Аполлинарий Рукевич

Из воспоминаний старого эриванца. 1832–1839 гг

© Составление А.В. Елинский, 2009

© Издательство «Сатисъ», составление оригинал-макет, 2009

Предисловие

В воспоминаниях Генерал-лейтенанта Русской Императорской армии рассказывается о его жизненном пути, приведшим юнца– участника польского восстания 1830–1831 годов на Кавказ в ряды славного Эриванского полка…

Многие на Кавказе до сих пор еще помнят моего отца, Аполлинария Фомича Рукевича, служившего здесь в войсках беспрерывно от начала тридцатых до конца восьмидесятых годов прошлого столетия и умершего в чине генерал-лейтенанта более двадцати лет тому назад.

В оформлении обложки использован фрагмент картины И. К. Айвазовского «Десант в долине Субаши»

По настоянию близких лиц, он начал писать свои воспоминания об этой героической эпохе, но, к сожалению, не докончил их. Однако почти законченный период пребывания солдатом представляет некоторый исторический интерес, главным образом с бытовой стороны. Мне он завещал редактировать и издать их, «если кто поинтересуется давним прошлым старого инвалида».

Редакционная моя работа заключалась лишь в сглаживании шероховатостей, неизбежных при черновых набросках, и в очень немногих добавлениях, почерпнутых из дальнейших отрывочных заметок отца или известных в нашей семье по его рассказам. Впрочем, эти добавления не касаются сущности описываемых событий, а лишь дополняют их.

Михаил Рукевич.

I

Наш род. – Переезд семьи на Волынь. – Мое участие в польском восстании. – 1831 год. – Пан пробощ. – 13-е июня. – Критический момент. – Плен. – Полевой суд. – Помилование. – Ссылка на Кавказ. – Поход через Россию. – На Дону. – Дарьяльское ущелье. – Грандиозный обвал. – Приход в Тифлис. – Мое назначение в Эриванский карабинерный полк.

Род наш принадлежал к литовскому дворянству Гродненской губернии, где некогда мой прадед был «кастеляном», т. е. губернатором. Один из моих дядей, Михаил Рукевич, был по политическим делам сослан в Сибирь и сидел в том же каземате, в котором был потом заключен декабрист барон Розен (см. его записки). Впрочем, нужно сознаться, что я никогда не интересовался своей генеалогией.

Матушка моя, необычайно кроткая женщина, из литовского рода Адамовичей (Лидского уезда), была очень хорошо образована и даже знала медицину. У одного из моих старших братьев должны храниться латинские медицинские книги с собственноручными пометками нашей матушки. Кроме того, она хорошо знала новые языки и свои знания передала нам, сыновьям. Я пятнадцати лет уже свободно говорил по-французски, по-немецки и, что считалось редкостью в то время, по-русски. Знание русского мне впоследствии очень пригодилось, но два первых языка при отсутствии практики я забыл довольно скоро.

Польское восстание 1830–1831 г. г

Семья наша, когда-то довольно богатая, в период наполеоновских войн разорилась, и отцу моему, майору польских войск, пришлось бросить службу и перекочевать на Волынь, где на приданое жены он предпринял разного рода операции с конскими заводами. Окончательный крах довершился после одного пожара, уничтожившего все конюшни и лучших маток. Матушка безропотно перенесла удар, но он же ее и подкосил: скоро она скончалась на моих руках. Отец, определив двух старших сыновей на русскую государственную службу (старший брат, Эмилиан, служил где-то в Житомире, а средний, Эдмунд, был офицером в 51-м егерском пехотном полку; впоследствии он перевелся в лесное ведомство и служил в Воронеже, где и умер недавно), поселился со мной, младшим сыном, в с. Сельце Ковельского повета, заведуя имением дальнего своего родственника помещика Закашевского.

В то время на политическом горизонте начали скопляться грозные тучи. Готовясь к университетскому экзамену, я невольно прислушивался к тому, что делалось вокруг, а там шло брожение, глухое, скрытое; готовилось восстание, которому отец совершенно не сочувствовал и, чтобы не вовлекать меня во грех, отправил меня в конце 1830 года в Краков, где я и поступил сначала в частный пансион, а затем и в университет.

Но, по-видимому, нельзя было уйти от своей судьбы. На лето 1831 года я приехал на каникулы домой и отдал дань общему увлечению. В то время главные силы Дверницкого, уже разбитые, перебрались в Австрию, но на Волыни брожение продолжалось и в разных местах формировались банды. Тайно от отца я примкнул к одной из них, принял торжественную клятву на верность польскому делу и записался в летучий партизанский отряд, который собирался по известным сигналам и после набега распускался по домам.

Главным нашим вдохновителем был пан пробощ Иероним, настоятель иезуитского костела, кажется, в самом Ковеле. Это был типичнейший представитель иезуитов, умевший ладить с русскими властями, у которых даже считался образцом благонамеренности, и в то же время формировавший революционные банды. Вкрадчивый, наружно ласковый, обходительный, особенно с женщинами, он обладал железною волею и неотразимо влиял на толпу. Его проповеди, которые он говорил только тогда, когда был уверен в отсутствии соглядатаев, воспламеняли слушателей до экстаза, до истерик… Я сам плакал не раз и в такие минуты почитал бы за счастье пожертвовать жизнью за родину, которую искренно считал угнетенной ненавистными москалями. Я совершенно забывал, что мне много раз говорил отец и с чем я всегда совершенно соглашался. А он мне высказывал свой взгляд, что готовящееся восстание не есть народное, а чисто магнатское и больше всего ксендзовское, что в историях Польши и Литвы простому народу и шляхте всегда приходилось играть роль «быдла» и что во всем прошлом, о котором так увлекательно пишут историки и которое воспевают поэты, собственно простому народу и недалеко от него ушедшей шляхте положительно ничем хорошим нельзя помянуть своих панов и магнатов… Собственно только с водворением в крае русской власти простой народ начинает чувствовать свои человеческие права. А ведь это быдло убеждали бороться за «очаги», которых у него не было, за «вольность», которая была только у панов, за веру, на которую никто не покушался… Наконец, это было «польское» восстание, а не «литовское». Отец всегда считал себя кровным литвином, а Литва, как он говорил, если начать разбираться в истории, гораздо ближе по происхождению, по языку, да и по прошлой религии к России, чем к Польше…

Польские повстанцы 1830–1831 г.г.

Все это я и тогда сознавал и все-таки не мог противостоять общему увлечению, когда новая революционная волна докатилась до Волыни. Но разве послушание голосу благоразумия свойственно молодости?.. Возможно ли пятнадцатилетнему юноше устоять против искушения участвовать в героическом бою слабых против сильного?.. Если бы я удержался от участия, какими бы глазами я потом смотрел на моих сверстников, уходящих в бой, и особенно на «паненек», фанатизированных ксендзами гораздо более мужчин? О, в этом случае ксендзы знали, как следовало взяться за дело… Для достижения своих целей они всегда влияют сначала на женщин, зная, что мы, мужчины, всегда были и всегда будем послушными рабами прекрасной половины рода человеческого…

В конце мая 1831 года отец, вполне спокойный за меня, уехал по делам в Киев, а я отдался весь новому течению и поступил как сказал выше, в одну из партизанских партий.

Помню хорошо мой первый выезд. Однажды я проснулся от конского топота. Выглянув в окно, я увидел нескольких скачущих всадников, а на колокольне костела развевающийся бело-желтый флаг. Это был наш условный сигнал, по которому мы собирались к определенному пункту возле часовни, у перекрестка двух лесных дорог. С бьющимся сердцем я начал спешно облачаться в «повстанскую униформу», которую создала наша фантазия и которая отнюдь не была обязательна. Она состояла из голубого сукна рейтуз, куртки, расшитой по-гусарски шнурами, доломана, опушенного мехом, с откидными рукавами, а затем, конечно, шпор на ботфортах и сабли; голову прикрывала конфедератка, надевавшаяся набекрень. Вооружение, кроме обязательной сабли, могло состоять из чего угодно – пистолетов, ружей охотничьих, бельгийских штуцеров и даже, в крайности, из пик… Ружье отца было попорчено и чинилось в кузнице, так что я выехал на первый раз только с турецкой кривой саблей. Лошадь была почти обязательна, ибо скорость передвижений составляла одно из главных свойств нашего партизанского отряда. Пока я одевался, Станислав, наш единственный слуга, наш повар, камердинер и конюх одновременно, оседлал мне Маю, серую кобылицу кровей завода Сангушки, уцелевшую от прежней отцовской конюшни. Через несколько минут я скакал на сборный пункт и мне казалось, что все на меня смотрят с восхищением, как на героя…

Почти все уже находились в сборе. Многих я знал, но были и новые для меня, приезжие из дальних окрестностей; были тут и юнцы, подобные мне, были и седовласые старцы, но всех нас уравнивала общая идея. Многие не могли устоять от искушения шикнуть костюмами, у иных расшитыми золотом еще более театрально, чем у меня.

В стороне держалась одна группа, громко о чем-то спорившая: это претенденты на начальников предлагали свои планы боевых действий. Но вот из лесу показалась каруца, которой правил сам пан пробощ. Его встретили радостным гулом приветствий и тотчас же окружили. Я не мог пробраться в середину и только слышал отдельно долетавшие слова. Несколько раз его прерывали криками «виват!.. Да здравствует Польша!» Отец Иероним сообщал слухи об успехах польского оружия, о победах над москалями и о необходимости и с нашей стороны поддержать общее дело… Затем он отдал несколько приказаний, принятых беспрекословно, роздал ближайшим благословения и уехал так же тихо, как и приехал.

После этого вперед выехал молодцеватый на вид бывший кавалерист, один из родственников пана Закашевского (фамилии его я не помню). Приосанившись, он расправил длинные свои усы с подусниками, привстал на стременах и густым басом сказал: «Ясновельможные паны!.. С нами Бог! За дорогую отчизну… за веру нашу… за попранную вольность нашу положим жизнь и достояние наше… Да благословит нас Пресвятая Матерь Божья:.. С нами Бог!..»

Единодушный крик сочувствия покрыл эти слова, и мы в восторженном экстазе потрясали саблями… Не только мы, юнцы, но все до последнего были объяты в этот момент лучшими героическими чувствами и горячим желанием принести себя всего в жертву отечеству… Я не думаю, чтобы в жизни часто повторялись подобные душевные настроения.

Атака литовских повстанцев. Худ. Михал Андриолли.

На первый раз нам, большей частью, не знавшим совершенно строя, показали некоторые кавалерийские перестроения, примерные атаки и, наконец, сабельную рубку, но как я ни был героически настроен, помню отлично, что, несясь на коне к дереву рубить для упражнения ветку, я мысленно молил, чтобы мне не пришлось ничего другого сносить саблей, кроме этой ветки…

Завершили мы наш первый сбор веселым походом к недалекому, верстах в пяти, фольварку, дабы истребить там склад русского сена, заготовленного комиссариатскими чиновниками. Но, подойдя к месту, мы издали заметили несколько эскадронов улан, разбиравших на вьюки сено. Прикрытые лесной опушкой, мы остановились и выжидали, когда фуражиры уйдут, но одни части сменялись свежими и, казалось, им не будет конца. Наш командир тогда решил благоразумно отойти незаметно назад и распустить нас по домам.

Собирались мы еще несколько раз для упражнений и рекогносцировок, причем остатки сена мы таки сожгли, затем совершили набег на какую-то почтовую станцию, где забрали всех лошадей. Собственно же военных действий пока еще не было.

В первых числах июня я получил от отца письмо, в котором он извещал меня о своем приезде числа пятнадцатого.

Вместе с этим он в сильных красках описывал неудачи польских войск и предсказывал полное крушение революции. Письмо заканчивалось мольбой не увлекаться проповедями фанатиков и помнить наши прежние беседы. Но советы эти запоздали. Со всем пылом увлекающегося юноши я отдался революции и в случае приезда отца решил уйти из дому и поселиться у кого-нибудь из товарищей.

Но вот наступило роковое для меня 13-е июня. Уведомленный еще накануне о сборе, я встал чуть свет, по у меня все что-то не клеилось: то в темноте не мог высечь огня (тогда еще спичек не было), то путал части костюма, кое-что надел наизнанку, а это, по нашим домашним приметам, служило признаком несомненной неудачи; наконец, в довершение бед, Мая расковалась. Стась начал меня уговаривать не ездить сегодня, но как я мог отказаться от участия, когда меня предуведомили, что на этот раз будет действительная «баталия!» Отказаться от нее значило в моих глазах изменить самому делу… Я строго приказал Стаею отыскать жида-коваля и притащить его живым или мертвым. Жид был отыскан, но он не хотел так рано вставать или, кажется, день был субботний. Пришлось идти мне самому и не совсем вежливо принудить жида подковать Маю.

Солнце уж взошло, когда я прискакал на сборный пункт, но там никого не было. Руководясь где следами по мокрой росистой траве, где расспросами, я проскакал верст пятнадцать и уж начал терять всякую надежду найти своих, как вдруг до меня донеслись боевые крики, затем выстрелы… С сильно бьющимся сердцем я помчался на звуки боя и наконец, увидел картину, повергшую меня в отчаяние, – все было кончено без моего участия!.. Отряд наш атаковал транспорт оружия, боевых припасов и обмундирования. Прикрытие состояло всего лишь из нескольких старых инвалидов, числом не более пяти-шести человек, которые даже не сопротивлялись и сейчас стояли себе мирно в стороне и покуривали трубочки… Потом я узнал, что пылкая молодежь хотела было расправиться с этими инвалидами, но, по счастью, нашлись более благоразумные, которые удержали юнцов от бесцельного зверства и даже не позволили вязать «пленных». Слышанные мною выстрелы были направлены в единственного верхового казака, который, однако, успел безвредно ускакать.

Медлить было нельзя, возы завернули, и мы тронулись в путь. Инвалидов же отпустили на все четыре стороны. Дальше произошло что-то непонятное… Мы двигались беспорядочной гурьбой, без соблюдения каких-либо мер военных предосторожностей, так как ниоткуда не ждали нападения, как вдруг, словно из-под земли, появились донские казаки, мигом нас окружившие со всех сторон… С пиками наперевес, с диким гиканьем понеслись они на нас… Передо мной кто-то со стоном упал, сзади меня тоже раздался крик… Чувство самообороны заставило меня выхватить саблю, но в ту же минуту она у меня вылетела из рук, вышибленная пикой, а сам я получил сильный удар в бок и упал с лошади… Еще момент, и я был бы пронзен насквозь… Уже я видел конец направленной на меня пики и стал мысленно прощаться с отцом, с братьями… но вдруг услышал: «Не замай ее, Гаврилыч! Это девка, живьем возьмем…»

И я спасся, благодаря ходившей тогда легенде об амазонках среди повстанцев, моему крайне моложавому виду и длинным, по краковской студенческой тогдашней моде, волосам, выбивавшимся из-под конфедератки. Но в то же время у меня мелькнуло, что как только казаки убедятся в своей ошибке, они расправятся со мной. И мною овладело такое чувство безразличия к жизни, что мне захотелось скорейшего конца. Я вскочил на ноги и по-русски крикнул казакам: «Я такой же мужчина, как и вы!.. Колите же меня!..»

Подавление восстания. Казаки.

Казаки на минуту оторопели, но тут один урядник сказал: – Ишь ты, прыткий какой!.. Приколоть-то мы тебя всегда успеем, а теперь мы тебя к есаулу сведем. Может, ты перебежчик какой?.. Вяжи его, братцы!..

Мне скрутили ремнями руки у локтей и повели… Уходя, я оглянулся и увидел несколько трупов, над которыми возились другие казаки, снимая с них доспехи… Это были мои последние более или менее связные воспоминания, ибо после этого я впал в какое-то странное состояние апатии, и все дальнейшее мелькает у меня смутными, неясными образами, как давний, почти забытый сон… Вероятно, я перенес нервную горячку, как результат испытанных потрясений, потому что совершенно не помню первого времени заключения, первых допросов и даже полевого суда надо мной. Но, сознаюсь, если бы я и помнил, то миновал бы эти воспоминания, вероятно, очень тягостные.

Однако не могу не остановиться на одном обстоятельстве, имевшем для меня большое воспитательное значение. Как в дымке, мне грезится сарай, я лежу на соломе, и чье-то лицо склонилось надо мной, кто-то мочит мою горячую голову холодной водой… Видится мне ермолка, пейсы, веснушчатое лицо… Потом мне отец сказал, что то был еврей, приговоренный за доставку оружия повстанцам к повешению. Он ухаживал за мной во все время нашего совместного заключения, сберег и передал отцу моему нательный образок, благословение матери, и ее же обручальное кольцо.

Из захваченных моих товарищей никто не обратил на меня внимания, этот же еврей, сам стоявший перед лицом смерти, принял во мне братское участие, а ведь его во всякое другое время я назвал бы не иначе, как «пархатый». Эта незлобивость покорила меня. Я тогда же дал обет никогда не относиться с предубеждением к евреям и вообще к какой бы то ни было национальности… Мне кажется, я сдержал свое слово…

Нас «погнали» в Брест-Литовск, и здесь меня судила военно-полевая комиссия при 24-й пехотной дивизии и приговорила к смертной казни через расстреляние… Приговор этот, представленный на конфирмацию командующего войсками округа, командира 6-го армейского корпуса барона Розена, был отменен, и я присужден лишь к ссылке без лишения дворянства на Кавказ рядовым в один из полков, «впредь до отличной выслуги, но не иначе, как за военные отличия противу неприятеля» (Архив кавк. военного округа. Дело штаба кавказского отдельного корпуса № 107.471 за 1836 год, по части польской: «О производстве рядового из дворян Аполлинария Рукевича по высочайшему соизволению в унтер-офицеры». В этом деле есть копия конфирмации о помиловании отца, подписанная бароном Розеном 23-го июня 1831 года в Брест-Литовске. Все свои довольно многочисленные награды отец получил только за военные отличия, за исключением унтер-офицерского звания, о чем будет сказано дальше. Штраф этот очень долго тяготел над отцом. После Кюрюк-Даринского сражения он был снят, но все же и в 1871 году, когда отец, бывший в то время уже полковым командиром, хотел отвезти меня в московскую гимназию, ему пришлось просить разрешение на въезд в столицу. – прим. М. Р.).

Отец, возвратившийся домой в день моего пленения, поднял на ноги все, что могло содействовать облегчению моей участи. Смягчить, однако, судей он не мог, но зато вызвал участие барона Розена, который отнесся снисходительно к поступку юноши. Не даром это далось отцу. Он заболел и стал с этого дня хиреть.

Прежде, чем выступить на Кавказ, мне пришлось протомиться в Брест-Литовске около года, – самое ужасное время в моей жизни, о котором не хочется и вспоминать…

Ко мне несколько раз приезжали братья, насколько могли, облегчили мое положение, выхлопотав мне некоторую свободу, благодаря которой я мог кое-чем заняться – давать уроки, переписывать бумаги, но все же было очень тяжело, главным образом вследствие произвола разных лиц, которые ведали нами. Так, например, один из пленных просил, молил, подавал прошения, но так и не мог добиться разрешения съездить куда-то дня на два; тогда он бежал и нас всех тотчас же заперли в казематы, а осужденным в солдаты обрили полголовы от лба до затылка, как брили их тогда рекрутам. Немногих одели в короткие шинели с брюками серого сукна, напоминавшие арестантскую одежду, только без бубнового туза на спине. В довершение позора, за несколько дней до выхода партии нас заковали в кандалы, и когда, даже теперь, спустя много десятков лет, я слышу бряцание железных цепей, меня охватывает жуткая дрожь, больно и обидно становится за пережитое… Кому это было нужно?.. Для назидания другим?.. Но ведь и так нашу кару (заключение и ссылку) можно было считать достаточно суровой… Я уверен, что если бы оставался в крае гуманный барон Розен, над нами бы не издевались так, но его к этому времени перевели на Кавказ командующим войсками.

5-го июля отец кое-как приплелся на этап проститься со мной. Сдерживая рыдания, он благословил меня, сунул в руку кисет с пятью полуимпериалами, но, когда услышал лязг моих кандалов, не выдержал и упал на руки сопровождавшего его Стася…

Это было наше последнее свидание. Отец разошелся с Закашевским, которого считал главным виновником моего совращения, ликвидировал затем все свои дела, поселился где-то в глуши и года через два умер… Бедный отец!.. Тяжка была его жизнь, полная разных мытарств, грустна его одинокая кончина!

Мы выступили под усиленным конвоем. Кандалы, стража, – все это, конечно, на нас действовало очень удручающе, но, когда мы вышли из «Царства», цепи с нас неожиданно сняли. Даже самый конвой постепенно сокращался и дошел до одного унтер-офицера с несколькими рядовыми, которые даже ружья свои складывали на повозки. Мы же не разбегались, сознавая, что если кто-нибудь из нас бежит или вообще чем-нибудь нарушит установленный порядок, то это очень тяжело отзовется на всех остальных. Этим мы завоевали себе большую дозу свободы. Полагавшийся при нас офицер сопровождал этап лишь несколько переходов, но когда увидел, что дело наладилось, уехал куда-то и нагнал нашу партию за два перехода до Ростова.

Выступая с места нашего отправления, мы все полагали, что пройдем по России словно сквозь строй общего недоброжелательства и даже ненависти. Так по крайней мере нам о России внушали наши главные наставники, ксендзы. Каково же было наше удивление, когда мы повсюду, где бы мы ни проходили, видели самое сердечное участие и желание оказать посильную помощь. В то же время мы ясно видели, что это не было тупым непониманием произошедших событий или протестом против правительственных мер, потому что все русские отлично сознавали что мы «бунтовщики», справедливо наказанные за неповиновение, но вследствие нескончаемой доброты русской натуры нас жалели, как всегда жалеют «несчастненьких».

Но больше всего нас поразила Донская область. Вот, думали мы, вступая в нее, родина тех, которых мы считали исчадиями ада. И мы замкнулись, шли суровыми, смотрели неприветливо исподлобья. Подошли мы как-то часов около двенадцати к небольшому выселку и остановились возле крайней хаты. Некоторые из нас, не желая даже пользоваться тенью, расположились на самом солнцепеке. Я не был так щепетилен и с конвоирами уселся на завалинке. Через некоторое время из хаты вышла опрятно одетая старушка; разузнав от конвойных, кто мы такие, она тотчас пошла обратно и через некоторое время вынесла с молодухой пирогов, караваев хлеба, творогу, арбузов и всякой другой деревенской снеди… Конвойные очень охотно принялись за еду, а мы, хотя и голодные, хотели выдержать характер и на радушное приглашение сумрачно смотрели в сторону. Старушка была, видимо, сконфужена.

– Али вы брезгаете, миленькие мои? – сказала она. – Уж не наши ли головорезы досадили вам?.. Да вы уж простите им, потому их такое казацкое дело… Поди, и вы их не миловали?.. Дело, значит, обоюдное, военное… Теперь же скоро на мир пойдет. Зачем же Бога гневить и зло помнить?..

Донские казачки. Фото конец XIX века.

Большая часть наших поняла мысль благоразумной дончихи. Один из товарищей тогда сказал по-польски:

– А ведь она, чёрт возьми, права… Чем она виновата и зачем ее обижать?

При этом я невольно подумал, что у нас на Висле, наверное, никто из русских не получил бы добровольно данного кусочка…

И лед растаял. Ночлег предполагался несколько далее, но старшой наш нашел возможным немного нарушить маршрут, и мы кончили день в большой дружбе не только с этой милой старушкой, но и со всем выселком, сбежавшимся смотреть, как «гонят полячков»… Никакой платы никто от нас не пожелал брать, и на другой день мы выступили, снабженные курами, утками, караваями хлеба, фруктами и необыкновенно вкусными коржиками на меду.

Эльбрус

Почему-то старушка особенно жалела меня, говоря:

– Ишь-ты!.. Такой молодой и попался. Некому было тебя отстегать хорошенько… Туда же воин!.. Ну, на, ешь вареники, а это возьми завтра с собою на дорогу… Да ты бы старшого попросил подневать тут. Я бы тебя подкормила л едящего…

И это говорилось на родине тех, одно имя которых считалось у нас, да и на всем Западе, пугалом. В конце концов, если у нас и было в душе враждебное чувство, оно значительно улеглось за эти два-три месяца похода по России, а у некоторых, более отзывчивых на ласку, каким был, например, я, сердце совсем отошло. Я далее под конец стал мириться со своей участью. А когда впервые, вероятно, за Невинномысской станицей, далеко вправо в розовой дымке восхода показался величавый двуглавый Эльборус, а затем постепенно начали развертываться невиданные дотоле великолепные панорамы горных пейзажей, я даже был рад тому, что случай меня бросил на этот путь приключений… На будущее я стал взирать с тем интересом, с каким иногда готовишься читать заведомо любопытную книгу… А раньше как все было беспросветно, мрачно…

Дарьяльское ущелье

Этот душевный переворот особенно усилился во мне, когда мы вступили в сказочное Дарьяльское ущелье за Владикавказом. В то время поэтические легенды, которые поведали миру наши поэты, не были еще нам известны, но и мы, простые смертные, чувствовали все величие дивных картин… Сердце сжималось, глядя на громады, грозно висевшие над головами и готовые, казалось, ежеминутно свалиться и раздавить нас, мурашек, копошившихся где-то там внизу… И как перед этим могучим величием были ничтожны все мы со всеми нашими волнениями, страстями, ненавистью… А тут, как будто нарочно, сама природа захотела показать нам всю свою мощь… Это случилось в начале августа, приблизительно числа десятого, когда наша оказия подошла к Ларсу, станции Военно-Грузинской дороги.

Перегона за три до Владикавказа мы вступили в сферу действий горцев и вошли в состав колонны под прикрытием отряда из трех родов оружия. С нами двигалась почта, военные обозы, проезжающие… это-то и называлось «оказией», – французское слово, принявшее на Кавказе полные права гражданства. Теперь, конечно, трудно себе представить подобного рода путешествие, но в то время это был обычный способ передвижения по опасным от неприятеля местам. Кругом отряда высылались разъезды от кавалерии или дозоры от пехоты, иногда даже арьергарды, двигались с привалами, дневками, ночевками, словом, – как обычно совершаются передвижения в условиях военного времени. Во Владикавказе к нам еще подбавились проезжающие, с которыми многие из нас свели знакомства. Мне повезло. Проходя как-то на привале вдоль колонны, я вдруг услышал неистовую ругань по-французски. Кричал какой-то господин с бритым, как у актера, лицом.

– Негодяи!.. Разбойники!.. Ведь это же грабеж!.. Я буду жаловаться консулу, посланнику… Будь проклята эта дикая страна, где никто не понимает человеческого языка…

Его спутница, дама в фургонообразной шляпе, закутанная от пыли в густую вуаль, тщетно старалась успокоить взволнованного господина, а возчики, местные осетины, и солдаты обступили кругом и, не понимая, в чем дело, весело пересмеивались между собой…

Присутствие дамы, в которой я по неуловимым признакам угадал и молоденькую, и хорошенькую, заставило меня принять участие в деле, оказавшемся в конце концов сущими пустяками, способными взволновать только мелочного француза, полагающего, что, раз он принадлежит к «великой нации», все должно преклоняться перед его требованиями… Француз ехал в Тифлис открывать большую гостиницу и, кажется, потом состоял метрдотелем у князя Барятинского; а спутница его ехала на место гувернантки к какому-то грузинскому князю. Узнав, что я пострадал за участие в польском восстании, она наивно воскликнула: «Ведь Франция и Польша соседки, – мы компатриоты!..» И это послужило достаточным предлогом для нашего знакомства.

Тихая, однообразная езда шагом скоро надоела француженке. Она вышла из экипажа, и мы пошли вперед, тем более, что колонна вся растянулась по ущелью: некоторые повозки задержались вследствие поломки колес по трудной, очень неровной дороге, а другие ушли вперед. Прикрытие тоже разделилось.

Разговорчивая француженка сначала все ахала при виде грозных красот Дарьяла, но потом вспомнила свои Альпы и стала уверять, что их Монблан значительно выше и вообще первая гора в мире.

За одним поворотом дороги ущелье как-то сразу расширялось, и вдали на сером фоне скал уже забелели станционные постройки. Мы уселись на придорожные камни и любовались развернувшейся перед нами картиной, которая и сейчас рисуется передо мной, словно недавно виденная…

Воздух был чист, как он может быть только в горах, и светло-голубое небо ярко сияло на потолке в промежутке между горными стенами, словно своды гигантского храма… Слева в теневой еще стороне подымались вертикально вверх темные скалы, а справа, будто для контраста, на невысоких террасах мягко переливались зеленые, красные, лиловые тона лесов и где-то вверху ярко белел не то участок снежного хребта, не то облако, прилепившееся к скале… Все это представляло такую гармонию красок, что у нас затаилось дыхание, и мы молча сидели, не шевелясь…

В этот момент произошло что-то страшное… Откуда-то издали послышались раскаты отдаленного грома, но небо было ясно, безоблачно. Гул усиливался, земля начала дрожать, и мною, не говоря уж о моей спутнице, овладел тот панический ужас, который всегда чувствуют люди при грозных явлениях природы. Спутница моя вскочила…

– Что это?.. Извержение?.. Землетрясение?..

Но я сам не мог объяснить, в чем дело. Бежать?.. Но куда?.. Везде стояли эти ужасные грозные скалы, готовые опрокинуться… А гул все рос, дрожание почвы увеличивалось, что-то роковое приближалось…

– Это светопреставление!.. – в безумии твердила моя спутница и жалась ко мне.

И, действительно, там впереди творился ад… В узкой щели между горами подымался клубами не то дым, не то пыль коричневато или желтого цвета, и оттуда-то неслись эти угрожающие звуки, словно начинающееся извержение вулкана… Но наконец, я догадался, в чем дело. Очевидно, где-то впереди происходил земляной обвал, так часто случающийся в этих горных местностях. Понемногу громовые раскаты начали смолкать и наконец, совсем стихли. Я объяснил, в чем дело, и моя легкомысленная спутница быстро перешла от полного отчаяния к безмерной радости, особенно когда к нам подошли спутники, рассказавшие, что в узкой части ущелья от сотрясения с обеих сторон сыпались крупные камни. Следует отнести к величайшему счастью нашему, что никто при этом не пострадал.

Направляясь далее к станции, мы заметили какую-то необычайную тишину и уж потом разглядели, что Терек, наполнявший все Дарьяльское ущелье своим шумом, теперь стих и начал на наших глазах мелеть, а затем обнажилось дно, показались камни, и вода осталась только в лужицах. Очень было любопытно бегать по руслу, где только что кипел с сокрушительной силой поток, но было трудно удержаться на камнях, покрытых еще влажным зеленоватым налетом ила. Подвигаясь далее, мы увидели нескольких осетин, бегавших босиком с засученными выше колен штанами вдоль русла и ловивших что-то. Оказалось туземцы, ловили форель и усачей, забившихся под каменья. Какова же была плавательная сила этой рыбы, если она могла удержаться в стремительном потоке Терека?..

