула через плечо и которая теперь была спрятана под одеждой.

– Да.

– И вы знаете план? – спросил он, доставая из кармана пальто маленький конверт. Я кивнула, и он протянул его мне. – Вот вам новое удостоверение личности на имя Ханны Вишневски. Это подделка, и не особенно убедительная, но это лучшее, что я смог сделать за такой короткий срок, так что вам придется заставить ее работать.

Я взяла конверт и намеревалась положить его в карман пальто. Генри с недоумением покачал головой и сказал:

– Спрячьте это в свое нижнее белье, Алина! Вы должны сохранить его во что бы то ни стало. Вы меня понимаете? Отсутствие документов, удостоверяющих личность, означает отсутствие допуска в лагерь, а британские друзья будут искать вас внутри лагеря, никак не снаружи!

Слезы защипали мне глаза, но я сморгнула их, засовывая конверт под одежду, в кожаную сумку с рублями. Генри перевел взгляд с меня на Саула и снова посмотрел на меня с некоторой безысходностью.

– Боже милостивый, – пробормотал он. – Это…

– Генри, Алина справится! – решительно перебил его Томаш. – Она доставит пленку туда, куда нужно. Она такая же находчивая и способная, как я. А теперь пошли.

Я в отчаянии схватила Генри за руку.

– Если я… если нас случайно схватят? Что я должна буду сделать?

Он тяжело выдохнул, затем испытующе посмотрел на меня.

– Если вас схватят и у вас будет время, уничтожьте пленку. Найдите способ. В противном случае… мы должны просто надеяться, что, чего бы ни случилось с вашим телом, ваши похитители не обратят никакого внимания на гипс, поскольку если они найдут этот фильм, пройдет совсем немного времени, прежде чем они найдут меня и моих соратников.

Мы стояли на обочине дороги, обсуждая возможность нашей казни, как будто в этом не было ничего особенного. В текущих обстоятельствах смерть была просто одной из многих вещей, которые могли произойти.

– Хорошо, – сказала я натянуто. – Поняла.

Генри повел нас по тропинке, и вскоре в поле нашего зрения появился грузовик. Я не была готова к тому, что увижу мужчину в форме вермахта, прислонившегося к кузову, с сигаретой в зубах. Я сделала над собой усилие, чтобы не повернуться и не побежать в противоположном направлении.

– Это Якуб, – тихо сказал Генри.

И конечно же, так оно и должно было быть – потому что кто еще мог открыто ездить по дорогам на Восточный фронт, как не шофер вермахта, управлявший грузовиком вермахта? Я просто была не готова к этому зрелищу. Я заколебалась и снова вызвала гнев Генри.

– Нам нужно поторопиться, Алина! Ты же знаешь, девочка, что́ поставлено на карту!

Мне потребовалось небывалое усилие, чтобы заставить свои ноги двинуться к человеку в ненавистной форме, а затем отдать свою жизнь в его руки.

– Я Якуб, – представился водитель, когда мы приблизились.

– Алина, – ответила я машинально.

– Нет, – нетерпеливо поправил меня Генри. – Ты не Алина. Кто ты?

Я уставилась на него, в голове у меня было пусто.

– Я… не могу вспомнить…

– Ханна Вишневски! – Генри был явно раздражен. – Ты Ханна Вишневски.

– Вам известен план? – Якуб сдвинул брови на переносице. Я с трудом сглотнула и кивнула. Шофер обернулся в сторону Томаша, который теперь почти бежал к нам, неся Саула на руках.

– Кто из вас едет? Здесь определенно нет места для третьего.

– Только я и Саул – человек, которого несут, – ответила я несчастным голосом.

Якуб посмотрел на меня с сомнением:

– Вы уверены, что готовы к этому, леди?

– Конечно, она готова, – решительно заявил Томаш, наконец догнав нас. В глубине грузовика я увидела ряд коробок с пайками, несколько бочек и другие незакрепленные ящики. Якуб помог забраться наверх мне, а Томаш – Саулу, затем вскочил и встал рядом со мной. Генри стоял внизу, наблюдая за нами и заламывая руки.

– Вы должны понимать, что необходимо вести себя тихо, – сообщил нам Якуб. – Возможно, вы сможете шептаться или негромко разговаривать, когда мы на дороге, но если грузовик по какой-либо причине замедлится или остановится, это будет означать, что я доставляю или забираю продукты, и в этот момент должно быть абсолютно тихо. Достаточно кашлянуть или чихнуть – и мертвы не только вы, но и я.

– Что вы перевозите? – Меня внезапно охватил ужас при мысли, что нас спрячут в кузове грузовика, начиненного взрывчаткой. Еще одна вещь, которой стоит бояться: смерть от случайного взрыва.

– Только свежие фрукты и овощи, выращенные заключенными в Освенциме, – ответил он, затем с горечью добавил: – Старшие офицеры на передовой требуют свежих продуктов, и тем лучше, если они пропитаны кровью нашего народа.

Якуб подошел к ящикам, вытащил из кармана отвертку, открыл панель и помог Саулу забраться внутрь. Томаш повернулся ко мне, я обхватила его лицо ладонями и отчаянно посмотрела ему в глаза, пытаясь увидеть какой-нибудь признак сомнения, с помощью которого могла бы убедить его поехать со мной, как мы планировали. Однако в его взгляде была только решимость, и когда я осознала это, я почувствовала, как все мое мужество снова ускользает и меня охватывает паника.

– Я не хочу этого делать, – выдохнула я, ощущая последнюю волну нерешительности. – Я не могу…

– Ты можешь, – просто прошептал Томаш, гладя мои волосы и покрывая мое лицо нежными поцелуями. – Я знаю, что ты можешь.

– Но… просто позволь мне остаться. С тобой. До тех пор, пока ты не сможешь уехать. Саул может отправиться один.

– Алина, гипс уже на тебе, – возразил он очень мягко. – Генри устроил это для нас только из-за фотопленки. Другого выхода нет.

– Но мы могли бы… – Я было запротестовала, но мой голос затих. Мы могли бы… что? Материалов для гипса больше не было, и их невозможно достать. Если бы мы сняли с меня повязку, нам пришлось бы придумать другой способ для вывоза пленки – а это было довольно сложно устроить. Томаш дотронулся до моего подбородка, чуть приподнимая его, заглянул мне в глаза.

– Саул не может уехать один, Алина. – Пристальный взгляд Томаша скользнул мне за спину, он тихо добавил: – Он сломлен, любовь моя. Он с трудом держит себя в руках.

– Но… что, если ты никогда не найдешь меня?

– Алина, – произнес он очень тихо. – Разве ты до сих пор не поняла?

– Не говори этого! – выдохнула я и яростно замотала головой. – Не смей говорить это, когда ты сажаешь меня в этот грузовик и отправляешь одну в неизвестность.

– Но, Алина, – прошептал Томаш и поднял руку, чтобы прижать подушечку указательного пальца к моим губам. – Это единственная правда, которой я живу. Все остальное исчезло. Мы созданы друг для друга… и нам предначертано быть вместе. Не имеет значения, что произойдет в этой жизни или в следующей, Алина. Мы всегда найдем обратную дорогу друг к другу.

– Но что, если ты не сможешь меня найти? – Я заплакала, а он вытер мои слезы и очень тихо проговорил:

– Просто пообещай мне еще кое-что напоследок… – Его глаза быстро метнулись к ящику позади меня. – Позаботься о Сауле. – Томаш поднес указательный палец к моему подбородку, заставляя меня встретиться с ним взглядом. – Обещай мне, Алина. Он хороший человек – гораздо лучше, чем я. Подумай о людях, которым он может помочь благодаря своим знаниям. Ты должна заботиться о нем до тех пор, пока он в тебе нуждается.

Я никогда не могла отказать Томашу, и особенно в тот день. По упрямо сжатой челюсти и свирепой решимости в его взгляде я понимала, что то, о чем он меня просил, значило для него очень много.

Во-первых, я должна покинуть его, и во-вторых (если забыть, что первая часть сама по себе уже выглядит невыполнимой), я должна была продолжить его работу, помогая Саулу сбежать.

– Обещаешь, Алина? – спросил меня Томаш в последний раз. Я закрыла глаза, потому что не могла смотреть на него, и через силу кивнула. – Хорошая девочка!

Тогда он потянулся вперед и снова поцеловал меня. Этот поцелуй отличался от любого другого из наших поцелуев. Это была мольба, обещание и прощание. Когда мы оторвались друг от друга, он тихо плакал, и мое сердце угрожало пробиться сквозь стенку моей груди. Мне хотелось умолять его найти какой-нибудь другой способ, но я знала, что это бессмысленно. И кроме того, времени на трусость не оставалось.

Затем я заползла в ящик, и как я и опасалась, он оказался крошечным, едва в фут шириной. Запах сосны и пыли был ошеломляющим. Там было бы достаточно места, чтобы мы оба могли сидеть и даже подняться на корточки, чтобы развернуться, если понадобится. Я устроилась позади Саула и закрыла глаза. В этот момент я почувствовала, как Томаш потянулся внутрь и нежно прижал два пальца к моим губам.

– Как тебя зовут? – спросил он меня. – Твое новое имя?

В голове у меня было пусто, и я снова начала паниковать.

– Я не знаю, Томаш. Я уже ничего не помню. Я не могу сделать…

– Ханна Вишневски, – нетерпеливо произнес Генри. – Повторяй в уме, пока это не закрепится, Алина. Выучи его.

– Ты ведь тоже его выучишь! – заторопилась я и судорожно вцепилась в руку Томаша, прежде чем он успел ее отдернуть. – Тебе нужно знать, какое имя я ношу, чтобы ты мог найти меня. Верно?

– Я уже выучил его наизусть, любовь моя. Тебя зовут Ханна Вишневски, – прошептал Томаш. – Будь осторожна в пути, Ханна.

– Буду, – сказала я так отважно, как только могла, учитывая, что я едва сдерживала рыдания. – Увидимся в Бузулуке.

А потом Томаш и Якуб запечатали панель, и мы с Саулом остались одни в кромешной тьме.

– Ты в порядке? – прошептала я.

– Ты думаешь, они так же себя чувствуют? – пробормотал он в ответ. Я услышала нарастающую панику в его голосе.

– Кто?

– Моя семья в той могиле, – ответил он, теперь его голос был немного громче. – Удушье… темнота… наверное, похоже на это, да?

Каждый мускул моего тела напрягся. На минуту его слова повергли меня в такую панику, что я почти убедила себя, что нахожусь в могиле, но я заставила себя подавить страх и вернуться к реальности.

Один вдох за раз, Алина.

Вдохни. О! Здесь есть немного свежего воздуха!

Выдохни. Это будет мой последний вдох. Сейчас я задохнусь.

Вдохни. О! В конце концов, здесь немного больше воздуха.

– Нет. – Я выдавила из себя нужные ему слова, хотя в тот момент сама в них не верила. – Не думаю, что они так же себя чувствуют. Уверена, они свободны от подобных ощущений. Уверена, они ждут тебя на другой стороне, и они в безопасности и в покое.

Я почувствовала, как он расслабился, но единственным его ответом было приглушенное рыдание.

Глава 34

Элис

Когда мы с Зофией предпринимаем нашу вторую вылазку в Тшебиню, она болтает за рулем, автоматически переходя в режим экскурсовода. Однако я отключаюсь от нее. Вся эта информация действительно интересна, но, по правде говоря, мои мысли заняты другим.

Я думаю об абсолютно свободных днях, которые ждут меня впереди, и о том факте, что я совершенно не представляю, как их провести. И что еще тревожнее, мамины слова, сказанные по телефону вчера вечером, крутятся у меня в голове, наводя на всевозможные безумные идеи.

«Иногда приходится выламывать эту чертову дверь».

– Каков наш сегодняшний план? – интересуется Зофия, когда мы сворачиваем с шоссе в маленький городок. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья. Я собираюсь сказать, что не знаю, но потом мне приходит в голову, что только в одном из всех мест, которые мы вчера посетили, обнаружилась зацепка.

– Еще раз в клинику, пожалуйста, – говорю я.

* * *

На этот раз я прошу Зофию остаться в машине, надеясь, что Лия будет более откровенна, если я буду одна.

– Кузина – кузине? – усмехается Зофия.

– Что-то вроде того, – бормочу я. Меня тошнит от волнения, когда я вспоминаю, с какой убежденностью Лия вчера говорила, что не сможет мне помочь, но я заставляю себя войти в клинику. Лия, не стесняясь, стонет, когда видит меня в приемной, и я поднимаю руки, словно это может ее успокоить.

– Пойдемте со мной, – резко говорит она и стягивает наушники, чтобы бросить их на стол.

Я машу ее напарнику и мямлю:

– Привет…

– Привет, – неуверенно отвечает он. Я следую за Лией по коридору, затем сворачиваю в конференц-зал.

– Я же говорила вам… – Она принимает меня с явным разочарованием, и я снова поднимаю руки и пытаюсь заставить ее понять.

– Послушайте, – очень тихо произношу я. – Вы моя единственная зацепка, и я вижу, что вы любите свою бабушку так же сильно, как я люблю свою, поэтому я понимаю, почему вы не хотите мне помогать. Но я надеюсь, что вы тоже меня поймете. Единственная конкретная вещь, которую я нашла с тех пор, как приехала сюда, – это дом ее детства, который не выдает никаких секретов. Но еще есть вы. Похоже, действительно возникла некоторая путаница вокруг моего Па и вашего Томаша Сласки – но если вы уделите мне несколько минут, возможно, мы сможем разгадать эту загадку. Вы сказали, что Эмилия все еще посещает его могилу, верно?

– Да, – говорит Лия. Печаль появляется в ее взгляде, и в это мгновение я понимаю, что она не лжет. – Каждый месяц. Она ходила туда чаще, когда была моложе. Он был ее героем.

– Хорошо. – Я делаю глубокий вдох и с надеждой спрашиваю: – Вы можете сказать мне, где находится могила? – Лия чуть колеблется, и я поправляю ремешок сумки, потому что слишком нервничаю, чтобы сидеть спокойно, ожидая ее ответа. Тишина затягивается, и я пытаюсь пошутить. – Я обещаю не ночевать там целый месяц, чтобы таким образом прорваться к вашей бабушке. Я просто хочу навестить эту могилу.

– Ладно, – вздыхает Лия. Она идет через комнату к шкафу и достает лист бумаги и ручку. Она кладет то и другое на стол в центре комнаты, нацарапывает адрес. – Вам будет нелегко найти это место, оно за пределами города. Следуйте по главной дороге – она огибает холм, который виден на востоке практически из любой точки города. Там стоит старая постройка – это и есть нужный вам адрес. Сами мы обычно едем до самой фермы, но у моей бабушки только один ключ от ворот, так что вам придется припарковаться на подъездной дорожке и перепрыгнуть через забор.

Я сразу узнаю место, которое она описывает, – это не что иное, как дом Бабчи. Тем не менее я слишком нервничаю, чтобы надеяться, поэтому максимально мягко прерываю ее, чтобы спросить:

– Это Светоянская, 4?

Как и следовало ожидать, я немилосердно коверкаю название улицы, но не настолько, чтобы Лия его не поняла, потому что ее взгляд сужается.

– Я не понимаю. – Она хмурится. – Вы уже знаете, где это?

– Тот самый дом, – говорю я, но мой голос звучит немного хрипло, поэтому я, откашливаюсь, прежде чем спросить: – Почему могила находится за этим домом?

– Дом заброшен еще с войны, даже коммунисты не захотели его забрать, – объясняет Лия. – Но Томаш похоронен не там, не у дома, а на холме позади него. Я просто направляю вас к дому, потому что сейчас гораздо легче добраться до могилы с той стороны, чем со стороны города. На этой стороне холма по всему периметру стоят новые здания, так что путь перекрыт.

– Но это конкретное место… Почему там, на том холме?

Лия передает мне бумагу и хмурится.

– Я понятия не имею. А теперь скажите мне, откуда вы узнали этот адрес?

– Это дом, где провела детство моя бабушка, – говорю я ей, и ее глаза расширяются. Наступает неловкая пауза, пока она обдумывает мои слова, и затем согласно кивает. – Ну, это простое совпадение.

– Конечно же, это не может быть совпадением! – возражаю я.

– Весь район был захвачен нацистами. Здесь повсюду похоронены несчастные души – моему двоюродному дедушке повезло, что у него хотя бы есть надгробие. Но я буду честна с вами – я понятия не имею, почему он там похоронен. Моя бабушка не очень-то стремится обсуждать худшие дни своей жизни, понимаете? Она не хочет говорить о войне, и мы перестали ее спрашивать.

Я грустно смеюсь и киваю.

– Уж я-то знаю, как это бывает.

– Именно поэтому я и не могу позволить вам поговорить с ней, – негромко объясняет Лия. – В те дни, когда мы посещаем его могилу, она сама не своя. Ей нелегко дается даже просто почтить его память, и я не буду требовать от нее большего. Но если это вам поможет, непременно посетите могилу. – Она пожимает плечами. – Я просто не думаю, что могу сделать что-то, кроме этого, чтобы помочь вам.

– Спасибо, – говорю я, а потом вдруг бросаюсь к ней и обнимаю. Она напрягается, но коротко обнимает меня в ответ и кивает в сторону двери.

– Удачи.

* * *

Полчаса спустя мы с Софией стоим на поляне в лесу за домом детства моей бабушки и смотрим на самую жуткую вещь, которую я когда-либо видела.

Томаш Сласки, 1920–1942

Его имя выгравировано на высоком надгробии из полированного красного гранита. Камень чистый, видно, что за ним ухаживают с любовью. Почти увядший букет из самых разных цветов покоится на траве перед камнем, он окружен аккуратными свечами, фитили которых сейчас не горят, но почернели. Есть даже несколько светодиодных фонариков разных форм и размеров. Зофия наклоняется и включает один из них, и он загорается без промедления.

Я снова смотрю на камень, я снова смотрю на имя. И вдруг замечаю, что под именем и датами к надгробию прикреплена медаль. Надпись на медали сделана на иврите.

Мы с Зофией некоторое время молча смотрим на могилу, словно это головоломка, которую мы сможем разгадать, если будем просто достаточно долго смотреть, но вскоре я понимаю, что просто не могу больше фокусировать свой взгляд. Я отворачиваюсь и прерывисто выдыхаю.

– Бедная Эмилия, – бормочет Зофия. Я оглядываюсь на нее и вижу, что она сидит на корточках рядом с медалью. Она очень нежно проводит пальцем по буквам. – Это медаль, которой награждаются Праведники народов Мира. Значит, этот Томаш Сласки пошел на большой личный риск во время войны, чтобы помочь еврейскому народу. Значит, его имя занесено в список на Стене Почета в Саду праведных в Иерусалиме. – Помолчав, она склоняет голову. – Это великий подвиг. Поистине огромная честь.

– Это просто ужасно! – говорю я, стою и морщусь. Я внезапно чувствую раздражение, как будто моя кожа стала слишком тугой, и я дрожу, потому что, несмотря на жаркий день, по моей спине пробегает холодок, когда я вижу могилу, которая, я убеждена, не принадлежит моему деду, невзирая на то, что здесь его имя. – Это так жутко, правда?

Моя рука дергается на смартфоне, и я поднимаю его, намереваясь сфотографировать камень, но тут же опускаю. Зофия встает в полный рост и бросает на меня вопросительный взгляд.

– Я не могу ей показать, – выпаливаю я. – Это… это так сильно ее расстроит!

Зофия наклоняет голову в знак согласия.

– Но это и есть настоящая загадка, не так ли?

– Это имя Па, и это год его рождения, но это точно не может быть Па.

– Нет, – тихо соглашается Зофия. – Но Эмилия Сласки этого не знает.

– Как это могло случиться? – бормочу я. – Вы думаете, Бабча послала меня сюда за этим? Рассказать сестре Па правду?

На этот вопрос невозможно ответить, и я не удивлена молчанием Зофии. Мы молча смотрим на могилу еще несколько минут, затем она спрашивает меня:

– Как ваши бабушка и дедушка попали в США?

– Я толком не знаю. Все, что мне известно, что мама родилась в январе сорок третьего, и к тому времени они уже поселились в Америке.

Зофия хмурится.

– Это не может быть правдой.

Я стою и вопросительно смотрю на нее.

– Нет, я в этом уверена.

– Должно быть, они уехали еще до войны.

– Я знаю, что они были здесь, когда началась война, и это все, что я знаю.

– Но… получается, они уехали во время оккупации?

– Получается так.

– В это… трудно поверить. – Зофия медленно качает головой и продолжает хмурить брови. – Выбраться с территории, удерживаемой нацистами, было практически невозможно.

– Единственное, что мне известно: они прибыли на корабле из Англии. А как они отсюда добрались до Англии, я понятия не имею.

Зофия выдыхает, снова смотрит на надгробие.

– Я просто пытаюсь размышлять, но… Как вы думаете, Эмилия могла предположить, что ее брат умер, а он в это время был на пути в Америку? Должно быть, она была ребенком, когда это случилось. Возможно, она или кто-то другой приняли чье-то чужое тело за Томаша? Потому что если этот парень умер в сорок втором, а Томаш в том же году бежал из Польши…

– Скорее всего, это единственно верное объяснение, – соглашаюсь я. Мое горло сжимается от слез, которые, вероятно, прольются чуть позже, потому что ситуация мне совсем непонятна, и единственное, что я знаю наверняка – для Эмилии Сласки это трагедия. – Действительно странное место для могилы, верно?

– Возможно, он как раз здесь и умер, – предполагает Зофия.

– За домом моей бабушки?!

– Во время войны множество людей прятались в лесах.

– Так кто же был героем, спасавшим евреев? Мой дедушка? Или этот другой парень?

Я оглядываюсь на надгробие в последний раз, и дрожь пробегает у меня по спине. Я так хорошо помню Па и просто не могу представить, чтобы он позволил своей сестре все эти годы думать, будто он мертв. Гораздо легче представить, как он предпринимал героические усилия, чтобы помочь своим соотечественникам, потому что он был одним из самых самоотверженных людей, которых я когда-либо встречала.

– Зофия, – тихо зову я.

– Да?

– У вас есть какие-нибудь идеи, как мы можем распутать эту загадку без участия Эмилии? И стоит ли нам вообще говорить ей, даже если мы случайно получим возможность с ней встретиться?

Зофия грустно улыбается мне.

– Мне неприятно это говорить, Элис… но я думаю, что единственный путь к разгадке – через Лию Трушен.

* * *

Я снова оставляю Зофию в машине, когда вхожу в клинику в четвертый раз. Я чувствую, что сегодня утром я добилась большего прогресса, и, возможно, было даже несколько моментов, когда мы с Лией нашли точки соприкосновения. Войдя, я обнаруживаю, что она обслуживает пациента, но ее спутник видит меня, мягко толкает ее локтем и указывает в мою сторону. Во взгляде Лии сквозит досада, но она натягивает улыбку, заканчивает обслуживать своего пациента и направляется в конференц-зал.

– Лия… – Я делаю глубокий вдох и выпаливаю: – Я видела могилу. Это определенно имя и год рождения моего дедушки, но это не может быть он, потому что он умер только в прошлом году. Мне кажется, единственный способ распутать эту загадку – кому-то из нас поговорить с Эмилией…

– Послушайте, Элис, – решительно говорит Лия. – Я сочувствую вам. Искренне. Я сделала все, что могла, чтобы помочь вам, но то, о чем вы сейчас просите, невозможно.

– Может быть, вы могли бы просто упомянуть Алину…

– Каждый месяц мы отвозим ее навестить эту могилу, – резко говорит Лия. – В последнее воскресенье каждого месяца она идет на мессу в своей самой лучшей одежде, затем останавливается у цветочного лотка на рынке, а затем мы, ее внуки, по очереди отвозим ее туда – у нас даже есть график. И вы знаете, почему существует этот график? – Когда я качаю головой, взгляд Лии становится острым. – Потому что, Элис, почти через восемьдесят лет после его смерти моя прекрасная, мужественная бабушка все еще плачет, когда видит его могилу, и это душераздирающе. Вы хоть понимаете, о чем меня просите?

– Представьте, если бы Эмилия была на смертном одре, и она отправила вас в Америку, и вы были бы на моем месте! – умоляю я ее.

– У нас сейчас есть одна расстроенная пожилая леди, верно? – говорит Лия. – Если мы сделаем так, как вы просите, у нас будут две расстроенные пожилые дамы, и чего мы добьемся? Ничего. Скорее всего, моя бабушка будет так же озадачена всем этим, как и мы с вами, и если она никогда не отвечала на письма вашей бабушки, то для этого наверняка есть причина. Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте беспокоить меня здесь – это мое рабочее место.

Я собираюсь уходить. Я собираюсь выйти за дверь и признать свое поражение. Я прохожу весь путь до зала ожидания и направляюсь к двери, а потом думаю о том, чтобы уехать из этого места и прожить остаток своей жизни, не зная, почему Бабча послала меня сюда.

Бабче уже слишком поздно рассказывать мне свою историю. Мне уже слишком поздно понимать все важные и незначительные эпизоды, что привели к созданию семьи, которая сейчас проживает в Америке. Наверное, мне даже слишком поздно объяснять Бабче, насколько она была важна для меня и насколько глубока моя любовь к ней.

Но мне еще не поздно изо всех сил упереться ногами в этот ковер и пожертвовать этой ошеломляющей тайне абсолютно все, что у меня есть. Лия – моя единственная связь с Эмилией, моя единственная возможность «понять Томаша».

«Иногда тебе приходится выламывать эту чертову дверь».

Я не могу уйти. Я просто не могу так легко сдаться. Я тяжело опускаюсь на стул для посетителей, стоящий у двери, и поднимаю взгляд на Лию. Она непонимающе смотрит на меня.

– Вам категорически нельзя здесь оставаться! – кричит она, не обращая внимания на растерянных пациентов, сидящих вокруг.

– Я никуда не уйду, пока вы не согласитесь поговорить с ней. – Я пожимаю плечами.

Мне неловко быть такой навязчивой. Я имею в виду, что когда-то давно… Что ж, я думала, что буду вести именно такую жизнь. В моей идеалистической юности я действительно думала, что стану журналисткой, раскрывающей глубоко запрятанные истины, женщиной, что непременно найдет способ рассказать истории, которые необходимо рассказать.

– Прекрасно, – говорит Лия и садится обратно за свой стол, снова надевает телефонную гарнитуру. Теперь она довольно убедительно игнорирует меня.

Спустя некоторое время мне пишет Зофия:

«С вами там все в порядке?? Прошел уже час, и я начинаю волноваться».

Я смотрю на Лию и ловлю на себе ее пристальный взгляд. Она тут же отводит глаза, но я надеюсь, это признак того, что я ее измотала.

«Лия отказалась помочь, так что я фактически устраиваю сидячую забастовку, пока она не передумает».

Зофия отвечает потрясенным смайликом, а затем немного погодя пишет:

«Дайте мне знать, если что-нибудь понадобится. Я жду в кафе через дорогу. И… удачи!»

Проходит еще час, потом еще. На кофейном столике рядом со мной нет ни одного журнала на английском, но я все равно листаю их все, стараясь всем своим видом показать, что меня совсем не беспокоит наше нынешнее противостояние.

Но внутри!

Я плавлюсь, как Эдди в его худшие дни. В моих мыслях – абсолютная неразбериха. Я пытаюсь переосмыслить все безрассудные действия, которые я предприняла, и почти каждое принятое мной за последнюю неделю решение, начиная с решения приехать сюда. Врачи приходят и забирают пациентов, и каждый раз они пристально глядят на меня. Посетители тоже пялятся, уходят на консультацию, потом возвращаются, еще немного пялятся и уходят.

Я чувствую себя так, словно нахожусь на сцене, на шоу – что-то вроде: «Как Элис Майклз теряет свое Достоинство в Чужой стране!»

Лия подходит ко мне примерно в полдень, и на секунду или две мне кажется, что я победила. Прежде чем я успеваю возликовать, она тяжело садится на стул рядом со мной и опускает голову на руки.

– Вы просто не можете здесь оставаться! – в отчаянии говорит она. – Вы кажетесь разумным человеком, поэтому я умоляю вас прекратить это. Мне нужно работать, Элис. Пациенты задают вопросы, и я не могу позволить вам продолжать здесь сидеть. Вы все равно не заставите меня передумать.

– Я никуда не уйду, пока вы не выполните мою просьбу, – спокойно говорю я и поднимаю подбородок, надеясь, что выгляжу как Бабча или даже как Келли, когда они проявляют фирменное упрямство. Взгляд Лии сужается, она выпрямляет спину.

– Хорошо, вы не оставляете мне выбора. Я была терпелива. Я несколько раз вежливо просила вас, а теперь предупреждаю. Это рабочее место, и если вы не уважите мою просьбу и не уйдете, у меня не будет другого выбора, кроме как позвонить в полицию, чтобы они выдворили вас.

Что ж, такого поворота я не ожидала. Я хмуро смотрю на нее.

– Лия… пожалуйста…

– Пять минут, Элис. И я звоню в полицию.

Я слышу, как мама подбадривает меня: «Иногда приходится выламывать эту чертову дверь, Элис». Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Гораздо более простым способом избавиться от меня было бы согласиться поговорить со своей бабушкой.

Лия рычит и топает обратно за свой стол. Она долго совещается со своим коллегой, а я в это время изо всех сил молюсь, чтобы угроза полиции была пустышкой. Я вижу, как она берет трубку, но притворяюсь, что не замечаю – потому что, возможно, она блефует, а на самом деле я постепенно добираюсь до нее, так что, очевидно, если я просто задержусь здесь еще немного…

Через несколько минут двери распахиваются, и в помещение входят двое полицейских. Они подходят к стойке, и Лия, нахмурившись, указывает на меня. Офицеры направляются ко мне.

– Вас попросили уйти, – резко говорит старший. – Мы дадим вам последний шанс сделать это добровольно. После этого мы выведем вас – и вы отправитесь прямо в нашу машину, а затем в наш участок, где вам предъявят обвинение в незаконном проникновении.

Я уверена, что они слышат мой тяжелый вздох, когда я поднимаюсь на ноги и киваю.

– Я ухожу. – Мой голос срывается на писк.

– И вот еще что, мадам, – говорит другой офицер, когда я беру свою сумку, готовая кинуться к двери.

– Да?

– Если мы увидим вас здесь снова, мы вас арестуем.

Я бросаю последний умоляющий взгляд на Лию, скрестившую руки на груди и наблюдающую за мной с каменным лицом, выскакиваю за дверь и возвращаюсь к машине Зофии. Оказавшись внутри, я падаю на сиденье и пытаюсь отдышаться.

– Вас что, только что хотели арестовать? – ахает Зофия.

– Почти, – выдыхаю я и закрываю глаза руками. – Не могу поверить, что я это сделала.

Мой гид заводит машину и уезжает с такой скоростью, которую можно описать только как головокружительную, но в рамках закона. Мы почти доезжаем до шоссе, когда она начинает хохотать, и я в конце концов тоже.

– Вы либо действительно полны решимости сделать это для своей бабушки, либо вы совершенно сумасшедшая. На данный момент я не могу точно определить, что из этого вернее.

– Я тоже, – признаюсь я, смех утихает. – Но все это было напрасно.

– Мы можем вернуться завтра, – предлагает она.

– Для чего? – спрашиваю я. – Прокатиться бесплатно до полицейского участка?

– Ну а как бы вы хотели провести завтрашний день? У вас есть еще какие-нибудь идеи? Она дала вам еще какие-то зацепки, чтобы продолжить поиски?

– Нет, – признаюсь я и снова смотрю в свой телефон, листая заметки Бабчи, сфотографированные мной с экрана ее айпада. Зачитываю каждую строчку вслух.

– Тшебиня. Что ж, мы именно здесь.

– Верно.

– Улица Светоянская, 4.

– Дом ее детства.

– Да. Улица Полеречка, 9б.

– Прекрасно отреставрированный исторический дом в великолепном, обсаженном каштанами переулке. Мы понятия не имеем, почему он так важен.

Я тяжело вздыхаю.

– Улица Дворжик, 38.

– Медицинская клиника, где работал Алексей Сласки.

– Эмилия Сласки.

– Ваша двоюродная бабушка.

– Алина Дзяк. Настоящее имя моей бабушки.

– Да.

– Саул Ева Тиква Вайс.

– Мы буквально не имеем понятия.

– Prosze˛ zrozum. Tomasz.

– У вас чудовищное произношение, но да, она просит нас: «Пожалуйста, поймите Томаша».

– Но мы не представляем, как это сделать.

– И это все?

– Единственное, что она еще сказала, Babcia fire Tomasz, – отвечаю я, а затем у меня вырывается стон разочарования. – Знаю, мы думаем, что это означает любовь, и что это мило, но на самом деле…

– Это нам не слишком помогает. Послушайте, в моей семье есть поговорка, Элис, и я думаю, что она идеально подходит к сегодняшнему дню. – Я вопросительно смотрю на нее, и она ухмыляется. – После рюмки водки все выглядит лучше.

* * *

Сидя в ресторане на центральной площади Кракова, мы пробуем несколько сортов местной водки и пытаемся придумать другие способы, которые могут приблизить нас к разгадке этой тайны.

– Итак, что мы знаем о Лие, – бормочет Зофия. – Она – секретарь в приемной, верно?

– Похоже на то.

– Но ее прадедушка когда-то владел этим зданием. Совпадение? Или все-таки есть какая-то семейственность?

– Что вы предлагаете?

– Может быть, бизнес все еще принадлежит семье. Может быть, Эмилия тоже стала врачом или теперь клиникой владеет кто-то из ее детей. – Зофия выуживает из кармана свой телефон и, быстро поискав в Google, выуживает список врачей общей практики клиники. – Агнешка Трушен – одна из владелиц. Это, должно быть, мать Лии или по крайней мере родственница.

Мы находим несколько устаревших и зернистых фотографий Агнешки в Интернете, но никаких социальных сетей, а все контактные данные указывают на клинику. Зофия продолжает искать в своем телефоне, а я тем временем рассматриваю фотографии на своем экране. Какими бы зернистыми ни были эти изображения, мне кажется, что я вижу внешнее сходство между мной и Агнешкой. Я протягиваю свой телефон Зофии.

– Как вы думаете, она похожа на меня? – спрашиваю я.

– Трудно сказать, потому что фотографии очень плохого качества. Но да, похоже, определенное сходство есть. Вы видели ее сегодня в клинике?

– Нет, несколько врачей выходили за пациентами, я бы ее заметила.

– Мы могли бы позвонить и попросить ее к телефону, – предлагает Зофия, глядя на часы. – Пяти еще нет…

– Они узнают мой акцент… – слабо возражаю я.

Зофия ухмыляется.

– Зато они не узнают мой.

Она находит номер телефона на сайте клиники и звонит. Я слышу, как она говорит по-польски, но звонок быстро заканчивается, и ее плечи опускаются.

– Агнешка по-прежнему владеет клиникой, но пациентов ведут другие врачи, – вздыхает она. – Она вышла на пенсию несколько лет назад.

– Ну, разумеется, – бормочу я, однако потом снова оживляюсь. – А как насчет самой Эмилии? Мы могли бы поискать ее в телефонном справочнике?

– Ну, у нее по крайней мере один ребенок, так что она почти наверняка была замужем, и я бы сказала, что практически нет шансов, что она сохранила свою фамилию, – виноватым тоном говорит Зофия. Мы все равно ищем – но неудивительно, что у моей восьмидесятисемилетней двоюродной бабушки нет страницы в Фейсбуке. После этого мы заказываем вторую порцию местной водки, и все начинает выглядеть немного безумно.

– Если Лия не скажет нам, где Эмилия, возможно, нам стоит нанять частного детектива, чтобы разыскать ее…

– Мы могли бы разместить в газетах объявления на всю страницу с просьбой к Эмилии связаться с нами…

– Мы могли бы проникнуть в медицинскую клинику и попытаться найти адрес Агнешки…

– Может быть, мне отменить свой обратный рейс и подождать, спрятавшись недалеко от клиники, пока Агнешка там не появится, и надеяться, что она будет более сговорчивой… или, по крайней мере, достаточно отзывчивой, чтобы не звонить в полицию…

– А что, если нам украсть несколько обрезков ногтей Лии и сделать тест ДНК…

– Или предложить награду в миллион долларов любому, кто разгадает эту тайну!

При этих словах Зофия пристально смотрит на меня.

– У вас есть миллион долларов? – с надеждой спрашивает она.

Я задумываюсь, но тут же сникаю.

– Я мама-домохозяйка, так что нет, совсем нет.

– Ха. А прозвучало многообещающе.

Когда официант подходит со счетом, мы смеемся слишком громко, поэтому отправляемся прогуляться, чтобы проветрить головы, а потом вкусно едим в другом ресторане на площади. В процессе мы болтаем обо всем, кроме моей миссии. Я рассказываю Зофии о своих детях и о том, как трудно было с ними расставаться. Я даже говорю – правда, без особых подробностей, – как сложно было решиться оставить их наедине с Уэйдом. И в этот момент приходит удивительное осознание того, что, возможно, я слишком крепко держалась за Эдди. Зофия рассказывает мне о своей работе и некоторых душераздирающих и обнадеживающих поисках семейных историй, в которых она участвовала. Я полностью поглощена разговором и наслаждаюсь тем, что отвлекаюсь от ужасного тупика, в который зашли мои поиски для Бабчи.

Время пролетает незаметно, поэтому я ахаю, когда вижу часы на стене.

– Мне лучше вернуться и позвонить своим. – Я тороплюсь, но, несмотря на бестолковость этих суток, определенно чувствую себя лучше. – Спасибо за сегодняшний вечер, Зофия.

– Не за что. Я провожу вас обратно в отель, и мы начнем все сначала утром. – Она доброжелательно улыбается мне. – Не падайте духом, Элис. Мы что-нибудь придумаем.

Я перезваниваю Уэйду без предварительного сообщения, потому что сейчас уже пол-одиннадцатого по краковскому времени, а это значит, что во Флориде пять тридцать вечера, и я знаю, что они все будут дома. Келли отвечает на звонок после первого сигнала, и она плачет.

– Мамочка, – рыдает она.

– Детка! – ахаю я. – Что случилось?!

– Папа забыл забрать меня из французского клуба, а они закрывались, и мы позвонили ему, но он не ответил. Миссис Бернард разозлилась, а я не смогла вспомнить номер телефона бабушки, и я не знала, что делать, – тараторит она, ее глаза снова на мокром месте. Слеза скатывается по щеке, и она едва слышно произносит: – Мамочка, ты можешь сейчас вернуться домой?

– О, медвежонок… – шепчу я. Эйфория от водки мгновенно улетучивается. – Но в конце концов он тебя забрал, верно?

– Нет. – Она хмурится. – Миссис Бернард отвезла меня на папину работу и оставила у стойки регистрации. И секретарше пришлось пойти за ним, потому что он был на совещании.

– А где же был Эдди все это время? – медленно спрашиваю я. – Не в школе, конечно?

– О нет, – говорит она, но прежде чем я успеваю вздохнуть с облегчением, она добавляет: – Он был с папой, так как сегодня его отправили из школы домой, потому что у него случился срыв в классе и он бросил стул в мистера Бейли. И у Эдди сегодня пять раз случилась неприятность с его штанами, но не волнуйся, я уже положила его грязную одежду в стиральную машину.

– Почему ты делаешь это вместо папы? – спрашиваю я, хотя мне трудно говорить, потому что я так взбешена, что едва могу сосредоточиться, чтобы задать этот вопрос.

– Папа в своем кабинете, разговаривает по скайпу с офисом. Ему нужно закончить свою встречу, – объясняет Келли. Она поворачивает камеру телефона, чтобы показать мне две открытые банки супа, ожидающие на столешнице. – Не волнуйся, мамочка, сейчас я приготовлю Эдди ужин.

– Нет, Келли, нет… – Я задыхаюсь. – Нет, ты не знаешь, как пользоваться плитой, милая, ты обожжешься.

– Я разогреваю суп в микроволновке, – говорит она, оправдываясь, и как раз в этот момент я слышу мелодичный звон микроволновки. Келли достаточно взрослая и самостоятельная, чтобы пользоваться микроволновой печью или плитой, – если бы она в принципе знала, как это делается, а я никогда не показывала ей это. Всю еду в нашей семье готовлю только я. Мне даже в голову не приходило, что, возможно, следует разделить эти обязанности – не столько ради себя, сколько ради того, чтобы и они умели это делать.

– Как долго ты это разогревала, милая? – спрашиваю я, мое сердце колотится где-то почти в горле.

– Ну, я прикинула. Подумала, десяти минут будет достаточно, – невинно говорит она, и я крепче сжимаю телефон, когда вижу, как она встает и идет к микроволновой печи, которая стоит высоко на полке, чтобы Эдди не сумел дотянуться. Ей придется поднять руки над головой, чтобы достать этот кипящий суп.

– Не трогай! – отчаянно кричу я, и Келли непонимающе смотрит в камеру.

– Но почему?

– Будет очень горячо, медвежонок. Просто… не… – Я делаю глубокий вдох и стараюсь сохранять спокойствие. – Дорогая, просто сделай мне одно маленькое одолжение, хорошо?

– Хорошо, мамочка!

– Я хочу, чтобы ты зашла в папин кабинет, прервала его совещание и…

– Но он велел не…

– Келли, просто послушай меня! – настаиваю я. – Поднимись в кабинет папы и скажи ему, что звонит мама и это срочно.

– Хорошо, – соглашается Келли и вздыхает. – Я просто не хочу проблем, мам.

– Если у кого-то и будут проблемы, – говорю я яростно, – то скорее у папы.

Она дитя тысячелетия, это точно: Келли идет наверх в кабинет Уэйда, держа камеру перед собой, чтобы я могла увидеть весь ее путь; она открывает дверь в его кабинет, чтобы показать мне Уэйда, сидящего за своим большим настольным компьютером. Я узнаю лаборанта, который виден на огромном мониторе, и я вижу, что онлайн-блокнот полон математических формул. Я понимаю, что Уэйд поглощен, потому что, когда Келли входит в комнату, он даже не отводит взгляда от экрана.

– Не сейчас, Эдди, – говорит он, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, кто это.

– Папа, – нерешительно произносит Келли. – Мама хочет поговорить с тобой.

Я вижу, как сжимаются плечи Уэйда. Он неохотно прощается со своим сотрудником и какое-то время молчит, прежде чем повернуться лицом к телефону. Теперь, когда он смотрит на меня, на его лице написано чувство вины. Келли поворачивает объектив камеры и передает ему телефон. Он смотрит на экран, изучает выражение моего лица, вздыхает и тихо говорит:

– Келли, ты можешь дать нам с мамой несколько минут?

– Не смей трогать микроволновку, Келли Майклз! – кричу я ей вслед, и на лице Уэйда появляется замешательство.

– Но суп готов… – протестует Келли, и глаза Уэйда расширяются.

– Келли, иди вниз и не прикасайся к микроволновке. Почитай книгу или что-нибудь еще, пока я не закончу разговаривать с мамой, – говорит Уэйд, и как только дверь закрывается, он поднимает камеру и смотрит прямо мне в глаза. – Элис, пожалуйста, не реагируй слишком остро.

– Эдди кидался стулом, и его отправили из школы домой! Ты забыл забрать Келли! Келли стирает запачканные штаны Эдди и пытается накормить его, пока вы с Джоном обсуждаете формулы! Я сейчас в такой ярости, что даже не знаю, с чего начать…

– У Эдди была плохая ночь, а потом у него случился плохой день. Это произошло бы, даже если бы ты была здесь. Я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это.

– Ты что, издеваешься надо мной, Уэйд?! – усмехаюсь я. – Конечно же, ты мог предотвратить все это. Если бы у тебя было хоть какое-то представление о том, как с ним общаться, ты знал бы уже утром, что у него будет плохой день, и ты остался бы с ним дома, чтобы пережить это, как делаю я.

– Мы столкнулись с серьезной проблемой в проекте по пластику, Элис. У меня не было никакой возможности остаться дома с Эдди. Я нужен своей команде. На этой неделе я пытаюсь жонглировать миллионом обязанностей, чтобы ты могла быть там…

– Когда я позвонила, Келли как раз собиралась доставать суп из микроволновки. Суп, который она грела там в течение десяти минут.

– Черт… – стонет Уэйд и проводит свободной рукой по волосам. – А почему она до сих пор не знает, как ею пользоваться?

Эти слова задевают за живое. Конечно, дочь должна знать, как пользоваться микроволновкой, но у меня, черт возьми, просто вошло в привычку в этом доме делать все самой.

– У нее двое родителей, Уэйд, – защищаюсь я. – Ты тоже мог бы научить ее, правда?

Он тяжело вздыхает и признается:

– Честно говоря, Элис, сегодняшний день был просто адом. И меньше всего мне сейчас нужно…

– Келли десять лет, – продолжаю я категорично. – Да, она одаренная, но ей все еще десять. Ты не можешь ожидать, что она будет страховать тебя, потому что ты, оказывается, занят на работе. – Я вздыхаю и тру глаза рукой. – Я знала, что мне нельзя было уезжать и оставлять вас, ребята.

– Это всего один неудачный день, Элис! – огрызается Уэйд. – Мне позволено провести один неудачный день?!

– Но я знала, что так и будет, – не унимаюсь я. Я понимаю, что веду себя стервозно. Я говорю в точности как моя мать, и это бесит меня саму, но я так зла, что не могу остановиться. – Я знала, что ты меня подведешь…

– Я никогда тебя не подводил! – Уэйд теперь тоже в ярости.

– Эдди семь, Уэйд, – с горькой усмешкой продолжаю я. – Напомни мне тот чертов раз за всю его жизнь, когда ты меня не подвел!

Это во мне говорит водка. Это во мне говорит разочарование. Моя поездка ни к чему не привела, и мне придется признаться Келли, Бабче и даже Уэйду, что я потерпела неудачу. Как бы то ни было, слова произнесены, их не получится взять назад, и они слишком далеко выходят за рамки приемлемого. Я наблюдаю на экране, как глаза Уэйда расширяются от потрясения и глубокой обиды, которую нечасто можно увидеть у него на лице. Я все еще зла, но это не значит, что я не сожалею о сказанном. Однако ничего изменить нельзя, и поэтому мы оба просто смотрим в объективы наших камер в напряженной, неловкой тишине. Настала очередь Уэйда попытаться взять себя в руки, и ему это удается. Теперь он говорит спокойно и ровно.

– Я собираюсь спуститься вниз, – начинает он. – Я собираюсь пойти проверить, как там Эдисон, и извиниться перед Паскаль. Я собираюсь спасти суп. Я собираюсь заняться стиркой. И, наконец, я собираюсь погрязнуть в вечерней рутине и постараться подготовиться к завтрашнему школьному дню. – Он делает глубокий вдох и добавляет: – Чего я не собираюсь делать, так это вступать с тобой в перепалку по фейстайму. И думаю, что сегодня вечером тебе не стоит говорить с Эдди. У него сейчас довольно хрупкое настроение, и есть вероятность, что от этого будет только хуже.

Я даю отбой, даже не попрощавшись, зарываюсь лицом в подушку и рыдаю. Внезапно мне приходит в голову, что я еще не позвонила маме, чтобы поинтересоваться состоянием Бабчи. Поэтому я выпиваю немного воды, завариваю чашку кофе и какое-то время смотрю телевизор, чтобы привести в норму свой голос и дать время остыть эмоциям.

Чтобы мама не увидела мое расстроенное лицо, я не включаю видеосвязь. Она отвечает сразу, после первого гудка.

– Я не могу долго говорить, Элис.

– Что стряслось?!

– Бабча потеряла сознание несколько часов назад, и ее перевели в отделение интенсивной терапии, – сообщает мама. Я слышу безысходность в ее голосе, когда она бормочет: – Я жду невролога, но он по соседству с другим пациентом уже в течение получаса, черт возьми. По словам медсестры, это был еще один микроинсульт. Она утверждает, что подобное не редкость для людей такого возраста, но вызывает беспокойство, что это продолжает происходить…

– Но сейчас Бабча в порядке?

– Она не в порядке, Элис! – резко отвечает мама. – Я думаю, нам пришло время признать, что дни, когда она была в порядке, прошли.