На станции мы узнали подробности. Это был не земляной, а ледяной обвал. Выпадающий на склонах Казбека снег образует ледники, которые текут по определенным направлениям, но таяние льда и снега меньше, чем их прибыль, и годами, десятками лет там накопляются такие массы, что их не могут вместить ледники; они срываются со склонов, перелетают с разбега через кряж, отделяющий ледники от Дарьяльского ущелья, и обрушиваются вниз. Такие обвалы, по словам жителей, повторяются через промежутки в тридцать-сорок лет, но вот уже прошло после этого более пятидесяти лет и я не слышал, чтобы там произошло что-нибудь подобное (По мнению некоторых кавказских инженеров пут. сооб., хорошо знающих геологическое строение Военно-Грузинской дороги (Статковского, Загю и др.), подобные грандиозные обвалы возможны и предупредить их никак нельзя. Они даже желательны, так как разгружают скопляющиеся массы снега. Прекращение подобных обвалов грозит возможностью сдвига целого кряжа или даже опрокидыванием его в Дарьяльское ущелье. – прим. М. Р.)

Под этим Ларсом мы простояли дней десять в ожидании расчистки; наши войска, да и мы сами от скуки принимали в этих работах участие. В первое время все высказывали опасение, как бы запруженный Терек не образовал с той стороны озера, которое, прорвавшись через ледяную плотину, не затопило бы все ущелье; но, по счастью, воды Терека пробуравили себе туннель по старому руслу и скоро потекли обычным путем.

Но что это был за грандиозный обвал!.. Вообразите себе ущелье, шириною от ста до двухсот сажен, заваленное снегом, глыбами льда и оторванными скалами на высоту сажен пятидесяти и протяжением более семи верст!.. Сколько это составляло миллиардов пудов?.. Страшно подумать, что эта масса могла, обрушиться на нас, выступи мы из Владикавказа днем раньше.

Все это время я состоял неотступным кавалером m-lle Ernestine, за которой, впрочем, ухаживали и другие, но я имел большее преимущество перед другими в некотором знании французского языка. Конечно, через несколько дней я не преминул объясниться в страстной любви, но француженка, несмотря на свою молодость, выказала большую жизненную опытность.

– Потом, потом, мой мальчик… Ты мне нравишься, но я хочу сначала faire fortune, а затем уже думать об удовольствиях. Ведь мы с тобой, конечно, встретимся, и ты тогда будешь моим маленьким другом… Bien?..

А я молодой, еще далеко неиспорченный, ничего в сущности не желал, как только маленького кокетства, самое большое поцелуя. Подобный же откровенный цинизм меня сильно охладил.

Недели через полторы мы перешли завал по разработанной поверху дороге и затем уже двигались беспрепятственно. Кажется, в Цалканах некоторые пассажиры отделились от оказии и поехали вперед. Тут же я расстался со своими французами. Много лет спустя, когда я достиг некоторого положения, в жене одного из подчиненных мне офицеров я с некоторой грустью узнал мою бывшую спутницу m-lle Эрнестин. Но увы, вместо некогда грациозной девушки, порхавшей по скалам и весело щебетавшей, я увидел разжиревшую, судя по красному носу, сильно выпивавшую тетеху, на которую штаб-квартирная жизнь, очевидно, наложила свою тяжелую печать… Она меня не узнала, а я не имел духу напомнить ей ее обещание относительно дружбы…

Вид Тифлиса. Картина М.Ю.Лермонтова

Насколько мне помнится, числа 29-го августа, в пыльный, душный вечер подошли мы к Тифлису, некрасиво, неприветно раскинувшемуся по склонам гор, местами лишь покрытых порыжевшими от солнца деревьями. Мы остановились за городом на Вере, в каких-то глинобитных казармах. В ожидании смотра нас не отпускали в город, и мы от нечего делать толклись по окрестностям, заходя в сады, где радушные грузины нас закармливали до отвалу персиками, виноградом, инжиром. Многие из нас, набросившиеся на невиданные фрукты, жестоко поплатились за свою жадность дизентерией.

Через несколько дней нас всех повели в штаб округа, построили во дворе, и здесь какой-то суровый на вид генерал вышел к нам, поздоровался и начал обходить ряды, пытливо осматривая каждого, при этом мы должны были говорить наши фамилии. Ходивший за генералом адъютант записывал что-то в книжечку. Потом нас распределили по полкам, и мы разбрелись в разные стороны.

По какой-то особой милости меня назначили в Эриванский карабинерный полк, теперь именующийся 13-м лейб-Эриванским гренадерским полком.

Он стоял, как и теперь, на Манглисе, в шестидесяти верстах от Тифлиса.

Солдат Эриванского полка

Оглянувшись на то далекое прошлое, я могу только сказать, что мне выпало на долю особое счастье начать службу и провести большую ее часть в этом исключительно хорошем полку. Пришел я юношей, чуть что не ребенком, очутился в совершенно новой среде, осужденный тянуть неопределенное число лет солдатскую лямку, в то время очень тяжелую… Одинокий, без всяких средств, я тем не менее не чувствовал тоскливого одиночества и отчуждения, потому что как в солдатской, так и в офицерской среде не встретил гнета, не видел пренебрежения, а, напротив, повсюду встречал сердечное участие… Чужие люди приютили меня, согрели меня, облегчили разлуку с родными, даже заменили их, и я приобрел вторую родину… С Эриванским полком у меня связаны лучшие моменты жизни, память о лучших друзьях, о первых служебных успехах, достигнутых не протекцией, а добытых потом походов и кровью боев…

Привет же тебе, мой дорогой Эриванский полк, от старого твоего питомца, хранящего в сердце своем благодарную память о прожитых с тобою годах и дорожащего теми славными традициями, которые связывали нас всех, от солдата до командира включительно, в одну крепкую, дружную семью! Храните же и вы, молодые эриванцы, эти заветы, обязывавшие нас, стариков, служить не из корысти, не за страх, а за совесть…

II

Быт солдат 30-х годов. – Штаб-квартиры. – Приход на Манглис. – Первая охота. – Возвращение полка из гимринского похода. – Начало строевых занятий. – Дядька Турчанинов. – Отношение мое к солдатам. – Отделенный Клинишенко. – Федьдфебель Соколов. – Никита Сулуянов. – Поход на Кубань. – Полковник Катенин. – Артельная повозка. – Возвращение в штаб. – Угольная командировка. – Канцелярия.

Хотелось бы мне описать быт кавказского солдата тридцатых годов, быт неизмеримо отличающийся от теперешнего, но приступаю к этому описанию не без страха, боясь, что оно выйдет бледно и неполно. Прежде всего, это была эпоха суровых требований николаевских времен, эпоха целого ряда войн, то с персами, то с турками, то с горцами, с которыми, впрочем, борьба никогда не прекращалась. И эта постоянная готовность к боевым действиям отражалась на всем укладе жизни кавказских войск, вырабатывая из них выносливость в походах, закаленность в боях и выдающуюся отвагу, стяжавшую громкую славу кавказским войскам. Главная причина этого успеха, мне кажется, лежала в том общении солдата и офицера, которое вырабатывалось в течение беспрерывного ряда годов совместной походной и боевой жизни, когда переносились всеми одинаково и голод, и холод, и все прочие лишения. Офицер и солдат представляли два лагеря, но не враждебных, а дружественных, связанных невидимыми узами доверия, любви и покровительства друг другу… Пройдя школу солдата, я положительно не помню глухой ненависти солдат к офицерам, не помню также пренебрежительного отношения этих последних к своим подчиненным. Иным, правда, жилось тяжелее, другим легче, но, в общем, все это была одна семья хотя и не с равноправными членами, но одинаково посвятившими свою жизнь военному делу.

Штаб-офицер Эриванского полка 1830–1834 г.г.

Каждого приезжего, особенно из столиц, где царили муштра и шагистика, поражали на Кавказе отсутствие выправки в офицерах и в солдатах. Достаточно вспомнить известный отзыв графа Паскевича о первом крайне невыгодном впечатлении, произведенном на этого героя столичных парадов кавказскими войсками. Но через несколько месяцев отряд этих «никуда не годных» войск, в количестве не более 5–6 тысяч, разбил наголову под Шамхорами сорокатысячный персидский отряд Аббаса-Мирзы. Эти же самые войска заслужили самому Паскевичу титул «Эриванского» и потом одержали на его глазах целый ряд других побед. Этот фронтовик павловской школы должен был под конец признать, что отсутствие внешней военной выправки нисколько не мешает выдающимся боевым достоинствам Кавказской армии.

И это составляло особенность её. Солдаты были мешковаты, ходили с перевальцем в заломленных на затылок или надвинутых на глаза папахах, зачастую не в форме, в рубахах, в полушубках, в чустах (род домашних тапочек – прим. ред.) вместо сапог; строевой шаг их не имел той чеканки, которая тогда требовалась, ружейные приемы не были так чисты; солдаты не так быстро и подобострастно ломали шапки перед начальством, как это делалось в центрах, но зато офицеры были всегда впереди и солдаты за ними шли, хоть в огонь, хоть в воду. На Кавказе офицер стоял несравненно ближе к солдату, чем в России.

Припоминаю я, например, такую сценку. После крайне утомительного дневного перехода войска стали на бивуаке; ночь выдалась холодная, моросило, и люди несмотря на утомление, не ложились, а варили себе у разведенных костров кто картошку, кто крошенку, кто тюрю из сухарей… Подходит какой-то офицер другой части и спрашивает, где расположен его полк?.. Никто на вопрос не мог ответить. По издавна заведенному обычаю, люди на отдыхе не вставали при проходе офицера… Так и в этот раз, некоторые из ближайших посторонились немного и радушно предложили: «Должно, далеко до ваших-то, ваше благородие, а вы погрейтесь у нас-то… Скоро картошка поспеет, отведайте»… И офицер присел у огня, отведал, чтобы не обидеть, и картошки, и из другой протянутой манерки крошенку, поговорил немного и затем тут же свернулся в свою бурку и крепко заснул под сдержанный говор солдат. И никому этот эпизод не показался необычным, а, напротив, самым естественным. Еще лучшим доказательством этой близости может служить та забота, с какой солдаты выносили убитых и раненых офицеров, не только ради награды, но по христианскому чувству долга. Никогда не забуду, с каким трудом я отыскал того солдата, который в 1854 году вынес меня раненого под Кюрюк-Дара из числа обреченных уже к погребению в общей братской могиле. Я его потом спросил: «Отчего же ты не сказывался, когда я опрашивал?..» Он на это промолчал и денег от меня взять не хотел, потому что, по его мнению, за такое дело грех брать деньги и другой сделал бы то же.

Солдаты того времени, не видавшие и у себя на родине роскоши, легко переносили всякие невзгоды, мирились со всеми неудобствами, если только видели мало-мальскую заботу о себе со стороны начальства, за что были бесконечно благодарны, называя заботливых командиров «отцами родными», «батьками» и т. п.

При мизерных казенных отпусках заботливость ближайших начальников являлась крайне необходимой, иначе солдаты голодали бы и мерзли.

Главным питательным продуктом считался, конечно, хлеб, которого, как и теперь отпускалось по три фунта, а в походе по два фунта (потом последняя доза была несколько увеличена). Каша, по трети фунта, давалась через два дня в третий; обед же состоял из борща или щей, в которые густо наваливали картофель, капусту, иногда молодую крапиву или полевой щавель. Мясо выдавалось через день по четверти фунта, а в прочие дни борщ приправлялся подбойкой из муки с топленым салом. В походах обычно питались одними сухарями, но когда отбивался у неприятеля скот, то на человека отпускали по фунту и более мяса и тогда у костров начиналось оригинальное готовление: кто жарил шашлык, а кто варил в манерках крошенку, – винегрет из мелко нарезанного мяса и всего съедобного, что только могло попасть под руку: крупы, луку, чесноку, перца, картофеля, туземных овощей, сала, постного масла, соли, воды и т. п. Получалось нечто такое густое, клейкое, что лишь голодный солдатский желудок мог усвоить. В походах ежедневно, а в штабах по торжественным дням, кроме того люди получали по полчарке спирту в 65 градусов нормальной крепости.

Постелей, одеял, подушек, тюфяков, разумеется, не было. Такую роскошь могли себе позволить только немногие старослужащие фельдфебеля да некоторые юнкера. Спали на голых нарах и считалось за великое счастье, если удавалось добыть сноп соломы. Подушкой служил ранец, укрывались шинелью, зимою большею частью, спали, не раздеваясь, даже в сапогах. При частых походах, впрочем, и не заводились постелями и разного рода громоздкими вещами. Все богатство солдата должно было помещаться в одном кожаном ранце, буквально по пословице: «omnia mea mecum porto» (все мое ношу с собой – прим. ред.).

Манглис, полковое здание, начало XX века

Почти во всех штаб-квартирах уже в то время имелись казармы, выстроенные самими частями, где из турлука (глинобитный – прим. ред.), где из сырцового кирпича и очень редко из камня. В казармах, хотя и тесноватых, по крайней мере, было сухо и тепло. На походе же или во временных стоянках предпочитали располагаться на открытом воздухе. Палатки хотя и имелись, но дабы сократить число обозов и из экономических расчетов, их редко брали с собой. По счастью, мягкий климат допускал возможность бивуачного расположения. В суровом же армянском нагорье или в дождливый период в Гурии, в Кахетии, на Лезгинской линии, в ущельях Дагестана войска обыкновенно строили себе шалаши или землянки, редко прибегая к постою по туземным деревням и аулам.

Теперь, конечно, жители пообстроились, пообзавелись многим, но тогда еще на всем их обиходе лежала печать разорения от многовекового рабства то туркам, то персам поочередно, и туземцы привыкли ничего не заводить, все же более или менее дорогое прятать. Белорусская курная изба может считаться роскошью по сравнению с туземными саклями или полукрытыми землянками, в которых нельзя отличить, где кончается человеческое жильё, где буйволятник.

Пищей большинству служили молочные продукты, пшеничные или кукурузные лепешки, изредка баранина. Пшеничный хлеб употреблялся только армянами, умевшими пахать; остальные вскапывали землю ручными тяпками под кукурузу. В Кахетии, Карталинии, Мингрелии и Имеретин, кроме того обильно употреблялось местное вино, которым вначале грузины охотно делились с русскими, считая грехом его продавать.

Жизнь в то время была очень дешева. Мясо, мне помнится, продавалось не дороже 1–2 копеек ассигнациями за фунт, вино 5-10 копеек тунга (винная мера в пять бутылок); местные овощи стоили гроши; молоко, сыры – тоже; табак, притом очень хороший, – абаз или ори абаз (20–40 копеек) око, то есть три фунта и т. п. Но при подобной дешевизне жители неохотно, с каким-то страхом продавали свое добро, до того в них вкоренилась боязнь военных реквизиций, которыми их застращали мусульманские полчища. Русские войска, к чести их сказать, с первых же дней своего прихода на Кавказ за все забираемое у местных жителей платили деньгами; разве только наши казаки иногда немного баловались. Но население трудно отвыкало от исторически сложившегося страха перед всякого рода войсками. Мне вспоминается, как уже в сороковых годах, при вступлении нашего авангарда в одну армянскую деревню, обитатели её в паническом ужасе разбегались, мужчины угоняли скот. Женщины тащили узлы и маленьких ребятишек, и все это кричало, мычало, визжало… Только через несколько часов жители возвратились назад с низкими поклонами, виноватым видом и внешними, конечно, изъявлениями почтения и преданности… Потому-то к расквартированию прибегали лишь в очень редких случаях, например, в суровые зимы, хотя на Кавказе всегда старались избегать зимних компаний.

Манглис. Штаб-квартира Эриванского полка. Начало XX века.

Таким образом, большинство частей имели свои более или менее благоустроенные штаб-квартиры с неизбежными слободками, населенными ремесленниками, отставными или женатыми солдатами, которым разрешалось выписывать на казенный счет жен из России. Были даже особые «женатые роты». На жен и детей отпускался казенный паек, а впоследствии солдатским семьям нарезали землю, если не ошибаюсь, даже по 35 десятин, и из этих слободок образовались со временем целые селения, называвшиеся урочищами, таковы Манглис, Белый Ключ, Царские Колодцы, Гомборы, Лагодехи и другие.

Эти слободки были единственными пунктами, где солдаты могли видеть женщин, и наверно, там уже ни одна невеста не засиживалась. Спрос на них был столь велик, что в счет шли даже старухи, которые по пословице «на чужой сторонке и старушка– Божий дар», были в большой цене, а уж о безобразных, но еще и молодых и говорить нечего. Если же выдавалась между ними какая-нибудь красивая, то ее облюбовывали офицеры, и она, в конце концов, выходила замуж за офицера. Особенно этим отличались артиллеристы, которые в своих выборах были значительно демократичнее остальных родов оружия.

Командиры частей один перед другим соревновали в благоустройстве своих штабов. Насколько мне помнится, никаких казенных отпусков на этот счет не полагалось, а предоставлялось лишь право употреблять людей на постройки, заводить полковые кирпичные заводы, каменоломни, лесопильни и т. п. Между солдатами всегда отыскивались подходящие мастеровые, техники и даже прекрасные инженеры. Так, например, в Лагодехах, драгунской штаб-квартире, громадное здание с двухсветным залом, первое по времени военное собрание на Кавказе, выстроено, как я слышал, под руководством простого солдата.

Недавно я узнал, что это здание теперь стоит в полуразрушенном виде, с провалившейся крышей и поросшими на стенах большими деревьями. Жаль, что не умели сохранить эту капитальную постройку.

Там, где угрожала возможность неприятельского нападения, штаб-квартира обносилась валом, и возникала, таким образом, крепость, постройки здесь поневоле ютились в пределах ограды. В других же случаях здания разбрасывались в нескольких десятках десятин и соединялись прекрасными шоссе, как, например, Манглис, Белый Ключ…

Кроме зданий, штаб-квартиры могли похвастаться своими огородами, этими главными подспорьями в деле кормления солдат. Если бы не существовало этих огородов, не знаю, право, чем насыщались бы солдаты, а с ними, пожалуй, и офицеры, ибо местное население совсем не знало употребления картофеля, капусты, брюквы, редьки, бураков и разводило свои особые овощи – цицмат, тархун, лобио, киндзу, черемшу, цвинтри и другие. Это было все очень вкусно, но не пригодно для солдатского желудка, требующего не столько вкусового качества, сколько количества.

Манглис. Церковный плац с солдатами Эриванского полка. Начало XX века.

Войсковые части обживались на своих штаб-квартирах; офицеры обзаводились собственными домами, семьями, солдаты – кумушками на слободке и так обрастали на месте, что оно для них, навсегда оторванных от родных деревень, становилось второю родиною. Солдаты, ради разнообразия, шли с удовольствием в поход, но с ещё большим возвращались к себе домой на отдых. Монотонная жизнь в штабах не блистала разнообразием. Учению посвящали немного времени. То, что теперь называется «словесностью», само собой постепенно усваивалось рекрутами от «дядек». Рекрутом же солдат назывался неопределенное время, год-два, а то и семилетний считался еще молодым, если он ещё не успел побывать в походах. Вообще опыт уважался, обращение молодых к старослуживым было почтительное, седина не служила предметом насмешки, а напротив – уважения. Люди, выходя в строй, обыкновенно «фабрили» усы и пробритые на подбородке бакенбарды особой фаброй, вроде фиксатуара, который очень искусно делали сами из сажи, сала и воска… Странно было видеть иной раз седого солдата с чёрными, как смоль усами, торчащими в стороны и вверх.

Такова была в общих чертах обстановка, в которой приходилось жить солдату на Кавказе в те далекие времена.[1]

Вечером того дня, когда состоялось наше распределение по полкам, нас сдали в комендантское управление; меня же вместе с несколькими рекрутами принял унтер-офицер и отвел в казармы на Саперной слободке (теперешняя Саперная улица), где мы переночевали.

Со своими земляками я, признаться, расстался легко, поглощенный эгоистической мыслью о предстоящих мне перспективах. С иными потом мне приходилось неоднократно встречаться, а других я видел в последний раз.

Мне казалось, что я не буду грустить, но ночью, проснувшись, я стал думать о своей судьбе, и вдруг мне ясно представился весь трагизм моего положения – юноши, заброшенного на край света, без близкого лица, могущего подбодрить, поддержать в трудную минуту, вдали от сородичей, хоть до некоторой степени заменявших мне родных людей… А впереди?.. Что могло быть хорошего впереди?.. И жизнь мне сразу показалась такою безрадужной, беспросветной, что только глубокая религиозность спасла меня в ту тяжелую, памятную мне ночь от рокового шага…

Подняли нас до рассвета. Солнце только что показалось над горами, когда мы уже шагали за городом, подымаясь по Коджорской дороге.

Унтер-офицер Клинишенко, ведший нашу партию, увидев мою бледность, спросил меня участливо, хотя и с начальническим, утрированно суровым голосом:

– А ты, полячек, болен что ли?..

– Нет, я здоров, господин унтер-офицер.

– Какой здоров? Краше в гроб кладут… Но только мой совет– не ложись в госпиталь… Оттуда не возвращаются. Потерпи малость. Подымешься на наш Манглис, разом твою лихоманку как рукой снимет, потому у нас воздух здоровый, вода чистая ключевая, не то, что здешняя бурда…

– Спасибо, господин старшой, только я здоров…

– Ну, коли здоров, так тем лучше… Одначе, если умаешься, можешь на подводу присесть…

Это маленькое участие меня подбодрило, уже я не чувствовал себя таким отчужденным. Стараясь перемочь свою слабость после бессонной ночи, я ни разу не присел на подводу. Такой, по-видимому, пустяк, однако, создал мне выгодную репутацию среди солдат, любящих оказывать покровительство, но еще более уважающих проявление мужества и выносливости. Об этом Клинишенко потом не раз вспоминал мне: «Я тогда же заметил, что будешь наш гренадер – словом, настоящий эриванец»… Высшей похвалы он не мог мне дать.

Пришли мы на Манглис уже поздно ночью, легко сделав шестидесятиверстный переход. Штаб-квартира оказалась пустой, так как весь полк был в главных силах, под начальством самого командира Отдельного Кавказского корпуса барона Розена, действовавшего против знаменитого Кази-Муллы.

Заведующий штаб-квартирой, мрачный командир нестроевой роты, принявший рекрутов, при виде моего полугусарского костюма, пренебрежительно мне буркнул: «Повстанец?», но потом, посмотрев мой приемный формулярный список, сказал мягче: «В сборную команду!.. Подождать прихода полка… Не отлучаться!.. Не шалить и всё такое прочее!..» Он, очевидно, не знал, отнестись ли ко мне на «ты» или на «вы», а потому сохранял неопределенную форму.

Манглис, церковь кадетского корпуса. Начало XX века

Скучно тянулись первые дни. Чтобы чем-нибудь их заполнить, я попросил солдат показать мне ружейные приемы, маршировку и очень быстро усвоил себе эту немудрую науку.

К этому же времени относится моя первая в жизни охота, очень живо запечатлевшаяся в моей памяти. Если бы иначе сложились обстоятельства, вероятно, во мне проснулась бы эта страсть, но первый опыт мой оказался и последним. Кстати, читатель будет в состоянии себе представить, какое богатство дичи было тогда на Кавказе.

Однажды, бродя по штаб-квартире, я увидел компанию собирающихся охотников. Они согласились захватить и меня. Сбегав в казармы и отпросившись у фельдфебеля, я забрал кисет с табаком, кусок хлеба с солью, суковатую палку и потом бегом догнал охотников. «А ружьё?» – спросили меня. К общему смеху я показал на свою палку: «Вот оно! Да, ведь я так, только посмотреть и прогуляться…» – ответил я сконфуженно. Мы пришли довольно рано на место ночевки. Опытные следопыты определили, что внизу должны быть сейчас олени, а время еще позволяет сделать один загон, поэтому двое захватили на сворках собак и повели их кружным путем налево вниз, а остальные разместились по гребню горы, лицом к котловине. Так как у меня не было ружья, то я прошёл вперёд за последний номер и тут облюбовал себе местечко возле густого граба; но одному в лесу очень тоскливо, и я, забыв, или лучше сказать не зная основного охотничьего правила – стоять смирно в гаю, стал увеселять себя, чем только мог: курил, насвистывал, наконец, вырезал дудку и заиграл разные мелодии. Не знаю, что бы я еще изобрел для своего развлечения, если бы с соседнего номера не раздалось: «Чёрт вас возьми совсем!.. Когда же вы успокоитесь?.. Зверя пугаете..» Сознавая свою вину, я не обиделся. А тем временем поднялся внизу гон собак. Через несколько минут раздался топот скачущих нескольких лошадей и вдруг мимо меня пронеслись один за другим пять оленей-рогалей. Затем снова послышался топот, и на поляну вынеслись красавицы козы. Первые мгновения я остолбенел, но потом меня охватила какая-то страсть: я выбежал вперёд из-за дерева, затикал, замахал руками, козы прыснули в сторону и помчались на номера. Там раздалась настоящая канонада. Этим поступком, мне казалось, я искупил своё недостойное поведение в начале гая. Затем на ту же поляну выбежало целое стадо кабанов. Но перед этим зверем я уже не решился изображать загонщика, а, напротив, попробовал, нельзя ли забраться на дерево; кабаны, постояв немного, повернули и пошли куда-то вправо от цепи. В то время, как я мечтал о том, сколько бы я настрелял всякого зверя, будь у меня ружьё, вдруг передо мной показалась коза, которая бежала мелкой рысью и подталкивала мордой своей маленького козлёночка, недавно родившегося, – случай, по словам охотников, очень редкий для октября месяца. Во всякое другое время я бы только полюбовался на эту трогательную картину, но тут мною овладел какой-то охотничий бес. Я выскочил вперёд и с особенной силой кинул палкой в козу. Удар тяжёлой и суковатой палки пришёлся по голове матери, и она упала тут же. Я подскочил и навалился на неё, зовя на помощь. С соседнего номера прибежал охотник и прирезал козу, несмотря на мои протесты. Маленькая же козочка, глупая ещё, отбежала несколько шагов и легла в куст, выставив своё, как охотники называют, зеркальце… Тихо подкравшись, мне удалось и эту козочку схватить. Её потом у нас в роте отпоили молоком домашней козы и приручили так, что она бегала за солдатами; куда она девалась потом, не помню. Удивительно то, что все остальные охотники, бывшие с ружьями, и стрелявшие несколько раз по козам, ничего не убили, а я с одной лишь палкой как-никак взял двух коз.

Чтобы дополнить картину всех моих охотничьих приключений, расскажу о том, что было со мной на следующий день. Мы на ночлег расположились тут же в лесу на краю обрыва и развели большие костры. Моя же коза пошла на прокормление всей компании и собак. Много при этом шутили, острили на мой счёт, особенно один почтовый чиновник, уверявший, что он видел на своём веку иного всяких охотников, и псовых, и ружейных, но ни разу ещё не встречал «палочных»… Я отшучивался, как мог, но мне было немного обидно стать объектом насмешек. Проспав несколько часов, мы все, однако, проснулись далеко перед рассветом от сильного холода и принуждены были развести огонь. Для увеличения горючего материала в дело пошла и моя суковатая палка. Весельчак почтовый чиновник, увидя это, воскликнул с ужасом: – Что же вы делаете, господа?… Чем теперь господин Рукевич будет бить коз?.. Вы сожгли его оружие…

Бедняга. За эту и за целый ряд других насмешек сама судьба ему отплатила. Для чего-то он отошёл от бивака, и вдруг мы услыхали крик, а затем стоны, доносившиеся снизу. Выхватив из костра горящие ветки, мы бросились туда и с трудом спустились вниз к бедному почтовому чиновнику, упавшему в темноте в овраг. Он довольно сильно расшибся, а главное расцарапал себе лицо о ежевичные кусты и шиповник… Кое-как мы его подняли наверх и при свете костра обмыли царапины, повынимали занозы. Охотиться он уже не мог, а поэтому, на имевшейся у нас подводе уехал домой. Подвода же должна была затем вернуться обратно к известному какому-то пункту. Уезжая, чиновник великодушно мне предложил своё ружьё, одностволку с кремнёвым курком, переделанную в полковой мастерской из старого казенного ружья. По словам владельца, оно било замечательно верно «жеребьем», то есть резанными кусочками свинца. Теперь-то я мог чувствовать себя настоящим охотником, хотя и с чужим ружьём.

Начало светать, когда мы уже были на местах. Опять я стал самым дальним номером. В гаю опытные охотники ожидали кабанов и, может быть, медведя. Признаюсь, этих зверей я несколько трусил, а потому предусмотрительно стал ближе к такому дереву, на которое мог бы легче забраться. Около дерева, кроме того, лежало еще большое срубленное, но не увезенное бревно. Скоро где-то далеко внизу поднялся жаркий гон. В ту же секунду в просвете между деревьями я заметил не то собаку, не то волка. Как будто бы таких больших собак не бывает, казалось мне, а волка живого я ещё никогда не видел. «Эх, была не была!» – решил я, взвёл курок, нацелил и выстрелил. Послышался болезненный визг, очень похожий на собачий, но ведь волки тоже собачьей породы, утешал я себя, потому визг неудивителен. Видел я затем, как раненый зверь, сделав несколько скачков, упал, опять вскочил, отчаянно взвизгивая, опять упал и успокоился. Очень мне хотелось побежать и посмотреть на первый мой трофей, но теперь вспомнил правило: – ни в коем случае с мест не сходить, и остался, занявшись тщательным заряжанием ружья. Жеребья в сумке я не нашёл, пришлось зарядить пулей. Желая покурить, я набил трубку и уже готовился высекать огонь, как вдруг передо мной в той же прогалине между деревьями, где недавно появился волк, теперь стоял олень ко мне грудью, но обернувшись назад головой. Очевидно, он прислушивался к гону собак. Я тихонько приподнял ружьё с поваленного дерева, нацелил в грудь и спустил курок. Когда дым, нанесённый на меня ветром, рассеялся, то олень исчез. Очевидно, я промазал.

Хотя трудно было рассчитывать, что после двух моих выстрелов на меня ещё что-нибудь вышло, но я все же снова зарядил ружьё. Между тем слева началась тоже пальба и крики «береги!..береги!..». За этим криком тотчас же мимо меня замелькали жёлто-серые фигуры коз, которые мчались с такою быстротою, что выделить не было никакой возможности… «Ну и чёрт с ними!..» – сказал я и вперился снова в прогалину, где видел оленя… И действительно там скоро показался козёл и остановился в той же позе, как и олень, оглядываясь назад. Снова я выстрелил, и козёл куда-то исчез, когда рассеялся дым. Просто какое-то колдовство!

А дальше произошло для меня нечто очень позорное с охотничьей точки зрения, но извинительное с житейской, особенно приняв в расчёт, что это была моя первая охота, если не считать той пары домашних уток, которых я по неопытности когда-то застрелил в Полесье.