Я сознаю, что время, когда Бабча с нами, подходит к концу. Иначе зачем бы мне быть в Польше в этой погоне за дикими гусями? Но услышав, как мама вслух произносит это, я готова расплакаться.

– Ты можешь написать мне, когда точно выяснишь, что происходит? – выдавливаю я из себя.

– Элис… – Я слышу извинение в голосе мамы, хотя, зная ее слишком хорошо, понимаю, что с большой вероятностью за этим все равно последует какая-то резкость, а я просто не смогу сейчас справиться еще и с этим.

– Мне нужно идти, – говорю я поспешно. – Просто напиши мне, хорошо?

И во второй раз за сегодняшний день я резко обрываю разговор с человеком, которого люблю.

Двадцать минут спустя я все еще всхлипываю, когда приходит сообщение от мамы.

«Хорошая новость в том, что сегодня было небольшое кровоизлияние и новых повреждений нет, но состояние Бабчи больше не считается стабильным. Доктор Чанг наконец организует для меня переводчика. Она хочет поговорить с Бабчой о том, готова ли та подписать согласие об отказе от реанимации».

Затем спустя пару секунд, пока я пытаюсь написать ответ, приходит еще одно сообщение:

«Кстати, твой отец прибыл несколько минут назад. Надеюсь, ты не имеешь к этому отношения? Возможно, он не единственный, кому следует подумать о том, чтобы вернуться домой пораньше».

– Я думаю об этом, мама, – шепчу я в пустоту гостиничного номера. – Если честно, это почти все, о чем я сейчас могу думать.

Глава 35

Алина

Мне казалось, что я буду в ужасе, когда в следующей точке нашего пути начнется загрузка грузовика. Несомненно, это будет самый опасный в череде подобных моментов. Но, слушая смех и шутки нацистских солдат, занимающихся погрузкой, я ощутила вовсе не ужас, а гнев. Я полагала, что мы находимся в Освенциме, и это означало, что мои родители, вероятно, где-то поблизости.

Возможно, это те же люди, которые увели моих родителей! Возможно, это те же люди, которые уничтожили семью Саула!

Сама того не ожидая, я пришла в неописуемое бешенство. Годы оккупации измотали меня настолько, что я почти разучилась возмущаться. Свирепая, убийственная ярость захлестнула меня из-за беззаботно звенящего смеха, особенно когда я осознала, что Саул, сидящий позади меня, все слышит и, скорее всего, задается теми же самыми вопросами. Я завела руку за спину, сильно сжала плечо Саула и миг спустя почувствовала его дрожащую руку поверх моей.

Чуть позже мы услышали, как закрылась дверь в кабину и снова заработал мотор.

После этого время потеряло всякий смысл. По большей части мы с Саулом сидели в полной тишине, двигаясь только по необходимости или чтобы размять онемевшее тело. В чемодане были банки, наполненные водой, и по мере того, как они пустели, мы неуклюже приспосабливали их под наши отходы. Я упаковала печенье из нашего последнего пайка, немного варенья и кусок хлеба, который мама успела испечь до того, как ее забрали. По меркам Саула, было бы настоящим подарком, если бы этого хватило на несколько дней. Я думала, что проголодаюсь, но на самом деле мне приходилось время от времени заставлять себя есть, и когда Саул не отвечал на мои предложения еды и воды, мне требовалось много усилий, чтобы извернуться и суметь поднести банки и хлеб к его губам. Этот мужчина был ходячим скелетом. Я знала, что ему никак нельзя подолгу обходиться без пищи, и поэтому я кормила его, как младенца.

Всю дорогу я постоянно ощущала страх, удушье, скорбь по своим родителям, тоску по Томашу, зуд от гипса и боль от заноз, что впивались в оголенные участки моей кожи, стоило случайно коснуться деревянной поверхности ящика. Казалось, что в мире не осталось ничего, кроме моих страданий. Иногда грузовик замедлялся или останавливался, слышались голоса, и в эти минуты я была готова принять неизбежное. «Это несомненно конец. Нас обнаружат, с нами будет покончено, нас ждет смерть, я потерпела неудачу». Но вопреки моим страхам каждый раз грузовик снова заводился, и мы неторопливо двигались дальше, до следующей остановки и следующей волны ужаса.

Когда шум мотора становился достаточно громким, я пыталась шепотом завязать разговор с Саулом – все что угодно, чтобы развеять тоску, все что угодно, чтобы отвлечь свой разум от бесконечного прокручивания кошмарных перспектив. Порой он что-то мычал в ответ, но в основном вообще не реагировал.

У меня сложилось впечатление, что он много спал или, возможно, полностью погрузился в воспоминания о той ночи. Саул находился в самом тяжелом состоянии, усиленном совершенной темнотой и теснотой, в которой мы оказались, как в ловушке. В конце концов я смирилась с его нежеланием говорить, допуская, что он измотан до такой степени, что просто не в состоянии сказать ни слова. Иногда он потихоньку плакал, и поначалу меня это раздражало, однако вскоре я поняла: гораздо хуже, когда он замолкает. Потому что в такие моменты я ощущала удушающую тревогу, что он умер, и я, заключенная в деревянном гробу, продолжаю дышать рядом с истощенным трупом. Затаив дыхание, я пыталась уловить движение его груди, просто чтобы убедиться, что он все еще жив. Однако иногда мне требовались часы, чтобы набраться смелости и сделать это, потому что я ясно осознавала последствия. Даже если бы Саул умер, я ничего не смогла бы с этим поделать и торчала бы в этом ящике вместе с ним до нашей следующей остановки. К тому времени запах вокруг нас стал таким густым, что мне казалось, будто я чувствую на губах вкус нашего пота и отходов – другой вид смерти, живая тюрьма нашей жизни.

Я потеряла счет остановкам, поэтому была поражена, когда грузовик встал в очередной раз и в кузове послышался шум шагов. Кто-то перемещал картонные коробки, но без обычных разговоров. Мы с Саулом напряглись, когда шаги приблизились к нам, и не смогли расслабиться, даже когда Якуб тихо позвал:

– Вы оба в порядке? Мы находимся на реке Дон, но нам нужно спешить – я опаздываю в командный центр, куда нужно доставить оставшиеся продукты.

Он помог нам встать на нетвердые ноги и спуститься на землю, потому что наши конечности слишком затекли, чтобы мы смогли сделать это самостоятельно. Наконец Якуб передал нам чемодан и стал перекладывать коробки. Я не сразу смогла понять, что он пытается вытащить из-за груза припасов ящик, в котором мы путешествовали.

– Что ты делаешь?! – ахнула я.

Он взглянул на меня немного растерянно.

– Мне нужно избавиться от ящика и сделать последнюю доставку.

– Избавиться от ящика?!

– Я не могу взять его с собой в командный центр, – негромко объяснил он. – Если кто-то наткнется на него, то очень скоро поймет его предназначение. И со мной будет покончено.

– Но ты уже использовал его однажды. С другим курьером.

– В то время фронт был намного ближе к дому, и отряд Сопротивления прятал ящик, чтобы я мог забрать его на обратном пути. Сейчас мы находимся глубоко на территории, которая раньше была советской, и я просто не знаю никого, кто мог бы подержать его у себя до моего возвращения.

– Но… так много людей нуждаются в твоей помощи. Так много тех, кто…

– Мертвый я буду не очень-то им полезен, согласна? – достаточно спокойно прервал меня Якуб. – Я сколотил его однажды, смогу сделать это снова. Вам лучше пробираться к реке. Я не знаю, во сколько прибудет ваша лодка. У тебя осталось сколько-нибудь еды?

– Немного, – прошептала я, но мне не хотелось так быстро отказываться от вопроса о ящике. – Может быть, ты мог бы оставить его здесь.

– Возьми это, – сказал Якуб и кинул мне несколько морковок. Я не смогла их поймать, и они рассыпались у моих ног. Я бросилась их собирать. – Попробуй убедить своего друга тоже немного поесть. Похоже, ему понадобится поддержка, когда вы вдвоем двинетесь в путь.

– Но…

Якуб кивнул в сторону леса.

– Ты готова к этому? – тихо спросил он меня. – Знаешь, дальше все будет еще сложнее.

Мы оба посмотрели на Саула, который привалился к дереву. Уже рассвело – мы провели в ящике сутки, и после столь долгого пребывания в удушающем пространстве мой спутник выглядел не слишком вменяемым. Он был худющим, но и я тоже. Я не могла оставить его, я дала Томашу обещание и намеревалась его выполнить. Вот только если Саул не сможет передвигаться самостоятельно, у меня вряд ли хватит физических сил, чтобы тащить его.

– Не знаю, – призналась я.

Якуб смотрел на меня с сочувствием.

– Вперед, девочка. И удачи! – Якуб махнул Саулу, который поднял руку в ответ.

– Спасибо, – ошеломленно прошептала я, подняла чемодан и неуклюже пошла к Саулу. Позади послышался звук падающего на землю ящика, а следом треск раскалывающихся обломков – Якуб уничтожал его. Мои глаза наполнились слезами, но я не могла позволить себе оглянуться назад. Я взяла Саула за руку, отвела поближе к деревьям и помогла сесть на землю. Он подался вперед, уперся локтем в колено и прикрыл глаза ладонью.

Я поспешно выбросила банки с нашими отходами, достала остатки печенья, черствый хлеб и очень небольшой запас воды.

– Тебе нужно немного поесть, – пролепетала я.

Саул открыл глаза. Это выглядело так, словно он очнулся от глубокого, ужасного сна и наконец снова пришел в сознание.

– Алина, – внезапно твердо сказал он.

– Да? – откликнулась я, вздрогнув от неожиданности.

Он наклонил голову в мою сторону и тихо произнес:

– Спасибо.

* * *

Я боялась, что переправа через реку будет тяжелым испытанием, но мы просто сели в маленькую лодку, которой управлял грубоватый старый фермер, и перебрались на другой берег – без драмы, без напряжения, без борьбы. Мы находились в нескольких милях к западу от линии фронта, так что хотя мы и могли слышать обстрелы, они не представляли для нас угрозы. Этот переход стал моментом приятного покоя после самых напряженных двадцати четырех часов в моей жизни. Когда мы переплыли реку и остановились, фермер кивнул в сторону берега. Он не говорил по-польски, и ни Саул, ни я не знали его языка, но мы все равно пробормотали слова благодарности, а затем стали выбираться из лодки. Это вызвало неожиданно бурную реакцию у фермера, который преградил нам путь веслом и начал указывать на чемодан.

– Я думаю, он хочет денег, – прошептал Саул.

Я сунула руку глубоко под одежду, порылась в сумке, достала несколько монет и протянула мужчине, который, нахмурившись, собрал с моей ладони все и усмехнулся. Я понятия не имела, сколько я ему дала – и сколько у меня осталось, – но он больше не замахивался веслом, так что мы могли идти.

Я помогла Саулу сойти на берег, а затем спустилась сама. Когда мои ноги коснулись советской земли, я остановилась и глубоко вдохнула. Если бы Томаш был со мной, я бы немедленно схватила его и поцеловала прямо в губы. Я поделилась бы с ним всеми мыслями, которые проносятся у меня в голове: насколько слаще здесь воздух, как удивительно быть живой и забраться так далеко, насколько мы ближе к той жизни, о которой мечтали. Однако рядом со мной был Саул, который медленно поднялся по крутому склону, а затем вопросительно оглянулся на меня. Все, что я могла сделать, это записать мысли в своем сознании. Я пообещала себе, что однажды расскажу Томашу все об этом моменте. А до тех пор я должна была продолжать идти по намеченному плану.

– Давай, Саул, – пробормотала я, поднимаясь и становясь рядом с ним. – Мы пока не на месте, но мы намного ближе, чем были.

– Сколько миль? – спросил он меня.

– Даже не знаю, – призналась я. – Но нам на восток, и идти недалеко. – Я предложила ему руку. Саул прислонился ко мне всего на мгновение, затем, казалось, выпрямился во весь рост и встряхнулся.

– Достаточно, – пробормотал он. – Пришло время двигаться самому.

И после этого он преодолел несколько миль до поселка пешком. Мы были вынуждены несколько раз останавливаться, чтобы он мог передохнуть, но он проделал весь путь без моей помощи.

* * *

Нам пришлось целый день ждать поезда, который отвезет нас в Бузулук, и поскольку нам некуда было идти, мы спали на платформе. Мы с Саулом забились в крошечную нишу рядом с туалетами и защищали чемодан и нашу скудную еду своими телами, пока спали. Несмотря на орды голодных польских душ вокруг нас, ожидающих того же поезда, несмотря на бетон под нами и прохладный ветерок, который не прекращался всю ночь, я спала замечательно и, проснувшись следующим утром, на секунду решила, что вся поездка была сном.

Я оставила Саула, чтобы воспользоваться туалетом, и по пути случайно наткнулась на местную женщину, которая продавала беженцам черствый хлеб. Я отдала ей несколько монет – опять же, не имея ни малейшего представления о том, много это или мало, – и когда вернулась к Салу, у меня под пальто были спрятаны целых две буханки. Некоторое время я беспокоилась, что купила слишком много и хлеб испортится, но в конце концов этот хлеб, вероятно, спас нам жизнь.

Поезд был для меня прогулкой по парку после темноты грузовика, несмотря на то что мы с Саулом ехали в вагоне для скота с несколькими десятками незнакомцев в разном состоянии здоровья и чистоты. Там даже не хватало места для всех нас, чтобы сидеть одновременно, поэтому по молчаливому согласию мы, пассажиры, делали это по очереди, часами стоя на измученных ногах, чтобы освободить немного места для отдыха другим.

Я думала, что мне пришлось нелегко во время оккупации, но эти люди явно страдали так, как я даже представить себе не могла. Женщина рядом со мной – сидевшая почти на мне – была вся в мокнущих язвах, и я видела, как вши ползают по спутанным прядям ее волос. Время от времени она начинала всхлипывать, а затем так же резко останавливалась, закрывала глаза и безвольно прислонялась ко мне, словно теряла сознание. Мужчина, путешествовавший с ней, был таким же худым, как Саул, но его кожа приобрела ярко-желтый оттенок. В поезде были дети, которые были слишком травмированы, чтобы плакать – они просто сидели молча, а некоторые ехали вообще одни. Туалета не было, поэтому люди справляли нужду через дыру в полу поезда, и я поняла, что некоторые не успевают дождаться своей очереди, когда по полу начала перекатываться подозрительно зловонная жижа.

Чемодан был у меня с собой, и я следила за ним большую часть времени – слишком боялась испортить еду, поставив его на пол и испачкав отходами. И не меньше я боялась открыть его внутри поезда – я не исключала, что в этом случае нас захлестнет голодная толпа. Вместо этого я слегка приоткрывала крышку, неловко засовывала внутрь одну руку и рылась внутри. Потом, убедившись, что никто не смотрит, я тайком передавала Саулу маленькие кусочки хлеба.

Сама я ела, притворившись, что чешу нос правой рукой, обмотанной гипсом, и поднося под ней ко рту левую руку с хлебом. За день пребывания на станции мы с Саулом увидели достаточно, чтобы понять: если мы заснем одновременно, кто-нибудь украдет чемодан. Поэтому мы спали короткими сменами – если это можно было назвать сном, учитывая почти немыслимое состояние, в котором мы оба находились.

Но каким бы ужасным это ни было, это все равно куда предпочтительнее, чем ящик в грузовике. Прохладный ветерок и свет, проникавшие в вагон, имели решающее значение. Эти намеки на солнце на самом деле были проблесками чего-то еще более ценного – я видела свободу сквозь щели в стене вагона для скота. Медленно пришло осознание, что мне действительно удалось выбраться из оккупированной Польши. Хотя я была далека от безопасности и оседлости, я наконец освободилась от нацистов.

Когда это осознание укрепилось, тяжесть спала с моей груди. Появилось чувство, которого мне не хватало в течение многих лет: надежда, что я выживу. Когда наш поезд неторопливо двинулся вперед, я окончательно уверилась, что все будет просто отлично – потому что если нам с Саулом удалось зайти так далеко, то, конечно, удастся и Томашу. И если в конечном итоге Томаш – единственное, что у меня останется, этого будет более чем достаточно, чтобы с нетерпением ждать финала этого долгого путешествия.

Большинству людей, запертых в вагоне, полном болезней, смерти и зловония, этот момент, несомненно, казался дном их жизни, но только не мне. Я чувствовала, что нахожусь у истоков будущего, о котором мечтала.

* * *

Путешествие в Бузулук заняло целых две недели. Поезд время от времени останавливался, но на этих остановках крайне редко можно было достать еду, а когда появлялась такая возможность, наши бедные изголодавшиеся попутчики набрасывались на нее, как животные. Нам с Саулом удалось питаться хлебом почти всю дорогу, он закончился только в последний день. Нам повезло. Несколько человек из нашего вагона умерли. Сопровождающие просто сбрасывали их тела возле железнодорожной насыпи.

Когда на очередной станции мимо вагона прошел дежурный, открыл двери и объявил, что мы в Бузулуке, мы с Саулом повернулись друг к другу и обменялись радостными, удивленными улыбками, словно говоря: «Мы живы! Ты можешь в это поверить?!» За время путешествия он окреп, в отличие от большинства наших попутчиков, и когда мы сошли с платформы в Бузулуке, Саул фактически повел меня вперед. Конечно, он был опустошен, но физически восстановился достаточно, чтобы двигаться самостоятельно.

Мы задержались в Бузулуке и посетили несколько магазинов, прежде чем отправиться в лагерь. Наша одежда была в отвратительном состоянии, поэтому мы заменили ее самой дешевой и теплой, какую только смогли найти. Единственное, что я сохранила, это свое пальто – под предлогом, что «оно не слишком воняет», но правда была в том, что в подкладке все еще было зашито мамино кольцо. Еще мы купили сухарей и немного печенья.

Мы надеялись, что, как только мы прибудем в лагерь, нас накормят настоящей едой, но мы не могли быть уверены, поэтому хотели подстраховаться.

– Ну что ж… – тихо сказал Саул, когда мы двинулись за последними отставшими от толпы из поезда в сторону военного лагеря. – Как ты думаешь, что нас ждет дальше?

– Надеюсь, – ответила я, – хорошая кровать с одеялом. Где можно прилечь и по-настоящему вытянуться. И еда – о, горячая еда! Представьте себе это!

Мы вместе посмеялись, думая о лагере, в который, как мы ожидали, нас примут. Только когда продвижение толпы начало замедляться, а затем и вовсе остановилось, мы поняли, что возникла трудность. Вскоре солдаты начали ходить вдоль очереди, что-то объясняя людям, и большинство стоящих впереди нас просто развернулись и побрели назад к станции, ругаясь и качая головами.

– В чем дело? – спросил Саул солдата, когда тот приблизился к нам.

– Лагерь переполнен, – ответил тот. – Советы говорят, что им нужно всего тридцать тысяч солдат, а у нас уже более семидесяти тысяч. Вам здесь ничего не светит. Вам придется вернуться туда, откуда вы приехали.

– Но нам непременно нужно быть в этом лагере! Мы встречаемся здесь с британскими солдатами, которые доставляют партию военной формы. Мы не можем уйти!

Честно говоря, предложение вернуться в поезд было нелепым. Людей отправляли на верную смерть. Опасность представляли не только всевозможные заболевания. Ни у кого из тех, кому посчастливилось достичь лагеря, не было никакой еды, чтобы пережить возвращение. Но солдат пожал плечами и двинулся дальше.

– Нет, – решительно сказала я и попыталась схватить солдата за руку. – Я серьезно. Мы встречаемся здесь с британцами – мы не можем вернуться!

– Алина… – очень тихо произнес Саул и коснулся моей руки, чтобы утешить меня.

– Я зашла так далеко не для того, чтобы меня сейчас прогнали! – яростно прошептала я Саулу. – И ты тоже!

Солдат оглядел меня с ног до головы – раздражение в его взгляде уступило место чему-то, что мне понравилось еще меньше. Внезапная вспышка интереса в его глазах напомнила мне о том, как омерзительно мне было стоять на земляничной грядке совершенно беззащитной в тот день, в самом начале войны. На этот раз, однако, солдат, разглядывающий меня, находился совсем рядом, и моя ладонь лежала на его руке. Я поспешно отдернула руку и немного отступила к Саулу, будто он мог защитить меня.

– Возможно, у вас получится убедить меня сделать исключение для такой милой девушки, – сказал солдат, наклоняясь до тех пор, пока его лицо не оказалось очень близко к моему, и я почувствовала запах кофе в его дыхании. Я изо всех сил боролась с желанием высказать свое отвращение или отвернуться, и у меня от облегчения чуть было не подкосились колени, когда он выпрямился, но тут же твердо добавил: – Только для тебя. Не для твоего парня.

– Нет! – воскликнула я, отчаянно мотая головой. – Он должен пойти со мной. Он должен! – Очередь вокруг нас почти рассосалась – даже те, кто намеревался остаться в надежде на лучшее, отошли подальше, без сомнения, испугавшись, что охранник вот-вот застрелит меня. Я знала только, что мое будущее зависит от того, попаду ли я в лагерь. Мне было необходимо туда проникнуть, и я не могла оставить Саула, потому что обещала Томашу. Я стала умолять: – Он врач. Я уверена, что в лагере нужны врачи, особенно если он переполнен и люди внутри так же больны, как и те, кто приехал сейчас.

– У нас достаточно врачей, – сказал солдат, вздернув подбородок. – Что еще ты можешь предложить, красотка?

– Продукты?

– Попробуй еще раз.

Я имела довольно четкое представление о том, чего может хотеть от меня солдат, и от этого становилось по-настоящему плохо – мой пустой желудок сводило. К тому времени мы истратили большую часть наших рублей, так что все, что я действительно могла предложить солдату, это несколько монет, и я поняла, что они не так уж много стоят. Мне следовало что-то придумать, потому что мне некуда было идти, кроме как через эти ворота.

– У меня есть несколько монет, – предложила я, порылась в кармане и вытащила то, что осталось.

– Я тебя умоляю! – усмехнулся он. – Не обижай меня. Это крохи.

– Золото, – с трудом выдавила я, вздохнула, и повторила снова: – У меня есть золото.

– Золото? – недоверчиво переспросил он, и я увидела, как у стоящего рядом Саула брови поползли вверх. Я пошарила в нижней части пальто в поисках уплотнения, затем приподняла подол. Солдат продолжал тупо смотреть на меня, поэтому я взяла его ладонь и прижала к бугорку. – Чувствуешь? Это кольцо. Чистое золото. Если ты одолжишь мне свой перочинный нож, я отдам его тебе. Считаю, этого достаточно, чтобы позволить моему другу пойти со мной.

– Дай-ка мне распороть это, – грубо сказал солдат, и следующее, что я помню, – он достал нож и разрезал шов по всей длине. Кольцо выпало в мои подставленные ладони; меня трясло, когда я отдавала его. Солдат схватил кольцо и быстро спрятал в карман. – У вас есть польские документы, удостоверяющие личность? Никого не впускают без них, ты же знаешь. С этим я ничего не смогу поделать.

– Конечно, есть, – не моргнув глазом ответила я. – У обоих.

– Настоящие?

– Разумеется! – возмутилась я, словно он обидел меня таким подозрением. Я затаила дыхание, но оно вырвалось в виде икоты, когда он повернулся и пошел прочь. – Но… – начала было протестовать я, а он бросил на меня многозначительный взгляд и мотнул головой, чтобы мы следовали за ним.

Мы с Саулом бежали следом до самых ворот. Другие охранники впустили нас, даже не взглянув, а затем наш сопровождающий указал на рваную палатку:

– Вот там вам нужно зарегистрироваться. Готовьте свои документы. И если этот парень действительно врач, обязательно скажи им. Здесь точно не помешает медицинская помощь. – Повернувшись, чтобы уйти, солдат оглянулся на меня и подмигнул. – Надеюсь, мы еще увидимся.

Саул обнял меня за плечи и развернул к палатке регистрации.

– Алина, – негромко проговорил он. – Это был самый смелый поступок, который я когда-либо видел.

– Томаш поручил мне присматривать за тобой, – сухо ответила я, а сама в это время думала, что в один прекрасный день, спасая людей по просьбе Томаша Сласки, я могу быть убита.

– Где ты взяла кольцо?

– Это мамино, – пробормотала я, и тут до меня дошло, что я натворила, и мне пришлось усиленно моргать, чтобы сдержать слезы. – Я спрятала его… Я берегла его… На мою свадьбу с Томашем.

Рука Саула на моих плечах немного напряглась.

– Я найду способ, Алина. Я найду способ отплатить тебе за это. За все.

– Ты уже спас нас. Он бы не выжил, если бы благодаря тебе не сбежал из Варшавы, а я не уверена, что выжила бы, если бы он не вернулся ко мне. – Мне хотелось плакать, но мы стояли в короткой очереди на регистрацию, и я знала, что должна сохранять спокойствие. Я попыталась придать своему тону немного беззаботности. – Думаю, что теперь мы квиты.

– Ни в коем случае, Алина. Я найду способ.

Мы вдвоем двигались вперед вместе с очередью, и когда добрались до администратора, я дрожащими руками предъявила фальшивый паспорт, полученный от Генри.

– Ханна Вишневски, – бормотал мужчина, записывая имя, на которое едва взглянул, потому что его внимание сразу же сосредоточилось на Сауле. Он внимательно посмотрел в паспорт Томаша, затем перевел взгляд на Саула, затем снова на старый паспорт. На мгновение я подумала, что дело в возрасте – Саул родился на пять лет раньше Томаша, а выглядел еще старше. Однако война состарила нас всех не по годам. В итоге взгляд охранника застыл на волосах Саула.

– Вы ведь не еврей? – спросил он.

На долю секунды Саул заколебался, поэтому я поспешила вмешаться:

– Конечно, нет! Почему вы спрашиваете?

– Темные волосы, пани. Это стандартный вопрос. В первые дни мы приняли слишком много евреев, так что ни для кого места больше не хватает. А евреи не созданы для войны – они слишком трусливы.

Я потеряла дар речи, я была в ярости, но Саул наклонился, взял меня за руку и сжал ее – сильно. Затем улыбнулся офицеру и довольно небрежно забрал паспорт.

– Это все, что вам от нас нужно? – спросил он, продолжая улыбаться.

– Все в порядке. Добро пожаловать.

– Куда нам дальше?

– Пройдите к следующей палатке. Там вам определят работу и спальные помещения.

Мы подошли ко второй палатке, и я взглянула на Саула.

– Не представляю, как ты можешь это выносить, – пробормотала я дрожащим голосом себе под нос.

– Это всего на несколько недель, – прошептал он в ответ. – Мы сможем во всем разобраться, когда сюда приедет Томаш. Кроме того, если они позволят мне работать врачом, возможно, к тому времени, когда я расскажу им правду, их больше будут волновать мои навыки, а не мое происхождение. – Он выдохнул и потихоньку признался: – Честно говоря, Алина, пока я недостаточно силен, чтобы снова страдать за свою веру. Еще нет. Да простит меня Бог, но для меня будет облегчением пожить под прикрытием еще какое-то время.

Глава 36

Элис

Зофия пишет мне сообщение и предлагает встретиться за ранним завтраком, чтобы попытаться выработать план действий. Так что к восьми утра мы сидим в ресторане отеля. Я заказываю двойной эспрессо, потому что почти не спала, и второй день подряд беру смалец. Вероятно, любовь к подобной еде заложена в моих генах.

Я думала, что ничего не жду от этой поездки, но оказалось наоборот. У меня остался еще один день, чтобы ответить на невысказанный вопрос Бабчи, но я никак не могу связать концы с концами. Все, что я действительно знаю наверняка: где-то здесь, в Польше, есть пожилая женщина по имени Эмилия, которая регулярно посещает, вполне возможно, пустую могилу с именем моего деда на надгробном камне.

Ситуация дома тоже не радует: Бабче становится только хуже. Эдди, похоже, находится в свободном падении. Уэйд жонглирует миллионом мячей одновременно, и некоторые неизбежно падают. Келли тонет под тяжестью большей ответственности, с которой когда-либо приходилось сталкиваться десятилетнему ребенку.

А я нахожусь в пяти тысячах миль, в Польше. Ничего не добившись ни для кого из них.

– Итак… – беспечно произносит Зофия. – Что мы будем делать дальше?

Я почти забыла о ее присутствии. Я морщусь, встречаясь с ней взглядом.

– Мне очень жаль, Зофия. Я собираюсь поменять билет и отправиться домой сегодня, если смогу.

Она наклоняет голову, задумчиво глядя на меня.

– Вы разочарованы. Я понимаю.

– Просто не вижу особого смысла оставаться. Что бы ни хотела выяснить Бабча… Мы, кажется, зашли в тупик, а ей становится все хуже, так что…

– Я много занимаюсь такими семейными историями.

– Знаю.

– У меня есть клиенты со всего мира, которые путешествуют, пытаясь разыскать своих предков, приезжают сюда, но ничего не могут найти. После войны в стране был такой беспорядок! Записи о рождении, записи о смерти, учреждения… очевидцы… много всего утеряно и никогда не будет обнаружено. Но есть то, что остается. – Она поднимает на меня взгляд, мягко улыбается. – Это уверенность в том, что ты попытался. Вы никогда не были здесь раньше, Элис. Вы, наверное, больше не приедете?

– Наверное, нет, – признаю я. Мое горло внезапно сжимается при мысли об упущенных возможностях, которые пролетают мимо меня с каждой секундой, пока я сижу здесь.

– У вас билет на завтра?

– Да.

– У вас есть гостиничный номер. Я. Машина. И целый день. Давайте воспользуемся всем этим?

– Но моя бабушка… моя семья… – Голос становится хриплым, и я умолкаю, чтобы прочистить горло. – Дети… Эдди такой… И они не справляются без меня, вот и все.

– Элис, у меня еще нет детей, так что делайте, что считаете нужным, и игнорируйте меня, если я категорически неправа, но… меня не покидает чувство, что, независимо от того, поедете вы домой сегодня или завтра, там ничего не изменится. Вы вернетесь в свою жизнь и позаботитесь обо всех, а через неделю или две все вернется на круги своя. И когда вы оглянетесь назад на это удивительное путешествие, все, что вы вспомните, – это ощущение неудачи. Пусть мы не можем понять, что ваша бабушка поручила вам найти, – я знаю, это расстраивает и разочаровывает, но… может быть, вместо этого стоит просто немного больше узнать о стране, в которой она родилась. – Она снимает салфетку с колен и бросает на тарелку, встает и пожимает плечами. – Мои пара центов, как говорится. Я собираюсь заправить машину, как раз у вас будет немного времени, чтобы подумать. Если надумаете остаться, у меня есть несколько идей, как можно провести время. Или… если захотите, я могу отвезти вас в аэропорт. Я скоро вернусь, и вы сообщите мне о своем решении.

Напоследок она одаривает меня непринужденной улыбкой и выходит из-за стола. Я откидываюсь на спинку стула и оглядываю ресторан отеля. Люди сидят небольшими группами, едят, смеются, улыбаются. Акценты и языки сливаются в один общий возбужденный шум. Кроме компании мужчин в костюмах в углу помещения все остальные одеты просто, многие даже по-спортивному. Интересно, все ли здесь в отпуске? Я задаюсь вопросом: что, если я единственный человек в этой комнате, который здесь, но на самом деле не здесь?

Это внезапно кажется совершенно, жестоко несправедливым. Сейчас я делаю то, о чем мечтала годами. Да, эта поездка прошла не так, как я надеялась. Хотелось вернуться домой с ответами – вместо этого кажется неизбежным, что я уеду, обнаружив еще больше вопросов. Я позволила себе осознать всю глубину своего провала. Похоже, я должна смириться с тем, что Бабча рано или поздно умрет, так и не подвязав концы ниточек, хотя она очень надеялась, что я помогу ей в этом.

Это так несправедливо, что после всей любви, которую она мне подарила, у меня не получается дать ей то единственное, о чем она меня просит. Я хандрю. Я хочу сбежать домой и провести с ней последние дни, умоляя ее о прощении. Я не хочу сдаваться, но, кажется, у меня нет выбора. Что еще осталось попробовать? Чего еще она пожелала бы?

Ответ приходит в одно мгновение:

«Чтобы я осталась».

Бабча никогда бы не захотела, чтобы я чувствовала себя настолько виноватой. Она никогда бы не захотела, чтобы я раскисла или упустила такую возможность. Я знаю, что если бы она была здесь и могла дать совет, она бы бросила на меня надменный взгляд и указала на дверь. Я слышу ее голос в своей голове:

«Поезжай и посмотри мою страну, Элис. У тебя, вероятно, не будет другой возможности».

Бабча заставила бы меня посмотреть страну, которую она когда-то так любила, и впитать все увиденное. Она заставила бы взять перерыв и побороть чувство вины. Она подбадривала бы и отмечала мое мужество в том, что я попыталась. Она сказала бы, что семья справится без меня еще один день. Она сказала бы, что поспешное возвращение ее не обрадует – более того, это скорее единственный способ разочаровать ее.

Когда Зофия возвращается в вестибюль двадцать минут спустя, я приветствую ее улыбкой.

– Ладно. Итак, у нас в запасе целый день. Что вы предлагаете сделать в первую очередь?

– Горы или соляные шахты, – говорит она, тут же включаясь в ритм.

– Что лучше? – интересуюсь я.

– Зависит от обстоятельств. Чего вы боитесь больше, высоты или замкнутого пространства?

– О какой глубине под землей мы говорим? – уточняю я.

– Сто тридцать пять метров.

Я не могу на лету сделать расчеты, чтобы перевести это в футы, но я догадываюсь, что это долгий путь, и я ненавижу замкнутые пространства. Я вздрагиваю и качаю головой.

– Нет, спасибо. Горы так горы.

Десять минут спустя мы возвращаемся в машину и в плотном потоке направляемся к выезду из города. Зофия снова переходит в режим экскурсовода, указывая на памятники и исторические достопримечательности, но теперь я заставляю себя сосредоточиться на ее словах, потому что всякий раз, когда я позволяю себе отключиться, я думаю о ситуации дома и чувствую напряжение. К счастью, Зофия отличный гид-экскурсовод, и к тому времени, когда мы выезжаем из города и начинаем подъем в горную часть страны, мой мозг полон информации об этом регионе, как будто она провела быструю загрузку.

– Вы должны попробовать оштьепок! – внезапно восклицает Зофия и резко сворачивает на парковку перед деревянной хижиной, стоящей у самой дороги. Строение совсем маленькое – размером примерно с одну из небольших спален в моем доме. Из трубы валит дым, на стоянке уже пять машин.

– Оштьепок, – повторяет она, догадываясь, что я уже забыла это слово. – Копченый сыр. Необыкновенный! – Зофия лезет в сумочку, достает свой мобильный телефон и выключает.

– Здесь практически не ловит, – предупреждает она меня. – Лучше всего выключить его сейчас, иначе ваша батарея разрядится, пытаясь найти сеть.

– О, – бормочу я растерянно, потому что вчера поздно вечером я закончила все свои разговоры на резкой ноте. – Но я могу понадобиться семье…

– Мы вернемся примерно к шести вечера. Вы сможете поговорить с ними сегодня в обычное время, – предлагает она. Я смотрю на телефон, вздыхаю и делаю рассылку. Я краснею от смущения, когда понимаю, что могу отправить одно и то же сообщение маме, Уэйду и Келли.

«Сегодня днем какое-то время у меня не будет связи. Если я понадоблюсь, я вернусь в зону досягаемости примерно к часу дня по вашему времени. Мы можем поговорить вечером. Я очень сожалею о вчерашнем, и я люблю тебя».

Затем я следую за Зофией в хижину, где меня действительно впечатляет скрипучий, мягкий вкус копченого оштьепока. Продавец подмигивает мне и настаивает, чтобы я попробовала его домашний лимонный ликер, который, попав на язык, на вкус оказывается точь-в-точь как лимонад, но обжигает горло, как водка. Зофия и продавец смеются над тем, как расширяются мои глаза, и просто хохочут, когда я стучу себя по груди, чувствуя, как жидкость прожигает свой путь вниз.

Мы сразу возвращаемся в машину, и Зофия снова мчится в потоке, останавливаясь только для того, чтобы показать мне несколько впечатляюще оформленных деревянных хижин и смотровую площадку, вид с которой захватывает дух, а затем мы продолжаем двигаться дальше до самого города Закопане. Он находится высоко в горах – так высоко, что, несмотря на летнюю жару, я вижу снег на некоторых вершинах.

Мы останавливаемся на обед, и я покупаю кое-какие сувениры в магазинах в центре города: ожерелья из польского янтаря для Келли и мамы, стаканчик с надписью «Закопане» для Эдди, настоящую польскую водку по просьбе моего отца и вторую бутылку для Уэйда, который, безусловно, заслуживает выпить после того, что я заставила его пережить на этой неделе. Когда мне кажется, что мы закончили, Зофия ведет меня обратно к автомобилю.

– Городок, конечно, милый, – говорит она с усмешкой. – Но привезла я вас сюда ради канатной дороги.

К тому времени, как мы добираемся до станции канатной дороги, время уже перевалило за полдень, и я поражена безумно длинной очередью, ожидающей возможности прокатиться на ней. Однако Зофия просит меня подождать в конце, а затем исчезает в толпе. Через десять минут она возвращается.

– Хорошие новости! – говорит она, жестом приглашая меня следовать за ней. Мы идем к началу длинной вереницы людей. – Вы можете пройти без очереди! Только одну вещь вы должны мне пообещать.

– Какую?

– Когда вы доберетесь до вершины, отправляйтесь на прогулку, наслаждайтесь видом, не торопитесь. Но не спускайтесь вниз, пока не зайдете в ресторан выпить бокал вина. Это в каком-то смысле закон, – говорит она, подмигивает мне и прощается, чтобы отправить меня на вершину без нее, потому что она убедила другого гида позволить мне проскользнуть на свободное место с его группой. В результате я стою в кабинке, в сотнях футов над землей, втиснутая в небольшое пространство с дюжиной японских туристов и их гидом.

Это двухэтапное путешествие к вершине, и через десять минут после посадки мы почти на верхушке огромной горы. Объявление на английском языке сообщает, что она находится на высоте двух тысяч метров над уровнем моря.

– Это шесть с половиной тысяч футов, – услужливо объясняет гид, сопровождающий японцев, и я благодарно улыбаюсь ему. Затем, оставив группу у канатной дороги, я начинаю подъем по короткому отрезку к самой вершине. Мимо меня в обоих направлениях проходят десятки людей, однако поток то прибывает, то убывает. А когда я достигаю цели, он и вовсе прекращается, и на несколько великолепных мгновений я действительно остаюсь совершенно одна.

Указатель подсказывает, что долина по одну сторону от меня находится в Словакии, а долина, где ждет Зофия, – в Польше. Горы такие высокие, равнины внизу так далеко – и оттенки яркой зелени на фоне белых заснеженных вершин и молочно-голубого неба настолько захватывают дух, что меня захлестывают эмоции. Я медленно поворачиваюсь, обозревая на триста шестьдесят градусов одну из самых потрясающих панорам, которые когда-либо видела.

Через три дня поездки до меня доходит, что, несмотря на разочарования, это был замечательный опыт, и мне действительно повезло его пережить. Может быть, я вернусь домой без каких-либо внятных ответов, но возможность прикоснуться к корням моей бабушки принесла мне удовлетворение, которого я никак не ожидала. И то, что я выдержала эту поездку, несмотря на неудачи и все остальное, укрепило мою пошатнувшуюся уверенность в себе.

На этой неделе Уэйд сделал мне самый настоящий подарок. Пусть даже это повлекло за собой проблемы дома и трудности здесь. И мне не терпится рассказать мужу, какое это невероятное откровение – просто стоять на высоте без всякой причины, без какой-либо выгоды, кроме этого самого опыта. Данный момент – инвестиция в саму себя. Я даю себе разрешение создать воспоминание, которое не принесет пользы никому, кроме меня. Мне нравится быть матерью, и мне нравится быть женой. Мне даже нравится быть дочерью и внучкой. Но сейчас, когда я стою здесь, на вершине горы, я ни то и ни другое.

Я просто Элис, и на один захватывающий момент я ощущаю себя цельной.

Я не просто выпиваю бокал вина в ресторане. Я смакую его, заказываю второй, а когда возвращаюсь к Зофии, говорю ей, что один был для меня, а другой для нее. Она смеется и обнимает меня.

– Вы наконец-то начинаете осваиваться в этом «путешествии», Элис.

* * *

Когда на обратном пути в Краков мы проезжаем мимо сыроварни, я вспоминаю, что все еще не включила свой телефон, поэтому выуживаю его из сумки и торопливо нажимаю кнопку. Требуется несколько минут, чтобы найти сеть, но когда это происходит, на телефон обрушивается шквал текстовых сообщений. Есть неизбежно холодные: «Спасибо, что сообщила» от мужа, дочери и матери в ответ на мое предупреждение о том, что я буду отключена. И следом серия совершенно неожиданных текстов.

«Элис, это Лия – внучка Эмилии. Пожалуйста, перезвоните мне по этому номеру как только сможете».

«Элис, это снова Лия. Я пыталась дозвониться вам весь день. Пожалуйста, скажите мне, что вы все еще в Польше. Позвоните мне срочно».

«Привет, Элис, я очень боюсь, что обидела вас, и мне очень жаль. Тот полицейский был моим мужем – я просто хотела вас напугать, на самом деле никто не собирался вас арестовывать. Пожалуйста, перезвоните мне».

И, наконец:

«Элис, это Агнешка Трушен. Я так сожалею о вчерашнем инциденте в клинике! Я надеюсь, что еще не поздно и мы сможем поговорить, пожалуйста, срочно позвоните мне по этому номеру, если вы все еще находитесь в Польше».

– Лия и Агнешка пытались мне дозвониться, – говорю я Зофии, отойдя от шока. Она удивленно смотрит на меня, но обсуждать это нет времени, потому что я уже поднесла телефон к уху и перезваниваю Лие.

– Элис? – после первого же гудка приветствует она меня, затаив дыхание.

– Лия, да, извините. Сегодня я была вне зоны действия сотового.

– Но вы все еще в Польше?

– Да, да… почему… что вы…

Она перебивает меня, говорит торопливо и настойчиво:

– Вы можете сегодня вечером приехать в Краков? Я могу заехать за вами, если понадобится транспорт. Я приеду, куда скажете.

– Я как раз сейчас направляюсь туда, в свой отель. – Я на миг умолкаю, ожидая объяснений, но когда тишина начинает затягиваться, спрашиваю: – Что происходит, Лия? Вы же сказали, что не можете мне помочь.

Лия делает глубокий вдох, и я слышу раскаяние в ее голосе, когда она бормочет:

– Ну, я все еще не могу. Но моя бабушка очень хочет встретиться с вами.

Глава 37

Алина

Мы так надеялись, что лагерь будет, по крайней мере, удобным, и были сильно разочарованы реальностью, с которой столкнулись. Мне казалось, что в те дни у всего мира закончились ресурсы, потому что где бы мы ни были, везде встречали голодных, грязных, несчастных людей.

Лагерь в Бузулуке не был исключением – это были все те же страдания, к которым мы уже несколько привыкли, но теперь они сосредоточились в одном месте. Лагерь создавался с целью подготовки недавно освобожденных польских граждан к участию в боевых действиях в составе союзных войск. Однако там не было оружия, чтобы тренироваться, слишком мало формы и слишком мало еды. У всех были вши – в течение нескольких дней они появились и у нас с Саулом. С ними было невозможно справиться, потому что не было возможности помыться, не говоря уже о том, чтобы постирать одежду или вымыть волосы. В тот день, когда мы приехали, нам сказали, что для избавления от вшей существуют ядохимикаты. Когда несколько недель спустя на поезде прибыл груз, там оказалась всего одна упаковка, которой хватило бы, чтобы вылечить несколько десятков человек, как будто это могло что-то изменить в лагере, насчитывавшем на тот момент почти восемьдесят тысяч.

И к тому времени я действительно мысленно ругала Томаша за гипс, потому что из-за вшей и гипса ощущала зуд даже во сне.

Саула сразу взяли на работу в медицинскую клинику в качестве доктора Томаша Сласки – никто не задавал вопросов о его возрасте и не спрашивал о его квалификации. Меня сочли «раненой» из-за моего якобы сломанного запястья, и поручили помогать присматривать за детьми-сиротами в дневное время. Имея ограниченный опыт общения с детьми, я попыталась протестовать. Но каждый должен был что-то делать, а у меня не было других навыков, которые я могла бы предложить.

Я ожидала, что все эти осиротевшие мальчики и девочки будут несчастными и плаксивыми. Но они, напротив, играли, смеялись и бегали, и их стойкость меня поражала. Мне очень скоро понравилась моя работа, и я подружилась со своими более пожилыми коллегами. Особенно мне нравилась пани Кончаль, которая до войны была оперной певицей. Она разучивала с детьми самые красивые песни, когда нам нужно было их успокоить для своего рода уроков, которые мы пытались организовать. Это была тяжелая, но полезная работа, и каждый день, когда я заканчивала свою смену, я испытывала чувство глубокого удовлетворения от того, что делаю для лагеря нечто стоящее. Я с нетерпением ждала приезда Томаша, чтобы представить его детям. Я с нетерпением ждала момента, когда увижу в его глазах гордость за меня, за то, какой вклад я вношу.

Саул, работающий в клинике, оказался в своей стихии – он быстро взял на себя руководство тем, что считалось «хирургическим» отделением, но его работа была намного более напряженной, чем моя. Я старалась быть внимательной к нему, навещала его каждый день в обязательном порядке, хотя иногда это означало, что мне приходилось часами ждать, пока он закончит со своими пациентами. Медсестры привыкли к тому, что я сижу в их так называемом кабинете, и вскоре я уже болтала с ними и даже помогала где могла с бумажной работой. Я так восхищалась тем, как Саул вел себя в этом месте, и я легко могла представить себе Томаша, исполняющего ту же роль, как только мы где-нибудь обоснуемся и он закончит учебу. Почти не имея медикаментов, при бесконечном количестве пациентов, нуждающихся в помощи, Саул всегда был терпелив и неизменно мягок. Сострадание и сочувствие, которые он испытывал к своим пациентам, поражали меня. Когда он рассказывал мне о своем дне, он описывал работу так, словно пациенты оказали ему услугу, позволив ему лечить их. И, возможно, так оно и было, потому что, несмотря на тяжелейшие условия, Саул определенно оживал благодаря осознанию своей нужности.

– Подожди, Ханна, – говорил он мне. Он постоянно напоминал мне о моем новом имени, потому что я не откликалась на него. – Как только твой Томаш появится здесь, я снова возьму его под свое крыло, и к тому времени, когда британцы приедут за вами, он будет знать больше, чем всякие профессора.

По прошествии нескольких недель мы прекрасно освоили свои роли и по-прежнему встречались за ужином или завтраком каждый день. К тому времени зуд под гипсом сводил с ума, но Саул взял с меня обещание не чесать под ним веточкой, хотя мне нестерпимо хотелось это сделать. Вместо этого он нашел линейку в административном блоке и в течение нескольких чудесных минут в день просовывал ее под гипс и с предельной осторожностью потирал мне кожу.

– Мы должны быть очень аккуратны, чтобы не потревожить контейнер с пленкой, – пробормотал он мне однажды, напряженно сосредоточившись на этой задаче. – И что еще важнее, мы должны быть уверены, что не повредим твою кожу, потому что если ты подхватишь инфекцию, нам придется снять гипс. Не пытайся делать это сама. Обещай мне.

– Хорошо, – соглашалась я, расслабившись от явного облегчения, которое приносила линейка, скользившая по моей коже.

– Отлично. – Он смеялся над блаженным выражением моего лица. – Завтра в это же время?

Иногда, когда мы оставались одни, он говорил о Еве и Тикве, о прекрасных месяцах, которые он провел со своей дочерью, о счастливых годах, которые он провел со своей женой до войны. В следующий раз мы говорили о моих родителях или братьях, приходила моя очередь поделиться счастливой историей о Томаше. Я надеялась, что обмен этими историями поможет утолить тоску, которую я испытывала, но почему-то от этого становилось только хуже.