Собачий гон тем временем всё приближался к нашей линии, и гон был какой-то странный: собаки то гнали, то просто злобно рычали, то заливались воем и нет-нет раздавался их визг. «Вероятно, олень бодается…»– подумал я, вспомнив одну картинку. Но каков был мой ужас, когда вдруг после выстрела с соседнего номера раздался предупреждающий крик: «Берегись, – медведь!..» С лихостью, достойной лучшего гимнаста, я мигом взобрался на дерево… Но не это я ставлю себе в укор, а то, что внизу я оставил ружьё, да ещё незаряженное… А спускаться было уже поздно, потому что уж показались собаки, возившиеся вокруг медведя, который то садился на зад и отбивался от наседавших собак, стараясь поймать их лапами, то делал несколько скачков галопом, и собаки тогда впивались ему в ляжки… Так эта группа приблизилась к моему дереву. Признаюсь, я пережил несколько неприятных моментов, когда медведь в несколько прыжков подскочил к поваленному возле моего места бревну и взобрался на него. Тут зверь был совсем безопасен от собак, они окружили его и продолжали озлобленно лаять; я же сидел на дереве тут же, шагах в пяти и дрожал от волнения… Чем бы окончилась вся эта история, не могу себе представить, если бы не раздался совсем близко выстрел и медведь, рявкнув, не свалился бы на землю… Это с соседнего номера прибежал охотник и дострелил зверя, уже раньше им раненого.

Кончился гай, и все приплелись на мой номер, таща кто козу, кто двух, а кто приволок кабана за ногу. Спустившись по возможности незаметно с дерева, я побежал к волку и тоже притащил его, но при беглом взгляде охотники сразу определили, что это была пастушья собака, на которой даже оказался обрывок веревки.

– Ай да охотник!.. Нечего сказать!.. – раздались восклицания. – Вчера козу палкой убил, другую за хвост поймал, а сегодня собаку подвалил… Ну, а ещё по чём стреляли?..

– По оленю и по козлу… Кажется, обоих ранил… Вон там, – ответил я, показывая на просвет.

Кто-то пошёл к прогалине посмотреть на кровяные следы. Вдруг он замахал руками и побежал вниз. Мы тоже бросились туда. Там внизу крутого спуска, саженях в пятнадцати, лежал убитый олень, а несколько выше козёл… Это было моё торжество, но не надолго, потому что скоро опять начались насмешки, в роде возведения меня в охотничьи короли, который одинаково хорошо владеет и ружьём, и палкой., и т. п.

Следующие гаи были для меня не так удачны; однако, помнится, я ещё убил что-то. В общем, совсем неопытный, бывший первый раз на зверовой охоте, я обстрелял всех, что немало содействовало общей зависти, проглядывавшей сквозь зубоскальство. В результате я был очень обижен, убеждённый, что все эти насмешки они позволяют себе только потому, что я «пленный», а они принадлежат к победителям… «Vae victis (горе побеждённым)», – говорил я себе с горечью.

Теперь-то мне смешно, но тогда было очень больно. Этот день первой моей охоты был настолько отравлен, что, сколько меня потом ни звали другие охотники, я не пошёл, и этим закончились все мои охотничьи похождения.

В роте я довольно хорошо сошёлся с отделенным (по теперешнему – взводным) унтер-офицером Клинишенком, который, видимо, принял во мне участие и часто беседовал со мной, угощая чайком (Настоящий чай, по его дороговизне, приходилось пить редко, но солдаты ухитрялись собирать какие-то травы и листья, настой которых очень напоминал вкусом настоящий чай. Потом из Турции нам удавалось получать дешёвый китайский чай, но по вкусу он был хуже солдатского настоя. А. Р-ч.) Много раз потом я дивился его метким характеристикам начальствующих лиц и тому, сколько ума и наблюдательности таилось в этом почти безграмотном солдате, хотя и произведённом в унтеры… Последнему, впрочем, нечего было удивляться, когда в то время встречались даже офицеры, еле подписывающие свои фамилии.

Этот Клинишенко, между прочим, дал мне очень благой совет: во-первых, попроситься в шестую роту, а, во-вторых, всеми силами стараться избегать канцелярии, чтобы остаться в строю.

– Будут это они тебя пытать, – говорил он: – хорошо ли ты грамотен, а ты, голубец мой, прикинься дурачком, не понимающим; нарочно, значит, чтобы тебя не взяли в канцелярию… Будь она неладна, эта канцелярия… Терпеть не люблю этих господчиков, которые нашего брата, строевика, завсегда притесняют. Сидят сами в тепле и сытости, а над нашим братом измываются… Вы, говорят, чёрная кость, неучёная темнота… Подумаешь, тоже благородные. Да и на что тебе эта канцелярия?.. Тут у нас весело: идут разные занятия, работы, походы; тут тебе и отличиться можно: произведут, может, в унтеры, как меня. А не то тебя, как образованного, могут и в офицеры катнуть… Ей-Богу!.. А в канцелярии что?.. Канцелярия, как гриб, приросла к штабу, – в походы не ходит. И век придётся тебе, согнув спину, корпеть над бумагами…

Этот совет был действительно хорош. Так как в силу конфирмации мне предстояло служить солдатом «впредь до отличной выслуги, но не иначе, как в делах против неприятеля», то мне оставалось только искать случая к боевым отличиям, а при канцелярской службе, конечно, этого не могло случиться.

В ноябре месяце полк вернулся из похода. Первые дни были полны шумной радости, естественной при возвращении людей к себе домой на отдых. Все только и говорили о пережитых впечатлениях, о возможных наградах за знаменитый в летописях кавказских войск штурм Гимр. Всё ущелье горцами было преграждено громадным завалом, в центре которого была возведена башня, оборонявшаяся самим Кази-Муллой со своими избранными приверженцами. После упорного сопротивления башня была взята нашими войсками и все защитники вместе с самим Кази-Муллой переколо

ты, но один, совсем почти юноша, прижатый к стене штыком сапёра, кинжалом зарезал солдата, потом выдернул штык из своей раны, перемахнул через трупы и спрыгнул в пропасть, зиявшую возле башни. Произошло это на глазах у всего отряда. Барон Розен, когда ему донесли об этом, сказал:

– Ну, этот мальчишка наделает нам со временем хлопот…

Слова эти припомнились потом, несколько лет спустя, как пророческие, когда со слов самого Шамиля узнали, что он был тем самым юношей, который так поразительно находчиво и счастливо ускользнул в Гимрах.

План штаб-квартиры Эриванского полка

С приходом полка началась моя строевая служба. Мне не пришлось прикидываться дурачком, чтобы избежать канцелярии. Дело обстояло проще: повстанцам не доверяли и старались не брать в канцелярию, где имелись секретные бумаги. Но, кроме того, рекрутам необходимо было пройти ротную строевую муштровку, как это и теперь делается.

Таким образом, я без особых затруднений попал в шестую роту, где мне сейчас же назначили дядькой, то есть инструктором, долженствовавшим посвятить меня во все тонкости военной службы, отделенного унтер-офицера Турчанинова, уроженца Рязанской губернии. Это был добрый человек, знающий строевик, но в пьяном виде невыносимо болтливый. Впрочем, я скоро приноровился к нему и умел отделаться от его болтливости, подставляя вместо себя другого какого-нибудь слушателя.

Обучение наше пошло чрезвычайно быстро. Конечно, я не говорил Турчанинову, что знал уже кое-что, и все мои успехи он мог, поэтому, всецело отнести на счет своих педагогических способностей. Я даже легко усвоил ту белиберду, которую солдаты того времени, за неимением письменных уставов, передавали устно из поколения в поколение и, конечно, при этом коверкали каждый по своей фантазии. В конце концов, смысл так искажался, что становился непонятным здравому человеку. Когда я пробовал исправлять кое-что или доискиваться до истинного значения, Турчанинов меня резко останавливал и требовал точной передачи.

– Не твоего ума дело. Умнее тебя люди составляли «правила» (так называлась тогда словесная премудрость). Солдат не должон рассуждать… Так что же такое есть ружо?..

И мне до сих пор помнится ответ, который долженствовало произносить единым духом, лучше всего, закрыв глаза:

– Ружьё есть оружье, нам данное не токмо для нападения, но и для обороны против врага и дабы защищать оным престол, веру и отечество. Оным же я совершаю артикулы, приемами именуемые.

– Как ты должон совершать сии приёмы?..

– Сии приёмы я должон совершать по команде начальников.

– Какие, примерно, бывают команды?..

– От стоячей ноги до могучего плеча шараааах… ни!»

Такая команда если и существовала в стародавние времена, то теперь была отменена и сохранилась в устном предании. Турчанинову же она нравилась красивыми терминами, и ему казались грубыми простые команды: «на пле-чо, к но-ге» и т. п.

По счастью начальство никогда не спрашивало нас эти правила, а довольствовалось прямыми результатами, – знал солдат ружейные приёмы, повороты, заряжание на шестнадцать темпов, маршировку, кое-какие перестроения, и довольно. Вспоминаю я еще, как при поворотах мы должны были с приставлением ноги ударять себя для отбивания темпа правой рукой по ляжке.

Все одиночные строевые занятия велись унтер-офицерами, фельдфебелями, и только ротные и батальонные учения – офицерами. Вообще строю уделялось не более часа в день, все же остальное время было посвящено хозяйственным работам то на полковых постройках, то на огородах, покосах, рубках леса, выжиганиях угля и т. п. Ротные работы были те же, что и в полках, но только в меньшем масштабе, и весь день солдата был, таким образом, наполнен.

После двух-трёх месяцев занятий с дядькой я был поставлен в строй, как заправский солдат, и даже помню, участвовал в крещенском параде.

Входя в солдатскую среду, я опасался быть одиноким и отчуждённым, но этого не случилось. С первого же дня никто из солдат не дал мне почувствовать тяжкого одиночества, а все будто согласились не только не корить меня в чём-нибудь или злорадствовать, а, напротив, признали меня своим сослуживцем, равноправным членом своей среды. Я понял эту деликатность и оценил её благодарным чувством. Были, например, у нас солдаты, побывавшие в Польше на усмирении и даже в наполеоновский период, и никто из них при мне не злорадствовал по поводу окончательного крушения польских надежд.

То же встретил я и в офицерской среде. Между ними было довольно много поляков, но после 31-го года они сделались большими роялистами, чем сам король, и даже между собой не говорили по-польски. Помню, как-то на одном учении, я стоял в сторонке. Вдруг ко мне быстрыми шагами подошёл офицер и вполголоса сказал по-польски: «Забудь, что ты поляк. Ты здесь – москаль», и так как к нам в то время кто-то подошёл, громко стал мне делать замечание относительно выправки.

Сначала, помню, меня тянуло к офицерской среде, с которой у меня могло быть больше общего, чем с солдатами, но из опасения встретить там снисходительный тон или покровительственный, я старался избегать частых общений и даже отнекивался на все приглашения, а потом я так тесно сошёлся с солдатами, открыл там такой богатый душевный мир, что ничего не желал лучшего. Не без наслаждения я опростился, не отказываясь ни от каких нарядов.

Виды формы нижних чинов Эриванского полка 1827–1851 гг.

Приходилось ли людям копать огороды, – копал и я; дрова рубить – рубил и я, также угли выжигал, подметал казармы, белил стены наравне с другими. Но солдаты с почти неуловимою деликатностью умели меня отстранить от работ слишком тяжёлых или грязных и, так сказать, берегли меня. А что я им мог дать взамен?.. Я им только писал письма на родину да читал получаемые из деревень и в длинные зимние вечера в казармах или летом при бивуачном огне рассказывал, что знал, о разных странах, народах, о природе. При этом я никогда не прикидывался всезнайкой, иногда сознавался в незнании, а потому люди мне верили. Не каждому лектору удавалось иметь такую чуткую, жадно прислушивавшуюся к каждому слову аудиторию…

Особенно я подружился с одним старым солдатом, Никифором Максимовичем Сулуяновым, или попросту – Максимычем. Знакомство наше произошло очень просто. Это было в первое же время моего прибытия в полк. Мне всё приходилось делать самому, потому что нанимать кого-нибудь не имел средств. Из дому мне дали всего пять полуимпериалов (золотых пятирублёвиков), из которых у меня тогда осталось только два, и я решил их не менять, а хранить до последней крайности… Нужно мне было постирать как-то бельё, а мыла не нашлось. Слышал я про щёлок и вот достал золы, развёл её водой и в этом отстое начал стирать бельё. Постепенно оно начало краснеть; оказалось, что щёлок разъел мои руки, и кровь сочилась из под ногтей… Солдаты подняли меня на смех. Бывший возле Максимыч, одного со мною взвода, покачал укоризненно головой и сказал:

– Нешто так можно?.. В щёлоке бучат бельё, а не стирают… Дай сюда!..

Сердито вырвал он у меня рубаху, достал своего мыла и достирал бельё. С тех пор я почему-то полюбился ему. Бывало – проснёшься, а сапоги уже вычищены, амуниция навощена, ремни побелены… А там, когда мы разжились чаем, то и жестяной чайник вскипячён. На походе, бывало, затекут мои плечи от непривычного ранца, а Максимыч идёт сзади да поддерживает или заставит снять и сам несет мою ношу… Я пробую отнять, а он не даёт и говорит:

– Да куда тебе ледащему… Отдохни малость, а мне это нипочём…

Моё нищенское добро берёг больше своего. И всё это не было чертою привычного подчинения, а лишь проявлением «отцовства», громадный запас которого солдаты, навек оторванные от семьи, хранили в своих сердцах. Им необходимо было покровительствовать кому-нибудь, пестовать, и чувство это выражалось в самых разнообразных формах, проявляясь любовью к сиротам, подкинутым или пленным детишкам, а иногда к домашним или диким животным. Поэтому-то на Кавказе, где отчуждённость от родины чувствовалась гораздо острее, были так распространены «усыновления» разных сирот, на воспитание которых солдаты с наслаждением несли свои дорогие гроши и офицеры не имели духу отказать им в этом сборе, а в каждой роте, где, конечно, масштаб был меньше, всегда имелись свои баловни в виде собак, козлов, оленей, даже медведей. Максимыч, всегда нянчившийся с кем-нибудь, перенёс свою нежность с кудлатого пса на меня.

Как сейчас вижу его фигуру степенного солдата, всегда занятого каким-нибудь делом, кроме праздников, когда он, если не был в наряде, утром отстаивал обедню и полдня гулял, а к вечеру уже снова возился у себя, приводя в порядок оружие и амуницию. Красноречием он не отличался, да и не любил распространяться о чём-либо, особенно при чужих, но к его суждениям в роте прислушивались, считая его справедливым человеком. Был он между прочим уже много лет образным старостою, то есть следил за ротным образом и хранил лампадные деньги. Как он относился к своим обязанностям, можно судить по тому, что, как ни круто нам иной раз приходилось, он ни разу не покусился взять на наши нужды заимообразно из имевшихся у него образных сумм, считая это таким же кощунством, как примерно, закуривать трубку у лампады.

Взамен своих услуг и постоянной заботливости обо мне он ничего не требовал. Случалось, у меня иногда шевелилась совесть, и я желал проявить в чём-нибудь своё усердие, но он говаривал:

– Да не мешай мне, Бога ради. Иди себе, поиграй вон в лапту с ребятёжью, а я и без тебя справлюсь… Ишь, тоже нашёлся помощник!..

В 1839 году я пошёл в поход солдатом, а вернулся офицером, ещё дорогою мечтая о том, как я отблагодарю своего друга за всю его отеческую ласку обо мне, да, видимо, я плохо изучил Максимыча и не понял самой простой вещи: такие отношения не могут быть вознаграждены материально. На все мои зовы он приходил неохотно, держался стеснённо и принял после моих усиленных настояний только ватную простёганную курточку под мундир да старые серебряные часы, так как то и другое составляло предмет его давних мечтаний… В конце концов он мне объявил, перейдя на официальное «вы»:

– Очень мне за вас радостно, ваше благородие, что начальство вас отличило… Так оно и должно быть, а только теперь мне не следует вам надоедать…

И несмотря на эти резкие слова, я убеждён, что он искренно радовался моему успеху, даже гордился им, но в душе скорбел об утрате друга, которому уже не мог покровительствовать. Но я всё-таки мечтал так или иначе приблизить его к себе, пригласив его шафером в предстоящей моей женитьбе или крестным отцом будущих детей… К несчастию, ни одного из этих желаний мне не удалось осуществить. Возвратясь из одной командировки, я узнал, что мой дорогой Максимыч заболел «нутром» и, будучи отвезён в тифлисский госпиталь, там умер.

Не могу себе представить, какое горе для меня могло быть сильнее. И какой мне казалась ужасной подобная кончина Максимыча, всегда инстинктивно боявшегося госпиталей, словно он предчувствовал там свой конец.

Я тотчас же поскакал в Тифлис и там не без труда отыскал на Навтлужском казённом кладбище близкую мне могилку… Я поставил из серого камня крест и плиту – всё, что только мог сделать при моих более чем скудных средствах.

Бывая потом в Тифлисе, мы каждый раз служили панихиды на могиле Максимыча, который при жизни в минуты грусти, а у нас с ним их бывало не мало, говаривал:

– Вот помрёшь на этой проклятой азиятской стороне, похоронят тебя, как собаку, креста не поставят, и никто-то не придёт на твою могилу лба перекрестить и молитву сотворить…

И теперь я нравственным долгом своим считал выполнить желание покойного… Скажу откровенно, – были у меня потом друзья, приятели, но более преданного, бескорыстного не имел…

Спи же, мой дорогой Никифор Максимович!.. Ты протянул мне руку дружбы на далёкой чужбине, ты был мне другом, братом… О тебе я храню самые лучшие, самые чистые воспоминания…

Но при всём моём искреннем желании опроститься, мне, признаться, иной раз приходилось нелегко, невзирая на участливое отношение солдат. Много мне мешала изнеженность, от которой я никак не мог отделаться: то пища плоха, то ранец оттягивал плечи, то тяготили караулы…

Лучше всего мы себя чувствовали в командировках за лесом, дровами и углем, когда роты уходили на месяц, на два в горы и вели там образ жизни не солдат, а «вольных», и этот суррогат свободы больше всего привлекал людей.

В 1834 году наши первые два батальона, в том числе и шестая рота, совершили поход за Кубань, не принесший никому из нас реальной пользы, по пословице: «коли паны дерутся, у хлопцев чубы болят».

Баксанское ущелье

Так на нашем полку сказалась вражда между командиром Эриванского полка, князем Дадиани (о нём будет речь в следующей главе) и генералом Вельяминовым. Наш первый батальон по приходе на Кубань простоял всё время в Баксанском ущелье, сторожа прорыв горцев, а второй батальон был распределён по укреплениям верхнего течения Кубани. За полугодовое пребывание на Кавказской линии я помню всего лишь одно боевое выступление – экспедицию под началом генерала Засса, командовавшего Кубанской линией, для разорения абадзехского аула в декабре месяце. Весною 1835 года мы вернулись в Манглис.

Выдающимся событием в этом походе был некоторого рода «бунт» нижних чинов против командовавшего нашими двумя батальонами полковника Катенина. Употребляя слово «бунт», я, может быть, выразился несколько сильно, однако иначе трудно назвать то глубокое чувство возмущения, которое овладело тогда солдатами, но на почве чисто-нравственной, рисующей нижних чинов с самой лучшей стороны и доказывавшей крепость отношений их с офицерами, явившимися заступниками за своих подчинённых.

Этот полковник Катенин, только недавно переведенный в наш полк из гвардии, друг и сослуживец нашего полкового командира князя Дадиани, принадлежал к петербургской золотой молодёжи. Мне потом рассказывали, что это был воспитанный, очень образованный молодой человек, довольно богатый, хлебосольный, остроумный, но страшно развращённый и писавший звучные стихи во вкусе Баркова, воспевавшие любовь к красивым юношам и ненависть к женщинам. У многих в полку долго хранились рукописные тетрадки его стихов. Я не любитель подобной литературы, но со слов одного из сослуживцев помню начало какого-то стихотворения:

Заброшенный в далёкий, чуждый край,

Я разлучён с тобой, о юноша прекрасный!..

Нарушен наш блаженный рай

Судьбой слепою, властной!..

Где ж ты теперь, Нарцисс прекрасный?

Всё так же нежен пух твоих ланит?., и т. д.

Вначале, по приезде на Кавказ, Катенин сдерживался, но, назначенный в описываемый поход, проявил свои порочные наклонности, вызвав естественный ропот солдат. Они заявили своим ротным командирам претензию, и те подали рапорты. Князь Дадиани не мог затушить дела, но всё же ему удалось склонить барона Розена ограничиться лишь переводом полковника Катенина комендантом в Кизляр, что, впрочем, было равносильно ссылке. Там, говорят, он совсем спился и скоро умер. Наши батальоны принял полковник Дальский, лечившийся в то время на кавказских минеральных водах.

Со мною в этом походе произошёл эпизод, закрепивший ещё более мою любовь к моим одноротцам. Я простудился и заболел сильнейшей формой гастрической лихорадки. Первые дни я ещё кое-как перемогался, но наконец, головокружения, рвоты и пароксизмы, доходившие до бреда, так меня ослабили, что я не мог идти. Ротный командир хотел отправить меня в госпиталь, но Максимыч, а главным образом фельдфебель Соколов, отделенный Клинишенко, глубоко убеждённые в том, что в госпиталях не лечат, а отправляют на тот свет, упросили ротного никуда не посылать меня, а принялись сами лечить разными потогонными, слабительными, укладывая мня в походе на артельную повозку.

Максимыч неотступно находился возле меня, укрывая попонами, дабы я, потный, не простудился ещё более. В этом случае меня трогает не Максимыч, который не мог поступить иначе, а участие всей роты, спасшей меня от госпиталя и предложившей свою единственную, строго оберегаемую собственность, – артельную повозку. А это большая жертва.

Чтобы судить об этом, надо знать хозяйственную организацию того времени. Один из предыдущих полковых командиров, Н. Н. Муравьёв, начальствование которого составляет блестящую эпоху в истории полка, установил известного рода автономию в ротном хозяйстве. Всеми распорядками ведал комитет из фельдфебеля и четырёх выборных, по преимуществу отделенных, но бывали и простые рядовые, чем-нибудь проявившие свою хозяйственность. Максимыч был несколько времени в этом комитете, но сам отказался, оставив себе только ротный образ. Ротные командиры наблюдали за правильным показанием наличного числа людей в требованиях на отпуск натурой муки, мяса и приварочных. Вся получавшаяся от довольствия экономия поступала в собственность роты и достигала иногда весьма почтенной цифры в несколько сот рублей, хранившихся в полковом ящике. На эти деньги заводились образа, музыкальный инструмент для песенников – бубны, кларнеты, лиры, бунчуки, ложки – и артельные повозки с лошадью, предмет особо нежной заботливости солдат. Эти Васьки, Брошки, Буланки могли кого угодно удивить своей выхоленностью, гладкостью и лоснящейся шерстью. В нашей роте имелась пара очень хороших лошадей, мать с сыном-стригуном, – хорошая помесь с чистокровным Карабахом. Через год жеребчика продали одному драгунскому юнкеру по небывало дорогой цене – сто рублей. Фураж себе и ротному командиру солдаты заготовляли сами на полковых покосах, в походе же покупали, а не то люди по пути руками срывали траву и целыми охапками несли её до ночлега. Не уклоняясь от истины, можно смело сказать, что этим Васькам и Буланкам жилось лучше, чем солдатам.

Манглис. Церковный плац. Начало XX века.

По сложившейся традиции офицеры не позволяли себе пользоваться ротной повозкой и лошадью, в походе не клали вещей своих, а каждый имел свою вьючную лошадь. И вот на эту-то неприкосновенную повозку сами солдаты уложили меня больного. Как же было не оценить подобного трогательного внимания?.. Благодаря уходу, а скорее всего чистому горному воздуху Дарьяльского ущелья, я быстро поправился.

Весною 1835 года мы вернулись на Манглис, и там вскоре в моей службе произошла перемена. Как я ни оберегал себя, по совету Клинишенка, от канцелярии, всё же мне не удалось её избегнуть. Всему виною угольная командировка.

Однажды фельдфебель Соколов, вернувшись с вечернего рапорта ротному командиру, отдал приказание готовиться людям назавтра к выступлению в лес на реке Храм «по уголь». Мы с Максимычем размечтались, как он сплетёт мне лапти, как мы будем охотиться на «красную» дичь и ловить рыбу, известную, в Закавказья под названием «храмуля». В штабе оставались только огородники и наказанные, в числе которых оказался ротный писарь, большой пьянчужка и дебошир. Обязанности его были возложены на меня.

И вот тут-то лукавый попутал меня слишком добросовестно отнестись к моим новым обязанностям, – рапортички мои, вероятно, грамотно написанные и толково составленные обратили на себя внимание в штабе полка. Через несколько дней получен был конверт, мною же самим распечатанный, с приказом «командировать рядового Рукевича в полковую канцелярию для письменных занятий»…

Помню я грустно проведённый последний вечер в кругу моих приятелей, старавшихся меня наставить должным образом. Клинишенко говорил своим ровным наставительным голосом:

– Ну, что ж, коли так вышло, значит, тебе судьба… Только ты, парнишка, не поддавайся им, не входи в эту писарскую компанию. Доброму они тебя не научат, а испортить могут. Да нас, смотри, не забывай, наведывайся почаще к нам… Мы всегда тебе будем рады…

Максимыч делал безразличный вид, но, судя по той сосредоточенности, с какой он копошился в наших вещах, перекладывая их из одного ранца в другой, можно было заключить, что нелегко давалось ему это спокойствие.

– Тут, Фомич, все твои вещи… Бельё, того, справное, чистое, – сказал он наконец, завязывая ремни моего туго набитого ранца.

Объём, однако, заставил меня усомниться, мои ли одни там вещи. И действительно, там оказались наши общие, принадлежавшие мне лишь наполовину и, кроме того, сулуяновские.

– Эй, Максимыч, зачем же ты наложил всё это? – невольно воскликнул я, выкладывая чай, сахар, сапожный товар, гребёнку, мыло, запас ниток, куски воску для лощения ремней и не помню ещё что-то.

Уличённый Максимыч рассердился и, бурча себе под нос, вышел из землянки. На следующий день с подводой, шедшей за хлебом, я грустно поплёлся в штаб. С Максимычем, ещё до света ушедшим на распилку я так и не простился.

Что-то теперь мне готовила судьба?

III

Блестящее состояние Эриванского полка. – Полковые командиры. – Светлейший князь А. Л. Дадиани. – Лагодехская катастрофа 1830 года. – Разрыв куначества с Грузинским полком. – Женитьба князя Дадиани на баронессе Розен. – Хозяйственные операции. – Служба в канцелярии. – Секретарство у князя Дадиани. – Княгиня Лидия Григорьевна Дадиани. – Приезд семьи главнокомандующего на Манглис. – Выступление в «свет». – Игуменья Митрофания.

До сих пор я еще ничего не сказал о нашем полковом командире флигель-адъютанте полковнике светлейшем князе Дадиани, а между тем он представлял собою довольно интересный тип, сотканный из смеси хороших и дурных черт. Лично я ему обязан многим, но беспристрастие меня вынуждает сказать, что время его командования полком должно быть отмечено мрачными красками.

Командир Эриванского полка, полковник князь А. Дадиани

Эриванский полк, после счастливого подбора ряда выдающихся начальников: патриархального Ладинского, умного Н. Н. Муравьева, рыцарски-честного барона Фредерикса – находился в блестящем состояния и мог бы справедливо считаться по строевому образованию, по богатству хозяйственных заведений одним из первых полков не только на Кавказе, но и в России. Н. Н. Муравьев сумел привлечь в полк самых образованных офицеров того времени, даже с университетским образованием. Помню я, например, таких выдающихся «столбов» полка, как капитаны Кириллов, Жилинский и многих других (В рукописи отца приведено, но неразборчиво еще несколько других фамилий. – прим. М. Р.). Они были хранителями лучших заветов полка и наставителями молодежи в правилах рыцарской честности и доблести. Я глубоко убежден, что эти черты перешли от офицеров к солдатам, и поэтому-то среди последних я встретил такой высокий нравственный уровень. Воистину можно сказать: «Каков поп, таков и приход».

И вот такой-то полк получил этот баловень судьбы, молодой, еле достигший тридцатилетнего возраста флигель-адъютант князь Александр Леонтьевич Дадиани. Казалось, все улыбалось этому избраннику судьбы. Отец его, потомок владетельных князей, выселился из Грузии в Россию в конце XVIII столетия и составил себе карьеру женитьбой на богатой аристократке Нарышкиной. Сын, Александр, получил прекрасное домашнее воспитание и, кажется, окончил Пажеский корпус, откуда был выпущен в Преображенский полк. Ведя широкий образ жизни, он расстроил свои денежные дела и для поправления их и получения наград, по примеру многих, перевелся на Кавказ адъютантом к Паскевичу. Тот его выдвинул, произвел в полковники и назначил командиром Эриванского полка. Таким образом, из командиров взвода или, самое большое, полуроты Дадиани очутился вершителем судеб нескольких тысяч человек солдат и более сотни офицеров, из которых большинство ему годилось в отцы. Вместо того, чтобы учиться и впитать самому часть того геройского духа, которым отличалась Кавказская армия, он стал резко, враждебно относиться ко всякому возражению, мало-мальски напоминавшему совет и думал надменностью прикрыть свое незнание жизни и отсутствие боевого опыта. Таким образом, то единение, которое всегда существовало на Кавказе между подчиненными и командным персоналом, было резко нарушено. Все лучшее офицерство отшатнулось от Дадиани, и многие даже вынуждены были перевестись в другие части. Взамен их переведены были новые офицеры, умевшие льстить и потакать ему во всем. Как все слабые, бесхарактерные люди, он не замечал своего подчинения более властным, а таким сделался полковой адъютант поручик 3-в (Золотарев – прим. ред.), этот злой гений князя.

Многое простилось бы Дадиани, если бы он проявил какую-нибудь заботу о солдате, о подчиненных. Но этого-то и не было. Во всякой фразе, во всяком приказании его проглядывала надменность, горделивое пренебрежение. Он будто не сознавал, что громадная власть предоставлена ему законом не для личного пользования, что солдаты не его крепостные, а такие же воины, как и он сам. Чуткие солдаты отлично его понимали, и тот же Клинишенко охарактеризовал его так:

– Пустой человек!.. От своих грузин отстал, а к нашим не пристал… На нас, солдат, смотрит, как на рабочих скотов… Ему бы только ротой командовать, да и то осмотрясь, а не полком… Самостоятельности никакой в нем нет, – кто половчее, тот и помыкать им может. А петушиться куда как любит…

Следующий эпизод, передаваемый мною со слов участников солдат, много содействовал непопулярности Дадиани. В 1830 году полк находился на Лезгинской линии в Лагодехах, где производил вырубку садов, необходимую в тактических целях. Командиры наших батальонов подполковники Кашутин и Клюгенау, известные своей боевой опытностью и отвагой, указывали на необходимость, в видах осторожности, разделить отряд на порубщиков и охранную часть, которую следовало выставить перед цепью, но Дадиани в крайне резкой форме отказался от совета и приказал:

– Я знаю, что делаю… Я распоряжаюсь, я и отвечаю… Делать так, как я приказывал: выставить вперед пикет из полувзвода, а остальных людей на рубку…

Нераспорядительность эта немедленно сказалась. Выставленный вперед пикет из пятнадцати человек, под начальством поручика Харитона Потебни, был вырезан подкравшимися джарцами. Но этот жестокий урок не образумил Дадиани, – он продолжал настаивать на своем. Тогда Кашутин распорядился, чтобы люди не составляли ружей в козлы, а носили бы их при себе на ремнях во время рубки. Солдаты таким образом не были безоружны. Приехавший на работы князь Дадиани, однако, отменил и это распоряжение, при этом страшно раскричался:

– Что вы мне людей напрасно морите?.. Как им рубить с ружьями за плечами и топорами в руках… Людей не жалеете!.. Сами попробовали бы… Составить ружья в козлы!..