– Томаш должен быть здесь со дня на день, верно? – шептала я, когда эмоции нарастали и слезы угрожали прорваться наружу.

– В любой день. – Саул уверенно улыбался, и я чувствовала поддержку, вспоминала о плане и внушала себе, что все идет своим чередом и все будет хорошо. Но время от времени накатывала печаль, тем более что постепенно до меня дошло, что если у Томаша не будет хороших новостей о моих родителях, мне придется предположить, а затем убедить себя, что они мертвы. Когда горе овладело мной, я поговорила с Саулом, и именно он произнес слова утешения. Он стал для меня дорогим другом, и я поняла, почему Томаш так высоко ценил его.

– Держись, мой друг, – сказал он мне однажды, после нескольких недель пребывания в лагере. – Скоро приедет Томаш, а потом и англичане, и ты заживешь той жизнью, о которой, вероятно, мечтали для тебя твои родители. Одна очень мудрая молодая женщина однажды сказала: я должен верить, что мне суждено выжить, и теперь, когда я здесь и помогаю этим людям, я вижу, что она была права… – Мы обменялись грустными улыбками, а затем он добавил: – То же самое будет у вас с Томашем.

– Ты кажешься здесь счастливым.

– Настолько счастливым, насколько я когда-либо смогу быть, учитывая, что осталось от моей жизни. Куда бы ни отправился лагерь, я присоединюсь к ним. – Саул пожал плечами. – Я слышал, что нас скоро эвакуируют в Персию, потому что лагерь не подготовлен к зиме… но будь то Персия, или Бузулук, или даже Луна, я думаю, что, возможно, мое предназначение – помогать этим людям.

– Несмотря на то, что польская армия даже не впустила бы тебя на территорию этого лагеря, если бы знала, что ты еврей? – спросила я, немного сомневаясь в готовности Саула это простить.

– Когда придет время, я раскрою все – свое имя и свою национальность, и ты поймешь, что я помнил об этом всегда. Когда пациент лежит на операционном столе и в комнате есть только один человек, обладающий навыками, необходимыми для спасения его жизни, этот пациент мгновенно забывает, что фанатично ненавидел евреев.

Я слабо рассмеялась, но внезапно мне в голову пришла мысль.

– Я буду скучать по тебе, если ты останешься тут. Я бы хотела, чтобы ты поехал с нами. Возможно, мы все вместе смогли бы поселиться в Англии – неужели ты не хотел бы там жить?

– У вас с Томашем будет прекрасная жизнь, – заверил он меня. – И вы ее более чем заслужили. Я не буду тащиться за вами по пятам. Будет гораздо лучше, если вы начнете жизнь с чистого листа.

Саул стал для меня хорошим другом – союзником; благодаря ему я чувствовала, что не одна. Я была счастлива, что он снова думает о своем будущем – пусть даже сквозь призму войны. Я была рада, что, похоже, он видит свет в конце туннеля, потому что в те первые дни, когда он был вне себя от горя, потеряв жену и ребенка, это казалось невозможным.

* * *

Было ощущение, что в лагере больны почти все, и я не стала исключением. Мы находились здесь почти два месяца, и большую часть этого времени у меня то и дело случался желудочный грипп. Иногда по ночам я пыталась съесть все, что нам подавали, но мне удавалось проглотить всего один-два кусочка, и тошнота начиналась снова. Мне еще повезло – я могла переносить хотя бы воду, и Саул заверил меня, что до тех пор, пока это так и я буду питаться хотя бы раз в день, со мной все будет в порядке. Я знала, что на половине коек в лазарете постоянно лежат пациенты с острой диареей, и как только их организм становился обезвоженным, они умирали.

Все, что я могла делать, это есть, когда получается, и ждать, пока тошнота пройдет. Однажды утром за завтраком я посмотрела на слегка заплесневелый хлеб, который нам подали, и оттолкнула его, чтобы меня не вырвало. В тот момент я почувствовала себя несчастной, сделала глубокий вдох и попыталась напомнить себе, что все это временно.

– Томаш должен быть здесь со дня на день, – проговорила я, ожидая, что Саул повторит заверения, которые он всегда давал.

Однако вместо этого он внезапно сказал:

– Мы с Евой не собирались рожать Тикву. – Я удивленно посмотрела на него, пересилив тошноту, и он пожал плечами. – Война – не то время, когда люди планируют произвести на свет ребенка, особенно в той ситуации, в которой оказались мы. Но мы любили друг друга, и все, что у нас было, это возможность естественно выразить нашу любовь. Я считал, что мы осторожны… но такие вещи случаются. Хочешь знать, как я догадался, что она беременна?

– И как же? – спросила я.

Саул грустно улыбнулся.

– Мы бежали из Варшавы вместе с Томашем, были в пути несколько недель, прятались где могли, ели то, что он мог для нас найти. Он был намного лучший добытчик, чем я. Однажды он заманил в ловушку утку и поймал ее. Можешь себе представить?! Мы поджарили ее на костре, и это было как манна небесная, Алина! Вкус и сочность, боже мой! – Он прижал костяшки пальцев ко рту, как обрадованный ребенок, и я рассмеялась. – Это было чудо! Скажи мне… когда ты в последний раз ела что-нибудь жареное?

Я слабо рассмеялась.

– Я даже не могу вспомнить.

– Вот именно. И вот мы прячемся в укромном месте, а твой Томаш устраивает нам такой пир. Мы все были взволнованы, но Ева поднесла утиное мясо к губам, положила его на язык, а потом ей стало плохо. Она сказала, что вкус божественный, но от ощущения у нее скрутило живот и она не может понять, почему, – продолжал он. Радость исчезла с его лица, взгляд снова стал отстраненным, но затем он перевел его на меня. – Алина, ты понимаешь, почему я рассказываю тебе эту историю?

Я изумленно смотрела на него, а потом у меня в ушах раздался резкий звук, и я поняла, что меня снова сейчас затошнит. Но на этот раз все было еще хуже, потому что все мое тело, казалось, превратилось в желе, и Саул подхватил меня, когда я соскользнула со стула на грязный пол палатки. С помощью одного из мужчин в столовой Саул вынес меня на свежий воздух. Он сел рядом со мной и положил руку мне на плечо, и как только мы снова остались одни, он сказал:

– Я не хотел тебя пугать. Прости меня.

Я не плакала все это время – ни в грузовике, ни в поезде, ни даже когда пожертвовала маминым кольцом, ни в лагере. Я стала сильнее, чем когда-либо могла представить… Но это?!

Это было уже слишком.

У меня не было месячных с тех пор, как мы покинули Польшу, однако мой цикл был неровным на протяжении всей войны, так что я не обратила на это внимания. Но Саул был прав – когда мы получали пищу, я была слишком чувствительна к тому, что раньше могла без проблем переварить. И точно так же, как Саул и Ева, мы с Томашем думали, что были осторожны, но у нас кружилась голова от радости, что мы наконец-то вместе, и мы вступили в наши отношения с меньшей осторожностью, чем, вероятно, следовало бы.

– Мама так рассердится! И отец. И люди здесь будут осуждать меня…

– Нет, не будут, – возразил Саул. – Потому что Томаш женится на тебе.

– Но все узнают об этом раньше, Саул. – И тогда в самый первый раз я произнесла вслух мысль, которую до этого момента боялась высказывать: – Он уже должен бы быть здесь, не так ли? Что, если он вовсе не придет?

– Если бы он действительно был здесь, что бы он сделал?

Мне потребовалось меньше одного удара сердца, чтобы ответить на этот вопрос:

– Он бы женился на мне. Он собирался жениться на мне. Он пообещал мне, что мы найдем священника в тот же день, как приедем, но…

– Тогда Томаш женится на тебе. Сегодня. – Я непонимающе уставилась на него, и выражение лица Саула смягчилось. – Алина, я пока просто постою на его месте, потому что это именно то, чего он хотел бы от меня.

И в тот же день именно так он и поступил.

* * *

В лагере среди наших знакомых по поводу предстоящей свадьбы было много волнения. «Томаш» завоевал репутацию хирурга-чудотворца, и даже незнакомые люди приносили нам подарки. Среди них был прекрасный маленький полевой цветок от женщины, которую Саул недавно лечил, роскошное новое одеяло от одного из администраторов лагеря и, что самое приятное, немного мыла от пани Кончаль – весь персонал детского дома объединился, чтобы обменять его. Мы пошли в столовую на ужин, и каким-то чудом повара нашли свежую сосиску. Мы с Саулом поделили ее, и это был такой дар и благословение, что я была до слез растрогана усилиями и щедростью наших друзей. На несколько минут я забыла, что все разбито, и позволила себе почувствовать себя счастливой, потому как ощущала себя любимой и ценной.

Но затем Кончаль снова подошла к нам с широкой улыбкой на лице, сложив руки на груди.

– У нас есть для вас еще один сюрприз. Для вашей первой брачной ночи.

С нарастающим страхом я последовала за ней в палатку, которая была отделена от всех остальных – немалый подвиг, учитывая, что лагерь переполнен людьми, отчаянно нуждающимися в убежище. Это была маленькая палатка, рассчитанная только на двоих.

– Сюрприз! – гордо сказала оперная дива.

– Спасибо, пани Кончаль, – пролепетала я. Мои губы онемели. Я не могла смотреть на Саула, не могла даже заставить себя перевести взгляд в его сторону. Кончаль расцеловала меня и Саула в обе щеки, пожелала нам доброй ночи и оставила нас наедине.

Я заползла на матрас, который она положила на пол палатки, повернулась на бок и разрыдалась.

– Мне ужасно жаль, – в отчаянии прошептал Саул. – Прости меня, Алина, это никогда не входило в мои намерения, я не думал, что они…

– Он не приедет, так? Что, если я останусь совсем одна с ребенком?

Саул сел рядом со мной, положил свою руку на мою и легонько сжал.

– Видишь ли, в чем дело, Алина, – негромко заговорил он. – Война ломает нас, оставляя в нас только эгоистичную волю к выживанию, но когда мы поднимаемся над этим инстинктом, случаются чудеса. Я помог Томашу, Томаш – мне, а ты помогла мне гораздо больше, чем можешь себе представить. И теперь я благодарен за возможность отплатить тебе хотя бы такой малостью. Вот так, мой друг, мы обнаруживаем в людях лучшие качества во времена, когда может показаться, что худшее в человечестве одерживает верх. Ты не одинока! Ты не будешь одинока ни на мгновение, пока не приедет Томаш. Когда мы с Томашем шли из Варшавы, я воочию убедился в его неизбывном стремлении быть с тобой. На этот раз ничего не изменится, и до того момента, как Томаш займет свое место, независимо от того, когда этот момент наступит, я буду заботиться о тебе и твоем ребенке как о своем собственном.

* * *

После того дня все изменилось. Нас с Саулом переселили в общую спальню, и нам пришлось спать в одной постели. Во время нашего путешествия мы пережили и более неловкие интимные моменты, однако мне совсем не нравилось делить крошечную односпальную койку с мужчиной, который был мне только другом. Но с приближением холодов, при том, что палатки не могли защитить от непогоды, мы с Саулом были вынуждены согреваться теплом друг друга. Каждую ночь он заключал меня в объятия, и я чувствовала прямо у своего уха, как шевелятся его губы, когда он беззвучно молится.

Саул сдержал свое обещание. Он лелеял меня, изо всех сил старался найти мне еду, которую я могла выносить, – а это было непростой задачей в лагере, где продукты были дефицитом. Он договорился о том, чтобы меня перевели работать в офис лазарета, где, сидя в отапливаемой комнате, я заполняла сведения о пациентах и болтала с медицинским персоналом. Если на кухне подавали стряпню, которую я могла переварить, Саул настаивал, чтобы я съела его долю, а когда я отказывалась, он заставлял, поднося еду к моим губам точно так же, как я кормила его, пока мы ехали в ящике.

Если бы Саул не женился на мне, я бы стала изгоем: даже во время войны незамужние матери несли клеймо позора. Если бы Саул не заботился обо мне, возможно, на ранних сроках беременности я бы голодала, поскольку не все могла есть, а он очень старался найти для меня приемлемую пищу. В то время моя рука все еще была в гипсе, и он загрязнился, причинял неудобства и начинал крошиться по краям. Другие врачи в лазарете предлагали снять его, и именно Саул приводил довод за доводом, почему мне нужно походить в гипсе «еще немного».

Саул был рядом со мной и с моим будущим ребенком, поскольку Томаш не мог этого сделать. И я знала, что, независимо от того, как все повернется дальше, я буду благодарна ему вечно.

* * *

Мы находились в лагере почти три месяца. Мой округлившийся живот уже выпирал из брюк, а тошнота наконец прошла. Я была в лазарете, когда услышала, как снаружи кто-то ищет Саула. Конечно, они звали «Томаша», потому что в лагере его знали под этим именем, и даже мне приходилось называть его так, что давалось мне очень нелегко.

Голос был настойчивым – и незнакомым. Саул тогда был в операционной, поэтому я вышла посмотреть, в чем дело. Я не опознала форму этого солдата и не определила язык, на котором он говорил. Но я понимала, что в конце каждого предложения он, коверкая, произносил два самых красивых для моего слуха слова:

– Thomas Slas-kee? – повторял мужчина, и я указала в сторону операционной, но мужчина указал на административный блок лагеря и произнес: – British. Brytyjski. Thomas Slas-kee.

Внезапно меня озарило – этот человек англичанин и Томаш с ним! Очевидно, задержка с прибытием Томаша произошла из-за того, что план изменился: он встретился с британцами где-то в другом месте и наконец вернулся, чтобы забрать меня! Я взвизгнула и побежала к административному блоку. Пока я бежала, в моем воображении возникали картины. Как я бросилась ему на шею. Как я задушила его поцелуями. Администрация лагеря была бы сбита с толку, потому что для них я замужем за другим, но я не могла бы сдерживаться. Не могла! Как только я увижу Томаша, я никогда, никогда не отпущу его, больше никогда!

У административного блока стояло еще больше людей в странной форме, я подошла к одному и спросила, затаив дыхание:

– Томаш Сласки?

Секунду он казался удивленным, но его глаза загорелись, он кивнул и выжидающе посмотрел на меня. Мы впились глазами друг в друга – каждый чего-то ждал. Я быстро потеряла терпение и подошла к другому солдату, но результат был тот же.

– Ханна! – произнес глубокий голос позади меня, но это был Саул, а не Томаш, и я в отчаянии повернулась к нему.

– У них Томаш, Саул!

– Ханна, – повторил Саул очень мягко.

– Ты его видел? Он здесь некоторое…

– Алина. – Я замерла, пораженная тем, что Саул неожиданно громко произнес мое настоящее имя. Его взгляд смягчился. – Эти люди британцы – они доставляют сюда форму, и они ищут меня. Ты понимаешь? Они хотят забрать Томаша, как мы и планировали.

Я смотрела на него, пытаясь осознать сказанное. Наконец кошмарная, кошмарная реальность моего положения поразила меня.

К этому времени Томаш уже должен был приехать.

Томаш не приехал, а мы не составили план действий на случай непредвиденных обстоятельств.

– Я должна остаться, – выпалила я, качая головой. – Я не могу уйти… Он все еще может приехать… он, должно быть, в пути…

Саул схватил меня за предплечье и потащил в административный блок, а затем в какую-то комнатушку, чтобы мы остались одни. Он положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза.

– Ты должна успокоиться и сосредоточиться, – прошептал он. – Ты должна все обдумать, очень быстро. Мы так далеко продвинулись с этой фотопленкой, Алина. Этот гипс доставлял тебе неудобства в течение нескольких месяцев, и ты терпела – ради этого момента. Томаша здесь нет, но я уверен, что он появится – и он не остановится, когда доберется сюда и обнаружит, что мы уже уехали. Люди в лагере скажут ему, куда мы отправились, и он найдет тебя. Но… Я не могу… – Он замолчал, внезапно расстроенный. – Алина, если ты останешься здесь в таких условиях, шансы на то, что ты и твой ребенок выживете, сведутся к нулю, особенно если я уеду с этими солдатами – а я чувствую, что должен это сделать. Я должен рассказать правду о том, что с нами происходит. Я не могу предать свою жену, своего ребенка и свой народ, упустив этот шанс.

Час спустя мы с Саулом сидели на заднем сиденье автомобиля, направляясь на аэродром, где мне предстояло впервые сесть в самолет. У нас не было багажа – чемодан давно исчез, и нашим единственным имуществом была одежда, надетая на нас, и крошечная кожаная туфелька, которую Саул носил с собой постоянно, везде и всюду, засунув за пояс нижнего белья.

Глава 38

Элис

Эмилия Сласки, ныне Эмилия Горка, ушла на пенсию после весьма успешной карьеры художника и живет в удивительно роскошном многоквартирном доме с видом на Вавельский замок, всего в шести кварталах от моего отеля. Когда я стучу в дверь ее квартиры, у меня сводит живот, и беспокойство только усиливается, когда дверь открывает Лия.

– Мне действительно жаль, – говорит она. – Я просто пыталась защитить ее.

– Пригласи их войти, Лия! – слышится строгий женский голос из глубины квартиры, и Лия отходит в сторону. Я подозревала, что между нами есть сходство, уже по ее крошечным фотографиям в Интернете, но теперь нет никаких сомнений в том, что я родственница Агнешки Трушен. У нас одинаковые зеленые глаза, и хотя ее волосы уже поседели, у нас одинаковая линия роста волос, тот же вдовий пик по центру лба. Она подходит ко мне и берет мои ладони в свои. Однако она хмурит брови, пристально глядя на меня. Наступает неловкий момент, потому что она откровенно рассматривает меня, не произнося ни звука, потом, встрепенувшись, говорит:

– Мне приятно с вами познакомиться.

– Взаимно, – отвечаю я, и она улыбается. – А это мой гид, Зофия. – Женщина кивает моей спутнице, но затем мы снова погружаемся в долгое молчание. Агнешка не сводит с меня глаз и выглядит совершенно потрясенной. Я тоже поражена нашим сходством, но я совсем не понимаю этой затянувшейся неловкости.

– Вы, должно быть, Агнешка? – пытаюсь я начать диалог.

– Да, я Агнешка Горка-Трушен. Простите! – Она тихо смеется. – Я просто не ожидала, что вы будете выглядеть… – Она замолкает, затем снова смотрит на меня, ее глаза снова расширяются, словно она не может поверить в то, что видит. – Лия! – возмущается она. – Я не могу поверить, что ты усомнилась в ней!

– Я сразу поняла, что она родственница, – бормочет Лия. – Но я же говорила тебе: я думала, что она охотница за деньгами, и к тому же я действительно не хотела расстраивать… – Она замолкает, и они обе пристально смотрят на меня, пока я не начинаю чувствовать себя невероятно неловко. Я осторожно отнимаю руки и приглаживаю волосы. Агнешка прочищает горло, затем объясняет:

– Простите нас, Элис. Лия просто не предупредила, что вы настолько похожи, вот и все. Пожалуйста, проходите в гостиную. Маме не терпится с вами познакомиться.

Мы с Зофией следуем за ней в просторную гостиную с большим количеством книжных полок, обставленную тяжелой антикварной мебелью. В глубоком кожаном кресле сидит миниатюрная пожилая женщина. Ее волосы тщательно уложены, она сильно накрашена, на ней изысканные украшения. Она ахает, когда я вхожу в комнату, и я улыбаюсь ей, но мне тоже хочется ахнуть, потому что я больше похожа на эту незнакомку, чем на свою собственную бабушку.

Я считала, что вполне могу обладать некоторой схожестью со своими дальними родственниками, живущими здесь, в Польше. Вот только в данном случае это гораздо больше, чем мимолетное сходство, и странная реакция Агнешки, когда она увидела меня, начинает обретать смысл. Я в упор смотрю на Эмилию – так же, как минуту назад Агнешка смотрела на меня. Эмилия встречает мой взгляд, в ее глазах изумление, и глаза эти уникального цвета, того же поразительно зеленого оттенка, что и у нас с Эдди.

Эмилия протягивает ко мне руки, и я вижу, что они дрожат. Я поспешно подхожу к ней, а затем, поскольку она сидит низко, мне приходится присесть на корточки, чтобы позволить ей взять меня за руки. Ее кожа мягкая и морщинистая, совсем как у Бабчи, и она смотрит на меня с удивлением, ее руки поднимаются и обхватывают мое лицо. Она плачет – две тяжелые слезы катятся по морщинистой коже щек и дальше, вниз, к шее. Она начинает говорить по-польски, скороговоркой, наполненной теми звуками, которые все еще кажутся мне такими чужими, и я даже не знаю, с кем она говорит и выражает ли она счастье или печаль.

– С ней все в порядке? – спрашиваю я Агнешку, которая садится рядом. Агнешка кивает, едва сдерживая слезы.

– Она потрясена. Она не понимает, как это возможно. Очевидно, что ты внучка моего дяди Томаша, – бормочет Агнешка. – Мама говорит, что ты ее копия – в ту пору, когда она была моложе. Но… Томаш умер в сорок втором году, не успев жениться на Алине, так что мы в растерянности… как она забеременела от него?

– О! – Я хмурюсь и качаю головой. Я чувствую себя так неловко, потому что не могу представить, насколько тяжело будет Эмилии услышать новость о том, что ее брат на самом деле не погиб во время войны. Но это нужно сделать, поэтому я набираю воздух в легкие и говорю: – Мне очень жаль, но это просто ошибка. Томаш – мой Па – умер только в прошлом году. У него была очень долгая, очень счастливая жизнь в Америке.

Внезапно раздается шквал скорострельной полькой речи. Агнешка, Эмилия, Лия и Зофия по очереди что-то говорят друг другу, а я продолжаю смотреть на Эмилию, которая плачет и гладит меня по лицу. По ходу разговора все они немного повышают голос – и для моих ушей это звучит как спор. Они резко замолкают, Зофия трогает меня за руку и мягко говорит:

– Элис, мы могли бы пообщаться с твоей бабушкой по видеосвязи, как ты думаешь? Эмилия хотела бы ее увидеть.

– Ты объяснила, что она сможет понимать их польский, но не сможет ответить им? – говорю я, осторожно отстраняясь от рук Эмилии, чтобы взглянуть на нее.

Зофия кивает.

– Я объяснила это. Эмилия утверждает, что сейчас же села бы в самолет и улетела в Америку, если бы все врачи не были идиотами, включая ее дочь. Ей не разрешают путешествовать из-за проблем со здоровьем, – тихо бормочет Зофия. Я улыбаюсь Эмилии, потому что она говорит в точности как моя бабушка, и достаю из кармана мобильный телефон.

– Вы собираетесь связаться с ней по фейстайму? – спрашивает меня Лия, и я киваю. Кажется, она отчаянно пытается угодить. Это полный поворот на сто восемьдесят градусов по сравнению с вчерашним днем в клинике. – Тогда позвольте мне взять большой макбук. У нее не самое хорошее зрение. Больший экран поможет Бабче лучше все разглядеть.

Сперва я думаю, что она говорит о моей Бабче, но потом понимаю, что она имеет в виду свою. И, конечно, в этом нет ничего необычного. Но меня, человека, который за всю свою жизнь не встречал никого другого, называющего бабушку «бабча», а не «бабуля» или еще каким-нибудь привычным словом, это поражает. Я быстро перезваниваю маме. Она у себя, но соглашается немедленно отправиться в клинику.

– С кем мы будем разговаривать? – спрашивает меня мама с некоторым подозрением.

– Мы нашли таинственную Эмилию Сласки, – объясняю я. – Сестру Па.

– Мне казалось, ты говорила, что вы зашли в тупик, – удивляется мама.

– Так и было, – соглашаюсь я. – Тупик снова открылся.

– Ты уверена, что это тот самый человек?

Я посмеиваюсь, глядя на Эмилию.

– Ты поймешь, когда увидишь ее.

Пока мы ждем, когда мама доберется до больницы, Эмилия подкрашивает губы. Ее пальцы дрожат, когда она подносит их к губам, но она собирается с духом и очень четкими движениями наносит помаду. Она велит Агнешке и Лие отправиться на кухню и приготовить для нас чай и легкий ужин.

И все это время, давая распоряжения властным тоном, который я слишком хорошо знаю благодаря своей собственной бабушке, и прихорашиваясь перед запоздавшим на десятилетия воссоединением, Эмилия пристально смотрит на меня. В какой-то момент она протягивает руку и касается моего предплечья, но отдергивает ее и качает головой, словно не может до конца поверить в то, что видит.

– Она, кажется, не расстроилась, узнав, что ее брат все это время был жив, – шепчу я Зофии, которая морщится и говорит:

– Она не верит, что он был жив. Надеюсь, этот звонок все исправит.

Наконец приходит сообщение от мамы:

«Я уже у Бабчи. Сегодня она очень насторожена, думаю, она понимает, что происходит. Я отвечу сразу, как только поступит звонок по фейстайму. Набирайте, когда будете готовы».

– Готовы? – спрашиваю я Лию, которая переводит мои слова Эмилии. Я передаю ноутбук, и мы слышим знакомый звук соединения. Лия настраивает камеру так, чтобы лицо ее прабабушки заполнило весь экран. Соединение установлено, и Эмилия вздыхает от восторга узнавания, а затем с небольшой задержкой из Флориды раздается такой же вздох.

– Алина! Duz˙a siostra! – восклицает Эмилия, тянется к ноутбуку и прислоняет ладони к дисплею. Ее глаза наполняются слезами, и я сдвигаюсь так, чтобы видеть экран. Бабча приподнимается на кровати, за ее спиной совершенно белая больничная подушка, она наклоняется к камере на айпаде. Невозможно ошибиться в неподдельной радости на ее лице.

– Она назвала ее «старшей сестрой», – шепчет мне Зофия.

Эмилия начинает невероятно быстро говорить по-польски. Я с тревогой смотрю на Лию.

– Я не уверена, что моя бабуля сможет угнаться за ней, – подсказываю я.

Лия неуверенным тоном передает мои слова Эмилии, которая закатывает глаза и что-то говорит Бабче. Бабча тоже закатывает глаза, раздраженно кивает.

Зофия подавляет смешок.

– Эмилия только что сказала твоей бабушке, что молодые люди считают их глупыми только потому, что они стары, и спросила ее, все ли она понимает.

Эмилия заговаривает снова, теперь в ее словах гораздо меньше силы – ее тон такой нежный, словно она общается с больным ребенком. Слова текут ровным и решительным потоком, и я жду, когда она остановится, чтобы попросить Зофию перевести, но паузы не наступает. Через некоторое время я понимаю, что я единственный человек в этой комнате, здесь, в Кракове, который не пытается сдержать слезы.

– Зофия? – настаиваю я. Она усаживается на подлокотник моего кресла, чтобы шептать мне на ухо.

– Итак, во-первых, приемными родителями Эмилии были сестра Алины Труда и ее муж Матеуш. Она говорит, что Алина спасла ей жизнь, нашла ей любящую семью, которая дала ей лучшую жизнь, чем она могла надеяться. Она рассказывает Алине, что Труда и Матеуш пережили войну и дожили до счастливой, полноценной старости. Теперь Эмилия благодарит ее, и… о, это прекрасно… она чрезвычайно благодарна твоей бабушке и благодарит Пресвятую Матерь за эту возможность сказать спасибо. Это просто прекрасно!

И снова много польской речи, которая на этот раз предназначается Агнешке, Лие и Зофии.

– Хорошо, – тихо говорит Зофия. – Эмилия рассказывает, что Томаш работал с советом Zegota… – На мой непонимающий взгляд она объясняет: – Во время оккупации польское правительство в изгнании создало группу для оказания помощи евреям. Томаш помогал скрываться нескольким группам, в том числе молодому врачу и его семье… Эмилия припоминает, что доктора звали Саул.

– Саул Вайс?

– Я думаю, мы можем это предположить, – рассеянно говорит Зофия, потому что она сосредоточена на Эмилии. – Верно, итак, Томаш организовал выезд из Польши для себя и для Алины, но в день отъезда Саула и его семью обнаружили нацисты. Похоже, они прятались у фермера и фермер предал их всех, включая Томаша. – Эмилия снова начинает говорить, и мне приходится наблюдать за тем, как разбивается сердце моей бабушки, прямо на экране ноутбука, почти как в замедленной съемке. Она не плачет, она не рыдает, но ее лицо сморщилось и слезы текут постоянно, как и слова Эмилии. Зофия печально вздыхает. – Жена и ребенок Саула были убиты.

– Ева и Тиква… – шепчу я.

Эмилия тихо плачет, когда говорит, глядя в камеру на мою бабушку.

– Томаш уже спланировал побег – он согласился выступить в качестве курьера, перевезти контейнер с фотопленкой через границу и встретиться с английскими солдатами. Алина должна была поехать с ним, но Томаш отказался уезжать, как только нацисты узнали о нем. Он беспокоился за Эмилию и ее приемных родителей, потому что в то время нацисты казнили целые семьи тех, кто помогал евреям. Это означало, что Алине пришлось уехать без него и перевозить пленку самой.

– Ничего себе… – говорю я, снова смотрю на экран и вижу, что моя бабушка тоже плачет.

– Эмилия говорит, что она нисколько не удивилась, когда Томаш рассказал ей, что сделала Алина, потому что Алина Дзяк была самой смелой девушкой, которую она знала. – Зофия еще минуту беседует с Эмилией, потом обращается ко мне: – Как я сказала вам у могилы, на время оккупации было практически невозможно выехать за пределы Польши. Алину пришлось тайно вывезти из зоны влияния Третьего рейха, через Восточный фронт, на советскую территорию, а затем каким-то образом она добралась до Америки.

– Она железная леди, – шепчу я. – И тем не менее… это удивительно. Что было на пленке?

– Томаш ей ничего не сказал, но Эмилия поняла это гораздо позже. Она думает, что это были фотографии из Освенцима. – Зофия умолкает, когда Эмилия снова начинает говорить. – Ой… тогда они решили, что с Алиной уедет Саул. Эмилия… ой… она думает, что Саул, вероятно, взял документы, удостоверяющие личность Томаша…

Мне требуется время, чтобы осознать все услышанное. Но потом это обрушивается на меня, как удар в живот, и шок настолько силен, что я перестаю дышать. Но у меня нет времени предаваться панике, потому что Эмилия все еще говорит, а Зофия все еще переводит. Я пытаюсь сосредоточиться на разговоре.

– После того, как Алина и Саул уехали, Томаш ранним утром пришел в дом Эмилии и разбудил ее семью. Она говорит, что он был очень расстроен и отчаянно спешил. Он передал Эмилии сообщение для Алины, а затем велел ее приемным родителям немедленно бежать. После этого он отправился сдаваться полиции.

– Зачем?! – беззвучно кричу я.

Зофия и Эмилия переговариваются, Зофия снова поворачивается ко мне:

– Томаш слишком много знал о евреях, скрывавшихся в этом районе. Он знал, что нацисты будут полны решимости найти его, и это неизбежно будет означать контрольно-пропускные пункты на дорогах. – Глаза Зофии перебегают с лица Эмилии на мое. – Эмилия говорит, что он был в полном отчаянии, пытаясь придумать альтернативу. Но единственный шанс, что нацисты не станут обыскивать грузовик, когда тот покидает район, был в том, чтобы прекратить эту охоту… и сделать это можно было только таким способом.

Я прикусываю губу, украдкой поглядывая на Бабчу. Она рыдает, а мама беспомощно топчется рядом. Эмилия продолжает хриплым шепотом, Зофия переводит:

– Эмилия говорит, что для нее большая честь наконец-то передать послание своего брата… что он будет ждать Алину на другой стороне, потому что даже после смерти он сдержит свое обещание и они воссоединятся.

Я смотрю на экран макбука. Челюсть моей бабушки расслабляется, и она печально стонет. Меня начинает мутить от избытка эмоций.

– Элис, – решительно произносит мама, и на экране появляется ее очень рассерженное лицо. – Что, черт возьми, происходит?!

Я знаю, что маме не слышно Зофию. Страстные заявления Эмилии звучат громко, голос Зофии – приглушенно, у моего уха.

«Я смогу сказать ей. Я смогу сказать ей».

– Мама, – лепечу я. – Пожалуйста, просто дай мне минутку…

– Но она так расстроена…

Эмилия что-то разочарованно произносит, и Агнешка настойчиво говорит:

– Не могла бы твоя мама вернуть камеру твоей бабушке?

– Мама! Пожалуйста! – умоляю я и, не в силах больше сдерживаться, начинаю реветь. – Это важно, – выдыхаю я сквозь слезы. – Пожалуйста, мам. Пожалуйста.

Мама рычит, объектив снова фокусируется на лице Бабчи.

– Еще одну минуту, а потом, если кто-нибудь не скажет мне, что происходит, я покончу с этим, – слышу я предупреждение мамы.

Эмилия ненадолго замолкает, давая подруге возможность осмыслить услышанное. Горе и печаль искажают лицо Бабчи, но вскоре в ее взгляде появляется что-то вроде облегчения. Эмилия снова говорит, и на этот раз ее слова падают медленнее – наконец-то Зофия за ней успевает.

– Она спросила Алину, все ли с ней в порядке… – Бабча кивает, машет правой рукой, давая Эмилии знак продолжать. – Она говорит твоей бабушке, что после окончания оккупации Томаша почтили как Праведника народов Мира – эту медаль мы видели на его надгробии.

Бабча теперь грустно улыбается, кивает – ее гордость очевидна. Это все важно и прекрасно, однако у меня в голове полнейший сумбур.

– Но Эмилия определенно сказала, что вместо Томаша из Польши с Алиной уехал Саул. Она абсолютно уверена? – всхлипывая, спрашиваю я у Зофии. – Потому что… дело в том… это значит, что мне придется рассказать маме…

Эмилия смотрит на меня и снова кладет руку мне на плечо. Она шепчет несколько слов Зофии, которая осторожно переводит:

– Да, Эмилия совершенно уверена, что Томаша казнили. Матеуш заплатил охраннику, чтобы тот разрешил забрать его тело и они могли похоронить его перед отъездом в город. Это была идея Эмилии отвезти его на холм – она говорит, что раньше постоянно ловила его там целующимся с Алиной, и она знала, что именно там Томаш провел самые счастливые минуты. Они пометили могилу камнями, и она вернулась в семидесятых годах с надгробием, как только у нее появились на это деньги.

– Но почему она никогда не отвечала на письма? – выпаливаю я, обращаясь к Агнешке. – Бабча так старалась найти ее! Она писала много-много лет! Почему Эмилия ни разу не ответила?

Теперь разговор продолжается в более спокойном русле. Эмилия ошеломленно смотрит в камеру.

– Мы думаем, что твоя бабушка отправляла письма по адресу дома в Тшебине, – негромко объясняет мне Агнешка. – Но после окончания войны зданием владели коммунисты, так что мама никогда туда не возвращалась. Даже клинику мы вернули себе в семидесятых, после того как я получила квалификацию. Мама не получила эти письма, но она хочет, чтобы вы знали – она тоже пыталась найти вашу бабушку. Томаш сказал ей, что Алина будет жить где-то в Англии, скорее всего, под именем Ханна. Поэтому, как только она стала достаточно взрослой, чтобы путешествовать, моя мама отправилась туда…

– Она искала не в той стране, – шепчу я.

– Кроме того, – печально замечает Зофия, – даже несмотря на то, что она знала, что нужно искать Ханну, ей бы никогда не пришло в голову искать миссис Сласки.

* * *

Я оставляю всех в гостиной и иду в одну из спален Эмилии. Я пишу маме, чтобы она позвонила мне, когда она уладит все с Бабчой, и через десять или пятнадцать минут на моем телефоне появляется запрос на видеозвонок. Мама воспринимает известие о своем происхождении стойко, с сухими глазами, чего я никак не ожидаю, потому что сама всхлипываю, рассказывая ей об этом.

– Я беспокоюсь о тебе, – говорит она, вглядываясь в камеру. – Господи, посмотри на себя! Ты в полном раздрае, Элис.

Я смеюсь и вытираю глаза.

– Это был очень долгий день, – объясняю я, а потом спрашиваю: – С Бабчой все в порядке?

– Она измучена. Я оставила ее вздремнуть, но она выглядит такой счастливой. Я не знаю, как объяснить тебе произошедшую в ней перемену, но могу сказать, что твоя бабушка, кажется, успокоилась. Это был замечательный подарок пожилой женщине. Я надеюсь, ты гордишься собой, и мне жаль, что я не поддержала тебя. Думаю, в отличие от меня ты смогла понять, как ей нужна эта поездка.

– Спасибо, мама, – бормочу я, и я благодарна за такое признание, хотя знаю свою мать и прекрасно понимаю, что это ненадолго. – Но… ты, кажется, довольно легко восприняла эти новости, мам.

Мама вздыхает, чуть запрокидывает голову и смотрит в потолок. Потом опускает взгляд обратно на айпад и говорит мне:

– Па был настоящим папой, Элис, и он был великим человеком. Был ли он на самом деле Саулом или Томашем… я его дочь и ни секунды в этом не сомневалась. Я не знаю, почему они не рассказали мне всего, и, может быть, позже, когда до меня дойдет, я буду расстроена или зла, но… сейчас… Мне просто жаль Бабчу… Она так и не смогла поведать нам о том, что там произошло… она всю свою жизнь ждала завершения… – Ее голос срывается, и она выдерживает осторожную паузу, прежде чем добавить: – Ты передашь Эмилии сообщение от меня?

– Конечно.

– Пожалуйста, скажи ей, что ее брат отдал свою жизнь за лучшего человека, которого я когда-либо знала, – срывающимся голосом говорит мама. – Скажи ей, что мой отец любил мою мать, он любил меня, и за годы работы он помог сотням… тысячам детей, и он был лучшим отцом, и другом, и мужем, и… – Она резко останавливается, откашливается, прежде чем спокойно продолжить: – Просто скажи ей, что Саул Вайс, если это тот, кого я знала как своего отца, не потратил впустую ни секунды из жизни, которую ему подарили. И мама тоже. Убедись, что Эмилия осознает, что жертва, принесенная ее братом, не была напрасной.

– Обязательно, мама, – шепчу я неровно.

Мамины глаза наполняются слезами, и я могу сказать, что на этот раз она не сможет их сморгнуть. Я не удивляюсь, когда она хрипло произносит:

– Мне нужно идти. Я поговорю с тобой завтра.

* * *

Я возвращаюсь в отель опустошенная, но взволнованная, и я думаю, что Зофия чувствует то же самое, потому что она притихла на водительском сиденье. Сейчас чуть больше одиннадцати вечера по краковскому времени, и в сумке трезвонит телефон. Я понимаю, что до сих пор не позвонила Уэйду и детям и краснею, наклоняясь, чтобы найти его. Сообщение на экране совсем не такое, как я ожидаю.

«Мамочка, мне нужно поговорить с тобой по фейстайму. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ответь, но приглуши звук на своем телефоне, потому что я не хочу, чтобы мальчики знали, что мы наблюдаем за ними».

Я хмурюсь и быстро пишу.

«Что происходит? Все в порядке? Вы не сможете меня увидеть, потому что здесь уже очень поздно, а я в машине».

Она не отвечает – вместо этого поступает видеозвонок, и я немедленно отвечаю на него. Лицо Келли заполняет экран, и она подносит палец к губам, поэтому я отключаю звук. Она крадется по дому и, стоя в дверях столовой, направляет туда камеру телефона.

Уэйд и Эдисон сидят за обеденным столом. Я прищуриваюсь, но мне требуется всего пара секунд, чтобы понять, что они играют в шахматы. Я слышу айпад Эдди, но вижу, что это Уэйд использует гаджет.

«Твоя очередь».

Становится тихо, потом оба смеются. Смех Эдди окрашен озорством и гордостью, а Уэйда – удивлением.

– Ты подловил меня, приятель, – говорит муж, бросает взгляд на айпад, и AAК говорит: «Хорошая работа».

Эдди берет айпад, смеется и хлопает в ладоши от восторга, когда AAК объявляет: «Эдди пешка ест папа пешка».

Ракурс совершенно неправильный, и смартфон Келли слишком далеко, чтобы я могла быть уверена, но когда Уэйд поднимает глаза на Эдди, мне кажется, я вижу в его взгляде проблеск чего-то нового. Я не могу сказать, привязанность это, любовь или гордость, но подробности совершенно не имеют значения.

Уэйд использует AAК! Эдди и Уэйд играют в шахматы!

Это был важный день – один из самых эмоциональных в моей жизни. Но такое… такое уже чересчур. Я держу себя в руках, пока Келли возвращается в свою комнату, а потом включаю звук.

– Как долго это продолжается? – интересуюсь я.

Мой голос все еще гнусавый от слез после встречи с Эмилией, и я беру себя в руки, надеясь уклониться от вопроса, если Келли заметит и захочет узнать причину. Но она слишком погружена в ситуацию и посмеивается над отцом. Дочь отвечает мне, широко улыбаясь:

– Ну, несколько дней назад папа стал пытаться объяснить Эдди правила, чтобы они могли играть вместе, но он настаивал, что они должны разговаривать. И сразу стало очевидно – жалкий провал, – говорит Келли и закатывает глаза. – Но сегодня утром Эдди нашел самоучитель в коробке от шахматного набора, сел, прочитал все это, потом взял AAК и попросил папу поиграть. Папа, похоже, наконец понял, что если он хочет играть с Эдди, ему придется общаться на условиях Эдди. С тех пор они там и сидят. Папа легко выиграл первую игру, но у меня такое чувство, что он позволит Эдди выиграть эту. Я просто подумала, что тебе будет интересно посмотреть… знаешь, ведь это чудо, что папа наконец-то нас послушал.

– Иногда… – Я поперхнулась. – Иногда папе нужно убедиться во всем самому. Мне кажется… возможно, мне следовало подумать об этом несколько лет назад.

– Пожалуйста, не надо, мамочка. – Келли смеется. – Ты и так много всего делаешь. Тебе не нужно думать еще и за папу. Как отпуск?

– Это не от… – начинаю я поправлять ее, но умолкаю. – Знаешь, Паскаль, сегодня я стояла на вершине горы и оттуда можно было увидеть сразу две разные страны. А еще я раскрыла удивительную тайну из прошлого Бабчи. И мне не терпится вернуться домой и рассказать тебе обо всем. Однажды мы вместе приедем сюда, в Европу, и я заставлю тебя попробовать квашеную капусту.

– Что это такое?

– Это капуста, которая перебродила.

– Фу! Мама! Способ сделать отвратительную еду еще более отвратительной!

Мы с Зофией обмениваемся улыбками.

– Похоже, у вас и без меня все в порядке, – говорю я Келли.

Ее взгляд смягчается.

– Мамочка, мы скучаем по тебе. Очень. Но… Мне не терпится узнать все о твоей поездке. И сегодня у нас все хорошо. Еще две ночи, верно?

– Еще две ночи, – бормочу я и зеваю. Громко. Келли смеется. – Медвежонок, я уже доехала до своего отеля, так что мне нужно идти, но, пожалуйста, скажи папе, что я позвоню ему через пять минут?

– Конечно, мам. Поговорим с тобой завтра. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, медвежонок, – отвечаю я, и она дает отбой. Зофия паркует машину, поворачивается ко мне.

– Хорошо, что вы не уехали домой этим утром, верно? – говорит она, и я тихо смеюсь.

– Возможно, это было бы ошибкой десятилетия.

* * *

– Привет, Элис. – Уэйд настороженно отвечает на мой звонок. Он смотрит в камеру так, словно она вот-вот его укусит.

– Прости, – выпаливаю я, и его брови сходятся на переносице.

– Я знаю, ты написала мне…

– Нет, Уэйд. Мне действительно жаль. – Я всхлипываю, и теперь он выглядит совершенно испуганным. – Эдди нуждается в тебе так же сильно, как и во мне. На этой неделе ты сделал с ним то, чего не смогла я, и это может только расширить его мир. Прости меня.

– Элли, и ты прости меня, – шепчет Уэйд, и я вижу, как румянец расплывается по его лицу. – Были вещи, которых я совсем не понимал. Теперь я немного лучше в них разбираюсь.

– Я разгадала большую тайну Бабчи, – сообщаю я сквозь слезы. А потом, уже начав безудержно реветь, пытаюсь ввести его в курс дела.

– Элис, – говорит он, когда я наконец перестаю навзрыд причитать. – Я чертовски горжусь тобой!

Всего на секунду весь хаос внутри меня замирает, и мой разум совершенно успокаивается. У меня есть великая любовь, такая же, как великая любовь Бабчи, и этот человек рядом. Наши отношения не безоблачны и непросты, потому что наша жизнь не безоблачна и непроста – и изо дня в день все труднее сохранять в себе эту любовь, потому что нам приходится справляться со многими вещами. Но прямо сейчас – всего на мгновение – такие понятия, как статика управления детьми, его карьера и динамика нашей семейной жизни, полностью рассеялись, и моя любовь к Уэйду растет. И пока это все, о чем я могу думать.

Прямо сейчас я точно знаю одно: если бы расставание между нами было бессрочным, я бы сосредоточилась на возвращении всеми способами, пока не воссоединилась бы с ним.

И неважно, как выглядело бы это воссоединение.

«Бабча огонь Томаш».

Я закрываю глаза, потому что наконец-то понимаю.

– Уэйд!

– Да, милая, – шепчет он.

– Бабча огонь Томаш! Наконец-то я поняла! «Огонь» олицетворяет не страсть, он даже не олицетворяет любовь. Это огонь в буквальном смысле. Бабча хочет, чтобы я отвезла ее прах домой. Она хочет, чтобы я похоронила ее рядом с Томашем.

Взгляд Уэйда смягчается.

– Хорошо, любовь моя… мы сделаем это, обязательно.

* * *

Я невероятно рада, что скоро увижу свою семью, и весь обратный полет я представляю, как они ждут меня у выхода в зал прилета. Я представляю, как бегу к ним и обнимаю детей, и все улыбаются и счастливы видеть меня дома. Я знаю, что обманываю себя, потому что с инвалидностью Эдди зал прилета – сложное место для ориентации. Бесконечные звуки, запахи и бурлящая толпа создают идеальный шторм сенсорной перегрузки, который в сочетании с эмоциональным воздействием моего возвращения почти гарантированно приведет к срыву.

Когда самолет приземляется, я включаю свой телефон, и реальность поражает, превосходя мои ожидания.

«Милая, я не уверен, как Эдди поведет себя в переполненном зале прилета, поэтому я нашел место для парковки, и мы ждем тебя в машине. Надеюсь, ты не слишком разочарована».

«Разочарование» – совсем не то слово, которым я описала бы чувства, охватившие меня, пока я читала это сообщение. «Гордость» и «недоверие», вероятно, ближе к истине – потому что Уэйд понял и предсказал реакцию Эдди и нашел свой собственный обходной путь без малейшего вмешательства с моей стороны.

И вот наступает момент радостного воссоединения: я вижу машину, а Келли, стоящая у двери, видит меня, и в ту минуту, когда мы встречаемся взглядами, она бросается ко мне и обрушивает поток пронзительной, возбужденной болтовни. Это означает, что у меня есть минута или две наедине с ней, прежде чем я увижусь с Эдди, который все еще пристегнут к своему сиденью в машине. Уэйд сидит впереди. Они оба уставились в свои гаджеты с одинаковым застывшим на лицах счастьем. Эдди смотрит видео с поездом, Уэйд читает что-то, подозрительно похожее на блог мам. Я слабо смеюсь, подходя к автомобилю.

– Привет, вы двое. Вы хоть немного рады меня видеть?

Эдди поднимает глаза, визжит от восторга и в ту же секунду, совершенно ошеломленный, разражается слезами. Я спешу распахнуть дверцу и прижать его к себе.

– Все в порядке, малыш, мамочка дома, – бормочу я ему в волосы. Я вдыхаю запах моего сына – моего прекрасного, сложного сына – ребенка, который делает некоторые аспекты моей жизни невыносимо трудными, но который стал для меня своего рода солнечным светом и радостью, каких я никогда не ожидала. И эти трудности, и борьба, и этот солнечный свет, и радость! Я всегда хотела поделиться ими с мужем, и, может быть – только может быть! – мы понемногу приближаемся к этому.

– Эдди, я люблю тебя, Эдди, – отзывается сын, прижавшись к моей груди, и что еще я могу сделать, кроме как эхом повторить это в ответ?..