Но эта забота о людях и привела к новой, еще более ужасной катастрофе. В тот момент, когда роты, сложив ружья в козлы, углубились в чащу виноградников, джарцы, очевидно, только и ждавшие какой-нибудь оплошности с нашей стороны, охватили безоружных рубщиков с тыла и перерезали буквально, как баранов, нескольких офицеров и 360 нижних чинов…

Не знаю, как это дело описано в реляции, составленной самим Дадиани, но привожу его со слов тех, которые участвовали в этом несчастном бою и каким-то чудом спаслись от масакра… Они ставили в вину Дадиани глупое упрямство и нежелание понять особенность кавказской боевой обстановки. Кавказцы не жалели жертв, когда являлась действительная необходимость, но не прощали даром пролитой крови.

К этому же времени относится разрыв приятельских отношений, искони существовавших между Эриванским полком и Грузинским, который тоже находился в Лагодехах. Еще на походе, а затем на стоянке Дадиани сделал ряд бестактностей по отношению грузинцев и на замечание, что это наши «кунаки», т. е. приятели, очень грубо выразился о них… Грузинцы обиделись, и явилось охлаждение, которое сказалось в день описанной выше катастрофы. Грузинцы рубили сады в полуверсте от нас и когда донеслись до них выстрелы, крики и шум боя, то они не прибежали на выручку. Весьма возможно, что они и не могли этого сделать, сами были в разбросе по лесу, наконец, не подозревали о размерах катастрофы, но, как бы то ни было, Дадиани, сам первый нарушивший священный обычай куначества, теперь упрекал в этом грузинцев, и приязнь между этими одинаково славными, одинаково достойными полками была нарушена и потом длилась много, много лет при мне и после меня… Все знали впоследствии об этих счетах, даже высшее начальство много раз пыталось примирить стороны, устраивались, как я слышал, даже примирительные обеды, но охлаждение все оставалось. Очевидно, это недоразумение, начавшееся в бою, не могло быть искуплено застольными речами, а лишь открытым самопожертвованием в бою же. Может быть, некоторые схоластики назовут подобное злопамятство вредным для военного дела, но, по-моему, оно служит лучшим доказательством, как кавказские части дорожат своим прошлым, своими традициями…

Относительно же этого братания или куначества, от черкесского слова кунак – приятель, друг, – считаю необходимым сказать несколько слов. Совместные продолжительные походы, одновременное участие в кровопролитных боях порождали между частями особую дружбу, называвшуюся куначеством. Законы его нигде не были писаны, но, тем не менее, считались обязательными и нарушения их могли повести к серьезным недоразумениям. Зародившись в каком-нибудь совместном бою или в тяжелом походе, куначество потом закреплялось грандиозным, гомерическим кутежом, иной раз длившимся несколько дней подряд, и потом поддерживалось обменами приветствий в дни праздников, более или менее ценными подарками в дни юбилеев, в наездах целыми группами друг к другу в гости и т. и. Рыцарство при этом доходило до того, что, например, в реляциях, представлявшихся о боевых делах, принято было особенно восхвалять действия своих кунаков.

Эта дружба, начавшись обыкновенно среди офицеров, переходила потом к нижним чинам и благодетельно влияла на укрепление связи между частями войск, на сплочение Кавказской армии в одну тесную семью.

Общность и взаимная поддержка не ограничивались только застольными речами, а переносились и в частную жизнь. Я помню несколько характерных случаев. В одном кавалерийском полку узнали, что командир кунацкой батареи проиграл семнадцать тысяч казенных денег и его бригадный, сухой, пунктуальный формалист-немец, выехал уже на ревизию. Командир кавалерийского полка по тревоге созвал своих офицеров, сообщил им грустную весть о соседе, и тут же все общество единогласно постановило выручить кунака. Через час из штаба выехали два офицера, – один с семнадцатью тысячами к командиру батареи, другой в Тифлис, чтобы вынуть из банка деньги и пополнить занятую из казенного ящика сумму. Через месяц или два артиллерист вернул деньги, получив их из России.

Конечно, тут, собственно говоря, целый ряд правонарушений с точки зрения закона: растрата, заимствование из казенного ящика, покрытие преступления и т. п. Но у кого поднимется рука обвинить людей, что они без всякого ущерба для казны спасли от худа отменно храброго и вполне честного человека, только неосмотрительно поступившего.

Другой случай произошел на моих глазах. Один из молодых, но уже в порядочных чинах «фазанов», – так назывались новички, прилетавшие из России на Кавказ «для ловли счастья и чинов», – позволил себе в застольной беседе отозваться свысока и даже пренебрежительно об одном полке. Сидевший тут же седой капитан, самый старший из нас, встал и сказал своим внушительным басом – Вы, господин штабс-капитан, слишком молоды, чтобы судить о части, знамена которой изрешечены неприятельскими пулями… Это наши закадычные друзья, наши кунаки… Прошу вас отказаться от ваших слов…

Молодой человек заупрямился. Состоялась дуэль, и обидчик был ранен в плечо. Уже потом он имел благородство сознать свою вину и принес извинения.

Вот этим куначеством и пренебрег князь Дадиани, нисколько не дорожа теми традициями, которые исторически сложились в быте кавказских войск. Ему, как пришельцу, может быть, были смешны эти сантиментальные обычаи, но они были дороги всякому старому кавказцу, скрашивая суровую обстановку и даже несколько поэтизируя ее… В командование Дадиани Эриванцы потеряли многих кунаков, и впоследствии мне пришлось участвовать во многих пирах в честь возобновления «прерванной» дружбы…

Главнокомандующий на Кавказе генерал барон Г. Розен

А между тем Дадиани был, в сущности, совсем не злой, очень мягкий, доброжелательный человек, но только податливый на всякое стороннее, большей частью скверное влияние. Правду Клинишенко говорил: «Ему ротой, а не полком командовать». Он не мог вместить в себя всю огромную власть, сопряженную со званием командира полка, и делал то явные послабления, то вопиющие превышения. И при этом умел особенно резко вызвать неприязнь во всех окружающих и в начальниках.

Мне удавалось видеть его иногда мирно, добродушно беседовавшим со своими домашними, но как только показывался кто-нибудь из офицеров, не из числа приближенных, он мгновенно преображался, принимал небрежную позу, тон его становился резким, властным. Многие говорили, что он имитировал в этом случае своего бывшего начальника князя Паскевича, вообще не отличавшегося приветливостью.

Все эти отрицательные качества особенно усилились после его женитьбы в 1834 году на дочери барона Розена Лидии Григорьевне. Это близкое родство с главным начальником края придало особенную смелость его действиям. И без того надменный, теперь он стал положительно неприступен, окружив себя штатом льстецов, чаявших поживиться милостями сильного человека. Злым его гением был адъютант поручик 3-в.

Можно с некоторой вероятностью предположить, что, насытившись властью, Дадиани со временем сгладил бы шероховатости своего характера и из него мог выйти сносный начальник; по крайней мере, у него были к этому задатки, в виде сознания в излишней своей резкости, в желании улучшить свои отношения к офицерам и т. п. Это я могу утвердительно сказать, потому что, как я объясню ниже, мне пришлось стать довольно близко к самому Дадиани и к его семье. Но, повторяю, гибельное влияние некоторых лиц влекло его совсем не на путь исправления.

Дело в том, что денежные дела его совершенно расстроились. Нужно думать, что приданое за женой было небольшое, так как, по слухам, барон Розен лично ничего не имел, кроме содержания. Расходы же князя, особенно с женитьбой, увеличились значительно, и вот тогда-то поручик 3-в явился со своим предложением взять наряд на поставки провианта в свой же полк. Князь вначале колебался и за советом обратился к своей теще баронессе Розен (урожденной графине Зубовой). В ней он встретил большую поддержку и даже содействие. Справочные цены, благодаря ее сильному влиянию, поднялись чрезвычайно и подряд остался за князем. Предприятие обещало громадные выгоды. Поручик 3-в и штабс-капитан Несмачный (произведенный в офицеры из гвардейских фельдфебелей) деятельно принялись за организацию хозяйства, задуманного на самых широких началах.

Так, в виду крайней дороговизны ржаной муки, привозимой из России и обходившейся значительно дороже пшеницы, они решили сами сеять рожь, для этого арендовали казенные и частные земли; началась распашка, посевы, заготовка фуража, заводились воловьи и даже верблюжьи транспорты для будущей перевозки хлеба. 3-в, Несмачный и сам Дадиани совсем погрузились в обширное хозяйство и в полку их совсем не было видно… Но не в этом заключалась беда, а в том, что все это создавалось даровым трудом солдат, которые на первое время, казалось, даже довольны были отделаться от солдатчины, рассчитывая что-нибудь заработать на этом труде, на самом же деле им ничего не платили и, кроме того, ради экономии, одевали во всякую рвань и кормили плохо. Все это совершалось на глазах офицеров, но они не обнаруживали этих явных злоупотреблений отчасти потому, что доносы вообще не были в традициях кавказских войск, а с другой стороны – как, в самом деле, было донести или пожаловаться на «жену цезаря», в данном случае зятя командующего войсками…

Однако все в конце концов обнаружилось и привело князя Дадиани к полному крушению его карьеры, так блестяще начатой и так жалко оконченной… Описывая эту катастрофу, я, конечно, рискую повторить известные в исторической литературе факты, но, может быть, мои воспоминания внесут что-нибудь новое, ибо некоторые обстоятельства мне пришлось узнать не с официальной стороны.

Однако я забежал слишком вперед, и мне придется вернуться к тому времени, когда меня из лесу вытребовали в полковую канцелярию. Я всегда боялся этого неприютного здания с его бойким, развязным населением, комплектовавшимся из кантонистов, из дворовых, отданных в солдаты за разные художества, и городских мещан… Они все подавляли нас, строевиков, своим гордым величием и подпускаемыми иногда для форсу учеными словечками, очень смущавшими простых солдат. Бывало, не дай Бог кому-нибудь обратиться в канцелярию за нужной справкой. Прежде, чем дать ответ, самый поганый писарек наломается, «нафордыбачится», как говорили тогда, и уж потом сделает снисхождение… Досаднее всего было то, что при начавшейся строевой и хозяйственной разрухе в период властвования Дадиани эти господа действительно начали играть какую-то роль. В этом я сам убедился, видя, как вечно занятой, углубленный в совсем иные соображения 3-в бывало буркнет неопределенно: «назначить, кто там на очереди» или «командировать кого-нибудь», а очередных списков не велось и все зависело от усмотрения писаря, назначавшего офицера или даже роту по своим симпатиям.

Полковая канцелярия резко делилась на два отдела: хозяйственный и строевой. Мне посчастливилось попасть во второй, где работы было меньше, да и сослуживцы как-то чище и моложе; в хозяйственном же отделе сидели многоопытные кикиморы в очках, «крючкотворы», как их называли. Особенно один с бугристым сизым носом славился, как умница и знаток всяких отписок и уловок. Его бы давно произвели в чиновники, если бы не несчастная страсть к вину, заставлявшая этого господина иногда пропивать даже казенное имущество, до рубашки включительно. Особенная милость начальства только и спасла его от суда. Впоследствии у меня с ним вышло прискорбное столкновение.

Всею канцелярией должен был ведать, как адъютант, поручик 3-в, но, будучи моложе в чине казначея и квартирмистра, предоставил им все распорядки, а сам показывался в канцелярии лишь для подписи бумаг и приказов. Кроме того, он все время пропадал либо у полкового командира, либо ездил по поручениям князя, носясь на своем чистокровном белом арабе, коне редкой красоты и выносливости. Нужно отдать справедливость 3-ву, – он мог состязаться с любым кавалеристом в неистомчивости и умении ездить верхом.

Под очень тяжелым впечатлением я вступил в место моего нового служения. Меня удивило то довольство, в котором жили писаря по сравнению со строевыми. И кормились они значительно лучше, и одеты были чище, и спали теплее. У всех имелись кровати, перьевые подушки, одеяла, сшитые из разноцветных ситцевых кусочков слободскими кумушками, особенно мирволившими к ловким, изящным писарям… Об этой роскоши я за четыре года пребывания в строю забыл даже мечтать… Как же я должен был стыдиться моего убогого ранца с двумя-тремя сменами белья и одним еще уцелевшим носовым платком… «Когда-то, – с грустью думал я, – удастся мне сколотить такую уйму денег, чтобы купить себе все нужное и не краснеть перед этими аристократами”… Но меня выручил случай на романической, между прочим, подкладке. В канцелярии я встретил одного знакомого юнкера, спешно уезжавшего в Россию. Встретив меня, он обрадовался и торопливо, несколько рассеянно стал просить пересылать приходящие на его имя письма.

– А нет ли у вас подушек и одеяла? – спросил я совершенно случайно.

– Есть… и представьте, какая досада! Приходится бросать тут в роте. Не хотите ли взять их у меня?..

Я колебался. Были у меня деньги, – два заветных полуимпериала, которые я берег на черный день, и мне теперь было очень жаль расстаться с ними. Но, представив себе ироническую улыбку моих новых сослуживцев, когда, ложась на голые доски, я буду прикрываться одною шинелью, я решил, что черный день настал.

– Сколько же вы хотите за вашу постель?..

– Да все равно этим вещам пропадать, так берите уже за десять ассигнаций…

Это было что-то около трех рублей на серебро, следовательно, в пределах моей платимости, и я согласился. Мы ударили по рукам. Юнкер очень торопился и потому выдал мне записку к ротному каптенармусу на получение всех вещей.

– Там еще есть кое-какие другие вещи; вы их, пожалуйста, при случае распродайте и деньги мне вышлите с письмами по адресу моему.

Что-то меня задержало, и я только часа через два пошел за моей покупкой. Проходя одной улицей, я встретил дорожный экипаж с закрытым верхом, из-под которого на меня глянули испуганные лица какой-то дамы, закутанной в темную вуаль, и знакомого юнкера. Отъехав немного, юнкер выскочил из экипажа, окликнул меня и торопливо попросил возвратить данный мне адрес для пересылки писем. Я сказал, что его нет со мной, но я и так помню. Юнкер побледнел, потом нервно схватил меня за борт сюртука и спросил: – Рукевич? Вы честный человек?..

– Полагаю… – ответил я удивленно.

– Ну, так поклянитесь мне, что вы никому, ни под каким видом не скажете моего адреса, не выдадите меня?..

– Что за таинственность такая?.. Зачем вам моя клятва, я и так вам могу обещать, никому не говорить. Извольте, я вам даю честное слово порвать адрес и никому не говорить и даже позабыть…

– Ну, смотрите же, я вам почему-то верю. Да еще прошу вас, ради Бога, не говорите, никому, что вы меня встретили сейчас в экипаже с… не одного… Обещаете?..

Я, конечно, обещал. Он крепко, до боли сжал мне руку, и слезы стояли в его глазах. Торопясь к экипажу, он мне бросил еще фразу:

– А вещи можете взять себе на память, а если продадите, то денег не высылайте, а подождите моего письма.

И этого письма я жду до сих пор. Но адреса я, вопреки обещанию, не забыл. Да и как мне было его забыть, когда только я один мог сказать, куда девалась жена одного офицера, исчезнувшая как раз в эти же дни. Дело было так ловко подстроено, что все были уверены, будто ее украли лезгины или татары. Но и юнкер тоже скрылся с горизонта. Переменил ли он фамилию, или иначе как-нибудь устроился, но никто о нем ничего не знал, несмотря на всевозможные справки. Вещи же, мною купленные, оказались такими, что и сейчас я бы не отказался от приобретения подобных: стоили же они не десять рублей, а по меньшей мере сто рублей. Тюфяк, например, был на оленьей шерсти, походного типа, свертывающийся и простеганный поперечными валиками с замшевыми боками. Все остальные вещи: несессеры, погребцы, щетки и много других безделушек были все очень изящны и дороги. Долго мне потом приходилось вести торговлю этими вещами, вырученные же деньги я все же отослал по известному мне адресу. Думаю, что владелец их получил, ибо обратно мне с почты их не вернули.

Хотя я и роптал на товарищеский состав, но должен сказать, что в канцелярии мне жилось довольно хорошо. Прежде всего я получил совершенно отдельное помещение в небольшой комнате при архиве, а, во-вторых, отношение ко мне сослуживцев и начальства не заставляло желать лучшего. Поручик 3-в, оговоркой ли, или намеренно, сразу обратился ко мне на «вы», так оно и пошло. Относительно же работы мне как-то удалось быстро усвоить механизм канцелярской премудрости. Помню я, нужно было составить третную ведомость. Старший писарь был болен и лечился на водах, а остальные никогда к этим требованиям не касались. Просмотрев ведомости за прежние времена, я увидел, что это не очень мудрая вещь, и попытался сам составить по прежним образцам, введя изменения, согласно новейшим приказам по полку. Тут было затронуто мое самолюбие, – смогу ли я справиться без руководителя. Оказалось, что могу. В начале, конечно, приходилось довольно часто прибегать к помощи крючкотвора с бугристым носом, знавшего решительно все по канцелярской части, а потом я сам начал справляться настолько успешно, что мог бы обойтись и без указаний старшего писаря, когда тот вернулся с вод. Но мне было искренно жаль этого старого служаку, поседевшего в канцелярии и наивно полагавшего, что мудрее этой работы не существует. Конечно, я не разубеждал его и, напротив, постоянно прибегал к его авторитету, даже когда меня впоследствии назначили полковым адъютантом.

Несмотря на добрые отношения, установившиеся у меня с сослуживцами, много раз мне приходилось грустить по моим одноротцам, по дорогому Максимычу, по Клинишенку, по почтенному, всегда ровному и степенному фельдфебелю Соколову и по многим другим… За это время я им часто писал. В дни же прихода из лесу подводы я уж обязательно бывал в роте и узнавал во всех подробностях все происходившее в команде; например, что Федорчук «ногу себе спортил» топором и ему рану засыпали трутом, что охотники волчат нашли, а Василенка, нашего ротного весельчака и балагура, змея укусила, да ротный фершал Мудрый рану отсосал и прижег каленым железом. На вопрос мой у возницы, нет ли мне писем, большей частью получался ответ: «Как же, пишут вам письмо. Привезу, как приеду в другой раз». Ответ этот не был ироническим для того, кто знал, с каким трудом солдатам давались письма. Но зато каждый раз мне привозили какой-нибудь лесной гостинец, то ягод, то дикого меду, то рыжиков, которые, кажется, только и растут в Закавказье, что в Манглисских лесах. Однажды мне удалось выпроситься в двухдневный отпуск, который я с величайшим наслаждением провел в лесу, словно школьник, вырвавшийся на волю.

Весьма скоро в мои канцелярские занятия внеслось разнообразие. Как-то раз пришел адъютант и приказал мне одеться в мундирную пару первого срока и следовать за ним. Таинственное это шествие закончилось у дома полкового командира. 3-в вошел первый, а я остался размышлять, для какой расправы могли меня потребовать сюда, – кажись, ни в чем особом я не провинился и не замешан. Наконец меня позвали в кабинет князя. Он ходил по комнате в расстегнутом сюртуке без погон и курил из длинного мундштука.

– Здоррова, брратец!.. – поздоровался он со мной.

– Здравья желаю вашей светлости… – отчеканил я.

– Вот эту тетрадку нужно переписать четко, рразборрчиво. Есть тут слова, не по-русски написсанные, так ты, брратец, место оставь, я сам их впишу потом… Когда кончишь, прринеси…

Я облегченно вздохнул и пошел исполнять работу. Это, насколько мне помнится, был какой-то проект о скорейшем покорении Кавказа. Не без труда мне далась эта переписка. Помимо массы грамматических ошибок, почерк князя был детски неустоявшийся, неразборчивый, фразы какие-то неоконченные и даже логика страдала. Помучившись некоторое время, я обратился к 3-ву, и тот, взглянув на меня с улыбкой, сказал:

– А вы пишите, как знаете, как вам кажется лучше. Ведь эти проекты дальше кабинета никуда не пойдут…

Тогда я начал перекраивать «из старого фрака новый сюртучок», как говорилось в каком-то анекдоте. Князь остался очень доволен моей работой, потом дал мне другую, и постепенно я превратился в некоторого рода домашнего секретаря. Зачастую мне приходилось писать под диктовку князя – то о земельном переустройстве Грузии, то планы походов в Малую Азию… Удивительно, как князь находил время создавать эти проекты среди светской рассеянной жизни, хозяйственных забот и служебных занятий. Кажется, в то время была мода писать подобные сочинения. Куда они представлялись?..

Эта общая работа, которой, нужно сознаться, и я начал увлекаться, установила между нами прекрасные отношения. Гордый и заносчивый со всеми, ко мне князь был очень деликатен. После моей месячной работы он мне определил жалование в пятнадцать рублей ассигнациями, хотя я и отказывался, а в следующем 1836 году подал рапорт о производстве меня в унтер-офицеры «за усердную службу и отличное хорошее поведение». Так как я находился под штрафом, то вопрос о моем награждении не за военное, а за мирное отличие восходил до высочайшего имени. Соизволение государя последовало 18-го апреля 1836 года (Архив кавказского военного округа. Дело по части польской № 10741 за 1836 год.)

Мне редко приходилось встречать более симпатичную женщину, чем княгиня Лидия Григорьевна. Ее нельзя было назвать красивой, но в лице ее сказывалась такая доброта, такая приветливость, что могло считаться выше всякой красоты. Несомненно, она унаследовала от отца эту большую долю нравственного совершенства. Она как-то вошла в кабинет, когда мы писали… Я встал и, вопреки всяким дисциплинарным правилам, отвесил ей глубокий совершенно штатский поклон. Княгиня очень любезно ответила мне и перевела вопросительный взгляд на мужа. Тот было начал по-французски, а потом пе решел на русский и сказал:

– Это тот, помнишь, я тебе говорил, – тот молодой человек, который увлекся проповедями фанатиков и прислан к нам сюда на исправление…

Княгиня подошла ко мне и просто протянула мне руку. Я почтительно по польскому обычаю приложился к ней.

Лидия Григорьевна Дадиани, урождённая Розен

– Я с дышала о вас… – сказала княгиня. – Воображаю, как вы, такой молодой, должны были тут тосковать по своим?..

– О, нет, княгиня, с первого же дня моего прихода сюда я встретил среди окружающих такое братское участие, что мне было бы грешно роптать на судьбу, забросившую меня на Кавказ…

И княгиня разговорилась со мной, словно имела дело с каким-нибудь светским jeune homme ее общества. С тех пор она была ко мне изысканно любезна, проявляя это в массе мелочей.

Признаться, переход от солдатских казарм к дому, поставленному на аристократическую ногу, был очень резок, и мне было трудно уловить ту середину, при которой я мог бы без ущерба моему самолюбию принять снисходительное отношение этих больших бар. Но меня, признаться, смущали не сами баре, которые, как истинные аристократы, были крайне деликатны, а челядь, эти напудренные лакеи в ливреях с гербами… Однако все как-то само собою обошлось благополучно, может быть, потому, что я со всеми себя держал ровно и не особенно радовался выпавшему мне «почету», как говорили писаря. Я всеми силами старался избегать княжеских обедов, происходивших всегда в семь часов вечера. С завтраками же и с чаями, и кофеями приходилось волей-неволей мириться, но ко времени обеда, если не было срочной работы, я старался исчезать. По распоряжению хозяйки, мне накрывали в кабинете или в соседней комнате, причем экономка всегда приходила наблюдать, так ли накрыто, все ли подано…

В то лето, спасаясь от тифлисской духоты, на Манглис приехала семья главнокомандующего и жила в обширном доме полкового командира. Мне только раз удалось видеть старую баронессу Розен. Это была очень гордая, величавая женщина, презрительно относившаяся ко всему, что стояло ниже ее. Она находилась в большой дружбе со своим зятем и во многом, как говорили, вдохновляла его, доказывая, что нужно ковать железо пока горячо, т. е. пользоваться влиятельным родством.

Однажды в кабинет, где я работал за особым столом, вошла старая баронесса, что-то горячо доказывавшая князю. Как надлежало исправному солдатику, я вытянулся в струнку. Князь обратил внимание своей belle mere на присутствие постороннего, тогда баронесса перешла на французский язык. Князь вместо ответа обратился ко мне громко с фразой:

– Roukewitch, vous etes libre a l’instant. Revenez, je vous prie, vers six heures… (Рукевич, вы свободны. Вернитесь, пожалуйста, к шести часам).

Уходя, я видел, как баронесса провожала меня недоброжелательным взглядом сквозь лорнетку. Больше в кабинет она не заглядывала, но зато молодая баронесса, сестра Лидии Григорьевны, если не ошибаюсь, Прасковья Григорьевна, стала под всякими предлогами забегать в кабинет, как только выходил князь. Еще подросток, но довольно высокая, стройненькая, крайне подвижная, она не казалась мне красивой, тем более, что уже мое сердце тогда было покорено сестрой одного юнкера, моей будущей женой, но я не считал изменой маленькое заигрывание с полуребенком. Бывало, только затворится дверь в кабинет, я так и жду, что сейчас же раздадутся быстрые шаги и в комнату вбежит, припевая, молоденькая баронесса, конфузливо остановится на пороге и скажет:

– Ах!.. А я думала, что здесь никого нет… Bonjour, m-r Roukewitch… Я здесь оставила мою книгу…

Эти посещения потом участились, разговоры стали продолжительнее, но задаваемые вопросы были иногда очень странные, вроде следующих: «Когда вы воевали с русскими, много русских вы убили?…» или «Правда ли, что ваши все имения и замки конфискованы?» Что мне было отвечать на последний вопрос? Сказать, что никаких замков не было, значило разрушить всю романтическую иллюзию; прямо же лгать не хотелось, и потому я, как некий грек, ответил правду и неправду: «Мои родные были раньше разорены”…

Однажды в отсутствие князя и старших членов семьи Лидия Григорьевна и молодая баронесса вытащили меня в гостиную, где собралось много народа, приезжего из Тифлиса и Петербурга. Одетый в безукоризненно сшитый мундир и собственные (непахучие) сапоги, я мог бы почесть себя франтом, но я именно стеснялся этого солдатского мундира, не подозревая, что именно он-то и делает меня интересным в глазах барышень, согласно эпохе романтично настроенных. Хотя я старался всеми силами не показать своей растерянности, но, помнится, совершенно машинально отвечал на вопросы, наверно, невпопад; потом я несколько обошелся, играл в какие-то игры, ел что-то сладкое, под конец вечера, когда большинство гостей разъехалось, даже играл на фисгармонии (Когда я жил на Волыни, я дружил с одним старым, очень хорошим гармонистом, который выучил меня играть на фисгармонии. Успехи мои были так велики, что одно время я серьезно мечтал о карьере музыканта. Впоследствии я совершенно позабыл игру, как все, чему учился в молодости. – прим. А. Р.).

Кажется, этот мой первый выход в свет не был смешон, по крайней мере, на следующий день посещения молодой баронессы не прекратились, а в кабинет через растворенное окно влетела роза. На рабочем моем столе я каждый день находил какой-нибудь знак внимания. Эти заигрывания смешили меня, немного льстили моему самолюбию, но, конечно, не могли увлечь, оставаясь в пределах невинного кокетства.

Тяжело мне вспомнить, как много лет спустя в прогремевшем скандальном процессе я узнал в лице его печальной героини, игуменьи Митрофании, мою давнюю знакомую маленькую баронессу Розен. Говорят, она жила в ссылке в Ставропольском женском монастыре. Бывая часто по делам службы в этом городе, я не имел духу напомнить ей о существовании того солдатика, который был некогда свидетелем ее первого и, быть может, наиболее бескорыстного душевного порыва…

IV

Интрига против барона Розена. – Князь Чернышев, акционер нухинского шелкозаводства. – Розыск сенатора Гана. – Приезд государя Николая Павловича на Кавказ в 1837 году. – Доклад Гана. – Дознание князя Васильчикова. – Развод 9-го октября на Мадатовской площади в Тифлисе. – Участь князя Дадиани. – Перемены и увольнения. – Уход барона Розена. – Столкновение моё со старшим писарем. – Переход в строй. – Генерал Симборский.

В 1837 году на Кавказ приезжал государь Николай Павлович, и тогда же произошла катастрофа с князем Дадиани, завершившая его, так блестяще начатую карьеру. Весь сыр-бор, как известно, загорелся вследствие доноса, поданного государю сенатором бароном Ганом, но не всем известна причина такого усердия со стороны последнего. В семье Розена и Дадиани об этом говорили совершенно открыто.

Ещё до приезда на Кавказ барона Розена, князь Чернышёв, тогдашний военный министр, пользовавшийся при дворе большой силой, сделался одним из главных акционеров компании шелкозаводства в Нухе (Н. – бывшая столица Шекинского ханства, потом – уездный город Елизаветпольской губ. – прим. ред.).

Светлейший князь Александр Иванович Чернышёв

Когда Розен прибыл на Кавказ, князь Чернышёв, чтобы расширить своё предприятие и увеличить дивиденд компании, попросил у барона каких-то особых льгот и в том же духе предложил ему видное участие в деле. Честнейший и благороднейший барон Розен крайне возмутился этим предложением и в довольно резкой форме отказал в личном участии и в покровительстве. Всесильный баловень судьбы, конечно, не мог простить подобной обиды и затаил злобу. Счастие ему благоприятствовало. Агенты шелкозаводственной компании, описывая кавказские дела, довели, между прочим, до его сведения о действиях зятя главнокомандующего, и на этой почве князь Чернышёв основал свою месть.

В то время на Кавказе вводилось гражданское управление особой комиссией, назначенной из Петербурга, председателем которой состоял сенатор Ган, мечтавший, как тогда говорили, перейти в военное ведомство и стать во главе управления краем. Князь Чернышёв поддерживал барона Гана в его честолюбивых замыслах, и они вместе выработали план похода против Розена, начав со слабого места– с Дадиани. Сенатор Ган взялся за дело и, приехав на Кавказ, поручил одному из своих чиновников, надворному советнику Базилик), негласно поселиться на Манглисе и выведать всё то, что могло служить к обвинению Дадиани. Из нас, живших в то время в слободе, никто и не подозревал о пребывании здесь соглядатая. На основании добытых таким путём сведений, барон Ган составил докладную записку, которую и вручил лично государю вскоре по его приезде в Тифлис. Николай Павлович, как известно, не любивший доносов, очень холодно встретил это служебное усердие и, окинув брезгливым взглядом доклад, передал его тут же находившемуся барону Розену, которого очень ценил и любил.

– Прочти, Григорий Владимирович, эту записку и, если правда то, что в ней говорится, взыщи с Дадиани своей властью…

Барон Розен, сам далёкий от какой-либо корысти, верил в порядочность своего зятя, а потому, вернувшись домой и застав всю семью за чаем, передал записку зятю, сказав:

– Его величеству подан на тебя донос, Александр Леонтьевич. Конечно, я понимаю, что главная интрига направлена на меня, но эта записка касается лично твоих дел, а потому скажи мне откровенно, насколько ты признаёшь себя виновным во всём, здесь изложенном. Имей в виду, государь был так милостив, что предоставил мне лично разобраться в этом деле.