* * *

Мы едем прямо в больницу. Эдди, по-видимому, горд тем, что может продемонстрировать отцу, как пройти в палату Бабчи, поэтому он настаивает на том, чтобы идти впереди, и держит Уэйда за руку всю дорогу. Мы с Келли плетемся сзади, и я негромко рассказываю ей, что я обнаружила во время своей поездки.

Мы заходим в палату и обнаруживаем, что мама и папа тоже там.

Бабча мирно отдыхает, мама неподвижно сидит у кровати, папа стоит позади нее, положив руку ей на плечо.

– Привет, любимая, – говорит папа и обнимает всех, а потом прищуривает глаза, хватает меня за плечи и говорит с притворной серьезностью: – Скажи мне, что у тебя есть водка, дитя.

– У меня есть водка. – Я негромко смеюсь.

– Бабча спит почти весь день, – сухо говорит нам мама. – Вчерашний день отнял у нее много сил… Сегодня она едва открывает глаза.

Эдди, несмотря ни на что, забирается на кровать и втискивается рядом с ней. Даже в полусне Бабча обнимает его за плечи. Они лежат так некоторое время, пока мы обсуждаем поездку, «спонтанное» возвращение папы, график работы мамы, проект по пластику Уэйда и учебу Келли. Когда, немного позже, просыпается Бабча, она целует Эдди в макушку, тянется к руке Келли, кивает в сторону Уэйда, а затем ее глаза наконец останавливаются на мне.

Я подхожу к ней, и она благодарит меня тысячу раз в секунду, глядя на меня сквозь слезы. Потом обводит взглядом все вокруг, пока не останавливается на мамином айпаде, поэтому я чуть отодвигаю детей в сторону, чтобы мы могли «поговорить».

«Спасибо. Спасибо тебе, Элис.

Бабча счастливая. Бабча гордая.

Элис сейчас дом. Элис спать.

Спасибо. Спасибо тебе, Элис».

Мы все целуем ее на прощание и поворачиваемся к двери. Уже уходя, я слышу звук из айпада:

«Бабча огонь Томаш».

Я оборачиваюсь, и Бабча смотрит на меня с отчаянной надеждой в глазах. Я возвращаюсь к кровати, беру планшет, и мои руки дрожат, когда я набираю свой ответ в Google-переводчике.

«Да. Я обещаю тебе, Бабча. Я отвезу твой прах обратно в Польшу и предам его земле рядом с Томашем».

Когда я перевожу слова на польский, у Бабчи текут слезы, и она снова нащупывает мою руку.

Моя бабушка – девяностопятилетняя женщина с пораженным мозгом, прикованная к больничной койке, и она вряд ли когда-нибудь покинет ее. Но когда я смотрю на нее в этот момент, я вижу не пожилую пациентку больницы – я вижу красивую молодую женщину, безумно влюбленную в своего жениха и отчаянно желающую снова обрести дом рядом с ним.

Глава 39

Алина

Все сработало так, как мы надеялись и как мы планировали, за исключением, конечно, самого главного: там не было Томаша и он всего этого не увидел. Нас с Саулом доставили прямо в посольство США в Лондоне. Сообщение было отправлено брату Генри в Америку, и нам сказали, что нам придется подождать его прибытия.

Тем временем нам предложили удобства, о которых мы и мечтать не смели в годы оккупации: чистое белье, горячие ванны, лечение от вшей, больше еды, чем требовалось. Персонал даже организовал переводчика – и раздобыл для нас ножовку.

Когда воздух впервые за все эти месяцы коснулся моего предплечья, я посмотрела вниз и увидела морщинистую бледную кожу, и я всхлипнула от облегчения, когда потянулась, чтобы свободно почесать ее.

Гипс развалился на две части у меня на коленях, и внутри, как и ожидалось, лежал контейнер с пленкой, а прямо под ним – сложенный кусок кожи, текстуру и цвет которой я сразу узнала. Он был вырезан из старой сумки, принадлежавшей моему отцу.

– Что это такое? – пробормотал Саул, но я в замешательстве покачала головой. – Ты видела, как он положил это туда?

– Я, наверное, отвлеклась…

Саул осторожно отлепил контейнер от пластыря и передал его на хранение переводчику. Сделав это, он сразу же вернулся к гипсу. Он приподнял одну половинку, посмотрел вниз по линии разреза и улыбнулся.

– Молодец, Томаш, – тихо сказал Саул и взглянул на меня. – Он знал, в каком месте мы будем пилить гипс.

Он очень осторожно отделил кожу от слоев слипшейся повязки, снял остатки пластыря, развернул ее. Но, заглянув в этот кармашек, он передал его мне.

– Это для тебя, – прошептал он. – Письмо.

Затем встал, мягко сжал мое плечо, чтобы ободрить, и оставил меня одну. Мои руки дрожали, когда я открывала кожаный карман, из которого мне на колени выпал листок бумаги.

«Алина,

Надеюсь, когда ты будешь читать это письмо, мы будем сидеть рядом и ты будешь смеяться надо мной из-за моих нынешних сомнений в том, что я сумею добраться туда, где будешь ты. Но война непредсказуема, и сама жизнь в наши дни полна риска. Я просто не знаю, что будет дальше, и мне невыносима мысль, что мы расстанемся без того, что я напомню тебе, кто мы есть.

Moje wszystko, любовь, которую я испытываю к тебе, стала тем огнем, который подпитывал мое желание стать лучшим человеком. Пока мы не воссоединимся, я буду тосковать по тебе, и я не успокоюсь, пока ты не вернешься ко мне, туда, где тебе суждено быть.

До этого дня – береги себя, любовь моя.

Томаш»

Когда я прочитала это письмо в первый раз, все, что я ощутила, было чувство вины – огромная волна печали и сожаления, которая угрожала захлестнуть меня. Мне следовало подождать его. Мне следовало остаться. Я изо всех сил прижала кулаки ко рту и подавила крик, который мог вырваться, пока я представляла ряд невыносимых вариантов. Что, если Томаш прибыл в лагерь, когда я уже купалась в роскоши в Лондоне? Что, если он ждал у ворот в тот момент, когда я уезжала, а он не мог попасть внутрь из-за переполненности лагеря? Почему мне не пришло в голову проверить это? Почему я не подождала еще немного? Почему мы не обсудили, что мне делать, если англичане прибудут раньше него?

Но письмо упало мне на колени, рядом с легкой округлостью живота, и когда я снова посмотрела на него, мне вспомнилось, почему я согласилась уехать с Саулом. Это была реальность, которая еще не казалась очевидной, реальность, о которой я все еще временами забывала.

Наш ребенок.

Если бы Томаш знал, что я жду ребенка, он хотел бы, чтобы я сделала все от меня зависящее, чтобы обеспечить этому ребенку безопасную жизнь, даже если это означало бы разлуку на некоторое время. И даже тогда у меня не было сомнений в правоте Саула: удачное течение беременности в лагере было вряд ли возможно, и уж тем более достойный уход за новорожденным.

Я уже не сомневалась, что поступила правильно. Возможно, пройдет еще несколько недель или месяцев, прежде чем Томаш найдет меня, но я успокоила себя, сосредоточившись на обещании, что он обязательно меня отыщет.

* * *

За неделю ожидания в посольстве судьи Адамцевича мы с Саулом составили новый план. Мы бы вместе встретились с судьей и рассказали правду о том, кто мы на самом деле. Это имело смысл – больше не было необходимости в уловках, и, несомненно, показания Саула станут еще более убедительными, как только судья поймет, что это действительно личный опыт.

Кроме того, мы знали, что не сможем оставаться в посольстве вечно, поэтому мы с Саулом надеялись, что кто-нибудь поможет нам найти жилье в Великобритании. В конце концов, Саул попытается восстановить связь с польской армией, но пока не приедет Томаш, он останется, чтобы помочь мне справиться.

Утренняя тошнота вновь начала меня мучить с тех пор, как мы приехали в Лондон, отчасти потому, что после многих лет голодной диеты тяжелая, обильная пища, которую нам предлагали, была соблазнительной, но вредной для моего слабого желудка. В ночь приезда судьи мне было особенно плохо, и в конце концов я провела вечер в нашей комнате, преодолевая приступы тошноты. Саулу пришлось встретиться с судьей одному, но меня это не беспокоило. Если бы судья захотел взять у нас интервью о страданиях в Польше, никто не смог бы рассказать об этом лучше, чем Саул Вайс.

Той ночью Саул вернулся в нашу комнату очень поздно, он был неожиданно задумчив – лоб нахмурен, губы сжаты. Он суетился надо мной, как всегда: укутал меня в одеяла и проверил, правильно ли я пью воду.

– Я в порядке, Саул. Тошнило после ужина, но я пью воду. – Потом я нетерпеливо спросила: – Как прошла встреча?

– Он очень заинтересован в том, чтобы донести информацию, которую я ему передал, до своего правительства, но он сказал, что они, похоже, намерены закрыть на это глаза. Он надеется, что фотографии Генри окажутся полезными, однако… были и другие фотографии, из Польши доходила подобная информация, и они неохотно действовали, даже имея доказательства… – Саул замолчал, сел на край кровати и начал тереть виски.

– У нас неприятности? – выдавила я едва слышно.

– Нет.

– Саул, – начала я, затем села и положила руку на его предплечье. – Что-то явно не так. Он был недоволен тем, что мы солгали о наших именах?

– Видишь ли… – Саул помялся, сглотнул. Он выдохнул и посмотрел на меня почти умоляюще. – Алина, я ему не сказал.

Я в ужасе уставилась на него, с недоумением глядя в глаза.

– Но…

– Он сказал, что оформил для нас визы, – выпалил Саул. – В Америку.

– В Америку? – недоверчиво повторила я. Я откинулась на подушки и почувствовала, как комната слегка закружилась. Америка.

– Полякам сейчас почти невозможно попасть в Америку, Алина. Даже для судьи Адамцевича это было очень трудно организовать. Их правительство боится, что нацисты засылают шпионов под видом беженцев, поэтому они закрыли двери. Пожалуйста, пойми – я просто запаниковал, когда он сообщил, что у нас уже есть разрешение. А жена Генри, Салли, обмолвилась, что позволит нам жить в ее доме, пока мы не встанем на ноги. Правда, судья оговорился, что это зависит от нас: мы вполне можем остаться здесь, и здесь есть люди, которые нам помогут. Но… Америка, Алина. Твой ребенок может быть американцем – представь себе эти возможности! Целый мир вдали от всего этого хаоса! – Я кивнула, но не смогла заставить себя заговорить – лишь уставилась на свои колени. Саул сжал мое плечо. – Мы не должны решать прямо сейчас. Но визы не для Саула Вайса и Алины Дзяк. Они для Томаша и Ханны Сласки, так что…

Он замолчал, и я посмотрела на него снизу вверх.

– Ты ведь даже не хотел ехать в Америку, – слабо запротестовала я. – Ты хотел вернуться в лагерь, верно? Служить в польской армии!

Он кивнул, помолчал, а когда повернулся ко мне, его взгляд был очень серьезным.

– То, чего хочу я, не имеет значения в данный момент, Алина. Я предлагаю это не для себя. Я дал тебе обещание, – продолжал Саул. – Я сказал тебе, что пока Томаш не вернется, я буду заботиться о тебе и твоем ребенке как о своем. И у меня нет никаких сомнений: это именно то, чего он хотел бы для вас обоих.

– Но как он тогда найдет меня? – слабым голосом спросила я.

– Ты действительно думаешь, что такая мелочь, как расстояние, помешает ему прийти за тобой? Однажды он уже пересек ради тебя всю Польшу. После этого ему будет несложно найти лодку, чтобы пересечь Атлантику.

* * *

Менее чем через месяц после того, как мы покинули лагерь в Бузулуке, мы с Саулом и Фредериком Адамцевичем стояли на палубе самого большого парохода, который я когда-либо видела, и смотрели широко раскрытыми от удивления глазами на остров Эллис[17], маячивший перед нами. Я был ослеплена, поражена и, честно говоря, испугана.

Я знала об этой стране только из рассказов Томаша, и даже в то время я верила ему с трудом. Теперь Салли Адамцевич должна была встретить нас, и мы сможем построить свой дом в месте, где почти не бывает зимы, и он будет так близко к пляжу, что мы сможем ходить туда пешком. Я была взволнована возможностями этой новой жизни и полна надежд – потому что знала, что Томаш обязательно найдет меня, а до тех пор рядом со мной будет мой дорогой друг Саул. Но, взглянув на него, я обнаружила, что он молча смотрит на воду.

– Здесь есть евреи? – выпалила я.

Фредерик одарил меня терпеливой нежной улыбкой.

– О да, Ханна. В Америке много евреев.

– И здесь для них безопасно? – нерешительно поинтересовалась я.

– Ну, у нас есть некоторые трудности… – признался Фредерик. – Особенно здесь, в Нью-Йорке, где я живу. В последние годы возникли неприятности с бандами молодежи, преследующими евреев: несколько случаев вандализма на предприятиях, осквернение кладбища… Но, конечно, ничего похожего на то, что вы видели у себя на родине. Америка – спокойное место, уверяю вас.

Пока Фредерик говорил, я наблюдала за Саулом. Я видела, как кровь отхлынула от лица моего друга, а его руки, лежащие на перилах, стали дрожать, пока он крепко не сжал их в кулаки, чтобы скрыть это. Он закрыл глаза, и я поняла, что на него нахлынули воспоминания.

Спокойная мудрость Фредерика Адамцевича до этого момента впечатляла меня, но только что я обнаружила, что он невероятно наивен. Я была абсолютно уверена, что маленькие неприятности могут превратиться в огромные трагедии, если их не остановить вовремя. В Германии все началось с малого. То же самое началось с мелочей в Польше еще задолго до оккупации – с небольшой группы людей, которые преследовали, вандализировали и оскверняли, а закончилось тем, что огромное число моих соотечественников отправили в печи и сбросили в реку.

Тогда я потянулась к руке Саула и крепко сжала ее. Как только Фредерик покинул нас, чтобы забрать свой багаж, я повернулась к Саулу и яростно помотала головой.

– На твою долю выпало много преследований и страданий, Саул Вайс. Пока мы не будем абсолютно уверены, что это место безопасно для тебя, мы должны хранить нашу тайну.

– Я не могу пройти через это снова. Господи, прости меня, я не могу!

– Мы будем держать это при себе, пока не убедимся, что ты в безопасности, – повторила я. – Пройдет какое-то время, пока приедет Томаш. Ты заслуживаешь нескольких месяцев отдыха.

Мы обнялись, стоя на палубе, – поклявшись хранить тайну, которую, как мы думали, однажды сможем легко раскрыть. Мы понятия не имели о серьезности этой лжи. Мы не понимали, что время имеет свойство проноситься мимо вас – что долгие трудные дни иногда превращаются в очень короткие годы. Прежде чем мы это поняли, я держала на руках свою дочь, которая каким-то образом стала нашей дочерью, потому что Саул очень серьезно относился к своему обещанию заботиться о ней с самого момента ее рождения. И как только его английский стал соответствовать требованиям, любимый папа Юлиты (дада, как она его называла) начал учиться, проходить сертификацию и чертовски усердно работать, чтобы поддержать всех нас, и все это он делал под именем Томаша.

В тот день, когда Саул прошел переаттестацию в качестве врача в американской медицинской системе, он подал заявление на прохождение программы, чтобы стать детским хирургом. Мы не говорили об отказе от специальности, которой он владел в совершенстве, но мы оба знали, почему он сделал это. И к тому времени мы были безнадежно заперты в тюрьме лжи, которая поначалу казалась такой разумной и такой правильной. Мое вымышленное имя было маленькой деталью, к которой я в конце концов привыкла и от которой могла отказаться в любое время, если бы возникла необходимость. Ситуация Саула оказалась намного сложнее.

В его сертификатах стояло имя Томаша – Томаша, который работал, Томаша, который арендовал наш дом, а затем договорился о финансировании автомобиля.

Томаша, который проходил ординатуру в качестве детского хирурга.

Томаша, который поднялся по служебной лестнице в больнице, пока не стал консультантом, и обучал десятки студентов-медиков, спасая сотни жизней в год.

Только Саул и я знали, что настоящим Томашем был мужчина со смеющимися глазами, мужчина на фотографии, которую я нашла, помогая Салли разбирать после смерти Генри огромную коллекцию дубликатов, собранных из пленок, что он отправлял домой все эти годы.

И только я знала, что крошечная туфелька, которую Саул прятал в верхней части нашего шкафа, на самом деле принадлежала его первой дочери, его отчаянно любимой Тикве Вайс.

Саул был тем человеком, с которым я делила свой дом, с которым я делила взлеты и падения. Саул, с которым мы продолжали спать в одной постели, потому что мы привыкли к этому после нашей «свадьбы» в Бузулуке. Несколько раз, когда мы пытались устроить отдельные спальни, я просыпалась и слышала, как он кричит и рыдает во сне. В конце концов мы смирились с нашей ситуацией. Каким-то совершенно уникальным образом мы были связаны друг с другом не телом, но духом.

Я не могла стать для Саула Евой, и, несмотря на то, что думали все окружающие, Саул никогда не был для меня Томашем. Мы были самыми лучшими друзьями – партнерами во всех отношениях, кроме того, что обычно определяет брак. Мы вместе тосковали, оба остались навечно преданы своей потерянной любви. И мы были счастливы, и реальность, что мы выстроили, никогда не переставала меня поражать. Я наслаждалась тем, что нам удалось обеспечить дочери жизнь, в которой ей никогда не придется узнать, что такое голод или угнетение. Я наблюдала, как ежегодные визиты на Рождество судьи Фредерика с книгами и игрушками породили в Юлите поклонение героям. К тому времени, когда он скончался, она еще не достигла половой зрелости, но уже объявила о своем намерении однажды поступить в юридическую школу – и что еще более удивительно, у нее были все возможности воплотить эту мечту в реальность.

Но какими бы благословенными ни были мы с Саулом, я продолжала ждать. Каждую ночь, засыпая, я смотрела в окно и всего на секунду позволяла промелькнуть надежде, как мимолетной вспышке от спички. Я представляла себе маловероятный сценарий, в котором Томаша где-то посадили в тюрьму, но даже после всех этих месяцев, лет, десятилетий он скоро освободится и придет за мной, как и обещал. Или, возможно, он потерял память. Или получил травмы и не мог путешествовать.

В глубине души я знала: единственной правдой было обещание Томаша, что мы всегда найдем друг друга. Расстояние, время – это все, безусловно, не имело значения для такой большой любви, как наша. Однажды он должен появиться без предупреждения, как в прошлый раз, и жизнь снова начнется по-настоящему.

Я никогда не переставала тосковать и никогда, никогда не переставала ждать.

Возможно, это звучит глупо, но моя уверенность в Томаше обманула меня. Я даже не думала о нас с Саулом как о стариках, пока мы не стали действительно очень старыми. У меня была взрослая дочь – волевая, безумно амбициозная дочь, но я чувствовала, что в некотором смысле все эти трудные годы, перенося все эти тяжелые испытания, я продолжала цепляться за последние осколки детской надежды, и невинная девочка внутри меня все еще ждала возвращения своего героя.

Саул перестал работать хирургом, когда по паспорту ему исполнилось семьдесят, но мы с ним знали, что ему уже семьдесят пять. Он преподавал в университете еще десять лет. Он страстно любил свою работу – вот почему я была сбита с толку, когда он вдруг решил уйти на пенсию. Он слишком хорошо скрывал признаки болезни, но ночью после торжеств по случаю его выхода на пенсию он попросил меня сопроводить его на консультацию к неврологу. Всего через несколько дней ему поставили диагноз: сосудистая деменция.

Мы плакали вместе, а потом он взял мои руки и попросил пойти с ним в синагогу.

– Это будет честью для меня, – прошептала я, и он грустно улыбнулся.

– Спасибо, Алина, – прошептал он, потому что всегда называл меня так, когда мы были одни.

– Что ты скажешь Юлите и Элис? – спросила я его.

Тень пробежала по его лицу, проблеск неуверенности, который чуть не разбил мне сердце.

– Они мои родные люди, правда, Алина?

– А разве может быть иначе?

Он улыбнулся светлой, благодарной улыбкой.

– Тогда мы скажем им правду.

– Они поймут.

– Разве такое можно понять?

– Тогда – рано или поздно – они нас простят.

Но Юлита была занятая женщина, она только-только начала работать в окружном суде. Деградация Саула произошла так быстро, будто он откладывал ее до тех пор, пока не выйдет на пенсию. В течение нескольких безумных месяцев я была сосредоточена на том, чтобы убедить Юлиту или Элис поехать со мной в Польшу, пока я еще могла. Позже, к тому времени, когда я поняла, что нам действительно нужно рассказать Юлите правду, Саул уже не был готов к такому разговору, а я просто не могла вынести это в одиночку.

Последним поручением Томаша мне было заботиться о Сауле Вайсе, и до самого последнего вздоха Саула я выполняла свое обещание. Я полюбила его очень сильно – и я знаю, что он тоже любил меня. Без этой совершенно иной любви я не представляю своей жизни в Америке, и это была действительно прекрасная жизнь. Даже несмотря на то, что до последнего вздоха я буду тосковать по Томашу – моей первой любви.

Моей великой любви.

Сейчас я близка к последнему вздоху, беспомощна, заперта здесь, в своих собственных мыслях, – вот почему меня так изумляет, что в эти часы я чувствую лишь удивительный покой. Все благодаря моей прекрасной Элис с ее смеющимися зелеными глазами, которые она унаследовала от моего Томаша, глазами, которые она передала нашему особенному, чудесному Эдди. Наверное, правильно, что именно Элис нашла для меня Томаша, потому что она всегда напоминала мне своего настоящего дедушку, которого никогда не увидит. Она так же, как он, любит учиться, любит рассказывать истории, умеет сопереживать. И мечтать о большем, несмотря на обстоятельства. Даже если она иногда забывает, что ей позволено делать это.

Пока я жду освобождения, которое принесет смерть, я оглядываюсь назад на свою жизнь и чувствую, что все эти десятилетия мне не хватало только одного. Я спокойна, потому что знаю: мой Томаш ждет меня на другой стороне.

Скоро я вздохну в последний раз и докажу, что он всегда был прав.

Мы всегда найдем дорогу друг к другу.

Всегда.

Глава 40

Элис

Я просыпаюсь в своей постели от звука мобильного телефона Уэйда. Муж лежит рядом, крепко прижимая меня к себе, но, проснувшись, отодвигается, чтобы ответить на звонок.

– Привет, Юлита, – хрипло говорит он, и мое и без того бешено колотящееся сердце ускоряется, когда он передает мне телефон.

– Тебе нужно приехать прямо сейчас, – натянуто говорит мама. – Еще один удар, серьезный удар. Они перевели ее в паллиативную помощь. Накинь что-нибудь и поспеши. Не теряй ни секунды. Доктор сказал, что у нас не слишком много времени.

Я появляюсь в больнице к шести пятнадцати утра, персонал приглушил свет, однако, несмотря на это, очевидно, что кожа Бабчи стала бледно-серой, а дыхание слишком поверхностным. Я начинаю плакать еще до того, как добираюсь до кровати. Папа подходит и заключает меня в крепкие объятия. Он ничего не говорит, но только потому, что больше нечего сказать.

Бабча в последний раз выдыхет в половине седьмого утра, мама держит ее за правую руку, а я – за левую. Нет никакой борьбы – никакого напряжения в ее чертах, никакого противостояния, когда смерть забирает ее у нас. Она так мирно уходит из жизни, что поначалу трудно поверить, что она ушла. Доктор подходит к нам и тихо, почтительно называет время ее смерти. Мама спокойна, когда моет руки и лицо Бабчи, а потом у нас остается еще один последний момент, когда мы все с ней вместе.

Папа, как правило, более эмоционально относится ко всему этому, чем мама, которая стоит с сухими глазами до тех пор, пока не приходит время покидать больничную палату. Она поворачивается к кровати, чтобы бросить последний взгляд, и внезапно бежит обратно к телу своей матери и начинает выть. Животный, неконтролируемый крик, который пугает меня. Я ошеломлена, но папа скорбно улыбается мне и бормочет:

– Я же говорил тебе, что мне понадобится водка.

– С ней все в порядке?

– Я знал, что это произойдет, милая. Твоя мама на вид сурова, но Бабча была ее солнцем и ее луной. – Я не решаюсь уйти, но папа кивает в сторону двери. – Иди домой, милая, – шепчет он и возвращается к кровати. – Нам с мамой нужно побыть здесь какое-то время, а тебе следует позаботиться о своей семье.

Я возвращаюсь домой; мне, конечно, очень грустно, но еще сильнее во мне чувство благодарности. Я благодарна Бабче за каждое мгновение, которое я разделила с ней, – за все, чему она научила меня в плане материнства, за каждое объятие, за каждый любящий жест и за каждый чертов ужин, который она когда-либо готовила мне. И больше всего я благодарна ей за то, что она доверила мне раскрыть ее историю, потому что я не могу не чувствовать, что, найдя ее прошлое, я одновременно нашла потерянную частичку себя.

Я стою в нерешительности на пороге своего дома. Я слышу шум внутри и знаю, что все они уже проснулись. До меня запоздало доходит, что мне придется сообщить эту новость своей семье. Я пытаюсь вспомнить – как именно можно сообщить о смерти невербальному ребенку-аутисту? Когда Па умер в прошлом году, у нас было время подготовиться – мы поговорили об этом с Эдди и его психологом, который помог нам. Я хотела бы, чтобы мы могли сделать то же самое на этот раз, но мне же необходимо сказать Келли и Уэйду прямо сейчас, и это не может ждать.

Я вхожу в гостиную; Эдди сидит на подушке, держа дрейдл перед лицом и медленно поворачивая ручку, на заднем плане неизбежно крутится видео с поездами. Его айпад лежит у него на коленях. Я медленно подхожу и сажусь рядом с ним, и он переводит взгляд с дрейдла на меня. Мне приходит в голову, что, проснувшись и обнаружив мое отсутствие, он тем не менее спокоен, а когда-то давным-давно подобный сценарий гарантировал бы кризис. Однако его зеленые глаза немного печальны, немного обеспокоены, и он прижимает дрейдл к груди и смотрит вниз на свой айпад, как будто ему почему-то страшно, но он не знает, что сказать.

– Привет, детка, – шепчу я.

Эдди садится ровнее. Он включает AAК и нажимает кнопку повтора.

«Бабча закончила».

Сын оглядывается на меня, спокойно ожидая подтверждения. Дрожь пробегает у меня по спине, и я пристально смотрю на него, пытаясь понять, то ли он говорит, о чем я думаю. Я слышу, как Уэйд подходит к двери, и поднимаю взгляд, чтобы увидеть Келли с затуманенными глазами, все еще в пижаме, идущую за ним. Я знаю, что они оба, вероятно, отчаянно нуждаются в новостях, но мое внимание как магнитом возвращается к Эдди. Он снова повторяет эти слова.

«Бабча закончила».

Я начинаю плакать и слышу нарастающую истерику Келли:

– Что он говорит?! Он говорит, что она умерла?! Мамочка, это неправда, скажи мне, что это неправда! Ты только что вошла и не произнесла ни слова – Эдди никак не мог этого знать!

Я смотрю в их сторону, и мои глаза встречаются с взглядом Уэйда. У меня так сдавило горло, что я не думаю, что смогла бы говорить, даже если бы попыталась, но мне и не нужно поддерживать нашу семью в этот трудный момент, потому что Уэйд притягивает Келли ближе и бормочет:

– В нашем мальчике гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, Келли.

– Но как он мог…

– Я не знаю, медвежонок, – мягко прерывает ее Уэйд. – Я тоже не представляю, как он понял. Но он говорит это с тех пор, как встал с постели в шесть тридцать, так что, по-видимому, он знал.

– Но он не может… – Дочь все еще протестует, когда ее настигает рыдание, потом к ней приходит осознание. Она закрывает глаза руками и выпаливает: – Я буду так сильно скучать по ней!

Уэйд подхватывает ее на руки и садится на диван рядом со мной. Мы жмемся там, как заплаканное трио, целую минуту, пока Эдди не встает. Я печально улыбаюсь ему, неловко застывшему передо мной. Он никого не обнимает. Но протягивает руку и прижимает ее к моей щеке.

В моей семье беспорядок, и все по-другому, но в этот момент горя и печали мы чувствуем себя ближе к единому целому, чем когда-либо, сколько я себя помню. Жизнь имеет свойство разрушать наши ожидания, разбивать наши надежды вдребезги без объяснения причин. Но когда в семье есть любовь, осколки, оставшиеся от наших разбитых мечтаний, всегда можно собрать снова, даже если конечным результатом будет мозаика.

Эта работа в нашей семье еще не завершена, но даже сегодня, в нашем горе, я счастлива от растущей уверенности, что мы все ближе подходим к пониманию того, как разные части могут сочетаться друг с другом таким образом, чтобы это работало для всех.

Эпилог

Я никогда не думала, что мне удастся вернуться на этот холм над Тшебиней, поэтому сегодня я словно в какой-то иной реальности – особенно учитывая разношерстность процессии, в которой я иду.

Эдди впереди, что в последнее время не редкость. Он уставился в свой айпад, а Уэйд стоит прямо за ним. Эдди теперь мастер Google Maps, и он направлял нас всю дорогу от Кракова до точки, которую мы обозначили на карте на прошлой неделе, когда готовились к этой поездке.

Келли идет позади меня вместе с отцом Белахачем из Тшебини и раввином Зольдаком, который присоединился к нам в Кракове. Рядом с ними медленно идут мама и папа. Эта часть нашей небольшой группы обсуждает экономический бум, который переживает Польша с тех пор, как она вступила в ЕС. Чуть раньше я услышала, как священник спрашивал Келли, правда ли ей всего десять лет.

– Ну да, – тихо сказала она. – Но у меня действительно IQ 150. Это дает мне явное преимущество.

Я нахожусь где-то в середине и иду одна. Я снова вдыхаю все это и думаю о том, насколько иначе все выглядит сейчас, когда я здесь, чтобы исполнить последнюю просьбу Бабчи. Трава еще зеленее, маки на заросших полях гораздо ярче.

Я прижимаю к груди маленькую деревянную коробку, которая сегодня привела нас сюда. В ней покоится прах Бабушки и Па вместе с крошечной кожаной детской туфелькой.

Сегодня странные ворота открыты, и здесь уже есть несколько других машин, что меня удивляет. Когда мы приближаемся к поляне, я вижу, что вокруг Эмилии стоят Агнешка, Лия и группа незнакомых мне людей. Некоторые держат в руках цветы, у некоторых – фонари или свечи. Эмилия сидит в инвалидном кресле, я подхожу к ней и целую в щеки.

– Так много людей, – бормочу я Агнешке.

– Это всего лишь мои братья и сестры и несколько их детей, – объясняет Агнешка. – Я надеюсь, ты не возражаешь – мама сказала, что память Алины должна почтить вся наша семья, ведь без нее никто из нас никогда бы не родился. – Когда мои глаза наполняются слезами, Агнешка подмигивает мне. – Вам просто повезло, что мы не взяли с собой внуков и правнуков – так эта компания стала бы вдвое больше.

Я обнимаю Эмилию за шею, и она шепчет мне на ухо несколько успокаивающих польских слов. Я поворачиваюсь и вижу мемориальную доску, которую Эмилия приготовила к этому дню. Под гравировкой, на которой указано имя Томаша Сласки, добавлено несколько других имен.

Алина Сласки 1923–2019

Саул Вайс

Ева Вайс

Тиква Вайс

Теперь Эдди без каких-либо инструкций устраивается подальше от толпы, усаживаясь на плоский валун на краю поляны, как будто он делал это раньше миллион раз. Он загружает одно из видео с поездом, которое Уэйд сохранил для него перед тем, как мы уехали из дома, но прежде чем я успеваю попросить его об этом, он полностью выключает звук, смотрит на меня и гордо улыбается.

Я не уверена, что мой муж объяснил нашему сыну, чего от него ожидали, но этот ребенок сегодня был ангелом. Забавно, что теперь, когда Уэйд и Эдди наконец-то сблизились, открылся совершенно новый путь из мира Эдди в наш, и это, безусловно, помогло нашему сыну. Теперь он ходит в школу три дня в неделю, а по утрам в четверг Уэйд опаздывает на работу, потому что помогает с уроком естествознания в классе Эдди.

Мы с Уэйдом по-прежнему подходим к нашим отношениям с сыном совсем по-разному, и из-за этого неизбежно возникает напряженность. Уэйд всегда будет хотеть вытолкнуть Эдди из его зоны комфорта, и я всегда буду хотеть обеспечить ему безопасность и структуру – но в наших совершенно разных подходах мы достигаем некоего хрупкого баланса. Я извлекаю из этого выгоду, но и Уэйд тоже, а самое главное – и Эдди.

Келли берет меня за руку, когда все занимают свои места вокруг могилы. Безо всяких предисловий священник начинает короткую поминальную службу, которую мы запланировали.

Отец Белахач поначалу был сбит с толку, когда я позвонила ему несколько недель назад, чтобы попросить его о помощи, и это справедливо, потому что вся эта история потребовала некоторых объяснений. Сначала я просто сказала, что нам нужно предать земле прах моей набожной бабушки-католички и всего, что осталось от моего дедушки-еврея и другой его семьи. Как только отец Белахач пришел в себя, он сказал, что будет рад помочь нам с чествованием их памяти и он что-нибудь придумает. Когда мы прибыли сюда сегодня, он представил нас раввину Зольдаку, который проделал весь этот путь из Кракова, чтобы участвовать в ритуале.

Я не могу придумать ничего более совершенного и подходящего для этих людей, чем многоконфессиональная поминальная служба.

Теперь отец Белахач приглашает раввина Зольдака выйти вперед, и он несколько минут говорит со всеми нами по-английски: о горе, любви и невероятной силе самопожертвования. Я взволнована, когда все это происходит, но это достигает новых высот, когда рабби Зольдак начинает петь El Malei Rachamim[18]. Когда еврейские слова поднимаются вокруг нас, на меня обрушивается цунами горя и благодарности, и я не могу удержаться от рыданий. Я плачу из-за дедушки, которого обожала, и мне хотелось бы знать, что бы он почувствовал, узнав, что однажды мы привезем его прах, чтобы упокоить рядом с Евой, Тиквой, Алиной и Томашем, в то время, когда его веру можно чтить безо всякой опасности. Я представляю себе Томаша Сласки, человека, которого я никогда не имела чести знать, – но мне и не нужно быть с ним знакомой, чтобы твердо верить: он одобрил бы каждый аспект этого ритуала, и нет сомнений, что и моя Бабча тоже.

Священник приглашает меня выйти вперед. Я опускаюсь на колени, чтобы упереться в мягкую траву, затем осторожно опускаю коробку в яму в земле, которую приготовил для нас один из сыновей Эмилии. Священник присаживается на корточки рядом со мной и зачерпывает горсть земли, затем посыпает ее сверху. Он повторяет это трижды, тихо говоря:

– Во Имя Бога, милосердного Отца, мы предаем тела Алины и Саула покою могилы, а вместе с ними и память о любимых Саула: Евы и Тиквы.

Уэйд берет ручной совок из моего рюкзака и засыпает коробку. Позже сын Эмилии позаботится о том, чтобы этот участок был забетонирован и мы все могли быть уверены, что их никогда не потревожат. Потом мы встаем, церемония закончена. Мы тихо переговариваемся, а затем толпа начинает расходиться, возвращаясь в квартиру Эмилии в Кракове, где она устраивает поминальный обед для всех нас. Мои родители бредут обратно к фургону с Келли на буксире, а Уэйд смотрит на меня.

– Ты в порядке? – мягко спрашивает он.

– Вообще-то я в порядке, но… – Я прочищаю горло. – Мне не помешает минутка.

– Я заберу Эдди, – предлагает Уэйд.

Но потом мы оба смотрим на сына, который устроился на длинном плоском камне, полностью расслабленный, уставившись в свой айпад.

– С ним все хорошо. – Я улыбаюсь, целую Уэйда в щеку. – Мы вернемся в фургон через несколько минут.

Когда Уэйд уходит, я смотрю на мемориальную доску и надгробие и думаю о путешествии десятимесячной давности. Поездка ради Бабчи открыла для меня мир, который я только сейчас начинаю понимать. Я начала записывать то, что узнала во время путешествия, чтобы Келли и Эдди могли прочитать это, когда они подрастут, и проект зажил своей собственной жизнью – я думаю, что, возможно, я непреднамеренно начала писать книгу.

Я всегда думала, что моя семья нуждается в ста процентах моей энергии, однако я учусь тому, что могу не только полностью сосредоточить на них свою любовь, но и уделить время другим вещам, которые тоже важны для меня. В эти дни я занята еще больше, но самое любопытное, что я чувствую себя гораздо менее измученной.

– Спасибо тебе, Бабча, – шепчу я, когда легкий ветерок колышет ветви надо мной. – Спасибо, что доверила мне найти ответы для тебя. Я и забыла, что знаю, как это делается.

Эдди резко выпрямляется и пристально смотрит на деревья вокруг нас, что-то высматривая. Когда я наблюдаю за ним, сквозь меня проходит странная дрожь.

– Эдди, – повторяет он. – Эдди, дорогой, ты хочешь чего-нибудь поесть?

Дрожь снова пробегает по моему телу, а затем так же уверенно, как если бы ее руки сомкнулись вокруг меня, я чувствую присутствие Бабчи с нами на этой поляне, я чувствую ее покой, ее любовь и ее благодарность. Я закрываю глаза, пытаюсь удержать в себе это ощущение и в самый последний раз шепчу: «Прощай, Бабча». Эдди встает и идет через поляну, чтобы взять меня за руку. Я смотрю на него сквозь слезы и обнаруживаю, что он терпеливо смотрит на меня снизу вверх.

Эмилия и наши дальние родственники будут ждать нас в Кракове, а затем в течение следующих двух недель Уэйд, Келли, Эдди и я собираемся вместе исследовать эту страну. Нам нелегко быть здесь, так далеко от нашей повседневной жизни, вне нашей зоны комфорта, но мы будем стараться, потому что это важно для каждого из нас и потому что это всегда было моей мечтой. Будут проблемы, будут разочарования, будут неудачи, споры и инциденты, но это не помешает нам продолжать пытаться.

Наша семейная жизнь никогда не будет легкой, вот только это не может помешать никому из нас стремиться к своей мечте. Наши предки слишком дорого заплатили за эту жизнь, и лучшее, что мы можем сделать, чтобы почтить их память, – прожить ее полноценно.

Благодарности

Искренне благодарю мою тетю Лолу Бивис, которая отправилась со мной в Польшу в качестве переводчика и терпеливо помогала в моих исследованиях для этой книги. Спасибо Барбаре Мисцталь за ее гостеприимство и, в частности, за то, что она отвезла меня в дом детства моей бабушки. Спасибо Ренате Копчевской за услуги гида и помощь в исследованиях, а также Катажине М. за консультации по польской грамматике и переводу.

Я в вечном долгу перед Эшли Финч, которая поделилась бесценным опытом и знаниями о расстройстве аутистического спектра, когда я планировала эту книгу. Я очень надеюсь, что, описывая Эдди и его семью, смогла отдать должное ее великодушию и мужеству.

И, наконец, спасибо сотрудникам мемориала и музея Освенцим-Биркенау, Музея Варшавского восстания и невероятного Музея истории польских евреев ПОЛИН. Это уникальные герои-рассказчики, задача которых – сохранить память о том, что никогда не должно быть забыто.

Примечания автора

Большинство моих книг начинались с шепота идеи, и мне приходилось напрягаться, чтобы уловить его. В случае с этой историей идея промелькнула у меня на семейной рождественской вечеринке у матери в декабре примерно десять лет назад.

Я стояла в толпе двоюродных братьев, дядь и теток, поглощая традиционную польскую еду, как принято у нас на этой ежегодной вечеринке. Меня вдруг осенило, что наша теперь уже большая семья началась с одной пары поляков-католиков – моих бабушки и дедушки по материнской линии. Война заставила их искать приют почти в десяти тысячах миль от родного мира, в стране, которая часто была не слишком гостеприимна для беженцев. Но семьдесят лет спустя больше пятидесяти их прямых потомков считают домом только эту новую страну. Осознаём мы это или нет, но решения наших бабушек и дедушек, принятые в военное время, изменили нашу жизнь.

Я знала достаточно об истории бабушки и дедушки и о войне, чтобы предположить, что пути, которые привели их через весь мир к новой жизни, были нелегкими… хотя я очень мало знала о деталях этого путешествия. Оба умерли в 1980-х годах, и печальная реальность такова, что большая часть их истории умерла вместе с ними. Как и у многих представителей того поколения, у них было мало времени для размышлений и скорби даже после окончания войны. Их внимание было сосредоточено на будущем, и физические, эмоциональные и психологические раны вскоре затянулись, надежно скрытые под поверхностью новой жизни, которую они создавали. Уроки, которые они усвоили на этом пути, часто терялись во времени.

Я начала читать о жизни польских граждан в условиях нацистской оккупации, сначала просто пытаясь представить, что могли видеть и пережить мои бабушка и дедушка. Но когда я читала о Второй мировой войне, меня вдохновляло множество историй о любви и выживании даже перед лицом невообразимого угнетения и жестокости. История Томаша, Алины и Саула прояснилась в моем сознании, когда я поразилась тому, что не настолько сильны худшие представители человечества, чтобы уничтожить благодать, надежду и любовь. Я решила, что для написания этой книги мне нужно будет посетить Польшу, чтобы углубить свои исследования, и пока я буду там, я попытаюсь раскопать некоторые фрагменты из истории моей собственной семьи.

В 2017 году мы с моей замечательной тетей Лолой отправились в Польшу и провели несколько недель. В течение этих недель я обнаружила, что в противоположность истории об Алине и ее братьях, которую я давно планировала написать, мою собственную бабушку забрали на принудительные работы, а ее брата оставили работать на семейной ферме. И точно так же, как Элис, я стояла на клочке земли, который семья моей бабушки обрабатывала в течение нескольких поколений до войны, и заглядывала в пыльное окно дома, который был всем для моей бабушки до того, как ненависть нацистов навсегда изменила ее жизнь. Мы с тетей гуляли по улицам Тшебини, где родился мой дедушка, и обедали с дальними родственниками.

Когда пришло время для моих исследований, чтобы наконец написать на их основе роман, я включила свой собственный опыт в Польше в это произведение. Для меня лучшая художественная литература всегда содержит нити личной истории. Я вдохновилась образом семейной фермы моей бабушки, чтобы создать дом Алины. Эта постройка расположена на некотором расстоянии к северо-востоку от Тшебини. Я позволила себе вольности и «поставила» ее гораздо ближе к поселку, потому что мне хотелось рассказать историю этого города. Он пострадал почти ото всех жестоких несправедливостей, какие только можно вообразить: бомбардировки, рейды, ужасные преследования, геноцид местной еврейской общины, притеснения католической общины и казни гражданских лидеров. Настоящая Тшебиня расположена всего в девятнадцати километрах от Освенцима-Биркенау.

Опыт взаимодействия с далекими корнями и возможность увидеть немного мира, который мои бабушка и дедушка знали, как свой собственный, изменили меня. И хотя семейная жизнь Элис намного сложнее моей, я постаралась описать ее таким образом, чтобы она была интересна женщинам из самых разных социальных слоев. Везде, где это было возможно, я опиралась на свой личный опыт в Польше, чтобы достоверно передать впечатления Элис.

Закончив эту книгу, я обнаружила, что вернулась к первоначальной идее, которая вдохновила меня на исследование много лет назад. Решения Алины в военное время привели к тому, что ее потомки родились в другом мире, и ее история могла бы изменить жизнь ее потомков… если бы только она смогла найти способ рассказать об этом. Самые важные уроки может быть трудно усвоить и еще труднее поделиться ими, но мы все становимся богаче, когда эти уроки передаются из поколения в поколение. Возможно, больше, чем когда-либо, мы нуждаемся в мудрости, которую наши предки почерпнули через кровь, пот и слезы.

Мне понравилось писать эту историю, и я искренне надеюсь, что вам понравилось ее читать. Если это так, я была бы признательна, если бы вы нашли время написать отзыв в Интернете. Ваш отзыв действительно имеет значение – он помогает другим читателям находить мои книги.

Мне нравится и получать обратную связь от читателей – если вы хотите связаться со мной, вы можете найти все мои контактные данные на веб-сайте kellyrimmer.com.

Вы также можете подписаться на мою рассылку новостей, чтобы получать уведомления о выходе моей следующей книги.

И наконец, следует отметить, что, хотя действие этого романа разворачивается вокруг исторических событий, во временны́е рамки и детали были внесены некоторые изменения, чтобы упростить повествование.

Примечания

1

Go-GURT – американская марка обезжиренного йогурта для детей, известная как «Yoplait Tubes» в Канаде и «Frubes» в Соединенном Королевстве. Его выдавливают из тюбика прямо в рот, а не едят ложкой.

2

Campbell Soup Company, также известна как Campbell’s – американская компания, крупнейший в мире производитель консервированных супов.

3

Сеть супермаркетов в США.

4

Нейротипичный (Neurotypical) – сокращение от «неврологически типичный» (neurologically typical). Обозначение для человека, относительно соответствующего статистической психической норме, то есть без психических расстройств.

5

Четырехгранный волчок, с которым, согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука.

6

Расстройство аутистического спектра – нейроонтогенетическое расстройство, расстройство психического развития.

7

Рецептивные навыки служат для узнавания и правильного понимания лексических явлений на слух и при чтении.

8

Операция Intelligenzaktion – «Интеллигенция» (нем.) – обобщающее название немецких репрессий против польской элиты, в основном представителей интеллигенции.

9

Лапанка (по-польски: łapanka) – польское название одного из основных способов задержания немцами прохожих на улицах оккупированных городов для отправки в концентрационные лагеря или на принудительные работы в Германию во время Второй мировой войны. Название происходит от названия довоенной детской игры.

10

Сериал «Паровозик Томас».

11

Польское кодовое название подпольного Совета помощи евреям. «Жегота» существовала с декабря 1942 года вплоть до освобождения Польши в январе 1945 года.

12

Административно-территориальное образование на территории оккупированной нацистской Германией в 1939 году Польши. Некоторые регионы Польши были аннексированы нацистской Германией как рейхсгау или даже обычные районы и не входили в состав Генерал-губернаторства.

13

Английская идиома, означающая «не замечать очевидного».

14

Завсегдатай модных курортов, человек, принадлежащий к узкому кругу богатых путешественников.

15

Традиционное для украинской, белорусской, польской и литовской кухни второе блюдо из квашеной капусты и мяса.

16

Жир, вытопленный из сала.

17

Эллис – остров в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка. Был самым крупным пунктом приема эмигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года.

18

«Бог, полный милости» или «Милосердный Бог» (иврит) – еврейская молитва о душе умершего человека, обычно читаемая у могилы во время погребения и на поминальных службах в течение года.

Content

Келли Риммер
Вещи, о которых мы не можем рассказать

Пролог Советский Союз – 1942 год

Глава 1 Элис

Глава 2 Алина

Глава 3 Элис

Глава 4 Алина

Глава 5 Алина

Глава 6 Элис

Глава 7 Элис

Глава 8 Алина

Глава 9 Алина

Глава 10 Элис

Глава 11 Алина

Глава 12 Элис

Глава 13 Алина

Глава 14 Элис

Глава 15 Алина

Глава 16 Алина

Глава 17 Алина

Глава 18 Элис

Глава 19 Элис

Глава 20 Алина

Глава 21 Элис

Глава 22 Алина

Глава 23 Алина

Глава 24 Элис

Глава 25 Элис

Глава 26 Алина

Глава 27 Алина

Глава 28 Элис

Глава 29 Алина

Глава 30 Элис

Глава 31 Алина

Глава 32 Элис

Глава 33 Алина

Глава 34 Элис

Глава 35 Алина

Глава 36 Элис

Глава 37 Алина

Глава 38 Элис

Глава 39 Алина

Глава 40 Элис

Эпилог

Благодарности

Примечания автора

Примечания