Для князя в эту минуту представлялся превосходный случай выйти с честью из трудного положения и откровенным сознанием облегчить положение тестя и своё собственное, но на беду явились дамы, особенно старая баронесса, которая лучше других знала истину, тем не менее горячо стала доказывать ложность доноса, имевшего подкладкой чернышёвскую интригу и тому подобное. Слабовольный князь не обладал достаточным мужеством признаться в своих прегрешениях и самым решительным образом отперся от всех взводимых обвинений:

– Неужели же эти цифры представляют сплошную выдумку?.. Смотри, князь, как бы хуже не было, – ведь государь шутить не любит, – сказал барон Розен.

Но Дадиани продолжал упорно стоять на своём. Барон тотчас же вернулся к государю и доложил, что Дадиани не признаёт себя виновным. Николай Павлович ничего не сказал на это, но, по всей вероятности, у него уже было составлено своё убеждение. Весьма возможно, что следующий эпизод, о котором все тогда говорили, случился в действительности.

Как известно, государь, подъезжая к Тифлису, очень утомился крайне медленной ездой по грязным и плохим дорогам, а потому пересел на лошадь и в сопровождении лишь одного казака поехал прямиком через Кодинское поле. Тут, говорили, попался государю какой-то человек, пасший небольшой гурт скота и не имевший обычного вида туземных пастухов с их характерными конусообразными бараньими шапками. При виде проезжающего офицера человек этот ещё издали вытянулся в струнку и снял шапку, по тогдашнему отдавая честь офицеру. Государь подъехал и спросил, кто он такой.

– Солдат такой-то роты Эриванского полка, ваше благородие.

– Что ты здесь делаешь?

– Пасу порционную скотину, ваше благородие…

Государь затем задал ещё несколько вопросов и отъехал, произнеся вслух: «И такого бравого молодца вдруг сделали пастухом»…

Весьма возможно, что подобный случай был в действительности. Но помимо этого до Николая Павловича дошёл слух о другом флигель-адъютанте, командире Грузинского полка той же гренадерской бригады графе Оппермане, который занялся содержанием почтового тракта между Гори и Тифлисом. Если это и не составляло преступления, то во всяком случае указывало на известное стремление к наживе, которому предались на Кавказе даже самые видные и высшие чины.

Когда барон Розен принёс отрицательный ответ князя Дадиани, государь, молча, принял обратно доклад Гана и в тот же вечер на балу грузинского дворянства подозвал к себе флигель-адъютанта князя Васильчикова, передал ему доклад и приказал немедленно ехать верхом на Манглис и произвести дознание. Дадиани всё время со страхом следивший за действиями государя, догадался, в чём дело, и, в свою очередь, приказал бывшему тут же своему адъютанту 3-ву скакать что есть духу в штаб-квартиру и распустить все команды, раздать людям сколько успеет денег и вообще по возможности скрыть следы неправильного хозяйничанья.

И вот началась бешеная скачка… Князь Васильчиков быстро подвигался рысью по наезженной дороге, а 3-в мчался сломя голову, на своём белом чистокровном арабе, сокращая путь всеми возможными способами. Кто видел эту дорогу теперь, тот может себе представить, что такое она представляла в то время, когда на ней не было шоссе, мостов, разработанных подъёмов и спусков. Скакать по ним в тёмную ночь можно считать выдающимся спортсменским подвигом со стороны 3-ва. Хотя и то сказать, что он спасал также и свою шкуру…

Задолго до приезда государева посланца прискакал 3-в в Манглис и успел распустить все команды, но, конечно, не всем успел раздать деньги и переодеть в приличную одежду.

Князь Васильчиков подъехал прямо к казармам и потребовал у дежурного офицера вывести всех людей, находящихся в тот момент в штаб-квартире. В эту минуту появился 3-в.

– Вы как тут очутились, когда я вас только что на балу видел? – спросил удивлённый князь.

– По приказанию его светлости приехал верхом, ваше сиятельство… – ответил 3-в, и с той поры эта ссылка на приказания его светлости фигурировала в ответах этого господина, невзирая на то, что он же сам был душою всех этих начинаний.

Мигом по Манглису пронеслась весть о приезде царского адъютанта, и поднялась невероятная кутерьма, – всё население, невзирая на ранний час, устремилось на площадь… Она скоро вся покрылась группами сельчан и полковых дам, на этот раз невероятно скоро одевшихся в свои самые великолепные платья. Даже священник прибыл в церковь, облачился в новые ризы и хотел начать перезвон, но мои знакомые, угадавшие в происходившем, явление, совсем не требовавшее торжественного благовеста, отговорили.

А тем временем перед казармами выстроились более шестисот человек каких-то нищих оборванцев, не имеющих даже отдалённого сходства с воинскими чинами. Князь Васильчиков всех обошёл, самым добросовестным образом спрашивая фамилию, какой роты, в какой команде состоял, когда получал казённое довольствие и т. п. На эти вопросы получались ответы: «при верблюдах, при волах, на княжьем пчельнике, у полкового маркитанта, на винокуренном заводе» и т. д. Жалования же, оказалось, не получали кто одну треть, кто целый год…

Записав все ответы, князь Васильчиков с удивительной выносливостью сел снова на коня и рысью направился обратно в Тифлис. В этот самый момент княжеские транспортные животные: буйволы, волы, верблюды, оставленные без присмотра, разбрелись по слободе и оглашали воздух мычанием, рёвом, фырканьем.

– Вот и скотина даже заявляет претензию… – сказал шутливо князь.

Тифлис, XIX век

Государь, получив подтверждение обвинений Дадиани, отложил свой суд до следующего дня. 9-го октября с утра происходил смотр кавалерийских частей за Курой, а в двенадцать часов назначен был «развод с церемонией», то есть смена караулов от частей Грузинского и Эриванского полков. В то время разводы производились на Мадатовской площади, где ныне разбит нижний Александровский сад.

В период царского объезда по Кавказу наш полк был в разбросе. 1-й батальон нёс караульную службу в Тифлисе, 2-й стоял на турецкой границе в Гумрах (Александрополе), 3-й – в Сураме на дорожных работах, на Манглисе остальные части и команды. Конечно, в виду царского смотра, некоторые команды, работавшие в княжеских хозяйственных отделах, были значительно сокращены, но далеко не все. Для увеличения строевого состава из Сурама была вытребована егерская, кажется, 11-я рота. И я, как унтер-офицер, во время караулов был откомандирован от канцелярии в 4-ю роту Весь последний месяц нас муштровали на всякие лады, и мы быстро достигли совершенства.

В день девятого октября нам предстояло сменить грузинцев с караула в присутствии самого государя. Можно себе представить, как нас вышколили на этом. Помню этот знаменитый день, который, не смотря на осень, выдался жарким, душным, словно в ожидании грозы. Начальство было в каком-то лихорадочном состоянии, делало распоряжения, сейчас же их отменяло; нервность передалась солдатам, тоже без толку суетившимся. С раннего утра нас одели в парадную форму, потом в походную и уж потом в караульную, составлявшую смесь из первых двух. Обедали рано, кое-как, и задолго до полдня были уже на месте. Затянутые в новые мундиры и амуницию, мы не смели ни сесть, ни нагнуться, а первая шеренга гренадер с их густо нафабренными усами и бакенбардами не смела улыбаться, даже говорить. Но хуже всего было то, что мы стояли в рядах и не могли отойти в сторону. Только, когда с некоторыми сделалось дурно, начальство смиловалось и скомандовало: «Ружья составь, стоять вольно, оправиться!..» Моментально все боковые улицы покрылись облегчающимися солдатами, к великому недовольству глазевшей публики. Но до того ли было помертвевшим от невыносимых страданий солдатам. После новой команды: «По местам!», началась лихорадочная чистка, затем бесконечное равнение по линии и по рядам, что вместе с хождением журавлиным шагом считалось тогда основой военного учения.

Но вот послышались какие-то сигналы, толпа тревожно зашевелилась, и как-то чувствовалось, что всеми овладел тот почти панический страх, который всегда внушал Николай Павлович. Ни радостных криков «ура», сопровождающие теперешние выезды царские, ни звуков торжественного гимна, ничего не раздавалось… Многотысячная толпа, стоявшая на площади, и осыпавшая плоские крыши всех окружающих домов, молчала, как мёртвая, и только доносился до нас топот скачущего почётного конвоя из грузинских дворян в их расшитых малинового бархата с золотом кафтанах и жёлтых сапогах… Государь подъехал не верхом, как писали некоторые, а в коляске с каким-то генералом, а сзади в другой ехал барон Розен.

После рапорта командующего парадом, Николай Павлович прошёлся по рядам, здороваясь с каждой частью отдельно. Затем начался самый развод. Я ушёл со сменой на главную гауптвахту. Наши, оставшиеся в строю, потом рассказывали, что государь остановился перед фронтом Эриванского полка, вызвал всех штаб– и обер-офицеров, грозно осмотрелся и позвал своим могучим голосом;

– Полковник князь Дадиани!..

Началось оглядывание, шопотливые переговаривания… Князь всё время находился здесь и распоряжался, но перед самым приездом государя сказался больным и уехал домой… Кто-то из свиты доложил об этом государю, который резко приказал:

– Привести его…

Генерал Вальховский, начальник штаба, сел на первые попавшиеся дрожки и полетел за князем, городская квартира которого находилась тут же на площади, в доме Шемир-хана, татарского переводчика при командующем войсками. Государь, видимо, сам взволнованный, ходил вдоль фронта, ни с кем не разговаривая… Кругом была мёртвая тишина, и все с затаённым дыханием ждали надвигающейся бури… Минут через десять генерал Вальховский вернулся с бледным, сразу осунувшимся князем Дадиани.

Всем современникам известен тот суровый взгляд, которым в гневе окидывал виновных Николай Павлович, а потому надо удивляться, с каким самообладанием князь Дадиани подошёл твёрдым шагом к государю, держа два пальца у головного убора. Только на лице не было ни кровинки. Что затем говорил Николай Павлович, никто из моих свидетелей не помнил точно, к ним доносились лишь отдельные слова: «…доблестный полк… свинопасы… верблюды… пастухи… оборванцы… торгаши… мои адъютанты… обманул моё доверие… Ты не достоин носить аксельбанты… Снять их!» Генерал Брайко, к которому относилось это приказание, трясущимися руками начал расстегивать пуговицы на мундире Дадиани, но долго не мог справиться… Наконец государь потерял терпение, подошёл и сам сорвал аксельбант с погоном… Старик барон Розен в это время стоял в стороне, опершись руками на саблю, и сурово смотрел в землю. Государь понял душевное состояние этого достойного, очевидно глубоко страдавшего в эту минуту человека. Николай Павлович оглянулся, словно искал кого-то, и громко вызвал: «Розен!..»

Тут произошёл эпизод, потом на разные лады комментировавшийся и давший повод к массе ложных слухов. Благодаря созвучию слов, многим послышалось, будто государь потребовал розог, и по рядам публики пронёсся гул… Ужас ли это был, или невольный ропот перед подобной публичной расправой с представителем одной из самых аристократических грузинских фамилий?..» Но это был только миг…

Государь подошёл к барону Розену, обнял его левой рукой и ещё раз громко вызвал:

– Поручик барон Розен?..

После минутного колебания молодой человек, старший сын главнокомандующего, вышел вперёд.

– Как я умею карать, так умею и миловать… – сказал государь, – поздравляю тебя моим флигель-адъютантом!..

Старик Розен склонился на плечо государя и заплакал…

Ф. Крюгер. Портрет Николая I

Могла ли награда сына возместить ему позор зятя?.. А что должна была переживать в эту минуту семья барона и князя, смотревшая на эту картину с балкона дома?.. Но сейчас же всё потекло своим обычным течением. Развод продолжался, и войска стали проходить перед государем церемониальным маршем, под бодрящие звуки музыки…

Рассказывали тогда, что семья барона Розена удивительно бездушно отнеслась к этому эпизоду… Будто на балу в тот же вечер сама княгиня Дадиани беззаботно танцевала и смеялась, словно ничего трагического не произошло… А между тем муж её в это время летел на курьерских в сопровождении фельдъегеря в Бобруйск…

Могу на это сказать одно, что если и был такой факт, что княгиня Дадиани присутствовала на балу и, может быть, улыбалась даже, то это она делала под деспотическим влиянием матери, которая всеми силами хотела показать непричастность семьи Розенов к Дадиани. Это был известный тактический приём, светский такт, не совсем понятный простым смертным. Зная же Лидию Григорьевну, как в высшей степени добрую, отзывчивую на всё хорошее женщину, я убеждён, что за этими улыбками скрывалось глубочайшее горе… Несомненно, то же переживал и старый барон, вдобавок ещё утративший веру в человека…

Но история этим не окончилась. Над действиями Дадиани было назначено следствие, порученное полковнику Катенину, двоюродному брату Катенина, недавно сосланного в Кизляр. Следствие самое строгое, можно даже сказать пристрастное, велось при помощи аудитора, военного чиновника, исполнявшего в то время все военные функции. Оно тянулось в течение почти двух месяцев, и весь следственный материал был затем послан в Ббруйск, где и состоялся суд над Дадиани. Он был приговорён к лишению чинов, орденов, княжеского звания и к ссылке в Вятку, но, по особому ходатайству генерала Ермолова, ссылка эта отменена и Дадиани разрешено жительство в подмосковной деревне. Только в коронацию императора Александра Николаевича последовала полная амнистия, с возвращением чинов и дворянства.

Но, кроме самого князя, пострадали и другие лица. За недостаточный досмотр уволен был в отставку командир кавказской резервной гренадерской бригады генерал Гессе, которого все искренно жалели, как добрейшего и прекрасного боевого генерала, пострадавшего совершенно напрасно: он первый боролся с непорядками, но ничего не мог сделать с кавказской камарильей.

История с Дадиани вообще имела широкие последствия и даже отразилась на самом бароне Розене. Вот что мне рассказывал барон Александр Евстафьевич Врангель, с которым впоследствии я довольно близко познакомился у его однофамильца, нашего полкового командира, принявшего полк после Дадиани.

Барон Врангель, тоже генерал-адъютант, состоял при Розене, а потому знал подробно все обстоятельства ухода его личного друга. Известно, что путешествие Николая Павловича по Кавказу сопровождалось массой мелких неудач, портивших впечатление поездки, и государь всё время находился в скверном расположении духа. Приписывая это настроение недовольству кавказскими порядками, барон Розен под конец путешествия хотел выяснить своё положение и обратился для этого за советом к своему другу генералу-адъютанту графу Орлову, находившемуся в свите государя. Граф, как истинно придворный человек, зорко следивший за барометром настроений и притом давно перешедший в Чернышевский лагерь, ехидно посоветовал:

– А ты, барон лучше всего позондируй почву, – попросись в отставку. Государь тебя так любит, что, новерно, будет тебя отговаривать и даже даст награду…

Барон, не подозревая интриги, так и сделал. И каково же было его удивление, когда государь, нахмурившись, сказал:

– А я думал, что ты мне ещё послужишь… Впрочем, как хочешь… Хорошо, подавай!..

Барон только тогда понял, что попал в ловко расставленную ловушку, но было уже поздно. Через несколько месяцев его перевели в один из департаментов Сената в Москве, а главнокомандующим назначен был генерал Головин, по имени которого названа главная улица Тифлиса «Головинским проспектом».

Как же на все эти события смотрели низы, те самые низы, к мнению которых никто никогда не прислушивается, но которые, могу сказать утвердительно, редко ошибаются в своих суждениях?..

Я говорю о солдатах и солдатах именно того времени, обречённых носить военный мундир всю жизнь до «истощения сил»… Напрасно думают, что суровой дисциплиной в них были вытравлены и ум, и воля. Они прекрасно сознавали значение дисциплины, которая, по их мнению, нужна для военных целей, для объединения массы и подчинения её воле одного человека, но свои суждения, свой здравый русский ум они оставляли свободными… Редкое событие не оценивалось ими с той или иной точки зрения и почти всегда верно и разумно. Действия начальников, их характеристики, даже события внутренней и внешней политики обсуждались ими в оригинальных, зачастую безграмотных выражениях, но всегда строго логично и разумно… Во всю мою продолжительную службу я никогда не брезгал мнением солдат и любил беседовать с ними и вообще с простым людом… И как часто, подавив моё самолюбие, мне приходилось соглашаться с ними…

В дадиановском эпизоде солдаты тоже высказали очень своеобразное мнение. Вот что говорил Клинишенко, этот замечательный выразитель суждений солдатских масс:

– Конечно, если бы царю было угодно его просто наказать, так он бы наслал своих судьев и те разобрали бы дело и засудили там кого следует, но царская воля была, значит, такова, чтобы показать всем этим азиатам, что самый их первеющий князь ничего не значит, особливо, когда проштрафился…

Я сам готов видеть в подобном публичном лишении чести преднамеренное желание государя Николая Павловича ослабить значение местных знатных родов…

Не раз мне приходилось в жизни видеть катастрофы, постигавшие иногда сильных людей, и наблюдать при том, как из бешеной сатурналии, подымавшейся вокруг, подлые и низкие душонки, только что облагодетельствованные, превращались в открытых врагов и старались придавить павших еще сильнее, сделать боль ещё чувствительнее…

Когда пал князь Дадиани, и прошёл слух о принятой отставке барона Розена, общество сразу отшатнулось от этих семей, и грустно мне было видеть, как, например, приехавшая на Манглис княгиня Лидия Григорьевна Дадиани рыдала от обиды, нанесённой ей теми «друзьями», которые ещё накануне, как счастья добивались её внимания. Некоторые дамы, обивавшие раньше княжеские пороги, чтобы хоть как-нибудь лизнуть сладостей большого света, теперь отвёртывались. «Скажи, что дома нет», кричали они денщикам, когда те докладывали им о приезде княгини с прощальным визитом. И она это слышала. Мне, самому незначительному из окружающих, приходилось ей говорить слова утешения. Но что мог я ей сказать, кроме самых банальных фраз, да и какой вес они могли иметь в устах такого маленького человека?..

Даже в солдатской среде приходилось наблюдать почти те же явления. Люди первого батальона, может быть, несколько лучше подобранные, почти поголовно отказались от всяких претензий и жалоб, остальным же поручик 3-в, по требованию председателя комиссии полковника Катенина, раздал более 23-х тысяч, а писаря, эти аристократы среди нижних чинов и баловни начальствующих лиц, почему-то особенно радовались падению князя и что-то строчили, шныряли всюду, собирая всякую грязь и неся её к ничем не брезговавшей следственной комиссии.

Писарская команда, вообще говоря, ставится в полках в особое привилегированное положение. Служба их значительно легче, а вознаграждаются они больше. В нашем полку поручик 3-в, близкий человек к Дадиани, очень баловал писарей, предоставляя им много льгот, устраивая им праздники, даже балы, на которые стекался весь цвет поселенских красавиц.

И чего бы, казалось, роптать писарям, но они стали чуть ли не во главе недовольных. Этим особенно выдавался старший писарь с бугристым носом. В «смутное время», наступившее после октябрьской катастрофы, он почувствовал ослабление власти над собой и проявил себя в истинном свете. Много он поднял со дна мути. В подражание ему и другие писаря тоже увлеклись, и канцелярия сделалась очагом, откуда зарождалась оппозиция. Среди солдат произошло несколько случаев нарушения дисциплины, и подполковник Далии, временно командовавший полком, вынужден был отдать некоторых под суд. Пострадали, конечно, пешки, а зачинщики уцелели. До сих пор моё положение среди канцелярских служащих было особое. Я пользовался свободой, уходил, когда хотел, никого не спрашиваясь, разумеется, не в ущерб службе, к которой относился всегда с педантической аккуратностью. Помещался я в отдельной каморке возле архива и обставился по возможности уютно, к чему меня всегда влекло. Имел я, между прочим, самовар – роскошь по тому времени, гитару, на которой сам никогда не выучился играть, и даже хоросанский ковер, подарок одного юнкера Аксенова, о котором я скажу несколько дальше. Работа у князя предоставила мне ещё больше свободы, но все эти льготы ни в ком никогда не возбуждали зависти, словно они считались в порядке вещей, а я не зазнавался, держался со всеми ровно, и мне платили теми же хорошими отношениями, иногда даже оказывая некоторое особое внимание. Так, я вспоминаю, что 23-июля, в день моих именин, мне вдруг поднесли пирог, заказанный всеми писарями в слободке в складчину. В другой раз было большое ликование по поводу моего производства в унтер-офицеры. В обоих случаях я вынужден был раскошелиться и выставить несколько тунг кахетинского вина, благо оно было в то время баснословно дёшево. Что-то около трёх копеек бутылка…

Но вдруг я начал замечать перемену ко мне, проявлявшуюся сначала в мелочах, а потом и в более крупном. Писарь с бугристым носом, фамилию которого я даже не хочу вспоминать, стал проделывать разные эксперименты своей власти надо мной, хотя ею он вовсе не был облечён, находясь в хозяйственном отделении, тогда как я был в строевом.

Много досадных минут причинил мне этот пропойца, пользовавшийся каждым случаем, чтобы чем-нибудь меня задеть или уязвить. Мне и смешно было, и иной раз досадно. Помню, как-то раз за обедом я не захотел есть постных щей, довольно-таки отвратительных. Заметив это, он сказал язвительнейшим тоном:

– Что? Небось, это не княжеское бляманже с булочкой?..

Впоследствии мы, офицеры, этим выражением называли всякое замысловатое блюдо.

Увлекаясь всё более и более своей самозваною ролью начальника, а, главным образом, моей безответностью, этот господин начал мне, наконец, грубо делать выговоры за отлучки и грозить «проучить». В чём могла выразиться эта «проучка», я не знал, но всё могло статься с этим привычным алкоголиком, и я начал его положительно бояться. В конце концов разыгралась для меня очень стыдная и скверная история.

В тот самый день, когда из Манглиса выезжала княгиня, всеми покинутая, я счёл моим нравственным долгом откланяться ей и поблагодарить за то внимание, которое я всегда встречал в её доме. Невыразимо грустно мне было смотреть на разорённое пепелище, с пустыми комнатами и всюду валявшимся сором. Княгиня в ожидании экипажа стояла в зале. И тут я рискнул подойти к ней, высказать мою благодарность и от души пожелать ей бодрее перенести ниспосланное ей испытание. Выслушав меня, она облокотилась о притолоку и горько заплакала… Сдержав, наконец, себя, она проговорила:

– Вы единственный, кто мне выразил участие в таких тёплых словах… Как я вам благодарна… Что я могу для вас сделать?…

Я сказал, что мне ничего не надо, и мне довольное доброго пожелания. Она как-то замялась, вдруг достала из своего дорожного мешка пачку ассигнаций и протянула мне, конфузясь.

– Возьмите это… Я знаю, вы бедный. Это поможет вам…

Я вспыхнул до корней волос и пробормотал:

– Пощадите, княгиня!.. Неужели вы полагали, что я пришёл к вам, рассчитывая на получку?

Почувствовав всю неловкость своего поступка, она начала извиняться и протянула мне руку, которую я поцеловал. Но пачка денег неотступно стояла передо мной обидным укором и в ту минуту намного понизила моё настроение.

В отвратительнейшем расположении духа я вернулся к себе и вдруг увидел мою комнату опустевшей, – кровать была вынесена, вещи сложены в кучу. Прибежавший канцелярский вестовой объяснил мне, что старший писарь приказал вынести кровать в общую спальню, а эта комната для чего-то понадобилась. Я угадал в этом новый фортель, имевший целью меня унизить окончательно, и, возмущённый, быстрыми шагами направился в помещение старшего писаря. Он сидел с кем-то за столом в расстёгнутом мундире и, как всегда в последние дни, пьяный. Мне, конечно, следовало бы уйти, но я был слишком возбуждён.

– Это вы приказали вынести мои вещи?… – спросил я, всё ещё сдержанно.

Он меня смерил пьяным, нетвёрдым взглядом и вызывающе проговорил:

– Я… А что?… Не нравится?… Теперь твой протежер тю-тю… Шабаш тебе барином проклаждаться… А то больно зазнался, польская собака!

Тут у меня помертвело в глазах и, не отдавая себе отчёта в том, что я делаю, я подскочил к нему и ударил его, что было духу, по лицу… Обливаясь кровью, он упал со скамьи. Поднялась суматоха, а я ушёл из канцелярии обдумать моё положение, которое грозило принять очень нехороший оборот, потому что обиженный мною, хотя и не был моим прямым начальником, но всё же был старший, а по военным законам мне предстояла весьма суровая кара и лишь в лучшем случае – разжалование и гауптвахта. Теперь приходилось проститься навсегда с надеждой на выслугу в офицеры… Итак. – вечная солдатская шинель, без какой-либо надежды выкарабкаться вперёд… Тоскливо и мерзко было на душе. Куда было пойти? С кем посоветоваться?.. Незаметно я подошёл к помещению моей бывшей роты. По обыкновению меня встретили там радостно, окружили, стали расспрашивать… Подошёл старик-фельдфебель Соколов, если не ошибаюсь, Пётр Павлович, перед которым все почтительно расступились. Вдруг у меня явилась счастливая мысль поведать ему моё горе.

– А я к вам, Петр Павлович, за советом…

Мы с ним пошли в его комнату.

– Не дюже хорошая штука!.. – сказал он, выслушав меня внимательно. – Кляузный он человек, да притом злючий. Одначе попытаюсь. Нужно же выручить своего одночашника. Да я знаю на него одно такое слово, что он у меня вот где – в кулаке сидит… Ты тут, хлопец, побудь у нас, а я схожу до него и расспрошу, будто ничего не знаю, а там понажму на него, чтобы он кляуз не разводил… Своих-то я не больно дам в обиду…

Добрейший старик, которому я годился во внуки, поплёлся на другой конец штаб-квартиры, а я пошёл в роту и там так разболтался, что не заметил, как вернулся Петр Павлович. По его смеющимся глазам я угадал благоприятный исход миссии.

Командир Эриванского полка полковник барон Карл Карлович Врангель

– Ну, хлопец (это было его поговоркой), твоё счастье, – сказал он мне, ласково трепля по плечу. – Супротивник твой боялся, что ты жалиться на него пошёл, и все твои вещи велел положить обратно, как было раньше. А кровь у него завсегда с носа фонтаном бьёт, когда он насосётся кахетинского. Как сбежит она у него немного, так ему просветление выходит, и теперь он шелковый. Очень меня просит, чтобы я тебя уговорил не обижаться. Я пообещал ему… Потеха!.. Оба вы, значит, боялись друг друга…

Не раз я мысленно перекрестился, благодаря Бога за такое благополучное окончание этой некрасивой истории. И теперь мне совестно было глядеть в глаза тому, кого я обидел, хотя и вынужденно.

К вечерней перекличке в роту пришёл ротный командир, и я обратился к нему с просьбой взять меня в роту обратно, причём откровенно рассказал весь этот эпизод и то, как вообще мне противна канцелярия. Знал он меня с хорошей стороны, а потому охотно согласился, и, действительно, через некоторое время меня перевели обратно в роту.

К этому времени в командном составе высших чинов гренадерской резервной бригады произошли перемены. Командиром полка был назначен барон Карл Карлович Врангель, в семье которого я впоследствии встретил самое радушное отношение.

Вместо генерала Гессе командиром бригады был назначен генерал Симборский. Он служил раньше в артиллерии в войсках Западного края, но по каким-то недоразумениям с князем Паскевичем перевёлся на Кавказ и получил пехотную бригаду.

С именем генерала Симборского у меня связаны воспоминания о первых моих боевых успехах, и поэтому я с благодарною памятью отношусь к этому человеку. Очень образованный, добрый, чрезвычайно честный, он, однако, пехотной службы совершенно не знал, и на этой почве про него ходила масса анекдотов.

Рассказывали, например, что он, желая изучить маршировку, солдатскую стойку и ружейные приёмы, заставлял своих ординарцев показывать ему всё это и однажды начал сам проделывать всё одиночное учение.

– Ну, теперь, братец, я сам буду делать, а

ты, братец, командуй… Забудь, понимаешь ли, что я генерал… Думай, что перед тобой стоит рядовой…

– Слушаю, ваше превосходительство… – говорит ординарец и мнётся…

– Да ты не бойся, братец!.. Забудь, что я генерал…

– Слушаю, ваше превосходительство, – отчеканивает унтер-офицер и затем, делая страшные глаза, орёт во всё горло: – Слушай!.. Смир-ноооо!.. Да ты пузо, пузо-то убери, а не то я тебя!..

– Ну, братец, ты в самом деле не того… – прерывает генерал усердного унтера.

– Слушаю, ваше превосходительство!.. Пузики, животики подберите, ваше превосходительство!..

Для изучения строевых учений он заказал необозримое количество деревянных чурок и проделывал с ними всевозможные эволюции с помощью адъютанта. Однажды новый денщик по неведению подпалил печку чурками. Генерал напустился на него:

– Да знаешь ли каналья, что ты сделал?… Ты целую одиннадцатую роту спалил!.. Которги тебе мало за подобное смертоубийство… Пошёл вон, каналья, пока не родишь мне целую роту, не смей показываться…

Денщик ушёл, напилил из доски новых чурок и принёс.

– Родил, ваше превосходительство…

– Ну, то-то же… А то вздумал сжечь роту… Он и бригаду бы всю мою готов сжечь…

Не зная строевого ученья, он смотры производил по записочкам, заранее ему составленных адъютантом, и был при этом в своих требованиях чрезвычайно педантичен и мелочен, очевидно, желая хоть этим прикрыть недостаток знаний.

Смотры Симборского считались истинным наказанием и солдатам, и офицерам. Они назначались очень рано, а усердное начальство собирало солдат ещё раньше, солдаты же начинали свои приготовления к смотру до свету, и в общем люди не спали всю ночь. Являлся генерал Симборский, принимал рапорты от всех начальствующих лиц, затем здоровался и приступал к проверке знаний, для чего вызывал каждого солдата отдельно и проверял стойку, ружейные приёмы, хождение учебным шагом, и т. п., а в это время остальные люди оставались навытяжку в строю. Потом производился опрос претензий, на что Симборский после дадиановского хозяйствования считал необходимым обратить особенное внимание.

И в этой области существовал характерный анекдот. В одной какой-то роте происходил опрос претензий. Генерал ходит в середине круга и по записке опрашивает солдат, которые и без того уже смертельно утомились и ответы их постепенно становятся более вялыми, более сонными.

– Получали ли вы по три фунта хлеба?..

– Получали, ваше превосходительство!..

– Получали ли вы горячую пищу?…

– Получали, ваше превосходительство!..

– Получали ли вы сапожный товар?…

– Получали, ваше превосходительство!..

Генерал замечает механичность ответов и страшно сердится.

– Получали ли вы апельсины?… – спрашивает он со злобой, повысив голос.

– Получали, ваше превосходительство!..

– Получали ли вы ананасы?… – ещё злобнее крикнул генерал.

– Получали, ваше превосходительство!.. – гаркнули солдаты.

– Ах вы негодяи!.. – совершенно освирепел генерал и прогнал всех с плаца.

Se non е ben trovato! (Если это и неправда, то хорошо придумано! – пер. с итал.) можно воскликнуть, но это очень походит на правду, судя по тому, как Симборский из самой простой вещи, например, из смены ординарцев и вестовых, умел делать самую сложную процедуру. Во время приездов генерала Симборского в штаб-квартиру, по его приказанию, на каждодневной утренней смене должны были обязательно присутствовать полковой командир, батальонный и ротный командиры от очередной части, кроме того, дежурные по полку и батальону офицеры. Смена начиналась предварительно ружейными приёмами, потом маршировкой на разные лады и заканчивалась примерной стрельбой, иногда даже холостыми зарядами. После этого происходила уже самая явка должностных нарядов.

Во время одной из таких смен произошёл случай, чуть не окончившийся трагически. Ординарец, выпустив свои три холостых патрона, отошёл в сторону, на его место стал вестовой, совсем ещё молодой солдатик. Трясущимися от страха руками произвел он сложное на двенадцать темпов заряжание, но вместо холостого пыжа, опустил в дуло пулю.

Командир Кавказской гренадерской резервной бригады генерал А.М. Симборский

Он сам же заметил свою оплошность, но не смел заявить об этом грозному начальнику Хотел ли в данном случае генерал Симборский показать свою неустрашимость, или просто проявил недомыслие, непростительное со стороны артиллериста, прекрасно знающего свойства порохов, иногда не совсем сгорающих в стволе ружья, но он, отойдя шагов десять, приказал вестовому целить себе в глаз. После команды «пли!» раздался выстрел, и пуля прожужжала мимо генеральского уха. Можно представить произошедший после этого переполох… Началось следствие, но скоро всем стало ясно, что здесь не было никакого злого умысла, причём виновный доложил, что сам заметил свою ошибку, но понадеялся на промах, который произвёл, сознательно целясь мимо головы. Дисциплина того времени даже не допускала мысли о возможности преступления, и генерал Симборский поверил показанию виновного. Тем не менее все-таки изрядно досталось: ротный командир за недосмотр, а также отделенный и фельдфебель были арестованы, а солдат наказан пятнадцатью ударами розог.

С течением времени этот напускной педантизм и служебное рвение генерала Симборского значительно ослабли, и все в нём видели очень доброго, заботливого о подчинённых начальника. С ним я совершил свои первые боевые шаги.

V

Сборы в поход. – Семья Аксеновых. – Канун выступлений. – Поход. – Туземная милиция. – Посадка 13 апреля. – Спасение от смерти. – Отступление. – Катастрофа с правой колонной. – Занятие аула. – Ночная атака горцев.

Тысяча восемьсот тридцать восьмой год я считаю поворотным в моей жизни. С этого года, начинается моя боевая страда, окончившаяся вместе с последними боевыми выстрелами на Кавказе.

В день Нового года разнеслась радостная весть о предстоящем походе и, по принятому на Кавказе обычаю, у нас в полку началось общее ликование. Да и как было не радоваться?..

В период мирного пребывания штаб-квартирная жизнь шла скучно, монотонно, с утомительными по своей мелочности строевыми занятиями и однообразной караульной службой… Дни проходили одинаково: сегодня, как вчерашний… Книг было мало, газеты были еще большой редкостью… Постепенно всеми начинала овладевать апатия, работа шла вяло…

Но вот проносилась весть о готовящейся экспедиции, и все проснулись… Роты, батальоны загадывали, кому выпадет счастливый жребий идти и, когда вопрос выяснился, оставшиеся искренно завидовали уходящим. Все, словом, рвались в бой… В бою была поэзия, риск, возможность отличия… Бой считался делом, а мирное затишье прозябанием…

Я пережил все эти настроения, пожалуй, в более острой степени, чем все остальные, ибо для меня бой связывался с вопросом «быть или не быть…» В то время жизнь моя усложнилась еще одним обстоятельством, о котором поэты говорят: «Это старая история, но вечно новая…»

Зашел как-то ко мне один юнкер Семен Аксенов, и мы провели с ним весь вечер в дружеской беседе. Посещения юнкера участились, мы сдружились, скоро перешли «на ты», и он меня познакомил со своей семьей, жившей обыкновенно

зимой в Тифлисе, а на лето переезжавшей на Манглис, где у них имелся свой домик.

Семья эта была очень большая, каких в нынешнее время не бывает. Она состояла, помимо родителей, из пяти дочерей и четырех сыновей. Сам старик Аксенов, Гермоген Семенович, служил в инженерных войсках и славился своей безукоризненной честностью. Им выстроено в Тифлисе и других местах много казенных зданий, из которых некоторые стоят до сих пор и поражают всех своей крепостью. Таковы, например, в Тифлисе здание военно-окружного штаба и те дома, в которых и доныне помещаются военно-инженерные дистанции. Может быть, в течение последного времени эти здания и подверглись разным перестройкам, но в середине восьмидесятых годов они еще стояли в своем первоначальном виде.

Вопреки существующему у инженеров обычаю, будь им не в укор сказано, Аксенов не нажился на этих постройках, и большая семья всегда нуждалась, но как-то весело и беспечально переносила лишения. Старику удалось пристроить всех детей, кроме трех старших, вышедших уже из возраста, в институты и корпуса на казенный счет. Они оказались все выдающихся способностей и окончали курсы с шифрами, медалями, а кадеты все были записаны на мраморные доски (Одна из младших дочерей. Анна Гермогеновна шифренница первого выпуска Тифлисского Закавказского института, впоследствии вышла замуж за доктора Адама Федоровича Корша, родного брата В. О. Корша, известного литератора, живущая и поныне в Геленджике, возле Новороссийска. Два ее брата, Дмитрий и Михаил Аксеновы, с отличием окончили инженерное училище, вышли в первый саперный кавказский батальон и при штурме Карса в 1855 году были убиты одной и той же гранатой. – прим. М. Р.). Старший сын Аксенова. Семен Гермогенович, с которым я познакомился, был юнкером Эриванского полка и обучался в полковой школе, учрежденной для дворянских детей, «ищущих офицерского звания», как писалось тогда.

Такие школы в то время основаны были во всех пехотных полках на Кавказе, и они, за отсутствием военных образовательных заведений, главнейшим образом комплектовали офицерский состав. Конечно, курс в них был небольшой и офицерам впоследствии много приходилось трудиться, чтобы не отстать от возрастающих требований времени, но на основании многолетнего моего опыта могу сказать, что из этих офицеров выходили весьма часто очень толковые, распорядительные и храбрые начальники, умевшие внушать доверие солдатам и умевшие умирать на поле брани…

Этот Семен Аксенов впоследствии самообразованием дополнил недостающие знания и мог бы считаться одним из образованных людей своего времени. Его, как отличного строевика, командировали в Петербург в учебный батальон. Там он разработал и написал первый по времени устав «застрельщичьего строя», который был затем введен во всей русской армий и положил начало будущему рассыпному строю. За эту действительно выдающуюся работу Аксенова по высочайшему повелению перевели тем же чином в гвардию, в Семеновский полк. Аксенов, впрочем, недолго оставался на военной службе и потом скоро перевелся в министерство государственных имуществ и умер недавно в чине тайного советника. Но я отвлекся биографией аксеновской семьи. Вернусь к давно прошедшему.

Не все одинаково радушно меня встретили в этой семье. Сам Аксенов, суровый старик, не скрывал своего плохого мнения о поляках, с которыми не раз встречался в своей инженерной деятельности. Много он мне делал упреков по поводу моего участия в польском восстании, называя его просто «бунтом». Чтобы избежать этих очень для меня неприятных разговоров, я приноравливал мои посещения к отсутствию самого Аксенова, и дело шло прекрасно. Я чудно проводил время в этой веселой патриархальной семье, в которой меня всегда встречали, как своего родного. Старшая дочь в это время уже была просватана за одного офицера, выслужившегося из нижних чинов и представлявшего типичный образец «бурбона». На жениховском положении он еще себя сдерживал, но от солдат я знал, как тяжела его рука и насколько он может быть груб. Тем не менее, он очень нравился старику Аксенову, считавшему его простым и честным. Мне же приглянулась вторая, Мария, но я не смел высказывать моего чувства и страдал молча… Однако, помнится мне, в этом страдании я находил своего рода усладу. Вероятно, сердце мне подсказывало, что мое чувство не оставалось без ответа, и только скромность нравов того времени мешала внешнему его проявлению.

Предстоящий поход, с перспективой возможной выслуги, окрылил мои надежды. Возбужденный, настроенный героически, я почти все последние дни проводил у Аксеновых, тем более, что и юнкер Семен Аксенов тоже получил назначение, и это служило нескончаемым материалом для разговоров, предположений, а затем и приготовлений к походному снаряжению. И мне также шились канаусовые рубашки, какие-то сумки, фланелевые фуфайки и т. и…

Канун нашего выступления я, конечно, провел там же и, помню, был очень оживлен и весел, несмотря на завтрашнюю разлуку. Говорил я о своем намерении записаться в охотники, которые всегда идут впереди, и вернуться или «с белым крестом на груди, или там лечь под черным крестом…» Фраза была эта мною очень обдумана и рассчитана на эффект. Действительно, та, для которой все это говорилось, вскочила и убежала; вернулась же она только тогда, когда старушка-мать, по моей просьбе, благословила меня серебряным православным крестиком. Детишки подняли рев, это дало мне возможность не скрывать и моих слез…

Помню хмурое, туманное мартовское утро 1838 года с мелко моросившим дождем… Солдаты первых двух батальонов с подоткнутыми по-походному спереди полами шинелей спешно выбегали из казарм и выстраивались на площади покоем вокруг аналоя. В это время прибежал юнкер Аксенов и передал мне довольно увесистый тючок, сказав:

– Это тебе на поход!.. Сама Маша пекла…

«Сама пекла”… – значит, не спала всю ночь и думала обо мне. Нужно быть в моем положении, чтобы понять, как я был счастлив, не чувствуя себя одиноким на свете… И это сознание окрыляло меня во все время похода. Куда мне было деть этот узел?.. Я догадался его сдать в лазаретный фургон и уж потом вскрыл его на привале. В нем оказались жареные цыплята, булки, чай, сахар, бутылка рому и записочка без подписи: «Буду за вас Бога молить, а вы берегите себя!..».

Смешно и в то же время сладостно мне это писать почти через полвека… А как живо вспоминается тот момент, когда я этот маленький клочок розовой бумаги целовал и прятал на груди вмести с образками и крестиками…

Старик-священник отслужил напутственный молебен, потом окропил нас святой водой. На меня, помню, попала целая струя воды, и я счел это за самое благоприятное предзнаменование. Затем командир поздравил нас с походом, мы ответили единодушным «ура», и двинулись под веселые звуки марша…

Вся штаб-квартира, разумеется, не спала и высыпала на проводы. Уходящих крестили, многие плакали… На крыльце аксеновского дома, мимо которого мы проходили, стояли все, теперь мне казавшиеся близкими, почти родными, и тоже махали платками, крестили и плакали… Как было не свершить чудес храбрости ради таких добрых людей?..

В Тифлисе к нам присоединились два батальона Мингрельского полка, несколько батарей и рота сапер. Дальше мы двинулись по Военно-Имеретинской дороге на Поти, но, не доходя его, переправились через Рион и пошли на Сухуми, где к нам присоединились Гурийская, Мингрельская, Имеретинская дружины, частью верхом, частью пешими.

Это были молодцеватые, щегольски и цветисто разодетые части, перед которыми мы, серые, уже несколько потрепавшиеся в походе, казались совсем замухрышками. И вооружение наше тоже было нехорошее. Правда, многие дружинники имели еще бердыши, секиры, луки со стрелами, но у многих были нарезные, малокалиберные ружья, обладавшие гораздо большей дальностью, чем наши семилинейные, стрелявшие шагов на сто – двести, да и то не каждое. Мы знали, что побережные горцы были большей частью вооружены такими же турецкого или, правильней сказать, английского происхождения ружьями, но мы шли с большим презрением к неприятельскому вооружению, твердо уверенные, что нашему врагу несдобровать против нашего молодца-штыка, а их пуля – дура… Должен откровенно сказать, что тем не менее каждый из нас охотно променял бы свою кочергу на длинную фузею горцев, будь только возможность приделать к ней штык.

Два слова о нашей экспедиции. Она была предпринята повелением самого государя Николая Павловича, который в прошлом году лично объехал все побережье и признал необходимым заложить здесь ряд укреплений, дабы разобщить кавказских горцев от их единоверцев – турок, постоянно снабжавших наших противников оружием, порохом и посылавших через эти порты своих эмиссаров в глубину Кавказских гор для возбуждения горцев к непрестанной борьбе с Россией. Для овладения береговой полосой, от которой по последнему мирному договору Турция, хотя и отказалась, но продолжала фактически господствовать за отсутствием у нас на Черном море сильного военного флота, было назначено два отряда: Северный – для движения от Суджука (нынешний Новороссийск) к югу и наш Южный, направлявшийся от Сухуми, к северу навстречу первому.

В Сухуми нас уже ждали транспорты и конвойные суда, под начальством адмирала Артюхова. Десятого апреля началась посадка войск, а 12-го мы тронулись. Погода вначале стояла великолепная, но в открытом море начало изрядно покачивать, быть может, по морскому и незначительно, но для многих, и в том числе для меня, эти полтора-два дня положительно вычеркнуты из жизни. Я лежал, как пласт, и ко всему в мире относился равнодушно. Помню один момент, когда сознание мое боролось с сумасшедшим желанием броситься через борт, дабы смертью разом прекратить эти невыносимые страдания, но что-то или, вернее, кто-то удержал меня.

13-го апреля с утра на всех судам, поднялась суматоха, обычно предшествующая высадке войск. Начались переклички, расчеты по гребным судам, раздача патронов, сухарей и т. п. Готовясь к бою, люди мылись, переодевались в чистое белье, и не слышно было обычных шуток, прибауток… Я ли привык к морю, или оно стало тише, но я начал приходить в себя и мне постепенно передалось общее оживление. Я делал то же, что и другие, и вызвался в охотники, уверенный, что мучения мои кончатся, как только я ступлю ногами на твердую землю.

Около трех часов мы подошли к Сочи. Невысокий берег тут расступался и образовывал широкую долину, по которой текла горная речка Сочи-Иста, дававшая название всей местности. Правая, южная сторона долины, несколько выступавшая вперед, оканчивалась террасой, на которой среди высоких каштановых и ореховых деревьев белели сакли горского аула. В глубине долины зеленели лесистые горы, а далее за еще более высокими, но уже синими и лиловыми хребтами, ярко сверкали снежные вершины… Эта чудная панорама навсегда запечатлелась в моей памяти (В этом ауле жил убыхский князь Аубла-Ахмет, слывший по всему побережью, как отчаяннейший пират, грабивший и наши крымские и турецкие анатолийские берега. За его небольшой, но чрезвычайно хорошо оснащенной бригантиной наши военные суда очень долго и упорно гонялись и так-таки не могли захватить ее. Горцы, населяющие эту часть побережья, принадлежали к племени убыхов, находившихся под властью князя Берзекова, который пользовался, благодаря своим личным свойствам, громадным авторитетом не только у своих, но и вообще у других горских племен. Это был рыцарь по своему характеру и в тоже время человек большого ума и военных дарований. Он объявил себя открытым врагом России, и все нападения, впоследствии произведенные на наши береговые укрепления, были организованы им, причем он чрезвычайно умело использовал изолированное положение наших опорных пунктов. В конце концов, мы вынужденно покинули занятую линию и, когда ее вновь заняли, то Берзеков не захотел признать нашу власть и, сломленный силой, но не покоренный, гордо покинул свою родину и выселился со всем своим племенем в Турцию. Я, между прочим, слышал, что под эгидой этого благородного представителя убыхского рыцарства воспитывались даже дети владетельного князя Мингрелии Шервашидзе, впоследствии служившие на русской службе. – (прим. А. Ф. Р-ч).

Старик Берзеков дожил до глубокой старости. Сыновья его живут в Турции до сих пор и пользуются большим почетом у турок и большим влиянием среди всех племен бывших кавказских горцев. Старший из Берзековых, может быть, войдет со временем в историю своим классическим ответом кавказским революционерам, которые в 1905 или 1906 году, в угаре революционного возбуждения, послали депутацию турецкому султану с предложением воспользоваться временным ослаблением России и занять своими войсками Кавказ. Соблазн был велик, но страх перед возможностью воздействия великих держав вынудил султана отказаться от прямого участия. Тем не менее он просителям указал на Берзекова, который мог бы поднять своих черкесов и хлынуть всей дикой ордою на Кавказ. Берзеков принял депутатов, выслушал их, но затем дал ответ, полный гордого достоинства: «Я могу не любить Россию, я враг ее, могу воевать с ней, но пользоваться ее временным ослаблением я считаю подлостью…» Впоследствии этот ответ стал известен кавказскому наместнику князю Воронцову, и он написал письмо Берзекову, в котором отметил все рыцарское благородство его ответа. Эти сведения почерпнуты мною из доклада Султан-Гирея «О положении кавказских горцев в Турции», читанном в ноябре 1911 года в «обществе любителей изучения Кубанской области». – (прим. М. Р.).

Вдруг на флагманском судне поднялось несколько флагов, тотчас по всем судам раздались сложные команды, и часть матросов с чисто обезьяньей ловкостью бросилась наверх по снастям убирать паруса, а другая – завозилась у орудий, спешно их заряжая. Между тем корабли перестроились в две, как их называют, «кильватерные» колонны: ближе к берегу, саженях в ста, остановились боевые суда, прикрывая собою линию транспортов. Еще взвились новые флаги, открылись боковые люки, выдвинулись орудия, комендоры навели их, и разом загремели оглушительные выстрелы, потрясшие корабли!.. Сквозь разорвавшиеся клубы дыма мы видели, как гранаты забороздили по террасе, изрывая пыль и камни… В ауле, казавшемся раньше вымершим, поднялось смятение… Видно было, как там забегали женщины в их цветных платьях, как мужчины тащили на себе разный скарб и угоняли скотину. После нового залпа началась частая бомбардировка всей полосы, насколько могли хватать орудия. После подобного обстрела, нам казалось, уж ничего живого не должно было остаться в ауле.

Десант на Кавказском берегу

В это время со стороны, обращенной к морю, спускались лодки, и в них садились войска, назначенные в десант. Впрочем, следовало бы сказать не «садились», а становились, так как мы сбились в кучу посреди лодки, стоя, и жались друг к другу, заботясь лишь о том, чтобы не проткнуть соседей штыком и не выстрелило бы заряженное ружье. Наступила торжественная минута!..

Орудийная стрельба разом смолкла, все ванты судов разукрасились разноцветными флагами, раздались звуки величавого гимна, тогда еще только что введенного и разученного хорами, лодки выплыли из-за прикрывавших кораблей и помчались к берегу…

Много раз потом мне доводилось быть в боях и испытывать душевные подъемы, но никогда я не чувствовал более сильного стремления каким-нибудь необычайным подвигом проявить свою отвагу, как в тот день моего первого боевого крещения… Но этот пыл мне пришлось сдержать, когда я оглянулся кругом и увидел серьезно сосредоточенные лица солдат. Один говорил полушепотом своему соседу: «Так ты, Николаич, коли что случится, мои семь рублей отошли брату Ивану и накажи ему, чтобы он на панихиду больше полтины не тратил, а чтоб остальные на хозяйство пошли…» А другой пожилой солдат, спускаясь с трапа, нашел кусок полотняной тряпки: «Пригодится нащипать корпию…», – сказал он, пряча лоскут в карман. Простота, с которой были сказаны эти фразы, и полное отсутствие рисовки меня поразили… Что значит мой восторженный порыв к показной отваге по сравнению с этим сознательным мужеством?.. Я был храбр, потому что мне хотелось отличиться, и мне в голову не приходила мысль о возможности дурного исхода, а они шли на бой с той же готовностью и спокойно говорили о панихиде, о корпии, нисколько не рисуясь… Мне сделалось стыдно моей экзальтации, и я постарался быть сдержаннее…

Берег у самой воды образовывал низкую, немного повышавшуюся вглубь материка полосу, шириной сажень двадцать-тридцать, по которой во время волнений раскатывались волны. Ближе осаждался мелкий песок, далее галька, а еще далее крупные камни. Разгон волны ограничивался почти отвесной, сажень пять высоты, стеной. Эта стена, то сильно понижавшаяся, то повышавшаяся, и прибойная полоса тянулись вправо и влево, насколько хватал глаз, лишь в этом месте стена расступалась на полверсты, образуя широкую речную долину, по которой текла Сочи, мутившая чистую морскую воду.

Разогнавшиеся лодки врезались в мягкий береговой песок. Сходен некогда было ставить, и мы соскакивали прямо в воду и бежали выстраиваться на берег. После качки земля, казалось, уходила из-под ног, и некоторые падали, хватаясь за камни или воду. Это дало нам несколько минут веселья, тем более, что пока все было благополучно, и неприятель, очевидно, рассеянный нашими выстрелами, не встретил нас огнем.

Высадив первые части, лодки полетели обратно и в несколько рейсов перевезли первый эшелон десанта с горным орудием, но без лошадей.

Мы начали выстраиваться в боевой порядок, который состоял из двух колонн: левая, из двух рот Эриванского полка, должна была наступать в пространство между рекою Сочи и возвышенностью, а затем, завернув левым плечом, занять эту возвышенность с севера; правая, из двух рот Мингрельского карабинерного полка с горным орудием, наступала на ту же возвышенность, пользуясь лесистым оврагом, проходившим южнее. Нас, охотников, распределили по колоннам. Мне довелось идти с мингрельцами. Была еще третья колонна изо всей милиции, под начальством владетельного князя Шервашидзе, но ее не успели еще высадить в тот день.

Вместо того, чтобы немедля повести нас на приступ, нас заставили делать какие-то перестроения, хотя всякому было ясно, как день, что по условиям местности мы вынуждены будем сейчас же нарушить всякое перестроение и вытянуться в кишку по ущелью, которое уже успела разведать часть наших охотников. Самая же главная ошибка состояла в том, что мы упустили благоприятное время, горцы успели опомниться после бомбардировки и уже готовились нанести нам жестокий удар…

Впереди пошли мы, охотники, под начальством старшего унтер-офицера Мингрельского полка, далее следовала полурота, тащившая на лямках горное орудие, под начальством поручика Кавказской гренадерской артиллерийской бригады Евлиева; затем уже шли остальные части колонны.

Что произошло в самой колонне – я узнал потом. А вот что произошло со мной и с человеками двадцатью охотников, ворвавшихся с криком «ура» в аул, обнесенный кругом высоким палисадом из плотно сбитых толстых бревен, местами поваленных при нашей бомбардировке.

Аул был совершенно пусть. Мы обшарили несколько ближайших сакель, полуразрушенных ядрами. Серьезное настроение солдат сейчас же сменилось шутливым, и многие занялись ловлей черкесских кур, с кудахтаньем взлетавших на крыши, а я и один какой-то мингрелец, шедший со мною все время рядом, занялись более важным делом, – отыскали где-то длинный дрюк и начали привязывать к нему желтую тряпицу с узорами… Этим флагом мы хотели возвестить миру наше торжество– взятие неприятельского аула… Но, оказалось, мы рано праздновали победу… Вдруг сзади раздался болезненный крик, потом другой… Я оглянулся и увидел картину, заставляющую меня и до сих пор при воспоминании о ней вздрагивать… Словно из-под земли выросшие человек тридцать горцев бешено сновали между нашими солдатами и молча рубили их шашками и резали кинжалами… Гибель наша была неизбежна, потому что неприятель уже отрезал от нас тропинку, по которой мы поднялись в аул из оврага, а собраться нам в кучу для отпора было уже поздно… Единственный проблеск спасения для нас, еще уцелевших, заключался в отступлении к лицевому фасу, обрывавшемуся к морю пятисаженной стенкой с грудой осыпавшихся острых камней внизу… Мигом сообразив это, я крикнул: «Ребята, ко мне!..» Нас всего четыре человека стали отбегать к обрыву…

– Не стреляй, береги патрон!.. – крикнул еще я, сознавая, что в последних выстрелах в упор оставалось средство удержать натиск; держа ружья наперевес, ежеминутно готовые действовать штыками, мы отходили назад скачками, а на нас отовсюду бежали горцы с их зверски искаженными от злобы лицами… Мы достигли таким образом ограды, почти разрушенной нашей артиллерией.

– Теперь стреляй и кидайся вниз!.. – скомандовал я и, упершись во что-то ногой, приложился и спустил курок в ближайшего ко мне горца, набегавшего на меня… Однако только порох вспыхнул на полке, горец же продолжал бесшумно в своих постолах надвигаться, тогда я пихнул вперед ружьем, почувствовал, как оно воткнулось во что-то мягкое, и тотчас же отдернул его назад, затем оглянулся и ринулся сквозь кусты вниз… Колючки рвали руки, лицо, одежду, и, наконец, я грохнулся в песок… Я имел еще сознание вскочить на ноги и отбежать в сторону, дабы следующий солдат не упал на меня… Тут ко мне подбежало несколько человек, я им стал торопливо объяснять, но затем упал, потеряв сознание… Очнулся под навесом перевязочной палатки; припомнив случившееся, я, полагая себя раненым, боялся шевелиться, чтобы не вызвать боли. Понемногу, двинув рукой, потом ногой, я узнал, что все у меня цело; тогда я вскочил на ноги и без шапки бросился бежать, куда глаза глядят… Скоро я опомнился и пошел искать своих. Тут мне рассказали о катастрофе, постигшей главную нашу колонну.

Как только роты втянулись в узкую тропинку, именно в тот момент, когда я наверху навязывал флаг, думая торжествовать победу, раздались крики: «Алла… алла!» и на наших справа и слева из-за кустов и деревьев ринулось несколько сот горцев. Началась беспорядочная стрельба, потом пошла рукопашная, причем приходилось действовать на обе стороны одному против нескольких… Поручик артиллерийской гренадерской бригады Евлиев успел-таки установить свое орудие и дать картечный выстрел, но был тотчас ранен в ногу. Его подхватил фельдфебель мингрельской роты, но был моментально изрублен вместе с несчастным поручиком.

В это время две роты Эриванского полка, под начальством штабс-капитана Гозиуша и капитана Громова достигли без всяких препятствий северо-восточной окраины аула и остановились, поджидая выхода из ущелья правой колонны… Среди общей тишины к ним вдруг донеслись звуки боя… Не имея категорического приказания на этот счет, капитан Громов не решался двинуться далее, но чувство взаимной выручки верно подсказывало солдатам и их уже не могла сдержать дисциплина: обе роты, как один, ринулись вперед, сквозь чащу кустов… Было, конечно, уже поздно, чтобы предупредить катастрофу, но зато эриванцы заставили прекратить резню; неприятель отхлынул, и мингрельцы могли вынести своих раненых и убитых, тех и других оказалось до двухсот человек и, кроме того, потеряно одно орудие, увезенное горцами во время свалки. Несомненно, в официальных донесениях дело это представлено, как особенно кровопролитное, вследствие подавляющего превосходства неприятеля, упорное сопротивление которого могли одолеть лишь умелые распоряжения и отвага начальников… Но мы, солдаты, пережившие на своей шкуре всю эту «распорядительность», были другого мнения и глубоко сожалели о напрасно погибших…

К вечеру мы совершенно овладели аулом и всей эспланадой. Саперы тотчас же приступили к устройству укрепленного лагеря. Главная задача заключалась в возможно скорейшем обеспечении лагеря от нечаянного нападения. Сумерки только что начали спускаться, когда нас всех снабдили топорами и заставили рубить вековые деревья, чтобы образовать с трех фасов засеку и, кроме того, расчистить впереди местность на ружейный выстрел.

Солдат Эриванец 1848–1850 гг.

Когда наступила темнота, картина совершенно изменилась. Вместо незначительного приморского аула, шесть часов тому назад и не подозревавшего своей будущей участи, выросла довольно значительная крепость с оградой из деревьев и тернов. Посередине раскинулся оживленный лагерь, с веселыми дымящимися кострами. В уцелевших саклях расположилось начальство… Только в юго-восточном отдаленном углу сложенные прямо на землю семьдесят трупов напоминали о недавней драме. Возле тела поручика Евлиева в фонаре теплилась восковая свечка перед походным образком, а с солдатских мундиров, каптенармусы, блюдя казенные интересы, посрезали пуговицы..

Войска на ночь расположились по трем фасам и, кроме того, повсюду выставили пикеты на случай нечаянного нападения. Предосторожность эта оказалась далеко не лишней.

Часов около трех, когда зашла луна, на восточном фасе, занятом нашими эриванцами, часовые услышали треск сухих веток, нарочно разбросанных перед засекой, а затем привычные глаза рассмотрели пригнувшиеся фигуры, которые крались к укреплению. Часовые подали условный знак подчаскам, те сообщили дежурным по частям, находившимся у самой ограды; мигом цепи стрелков заняли всю линию обороны, а позади стали наготове сомкнутые части. Заранее было приказано не стрелять без особого приказания, и солдаты стояли в напряженном состоянии у ограды, а впереди копошилось что-то, какие-то фигуры молча ползли все ближе и ближе и залегали так, что, по рассказам солдат, слышно было тяжелое дыхание… Горцы, видимо, поджидали, пока они не соберутся в большом числе… Но в это время у одного солдата нервы не выдержали, и он выстрелил в смельчака, хотевшего пролезть между сучьями… Мгновенно поднялась стрельба по всей линии. Неприятель, видя себя обнаруженным, вскочил на ноги и с криками «Алла!.. Гяур ran!..» бросился к укреплению. Многие из них тут же пали от выстрелов, другие под ударами штыков. В это время от неизвестной причины загорелась стоявшая несколько позади и в стороне высокая черкесская рига на сваях, в которой горцы сушат обыкновенно свою кукурузу. Пожар разом осветил местность и дал нашим стрелкам хороший прицел. Много тут полегло убыхов жертвами своей безумной отваги.

Интересная и в то же время трогательная сцена разыгралась потом из-за этих трупов. После приступа горцы отхлынули, оставив на месте много тел. При свете разгоревшегося костра нам было видно, как некоторые убитые, лежавшие сначала без движения, потом зашевелились и старались отползти подальше. К ближайшим из них наши солдаты бросились через проходы, желая забрать пленных!.. И вдруг, к удивлению, из-под некоторых мертвецов повыскакивали совершенно здоровые горцы, которые, как оказалось, ползком на своих спинах увозили погибших товарищей… Натолкнувшись в одном месте на подобную парочку, наши солдаты расхохотались самым добродушным образом.

– Ишь ты, гололобые, как ловко придумали!.. Ну, гайда… гайда, кунак!.. – сказал один ефрейтор, шутливо подталкивая попавшегося горца.

Вместо ответа убых выхватил кинжал и пырнул солдата в живот. По счастью, кинжал скользнул по медной бляхе и толстому поясному ремню. Бедному же горцу, ослепленному безумной злобой, пришлось лечь рядом со своим товарищем, а с ним и многим другим…

Наступивший рассвет прекратил бой, и вслед за тем явились парламентеры с просьбой выдать тела. Генерал Симборский разрешил им это, но только не более десяти человек разом, и в то же время на них были наведены заряженные орудия. Когда производилась эта процедура, вся опушка противолежащего леса была усеяна несколькими тысячами горцев, от которых к нам доносилась отборная русская брань. Может быть, это были наши дезертиры какие-нибудь, но, может быть, и горцы, удивительно скоро усваивавшие наш ругательный лексикон.

Присутствовавшие при уносе убитых наши солдаты рассказывали потом, как скорбно глядели на своих павших товарищей пришедшие, какие тяжелые стоны раздавались порою и какой ненавистью разгорались у них лица при взгляде на нас.

Помню я, в одной из групп вечернего бивака я слышал разговор, рисующий взгляды солдат на нашу завоевательную политику. Между солдатами пересказывались впечатления дня, вспоминались эпизоды ночного боя.

– Ну, да и злющий же народец эти убыхи!.. – говорил один. – Как глянет на тебя, ажно перекосится лицо, задрожит весь… Если бы не наведенные на них пушки, так и бросились бы в резню…

– Да, уж ему теперь не попадайся… Озлобел… – вставил другой.

– Ты говоришь «озлобел…» Конечно, озлобеешь!.. – заметил сипловатыми, голосом один знакомый мне нервный, болезненный солдат первого батальона. – Как тут не озлобеть, когда мы пришли сюда и согнали его с места. Может, он тут спокон века живет и досе не знал, над собой верха… Всякий тут озлобеет…

– Оно так-то так… Да все же он должен покориться нашему орлу. Потому у нашего орла крест в лапах, а у него ничего нет, один лишь турецкий месяц, да и тот на ущербе… Где ему спорить с крестом?.. Вся Азия должна безвременно кресту покориться!.. Об этом и в книгах писано…

VI

Участь моих товарищей по атаке 13-го апреля. – Мингрелец Созонтыч. – Закладка Александровского укрепления. – Атака горцев 1840 году. – Подвиг Тренко. – Буря 30-го мая. – Между двух огней. – Награждение меня Георгиевским крестом. – Крепостные работы. – Действия майора Радкевича десятого июля. – Келасури. – Отрядное кладбище. – Возвращение в штаб-квартиры. – Заключение.

Я ничего не сказал об участи моих товарищей по занятию аула, а между тем она представляется довольно интересной. Из всех охотников всего уцелело человек пять, отчасти выздоровевших после поранений, а отчасти затаившихся в кустах. Те же трое, что отступили со мной, не все отделались благополучно. Один был изрублен на самом краю оврага, другому при падении сквозь кусты разорвало колючкой глазное яблоко, и он впоследствии совсем ослеп, а третий сломал себе ногу о камни. Этот третий был солдат Мингрельского полка, с которыми, мы навязали флаг. Позволю себе несколько забежать вперед и рассказать, как иногда случай сводит людей.

Этого мингрельца, лежавшего со сломанной голенью ноги, я часто навещал, пока он лежал в полевом лазарете, и пережитые недавно опасности как будто сближали нас. Потом я потерял его совершенно из вида. Прошло много лет. В 1854 году, в турецкую войну, когда я уже был майором, в сражении под Кюрюк-Дара наш Эриванский полк стоял в резерве, но к нам все-таки долетали неприятельские ядра и пули, то и дело вырывавшие жертвы из сомкнутых рядов. При этом каждый раз раздавалась команда: «Носилки!..», затем «Сомкни ряды!..» чтобы заполнить место только что убитого. Но отойти назад, продвинуться вперед за какое-нибудь укрытие или лечь, чтобы сделать строй менее видным, считалось в то время позорным, почти равносильным проявлению трусости. Вдруг в соседних со мной рядах раздалось: «Ох, батюшки, помираю!..» и кто-то упал головой вперед. Я невольно повернул в ту сторону голову, и в тот самый момент меня словно ожгло по правой стороне лба и сбило папаху. Я поднес руку к голове и, увидев кровь на ладони, разом почувствовал сильнейшую боль и упал без сознания. Не повернись я вправо, пуля, несомненно, пробила бы лоб, а теперь она прошла по касательной, раздробив лишь выступающий угол, носящий у френологов название математической шишки.

На главном перевязочном пункте, при спешной работе, я был докторами сочтен убитым и меня перенесли далеко в сторону, где уже рыли братскую могилу… И я бы, конечно, попал туда, не случись в числе санитаров нашего эриванца, который захотел, но христианскому обычаю, проститься со мной и наклонился дать свой последний напутственный поцелуй, но в это время услышал мой стон… Участливый солдатик бросился к нашему полковому доктору Гурко и, запыхавшись, доложил: «Жив еще человек!.. Стонет!..». Доктор недоверчиво отнесся к словам солдата, но все-таки пошел через все поле, внимательно осмотрел мою рану, смыл губкой кровь, вынул пинцетом некоторые осколки костей и, перевязав за отсутствием под рукою бинтов собственным носовым платком, велел перенести меня в палатку к «живым…» Сам Гурко мне потом рассказывал об этом, причем сознавался, что не верил в мое исцеление, сделал это, чтобы «потом совесть не мучила…»

Вследствие большого количества раненых в этом сражении, нас всех клали вперемешку и потом уже сортировали офицеров и солдат. Когда я очнулся под палаточным навесом, мой сосед обратился ко мне:

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!.. Вот где довелось нам встретиться…

– Здравствуй, братец!.. А ты кто такой?.. – спросил я, не видя говорившего сквозь свои бинты.

– А мы брали вместе Сочу… Помните, еще тряпицу на дреколье навязывали, а потом от черкески вместе в кручу прыгали… Только тогда я сам себе ногу о скалу повредил, а теперь он (т. е. неприятель) мне ее, кажись, совсем попортил…

Таким образом, капризом судьбы мы сведены были через шестнадцать лет, но бедному мингрельцу не повезло и на этот раз: ему отняли ногу ниже колена… Мы с ним были одновременно эвакуированы и поправлялись в одном госпитале около Дилижана, и за все это время сохраняли те приятельские отношения, которые в те времена долгой солдатской службы порою возникали между офицерами и нижними чинами. Когда рана моя совсем зажила, мне прописан был моцион, но у меня страшно кружилась голова. И вот Созонтыч ежедневно приходил ко мне в палату и, поддерживая меня своею сильною правой рукой, водил по поляне, сам ковыляя на своей деревяшке и костыле… При этом он с удивительным тактом умел соблюсти известное чинопочитание и не проявить низкопоклонства. Выписались мы из госпиталя одновременно, я чтобы ехать домой на поправку, а он, чтобы потом уволиться в «чистую», т. е. быть выброшенным за негодностью на все четыре стороны… За долгие дни совместной госпитальной жизни я успел полюбить этого честного, разумного Созонтыча, потому предложил ему пожить у меня, намереваясь впоследствии подыскать для него какое-нибудь подходящее место. Но он отказался от моей помощи.

– Покорно благодарю за ласку и доброту, ваше высокоблагородье! – сказал он. – Я хуч и без ноги, а не пропаду, потому я дюж работать… Сначала пойду, проведаю своих на родине, а там подамся на Кубань. Мне бы только земли коснуться, а я свое возьму…

И действительно, надежды Сазонтыча осуществились и в гораздо большей степени, чем он мог когда-нибудь мечтать.

Прошло еще лет двадцать пять. В конце семидесятых годов я служил в Кубанской области губернским воинским начальником и по делам службы часто разъезжал по станицам, где стояли команды так называемых «местных войск». Однажды, не доезжая Кавказской станицы, меня застигла вьюга. Ямщик мой сбился с дороги, и все наши усилия были направлены к тому, чтобы отыскать стог сена, дабы притулиться, как говорил ямщик, на время… Но, как на зло, всегда попадающиеся в этом месте стога теперь исчезли куда-то, и наши лошади, проплутав по сугробам, скоро совсем выбились из сил и, наконец, стали… Нас начало заносить… Я-то был в енотовой шубе, но бедный ямщик в своей шубейке, подбитой ветром, сильно заботил меня. Мне пришлось его сажать к себе в сани и прикрывать полами шубы, за лошадей же мы не боялись, потому они «привычные…». Вдруг наш коренник заржал, и вслед затем к нам вместе с завыванием ветра донесся слабый звон бубенчика… Мы давай тогда кричать, что есть мочи… Через некоторое время на нас наехал странствующий торговец, кочевавший со своим товаром по станицам. По его рассказам, его пара сытых лошадок никогда не плутает: сами знают дорогу, он и за вожжи не держит. Мы свернули за ним и действительно скоро приехали на чьи-то хутора. Нас встретили по хуторскому обычаю, тогда еще процветавшему, очень радушно, и, отогреваясь за чаем, я узнал от молодых хозяев, что они собственники весьма значительного участка земли и занимаются хлебопашеством и овцеводством. Во время нашего разговора с печи вдруг раздался чей-то возглас, и оттуда стал спешно слезать старик, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

– Ваше превосходительство!.. А ведь я вас признал… Видит Бог, признал… Я такой-то… Помните Сочу, потом Кюрюк-Дару?..

Не могу выразить, как я был радостно поражен… Как два брата, потерявшие друг друга и снова свидевшиеся неожиданно, мы обнялись, старые соратники… И действительно, разве мы не были братья, разве нас не сбратали бывшие бои, не на одних ли полях мы проливали кровь?.. И слезы, самые радостные слезы катились у нас из глаз…

Старику было за семьдесят лет, но как он сохранился, несмотря на отрезанную ногу и все пережитое… Как он все помнил живо, как говорил интересно и какой это оказался умный, тароватый хозяин!.. Когда мы с ним расстались в Тифлисе, он «потяпался» в Россию, но, не пройдя и четверти пути, застрял у линейных казаков, сначала работником, потом арендатором, а потом и собственником порядочного участка земли, баснословно дешево купленного у какого-то офицера. Правду Созонтыч мне говорил, что ему бы только коснуться земли, а он уж своего не упустит… Тут же на Кубани он женился на вдове и имел, кроме пасынков, своих детей и много внуков.

Метель улеглась, а мы все еще сидели и болтали. Расстались мы с чувством большого сожаления, с обещанием, что он непременно посетит меня в Екатеринодаре; но, увы, это была наша последняя встреча, – постом старик простудился и умер, не дождавшись Светлого праздника.

Но какую хорошую семью он создал. Умирая, он сделал словесное распоряжение, чтобы в случае спора из-за дележа имущества между тремя сыновьями и двумя замужними дочерьми они обратились не в суд, а ко мне. «Как решит генерал, так тому и быть”… И мне пришлось туда ехать на место и производить дележ, причем спорящими и недовольными сторонами были собственно зятья, смирившиеся только после того, как я им пригрозил судом, от которого они получили бы лишь по одной четырнадцатой части, а не пятой, как определил старик. Исполняя затем желание покойного, я крестил одну из недавно родившихся внучек.

План александрийского укрепления

Но я далеко забежал вперед, а потому вернусь к моим сочинским воспоминаниям. 21-го апреля, в день рождения императрицы Александры Федоровны, после торжественного молебствия состоялась закладка укрепления, названного Александрийским, затем произведена трассировка, и со следующего дня начались земляные работы. Флотилия же несколько дней как снялась и пошла к Херсону за лесом, заранее приготовленным для побережных укреплений.

Александрийское укрепление было весьма удачно выбрано и не менее удачно построено, но большим недостатком было отсутствие воды, за которой приходилось спускаться вниз к реке, и тут-то нас обыкновенно подстерегали горцы. Генерал Симборский поэтому приказал выслать большую колонну, которая очистила оба берега от леса и возвела на месте водопоя небольшой блокгауз на две роты и два орудия.

Говоря о хорошей постройке Александрийского укрепления, я имел в виду удачную его распланировку и умелое приспособление к местности, что позволяло применить самую упорную оборону. Другие береговые укрепления, одновременно возведенные, были не так хорошо приспособлены, что и доказало будущее. В 1840 году убыхи и другие горские племена, собравшись в громадном числе, совершили почти одновременное нападение на все побережные крепости и некоторые им удалось взять. Тогда-то знаменитые Архип Осипов и штабс-капитан Лико совершили свой самоотверженный подвиг, взорвав себя со всеми защитниками Михайловского укрепления, дабы не сдаться позорно врагу. В этом Александрийском укреплении (потом названием Даховским, затем фортом Навагинским и, наконец, получившим свое старое горское название Сочи) произошло не менее трагическое событие, кажется, еще нигде не описанное. Передаю его со слов очевидца, которому я имею право вполне доверять.

Однажды на рассвете горцы, вероятно, вследствие какой-нибудь нашей оплошности, ворвались в укрепление и так внезапно, что захватили в одном из краевых зданий всех офицеров гарнизона, грешным делом в ту ночь подвыпивших. Тут же их горцы и перерезали всех, за исключением одного, если память мне не изменяет, по фамилии Трепко, который случайно не участвовал в общем кутеже… Он первый узнал о вторжении неприятеля и крепость, разбудил криком солдат и с попавшимися под руку людьми с ружьем в руках ринулся на врага. Фехтуясь ружьем направо и налево, он успел переколоть нескольких… Солдаты в одном белье сбегались к месту боя и в несколько минут подняли на штыки около двухсот человек… Отразив первый натиск, Трепко организовал правильную оборону, и все последующие яростные атаки горцев были отбиты… В этом случае умелому распределению сил содействовало прекрасное устройство самой крепости.

В конце мая вернулась флотилия с транспортом леса, но не в добрый час она пришла.

30-го мая ранним утром море было необычайно тихо, в воздухе чувствовалась духота. Все свободные от наряда люди высыпали на берег помогать разгружать лес с пришедших судов. Дубовые брусья и доски, тонувшие в воде, грузились на лодки, а легкие сосновые сбрасывались в море и затем буксировались к берегу. Люди лямками подхватывали их и складывали в штабели. Многие соединили приятное с полезным и, раздевшись нагишом, купаясь в теплой, словно нагретой воде, помогали работе. Мы, несколько человек, стояли на эспланаде и любовались картиною тихого моря и оживленной, веселой деятельностью на берегу. Но вот с запада, т. е. с открытого моря прямо на нас подул и довольно свежий ветерок, и картина начала постепенно меняться. Тихая, зеркальная поверхность местами зарябилась от налетавших порывов ветра, все суда, стоявшие до сих пор в самых разнообразных положениях, повернулись, как по команде, носами к морю. На палубах заметна была какая-то особая деятельность, матросы карабкались по снастям, заскрипели блоки, загремели опускаемые добавочные якоря. Оказалось потом, что судовые барометры начали с утра быстро падать вниз, указывая на приближающуюся бурю, и теперь все готовились к встрече ее. Действительно, часов около девяти на юго-западном горизонте показалась свинцовая, почти черная туча, море разом покрылось зайчиками, и вся мирная, ласкающая взор картина сразу изменилась во что-то грозное, даже страшное… Тучи быстро надвигались, с их нижней стороны в разных местах отделились какие-то жгуты, которые постепенно слились с морем, – это были смерчи; мы их насчитали до пятнадцати штук… А ветер все крепчал, прибой увеличивался, вместе с тревожными командами на судах к нам доносился вой ветра в снастях, что для нас, стоявших на берегу, казалось особенно зловещим… Наблюдая с захватывающим интересом эту картину разыгрывающейся бури, мы не замечали, как начался дождь, который скоро перешел в ливень. Но он нас не разогнал, и мы продолжали стоять под развесистыми каштанами, гнувшимися, как тростники, под напором свирепого шквала… На судах опять что-то опускали, что-то прикрепляли, завозили новые якоря, на некоторых сбрасывали с палубы лес, чтобы облегчить груз… Лес этот волнами гнало к берегу, здесь люди ловили его и веревками оттаскивали подальше от воды…

К полудню, однако, буря разыгралась в такой степени, что у некоторых купеческих кораблей полопались канаты и суда, гонимые ветром и волнами, начали выбрасываться на берег. Делали это они очень ловко, как-то особенно умело становясь наверх волны и затем мягко, без всяких повреждений ложась на песок. В этом весь гарнизон принимал участие, ловя концы веревок, бросаемых с кораблей, и закрепляя их на берегу, чтобы не дать судам отхлынуть вместе с обратной волной.

Мы наскоро пообедали и снова побежали смотреть на ужасную бурю, рокового исхода которой мы даже не подозревали… День к этому времени сгустился настолько, что походил на сумерки. Началась гроза, молния то и дело зигзагом бороздила тучи и ударяла в морскую пучину; оглушительные раскаты грома покрывали рев урагана… Какими жалкими казались эти суденышки среди разыгравшейся грозной стихии и как ничтожны и беспомощны были мы здесь на берегу, несколько тысяч человек, бессильные помочь погибающим…

Фрегат «Варна» и корвет «Месемврия», однако, еще держались, отдав все свои якоря; но к вечеру буря их пересилила, и они подали сигнал: «Не можем держаться, уходим в море!..» Но разве можно было найти спасение в этом кипящем котле?.. Через некоторое время, как эти судна исчезли в темноте, к нам с юга донеслись пушечные выстрелы, а потом и, взвились две-три ракеты… Это суда извещали нас о своей смерти…

Сейчас же были снаряжены два отряда, один под начальством храброго и распорядительного подполковника Резануйлова для спасения людей с «Варны», другой, под начальством не менее отважного майора Антонова – для выручки «Месемврии». Но идти по высокой части лесистого берега, сквозь кусты и колючки, не было возможности, также нельзя было пробираться по низменной береговой полосе, где волны разгуливали до самых скал. Отрядам волей-неволей пришлось ждать рассвета. Нечего и говорить, что люди не спали всю ночь, но чуть забрезжил свет, мы (я тоже вызвался идти охотником) выступили на юг, к чуть видневшейся «Варне».

С великим трудом мы пробирались вдоль берега, прижимаясь к скалам при набегавшей волне и затем быстро перебегая свободные пространства. К довершению бед, главная масса лесу была снесена течением к югу, и теперь бревна и доски, подымаемые волнами, неистово ударялись в берег. Таким образом, нам приходилось еще бороться и с этими таранами. Все-таки мы сравнительно благополучно достигли «Варны», которая счастливо попала на песчаную косу и хорошо села в грунт носом в разрез волны. Тут остался отряд Резануйлова, а майор Антонов пошел дальше. И меня потянуло с последним. Уже совершенно ободняло. Верстах в семи виднелась «Месемврия», жалко перекачивавшаяся с боку на бок от набегавших волн.

До сих пор мы имели дело только с природой, но, когда подошли к месту крушения корвета, вмешались и наши враги. Заметив гибнувшее судно, горцы, всегда зорко следившие за всяким крушением, из которого привыкли извлекать выгоды, стеклись сюда во множестве. Первые матросы, высадившиеся с «Месемврии», попали сейчас же в плен, но наши передовые из воды успели четырех отбить, а остальные, если не ошибаюсь, человек шесть, остались-таки в руках убыхов.

«Крушение русской эскадры на Абхазском берегу у реки Соча 30 мая 1838 г.»

Картина Каменева.

Майор Антонов, подойдя к месту и встреченный выстрелами, выслал две роты, которые с криком «ура» вскарабкались наверх по крутому береговому откосу, выбили горцев штыками, а затем вырубили топорами и тесаками широкую поляну вокруг и тем обезопасили нас с этой стороны. Только после этого мы могли обратить внимание на гибнущее судно, которое застряло саженях в двухстах от берега и держалось пока на двух своих последних якорях, но, очевидно, минуты его были сочтены. Волны сначала перекатывали корвет с боку на бок, а теперь подбрасывали и снова ударили дном о скалистое дно, трюм уже был полон воды. Матросы, как только мы подошли, стали бросаться в воду. Но многие были до такой степени изнурены почти суточной непрерывной борьбой со штормом, что не могли бороться с прибоем, относившим пловцов обратно от берега. На наших глазах таким образом погибло двое.

Я когда-то хорошо плавал и решился помочь слабейшим. Обязав себя захваченной нами сильно просмоленной и смазанной ворванью веревкой, не толще мизинца, я условился с людьми, чтобы они меня тащили, как только подам им знак рукою. Перекрестившись, я бросился в бурун, и меня сразу потянуло в море. Очень тяжело было плыть против волны, особенно с веревкой, сильно тащившей книзу, но вот попался мне матрос, уже наглотавшийся воды и пускавший уже пузыри… Я видел его бессмысленные оловянные глаза и бестолково подымающиеся руки…

Несчастный судорожно было схватился за меня, но я успел увернуться и схватить его за волосы, а там с берега нас потащили… Один был спасен!.. Отдышавшись немного, я снова поплыл и помог еще двум, но на третьем осколок доски сильно повредил мне ногу выше колена, да я наконец уже выбился из сил. Но начало было сделано, моему примеру последовали другие, и дело спасения наладилось.

Корвет, однако, покинули не все. По морским традициям, свято сохранявшимся в морской среде, считалось бы величайшим позором покинуть совершенно корабль. На борту «Месемврии» остался защищать священный Андреевский флаг старший лейтенант Зорин, заменявший больного капитана, кажется, Бутакова, и с ним семь добровольно оставшихся матросов, состарившихся на корвете и считавших его второй своей родиной. В случае крайности, если им не удастся спастись, они решили взорваться…

Мне память в этом случае досадно изменила, и я положительно не помню, какой участи подверглись эти герои, достойные быть занесенными золотыми буквами на страницах истории…

Но наши испытания этим не кончились. Лучше сказать – они только еще начались… Горцы, умело оценив наше трудное положение и полную изолированность от остального отряда, хотели воспользоваться удобным случаем, чтобы уничтожить нас… Они стеклись в громадном числе и переходили от времени до времени в рукопашную. Пришлось верхнее прикрытие усилить еще одной ротой… Чтобы не быть окончательно смятым, майор Антонов, скрепя сердце, решил предоставить судьбе защиту останков «Месемврии» и начать отступление к крепости. В укромном месте солдаты вырыли могилу, в которую уложили восемнадцать трупов убитых и утонувших, верх сравняли под общий уровень, прикрыли пластами дерна, засадили даже кустиками, чтобы сделать место погребения незаметным, наделали для раненых носилок и двинулись обратно. Но положение наше становилось прямо-таки отчаянным: слева – прибой волн, которые, казалось, разошлись еще более прежнего, справа– почти отвесная осыпь, усеянная горцами, и мы принуждены вытянуться узкой лентой почти на версту. К довершению бед, замки наших ружей замокли от брызг, и мы стрелять не могли. По счастью, и у горцев случилось тоже, стрелы же их были не так опасны, поэтому они норовили все больше схватываться в рукопашную, что значительно уравнивало наши шансы.

Истинно говорит пословица: «война родит героев». Так было с нашим поручиком Вознесенским. Крайне некрасивый, смешной, даже с виду, он в обычное время совершенно не внушал к себе доверия, по умный майор Антонов знал, кому поручить дело. Он приказал поручику Вознесенскому прикрыть отряд от этого параллельного преследования, и вот Вознесенский разом вырос как-то, похорошел даже; решительным, громким голосом он начал отдавать команды, и разом все почувствовали над собою умелую руку. В одном опасном месте, где затаились горцы, думая нам устроить бойню, этот молодец с несколькими десятками таких же удальцов выдвинулся вперед, бросился на неприятеля, мигом переколол большую часть, а прочую обратил в бегство и, пропустив отряд, стал сам отходить под натиском наседавшего неприятеля… Но мы продолжали нести потери. Убитых было более пятидесяти, а раненых втрое более… Почти весь отряд превратился в носильщиков. Не доходя с версту до «Варны», к нам вышел отряд Резануйлова, давший нам возможность вздохнуть свободнее.

От души мне было жаль напрасной гибели необыкновенного красавца и прекрасной души молодого человека графа Вацлава Ржевуского. При отступлении он был ранен в колено, и его несли на носилках, сделанных из ружей и шинелей. Я шел рядом с ним, и он, несмотря на страшную боль, а может быть, желая заглушить ее, громко распевал французские песенки, а потом стал мне рассказывать про одно из своих многочисленных любовных приключений, от которых он собственно и бежал на Кавказ… Оставалось еще каких-нибудь сажень сто до совершенно безопасной полосы, как вдруг, вероятно, девятая волна набежала и смыла нас нескольких человек и графа в том числе… Нам всем удалось одолеть отливное течение, а Ржевуского с его разбитым коленом унесло в море. Два матроса бросились за ним и им удалось его вытащить, но уже мертвого… А он будто предчувствовал свой конец, говоря, что боится в жизни только двух вещей: ревнивой женщины и бушующего моря…

Да, тяжелые, незабываемые минуты пришлось нам пережить в этот день 31-го мая!.. В лагере нас встретили, как воскресших. И, правда, нужно почесть за чудо, как мы не погибли все до единого.

Кому горе, кому радость: за это дело я был награжден именным, т. е. по особому представлению, солдатским Георгиевским крестом (№ 72226), – моя первая боевая награда, которою я имел право до некоторой степени гордиться… Кроме того, наряду с другими я получил еще «рубль ассигнациями, чарку вина и фунт рыбы…»

За перенесенные труды отряд майора Антонова был освобожден генералом Симборским на несколько дней от всяких нарядов.

Весь июнь прошел у нас в крепостных работах, причем неприятель бездействовал и даже пытался завести с нами торговые сношения. Внизу между водопойным местом, защищенным блокгаузом, и спуском из крепости была обширная площадь, на которую в известные дни собирались горцы со своими сельскими продуктами и изделиями и горские евреи с мелким товаром.

На этих базарах, называвшихся также майданами, можно было купить превосходные фрукты, культивировавшиеся горцами по лесам на дичках, мед в сотах, местного изделия тканые ковры, копченый сыр, кукурузную муку, разную живность – барашков, молодых бычков, кур, уток, иногда убитого оленя, козла, медведя, а раз убыхи приволокли на лямках кабана. Они, вероятно, думали посмеяться над нами, на самом же деле выгодно его продали. У горских евреев можно было купить хорошего турецкого табаку, ситцу русского и английского изделия, превосходный ром, коньяк и даже некоторые испанские и французские вина. Этот последний товар и табак шли очень ходко.

Но нельзя сказать, чтобы цены стояли очень низкие. Наименьшая ходячая монета была абаз, двадцать копеек, все равно какого бы чекана она ни была, грузинского, русского, турецкого, лишь бы подходящего размера и с рельефным изображением чего-нибудь, и, наконец, «манэт», т. е. рубль. Горцы принимали только серебро и золото, а евреи медь, далее и ассигнации, валюту которых постигли очень скоро. Так как меньшей разменной монеты не было, то сдачи не полагалось, а приходилось приобретать столько предметов, сколько удавалось сторговать на абаз или манэт. Покупаешь, например, курицу, просит абаз, но, конечно, это дорого, а потому сторговываешь две-три курицы на этот абаз. За бутылку рому просит еврей манэт, в конце выторговываешь на манэт несколько бутылок, да еще халвы или большую жменю табаку Фруктов на абаз набирали столько, сколько мог унести один человек и т. п.

Форт Александрия Сочи

Безденежье солдат вынудило некоторых к подделке, но довольно оригинальной, специально для «гололобых», как говорили потом виновные. Нашлись такие ловкачи, которые ухитрились в гипсовых формах вылить из какого-то особого сплава комбинацию из греческой монеты с одной стороны, а с другой из персидской или грузинской; получалась очень красивая монета, которую по блеску и по звону было очень трудно отличить от настоящей, но только она легко ломалась пальцами… Вначале эта фальшивая монета очень шла бойко, но когда обман раскрылся, то разобиженные горцы перестали ездить. Спрошенные о причине, они рассказали, и дело, таким образом, раскрылось. Начальство, чтобы не поощрять подобного рода индустрии между солдатами, порядочно-таки наказало фальшивомонетчиков, если мне помнится, то даже шпицрутенами. Любопытнее всего, что эти фальшивые монеты, курьеза ради, охотно приобретались, как редкость, офицерами и покупались за настоящий абаз и даже дороже. Случайно у меня долго хранилась подобная монетка с разными сторонами. Иногда я шутил с некоторыми нумизматами, предлагая им приобрести редчайшую монету «уникум…».

Оригинальность этого торжища заключалась в его военном, чисто боевом характере. Торговцы приезжали с восточной стороны. Дежурные по базару распределяли их в одну линию, спиной к лесу. Сзади них в двух-трех пунктах становились две-три полуроты, имея ружья в козлах. Между торговцами и покупателями оставлялась шагов пять шириною нейтральная полоса, что-то вроде улицы, по которой ходили базарные дежурные и переводчики из греков. Торг велся через улицу, объяснялись коверканными словами и мимикой, в сложных случаях прибегали к переводчикам. Когда приходили к соглашению, покупатель выходил вперед, брал товар и платил деньгами.

Говоря о переводчиках, мне вспоминается один весьма странный субъект, появившийся как-то с горцами. Его повязка на голове, будто раненой, скорее говорила о желании скрыть лицо. Говорил он по горски очень бойко, по-русски же с деланным акцептом, причем иногда забывал свою роль и переходил на чисто русский говор… Откликался он на имя Гуссейн, солдаты же его прознали Гусейн Иванычем, а потом Гусь Иванычем, а не то просто «гусем лапчатым». Был он, несомненно, очень хорошо грамотен, читал бегло и писал также… Однажды он попросил у солдат черного хлеба, а в другой раз гречневой крупы. То и другое было ему дано с охотой. У убыхов он пользовался большим почетом, а русские на него смотрели с недоверием, даже со страхом, за глаза же говорили с пренебрежением:

Русская эскадра на траверзе форта Александрия

– Беспременно, беглый какой-нибудь… Но мало ли какое могло с ним несчастье приключиться, а беда в том, что он веру их принял, а нашу продал… А все же, поди, по черному хлебцу да по каше, матери нашей, стосковался… Он хоть и перевертень, а все же русского видать…

Евреи вели свою торговлю с целями наживы, горцы же, под предлогом барашка или фруктов, приезжали сам-десят и старались высмотреть что-нибудь для себя полезное. Один из них довольно равнодушно вел торг, а остальные упорно смотрели на крепость и блокгауз и о чем-то все время говорили между собою.

Никто из нас не сомневался в том, что они шпионили и готовились к чему-то. В июле, действительно, их приезды значительно сократились, и возобновились нападения, то на наших дроворубов, то на пасущийся скот. Наконец, они получили из Турции несколько орудий и на одной командующей возвышенности, против нашего восточного фаса, устроили батарею, из которой начали бомбардировку крепости. Но эта попытка вызвала у наших один только смех. Артиллеристы, по-видимому, были очень неважные, снаряды их редко попадали в крепость и еще реже рвались. Под конец у них даже вышли чугунные ядра, коих их заменили каменными, производившими особый гул и свист, за что солдаты их прозвали «черкесскими соловьями». Как ни странно, но этими ядрами, рассыпавшимися при падении в куски, у нас было ушиблено несколько человек.

10-го июля, под начальством майора Радкевича, командира батальона Тифлисского полка, недавно к нам прибывшего, была сформирована колонна для уничтожения этой неприятельской батареи. Я по-прежнему вызвался в охотники.

Отряд выступил еще до рассвета, стараясь окольными путями пробраться к верхней площадке. Нам это почти удалось, так что неприятель нас обнаружил лишь у самой батареи. Скрываться уж было нечего, охотники крикнули «ура», которое подхватил весь отряд, и все плотной массой полезли вверх.

Охотники первые очутились на поляне, и горские артиллеристы, не успевшие зарядить орудия картечью, бросились при нашем появлении наутек. Мы захватили орудия и, усевшись на них верхом, махали фуражками и кричали «ура». Особенно торжествовал одни из разжалованных офицеров, думавший этим вернуть свои утраченные чины. Но пришел какой-то другой офицер, грубо согнал охотников и велел своим людям подхватить орудия на лямки, посредством которых горцы накатывали орудия на место. Эта пушка, как трофей, переходила теперь к этому офицеру, могшему по статуту даже получить георгиевский крест. Интересно знать, получил ли он орден за то орудие, которое он отбил не у неприятеля, а у своих же охотников?.. Другая пушка, подбитая нашими выстрелами, оказалась не на колесах, а на станке, почему майор Радкевич приказал забить ерш в запал и сбросить ее в кручу. Затем отряд прошел еще немного вверх, люди посбирали порядочное количество превосходных фруктов, росших в лесу, а также бортовых сотов, и начали отступление. Тут убыхи попробовали отплатить нам, нападая на арьергард, но потери наши, кажется, были очень незначительны.

Этим закончились боевые действия нашего отряда на берегах реки Сочи-Иста. Вместе с тем окончились и земляные работы в укреплении: валы, батареи, погреба, главнейшие здания. А остальное могло быть достроено самим гарнизоном.

Может быть, именно потому, что в этом Сочи мне пришлось так много пережить, я его покидал не без грусти. В июле месяце нам на смену пришли другие части, и наш отряд был снова посажен на суда и перевезен в Сухум. Доктора считали для отряда гибельным движение в жаркое время по низменной и болотистой части Мингрелии, а потому нас поставили, по несчастному предложению кутаисского гражданского губернатора Ахлестышева, в Келасурах, хотя были здесь места несравненно более здоровые. И вот в отряде началась ужасающая заболеваемость, со смертностью по сорок человек в день. Болели особенно острой формой лихорадки, начинавшейся крайне упорной сонливостью в течение нескольких дней и кончавшейся обыкновенно столбняком, после которого следовала смерть. О хине тогда еще и помину не было на Кавказе, но какие-то омерзительные микстуры давали. Главными мерами тогда считались предупредительные, заключавшиеся в том, чтобы не есть сырых фруктов и не выходить из палаток на закате солнца, так как вечерняя роса будто бы носила в себе заразные начала, В нашей роте соблюдались эти предосторожности, и, действительно, заболеваемость у нас была наименьшая.

В середине августа, к необычайной нашей радости, получился приказ выступить полкам по штаб-квартирам. Эриванский полк поднялся первым, но всего лишь в количестве не более четырехсот человек, остальные две тысячи были рассеяны по Сухумскому, Бомборскому и Гагринскому госпиталям, но много также лежало и в сырой земле… Недаром солдаты прознали Келасури «отрядным кладбищем…» К началу осени мы вернулись на Манглис…

К характеристике тогдашних почтовых порядков можно было бы прибавить то, что многие мои письма получены были значительно позже нашего прихода, а ведь мы шли пешком…

А. Ф. Рукевич.

Послесловие

На этом кончаются записки отца. Дальше идут отрывочные заметки о различных эпизодах, военных бытовых сценах и мысли о воспитании солдат. Последние настолько оригинальны и во многих случаях правильны, что могли бы, не без интереса для данного вопроса, быть обнародованными.

Дальнейшая служба отца в общих чертах протекала так. В 1839 году за отличие в Шекинском отряде, под начальством того же генерала Симборского, отец был произведен в прапорщики и дальнейшую свою службу провел большей частью в Эриванском полку, где перебывал на всех должностях, начиная с батальонного адъютанта, кончая батальонным командиром. Кроме того, был бригадным адъютантом, адъютантом князя Барятинского, в бытность его начальником Лезгинской линии; в 1863 году назначен командиром 151-го Пятигорского пехотного полка, а в 1869 году произведен в генералы с назначением помощником начальника 21-й пехотной дивизии (генерала Геймана). В 1892 году он умер в чине генерал-лейтенанта в городе Екатеринодаре и похоронен по собственному желанию на православном кладбище.

За год до смерти он тихо отпраздновал свою золотую свадьбу с той самой девицей Марией Аксеновой, которая некогда ему посылала провизию на поход и обещала молиться за него. Матушка моя ненамного пережила отца и похоронена в Тифлисе.

Михаил Рукевич.

1912 г. Екатеринодар.

Текст воспроизведен по изданию: Из воспоминаний старого эриванца // Исторический вестник, № № 8-12. 1914

Приложения

Восточная война 1853–1856 гг. на Кавказском фронте

К началу кампании 1854 года Действовавший корпус был усилен подошедшей из России 18-й пехотной дивизией. Его главную массу, таким образом, составляли «резервные» войска из внутренней России. Коренные кавказские войска по большей части были заняты борьбой с горцами и поддержанием порядка в крае. В действовавших силах, помимо 13-й и 18-й пехотных дивизий, была Кавказская гренадерская бригада и отдельные полки и батальоны 19-й, 20-й и 21-й пехотных дивизий.

Было составлено три отряда. Александропольский – Бебутова насчитывал 22000 бойцов и 74 орудия, Ахалцыхский– Андронникова доведен до 14000 при 24 орудиях и вновь сформированный Эриванский – барона Врангеля – 5000 человек с 12 орудиями. Всего 41000 при 110 орудиях – третья часть всех числившихся по росписи на Кавказе сил. Турецкая армия, превышавшая 100000, в главных своих силах – у Карса – насчитывала 60000 человек при 84 орудиях.

В двадцатых числах мая турки открыли кампанию. Гассан-бей с сильным отрядом вторгся в Абхазию, намереваясь «напиться кофе в Марани и плотно поужинать в Кутаисе». Этим гастрономическим мечтаниям не суждено было осуществиться. При Нигоети отряд Гассана был атакован авангардом Ахалцыхского отряда генерала князя Эрнстова и совершенно разгромлен. У князя Эрнстова было 3000 человек с 4 орудиями против 12000 Гассана. Турок перебито до 2000 и взято 2 орудия. Гассан убит. Наш урон– 600 человек. Остатки бежали к Озургетам, где турки успели тем временем сосредоточить корпус Селима-паши (34000 человек и 13 орудий). Князь Андронников, имея всего 10000 человек и 18 орудий, пошел на Озургеты и 4 июня в сражении у Чолока наголову разбил Селима, рассеяв весь его корпус. При Чолоке перебито 4000 турок, взято 36 знамен и значков и все 13 неприятельских орудий. Милиция, составлявшая примерно половину неприятельского корпуса, разбежалась. Мы потеряли до 1500 человек.

После Ахалцыхского отряда настал черед отличиться войскам левого фланга – Эриванскому отряду барона Врангеля. В первых числах июля 16000 турок вышло из Баязета, чтобы его атаковать, но Врангель сам поспешил им навстречу, форсируя марш в палящий зной, и 17 июля на Чингильских высотах, имея под рукою немногим более половины своего отряда, атаковал, уничтожил противника, гнал его по пятам и на третий день преследования, 19 июля, овладел их базой – Баязетом. После стремительного марша у Врангеля оказалось всего 2900 человек, с которыми он и атаковал Баязетский корпус (9000 пехоты и 7000 конницы, главным образом курдов). Наш урон – 405 человек. Турок перебито 2000, взято в плен 370, 23 значка и 4 орудия. Остатки турецкого корпуса, всего 2000, бежали к Вану.

Тем временем главные силы обеих сторон, Александропольский отряд князя Бебутова и Анатолийский корпус Куршид-паши (французский офицер Гюйон) оставались в бездействии друг против друга. Бебутов стремился выманить турок из их неприступной позиции у Хаджи-Вали на поле, разбить их и на плечах их ворваться в Карс.

Бездействие русских и затруднения с фуражом побудили Куршида решиться на атаку русского отряда, и 24 июля произошло самое упорное и жестокое сражение всей войны – сражение при Кюрюк-Дара. При Кюрюк-Дара турок было 57000 (из коих 30000 отличной пехоты – низама и арабистанцев с 78 орудиями. У нас не свыше 18000 человек (18-я дивизия была ослаблена лихорадками) и 74 орудия. Против каждого русского батальона был полк. Жестокое побоище шло с 4 часов утра до полудня. Турок легло 8000, в плен взято 2018 человек с 26 знаменами и значками и 15 орудиями. Наши потери– 3054 человека (599 убитых, 2455 раненых и контуженых). Разбитая турецкая армия отступила на Карс, но Бебутов, начальник, у которого решительность не переходила в запальчивость, не рискнул на штурм закавказской твердыни. Неравенство сил, несмотря на Кюрюк-Даринскую победу, было слишком значительно – турки превосходили нас еще втрое, осадной же артиллерии не было.

Остаток лета прошел в партизанских стычках. Потерпев полное поражение по всему фронту, турецкая армия никакой активности больше не проявляла. Чолок, Чингильские высоты и Кюрюк-Дара отчасти скрасили год Альмы и Инкермана.

А. А. Керсновский

История Русской армии. I 2

Сражение при Кюрюк-Дара 24-го июля 1854 г

С самого начала Карский или Анатолийский корпус занимал позицию на высотах у селения Хаджи-Вали, по большой дороге к Карсу в 43-х верстах от Александрополя. От Арзерума и других мест Анатолии подходили подкрепления. В июле месяце с прибытием арабистанской дивизии, составленной из лучшей пехоты Турецкой империи, число неприятельских войск достигло 60 тысяч при 78 орудиях.

А именно: 44 батальона низама или регулярной пехоты, 6 полков сувари или регулярной кавалерии и 78 орудий разных калибров и конструкций – пушек, единорогов, гаубиц. В батальоне по штату полагалось 1000 чел., но, вследствие огромной болезненности и смертности, налицо имелось не более 700 строевых; в кавалерийском полку по штату 1600 чел., налицо 1100 чел. Сверх того в Карском корпусе имелось 14000 башибузуков и курдов из Муша и Диарбекира.

Арабистанские батальоны под начальством Аслана-паши (графа Быстроновского) были лучше обучены, вооружены и одеты и к тому же меньше остальной пехоты изнурены болезнями. О недостатках сувари и преимуществах артиллерии турецкой было сказано. Но башибузуки, вообще турецкая иррегулярная конница не имела серьёзного боевого значения; в Малой Азии, как и на Дунае, она состояла из нестройных, дурно дисциплинированных масс, легко разбегающихся при неудаче. Для них цель войны был грабёж, они не выносили картечи нашей артиллерии и особенно боялись ракет. Для нашей же регулярной кавалерии и Линейных казаков эти нестройные толпы были вовсе не страшны, как это показало уже Баш-Кадыклярское сражение.

Бывшие при штабе турецкого главнокомандующего разноплеменные офицеры и генералы-ренегаты, считая себя знатоками военного искусства, вносили в турецкие войска раздоры, интриги и смуту.

Состав и силы Александропольского отряда князя Бебутова. Александропольский корпус, остававшийся в команде князя Бебутова, мог открыть наступательные действия, каковые ему предписывались, не ранее июня месяца 1854 года. Веете было собрано: 19 батальонов, 26 эскадронов и 26 сотен силою в 20 тысяч при 74 орудиях. Половину пехоты составляла испытанная гренадерская бригада при 24 орудиях. Другую, несколько большую половину – полки 18-й дивизии с артиллерией, недавно прибывшие на Кавказ и сильно страдавшие от лихорадок в Александрополе. Князь Бебутов не мог иметь серьёзных намерений относительно Карса, в то время уже сильно укреплённого, как по недостатку средств для ведения правильной осады, так и по незначительному числу войск своего корпуса. Просьба его об усилении корпуса пехотою была отклонена генералом от кавалерии Реадом. Он мог рассчитывать только на два батальона Ряжского полка с дивизионом артиллерии.

Генерал-лейтенант Князь В. О. Бебутов

Предпринимая наступательные действия против Зариф-Мустафа-паши, занимавшего укреплённый лагерь у Хаджи-Вали, князь Бебутов сначала предполагал атаковать его. С этой целью, дождавшись подножного корма, он выступил из Александрополя 14-го июня по дороге к Карсу, взяв с собой необходимые тяжести. Поднявшись на высоту правого берега Каре-Чая у Полдервана, наши войска ясно увидели неприятельский лагерь, а пройдя вёрст десять, остановились у подножия горы Караяла, не доходя весты или двух до селения Кюрюк-Дара. Это было 24 июня. До неприятельского лагеря оставалось 15 вёрст. Турецкий лагерь был расположен на уступах р. Маврак-Чая у сел. Хаджи-Вали – на правом фланге, и до хребта Большие Ягны – на левом, в несколько линий; впереди лагеря выдвинута была полевая артиллерия.

Эриванский полк на последнем переходе к Кюрюк-Дара находился у прикрытия обоза. На переправе через р. Каре-Чай завязалась перестрелка с передовыми наездниками. Лишь только смолкла перестрелка и эриванцы, следовавшие в арьергарде, остановились на привале, как вдруг из тёмных туч, потемнивших небо и разверзавшихся только блеском молний, полил дождь с огромным градом, падавшим большими неправильными кусками; некоторые градины имели вершка полтора в диаметре. Бурки помогли офицерам укрыть свои головы от ушибов. Солдаты догадались прикрыть свои головы шинелями, поднятыми на прикладах. Об этом грозном явлении долго не забывали Кавказцы.

Лагерь у Кюрюк-Дара. Наш корпус, упираясь правым флангом к оврагу (где атояли Эриванцы), простирался до горы Караяла (полки Белевский и Тульский). Пехота расположилась в две линии, имея впереди артиллерию. В третьей линии стояла кавалерия. Обоз отправлен к селению Полдервану, где и расположился в крепкой позиции под прикрытием Сапёрного батальона Кауфмана с 10 орудиями.

С самого начала князю Бебутову пришлось отказаться от атаки сильно укреплённой позиции у Хаджи-Вали, занятой неприятелем, более чем втрое превосходившим силы нашего корпуса; эта атака могла нам стоить больших жертв, несоразмерных с самым блестящим успехом.

Ровно месяц стояли оба корпуса один против другого. Между ними на обширной равнине кое где перерезанной балками, росла роскошная трава, доставлявшая изобильный корм. Хорошая ключевая вода и сытная пища благоприятствовали здоровью войск; повальные болезни в полках 18-й дивизии прекратились.

Турецкие ведеты (передовые посты – прим. ред.), поддерживаемые несколькими эскадронами, занимали овраг верстах в семи впереди фронта нашего лагеря. В расстоянии двух ружейных выстрелов от оврага была наша передовая конная цепь. На горе Караяле воздвигнуты были нами два редута, занятые днём и ночью несколькими ротами пехоты – по очереди – с той целью, чтобы неприятель не мог занять неожиданно эту гору, откуда мог бы с успехом действовать против нашего лагеря.

Уже князь Бебутов, тщетно надеявшийся встретиться с турками в открытом поле, получил отказ в присылке подкреплений, с которыми можно было бы решиться на движение к самому Карсу, думал отвести свой корпус в пределы Грузии к Цалке, как неожиданно, вечером 23-го июля, получил известие о сделанных у турок распоряжениях к выступлению из лагеря, с каковой целью многочисленные обозы отправлены в Карс. Но куда именно предполагал идти Зариф-Мустафа-паша, оставалось тайною.

План Гюйона. Начальнику турецкого корпуса инструкции из Константинополя предписывали быть осторожным, не ввязываться в рискованные предприятия, ограничиться обороною, а в случае наступления русских – отступать к Карсу. Недостаток фуража, который стала ощущать многочисленная турецкая кавалерия, заставил Зариф-Мустафу-пашу выйти из бездействия и привести в исполнение заманчивый план Гюйона, состоявший в том, чтобы удерживаться одною половиною корпуса с фронта, а другою обойти правый фланг русских и. пользуясь многочисленною конницею, окружить их и прижать к горе Караялу.

С этой целью турецкие войска были разделены на две колонны: правая – Керим-паши, в составе 19 батальонов и 16 эскадронов при 32 орудиях, имея впереди половину башибузуков, поддержанных 4-мя батальонами стрелков с двумя орудиями, занимает ими гору Караял и, следуя мимо её правым флангом, направляется против нашего фронта. Левая – генерала Кмети, в составе 22 батальонов и 23 эскадронов при 48 орудиях назначены для решительного удара на правый фланг наших войск, выступив из лагеря на два или три часа позже, приняла довольно кружное направление.

Распоряжения кн. Бебутова. Предполагая наиболее вероятным, что турки намерены отойти ближе к Карсу, князь Бебутов решился настигнуть их на походе и ударить всеми силами во фланг.

Когда стемнело, в нашем лагере пришло всё в движение. Все оживились в ожидании боя. Аванпосты были придвинуты к самому лагерю, охранительные посты с Караяла сняты и, ещё до рассвета корпус вытянулся по дороге в Мешко в следующем порядке:

Авангард – 2 сотни охотников полковника Лорис-Меликова, 3 сотни линейных казаков полковника Скобелева, стрелковый батальон полковника Лузанова;

Главные силы – из двух эшелонов и каждый – в две колонны:

1-й эшелон. Генерал-майор Кишинский. – 4 батальона Белевского егерского полка (полковник Ольшевский), 3!4 Эриванского Карабинерного Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полка (полковник Моллер), 18-й артиллерийской бригады батареи: № 4 батарея (полковника Воронкова) и лёгкая № 7 (капитана Григорьева).

Артиллерийский запасной парк и фербант. Два батальона Ряжского пехотного полка (полковник Ганецкий), Сводный дивизион из 6-й и 8-й батарей 18-й артиллерийской бригады.

2-й эшелон. Генерал-майор Фетисов.

3 ½ батальона Грузинского гренадерского Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича полка (полковник князь Тархан-Моуравов), 4 батальона Тульского егерского полка (ген. – майор Фетисов), Кавказской гренадерской артиллерийской бригады батареи: № 1 батарея (полковника Лагоды), легкая № 1 (полковника Де-Саже). Колонна от колонны на 200 шагах.

В правой колонне за двумя батальонами Белевского полка шли 3-й батальон и 2 роты 4-го батальона Эриванского Карабинерного полка.

В левой колонне за двумя батальонами Белевского полка шли 1-й и 2-й батальоны Эриванского Карабинерного полка; и так далее каждый полк в эшелонах шёл в двух колоннах.

На высоте с головным эшелоном.

С правой стороны: полковник Камков с сводным Линейным казачьим полком.

С левой стороны: полковник князь Андронников с Конным мусульманским полком.

За обоими эшелонами пехоты следовали:

Драгунские полки под командой генерал-лейтенанта Багговута:

Нижегородский Наследного Принца Вюртембергского (ген. – майор князь Чавчавадзе).

Тверской Е.И.В. Великого Князя Николая Николаевича (полковник Куколевский).

Новороссийский ген. – фельдмаршала кн. Варшавского (ген. – майор Танатуров).

№ 6-й казач. кон. батареи (полковник Двухжонов) и див. № 15 кон. лин.

№ 7-й казач. кон. батареи (полковник Долотин).

В хвосте: три сотни Донского № 20 полка с двумя ракетными командами.

Конвой командующего: две дворянские грузинские дружины и команда охотников из греков Борчалинского участка.

Сравнительные силы войск турецких и русских в сражении при Кюрюк-Дара

Главное преимущество турок заключалось в значительном количестве пехоты: всего до 30 тыс. человек, и в том числе 6 таборов стрелков с нарезным оружием – свыше 4 тыс. да до 10 тыс. арабистанцев, считавшихся самыми надёжными. У нас в числе 18 батальонов силою до 12 тыс. имелся только один батальон стрелков с штуцерами и семь батальонов Кавказской резервной гренадерской бригады.

В числе орудий турки имели незначительное превосходство. Точно так же как и в регулярной коннице. Что же касается до башибузуков и куртин (курдов – прим. ред.), то одной тысяче этих воинов соответствовала сотня шашек славных Линейных казаков. Можно сказать вообще, что наша конница – драгуны и казаки, уступая числом, значительно превосходила неприятельскую кавалерию и башибузуков тактическим образованием и военною дисциплиною.

Ход сражения. При изложении хода сражения, я обращаю исключительное внимание на действия Кавказской резервной гренадерской бригады с её артиллерией, касаясь прочих войск настолько, сколько необходимо для установления связи.

Едва наши передовые цепи отошли около трёх вёрст от лагеря, как с первым утренним светом заметили в некотором отдалении движущиеся в нашу сторону массы, а на Караяле, нами оставленном, обрисовались толпы пеших и конных людей. Сначала у нас предполагали, что башибузуки высланы вперёд для прикрытия отступления; но с увеличивающимся светом легко можно было рассмотреть длинные колонны, которые тянулись через волнистое поле нам навстречу; неприятельским колоннам предшествовали фланкеры.

Было 4У2 часа утра. Князь Бебутов, находившийся впереди с князем Барятинским, поспешно отдал приказание передовым Линейным казакам подаваться вперёд, а пехоте обоих эшелонов зайти налево правым плечом и стать на позицию. (Когда наш корпус был остановлен, стали собираться перед 1-м батальоном Эриванского карабинерного полка начальники отдельных частей; сюда съехались почти все генералы: князь Барятинский, Бриммер, Кишинский, Багговут, Белявский, Нирод. Пока делались распоряжения о занятии позиции, турецкие батареи открыли огонь, но их снаряды не долетали. Отдав приказание о занятии центра Кавказской гренадерской бригадой, князь Бебутов подъехал к Эриванцам, поздоровался с людьми и, сняв фуражку. Перекрестился. То же сделали и Эриванцы. Затем. Указывая на центральную турецкую батарею в 18 орудий, он сказал: «Ну, братцы, Эриванцы, вот ваша батарея, – а теперь с Богом». После этого Эриванский полк двинулся ускоренным шагом занимать назначенную ему позицию. – Письмо Фон-дер-Нонне от 6-го апреля 1894 года.)

Для задержания неприятеля не имелось под рукой кавалерии. Спустя четверть часа наша конная цепь обозначила занятую нами позицию от горы Караяла вдоль тянущейся от неё ложбины, протяжением версты на три. Турецкий же фронт, уже очищенной фланкерами, протянулся от той же горы по возвышениям по противоположной стороне ложбины. В значительном отдалении, по диагонали к нашему правому флангу, видна была другая движущаяся значительная масса турецких войск. Эти войска могли прибыть к месту сражения не ранее 7 ½ – 8 часов (см. план сражения).

Местоположение. Местность впереди нашего фронта была довольно ровная. Перпендикулярно к нему на левой руке тянулась высокая гора Караял, которая на линии нашего фронта оканчивалась крутым мысом, отсюда тянулась вправо перед нашим фронтом, ложбина дугою, сначала более, потом менее версты шириною; верстах в трёх от горы, обогнув небольшой холм, ложбина загибалась назад и, опять расширяясь, переходила в небольшую равнину; посреди которой лежит болото; от загиба также верстах в трёх; болото, вследствие дождей, превратилось в озеро.

На этом боевом поле не было ни одного куста, никакого жилья, ни одного опорного пункта ни для нас, ни для неприятеля. Только гора Караял могла составлять исключение, но склоны её так круты, что на них можно было только стоять, но нельзя стройно двигаться, маневрировать.

Против нас турки занимали южную окраину ложбины и всё протяжение горы. Массы, идущие к самому правому флангу, можно было предвидеть, попытаются обогнуть всю нашу позицию, преимущество которой состояло в том, что наши войска, занимая внутреннюю сторону выпуклой дуги, могли подкрепить всякий пункт, подвигаясь по хорде гораздо быстрее, чем неприятель, который каждое движение мог совершать, по наружности большого внешнего круга. Впоследствии, когда неприятельский левый фланг стал в линии по большой дуге, турецкая армия заняла протяжение до 6 вёрст…

…Первое столкновение на левом фланге у Караяла и общая схема сражения. Первое столкновение, как и следовало ожидать, было на нашем левом фланге. После двух часов упорного боя, нашим войскам не только удалось задержать наступление турок со стороны Караяла, но и оттеснить его за Караял. Тогда в виду значительной массы турецкой пехоты и конницы, стремившейся обойти наш правый фланг, князь Бебутов решился направить всю гренадерскую резервную бригаду с её артиллериею на неприятельский центр, стараясь дружным натиском прорвать его, прежде чем левый фланг турецких войск успеет обойти нас справа. Эта смелая блистательная атака удалась вполне; затем, благодаря медленности обходного движения, левое неприятельское крыло, остановленное с крайнего фланга и фронта дружными атаками драгун, казаков и мусульманской милиции с казачьей артиллерией, действовавших с самоотвержением, и частями подоспевшей пехоты с артиллерией, наконец, обойденное с правого фланга и тыла гренадерскою резервною бригадою, управившеюся с центром, было опрокинуто и рассеяно.

Подробное изложение дела по донесению князя Бебутова от 19-го августа. Оба пехотные эшелона, зашедшие правым плечом, около 5 часов заняли на позиции такое расположение:

Первую линию составили полки Белевский (правее) и Эриванский (левее), имея три батареи в интервалах.

Во второй линии в резервном порядке стали: за Белевцами – Грузинский гренадерский, за Карабинерами – Тульский егерский, за ними – Ряжцы с фербантом и парком. За Белевцами на правом фланге пристроились: драгунский князя Варшавского (Новороссийский) и сводный Линейный казачий полк Камкова. Резерв образовала вся остальная кавалерия.

«Желая сохранить самые опытные войска для решительного удара. Я (говорит в своём донесении князь Бебутов) поручил г. – ад. князю Барятинскому двинуть Белевский егерский полк и стрелковый батальон с 7-юлёгкою батареей к горе с приказанием штурмовать её; для прикрытия этой атаки справа посланы драгунский Е.И.В. Николая Николаевича (Тверской) и драгунский принца Виртембергского (Нижегорогдский), 3 сотни Донского № 20 полка и 3 сотни полковника Скобелева.

Начальство над этими войсками на левом фланге поручено г.-л. Белявскому, а над конницею – г.-л. Багговуту. Но Белевским полком не было пройдено и половины расстояния, как послано другое приказание: «Караяла не штурмовать, но удерживать неприятеля, пока гренадерская бригада не перейдёт в наступление».

Вскоре в распоряжение г.-л. Белявского были назначены ещё два батальона (4-й и 2-й) Тульского полка. После того гренадерская бригада. Назначенная для действий против неприятельского центра, выдвинулась вперёд, а её артиллерия открыла огонь. Это было в 5 % часов. Но канонада после нескольких выстрелов была прекращена, ибо расстояние было слишком велико, неприятель же оставался неподвижным; ядра его не достигали Карабинерного полка, бывшего в первой линии.

Расположение турецких войск в течение сражения: а) правый фланг, б) центр и в) левый фланг (с 8 час. утра).

В течение боя, начатого около 6 часов утра и постепенно разгоравшегося, расположение турецких войск было следующее:

Правый фланг – занимал вершину горы 2-мя батальонами при 4-х горных орудиях. Далее на всём протяжении Караяла толпились башибузуки. От горы стали дугообразно, примыкая к центру в две линии 9 или 10 батальонов с двумя батареями, одна в 12, другая в 6 орудий; за горой были скрыты два полка регулярной кавалерии.

В центре – 20 батальонов (по другим с резервом 24) поставлены в три линии с тремя батареями в 1-й линии (30 или 40 орудий); из них одна, расположенная ближе к его левой оконечности, имела 18 орудий; за пехотой находились два полка кавалерии.

Левый фланг неприятеля, круто загибаясь к центру, состоял из 10 батальонов низама, двух регулярных кавалерийских полков и большей части башибузуков. Но в начале, т. е. когда разгорелся бой на нашем левом фланге и подготовлялись наши атаки на центр, неприятельские войска левого фланга виднелись только издали и стали на позицию не ранее 8 часов. Как видим, движение левого турецкого крыла не было рассчитано с должной точностью: оно стало на позицию слишком поздно, и это обстоятельство стало одной из причин поражения турецкого корпуса.

Впрочем, турецкая армия вследствие значительного численного превосходства, не смотря на растянутое расположение (всего 6 вёрст), была сильна во всех частях, а именно: приблизительно, на правом фланге против ген. Белявского было до 16 тыс., в центре, против кн. Барятинского, 23 тыс., на левом фланге против ген. Багговута до 18 тыс.

Эти данные относятся к тому времени, когда левое неприятельское крыло заняло свою позицию за загибом ложбины (см. план сражения).

Дело на нашем левом фланге. На нашем левом фланге, после того, как пехота, имея впереди две роты Кавказского стрелкового батальона, заняла позицию, драгунский полк В. Кн. Николая Николаевича по приказанию генерал-лейтенанта Багговута, поддерживаемый Белевцами, двинулся в атаку на батарею, причинявшую нам большой вред. Молодецкая атака драгун, имевших впереди отважных предводителей графа Нирода и полковника Куколевского, увенчалась полным успехом; Тверды смяли прикрытие и изрубили прислугу и постромки; таким образом турецкая батарея приведена была в совершенное бездействие.

Когда же наступавшие три турецких штуцерных батальона с артиллерией привели в замешательство Белевских егерей, осыпанных дождём конических пкль и снарядами, тогда Виртембергские драгуны под предводительством полковника Тихоцкого и князя Дондукова-Корсакова «жертвуя необходимостью минуты всеми правилами тактики» без артиллерии ударили на линию штуцерных, наседавших на егерей и слева, и справа, и осадили их сразу (Атака Нижегородцев на арабистанские батальоны дорого им стоила и они ничего не могли сделать. Стойкость арабистанского батальона выше всякой похвалы. Записки де-Саже). Прискакавший полковник Кульгачев с дивизионом казачьей батареи, в свою очередь осыпал наступавших стрелков картечью, но сам не смог устоять на позиции. Между тем, г.-м. Белявский и полковник Ольшевский, приведя пехоту в порядок и отбив с левого фланга турецких улан, поддерживаемые Нижегородцами и Тверцами перешли в наступление с пятью батальонами пехоты и заставили турок отступить.

Расположение Гренадерской бригады в центре. Но победа должна решиться не на этом пункте. Генералу Белявскому приказано приостановить наступление и своим правым флангом войти в соприкосновение с подвигавшимся вперёд центром. Было 8!4 часов утра, когда турки были отброшены на нашем левом фланге и частью притаились за горою, частью отошли к с. Огузлам в сторону от линии отступления своей армии.

Гренадерская бригада в центре заняла боевые линии в следующем порядке…

…В первой линии расположен Эриванский Карабинерный полк в четыре батальона, имея в интервалах три батарейные батареи: в правом между 1-ми 2-м батальонами батарею подполковника Брискорна, в среднем между 2-м и 3-м батальонами батарею подполковника Лагоды, в левом между 3-ми двумя ротами 4-го бат. батарею полковника Воронкова. Во второй линии 1-й, 2-й и 3-й б. Грузинского гренадерского полка, за теми же номерами Эриванского. А две роты 4-го батальона в третьей линии за 2-м батальоном того же Грузинского полка. В резерве за левым флангом остались 1-й и 3-й бат. Тульского пех. и 1-я лёгкая батарея полковника Де-Саже. Фербант находился вдали за центром.

Тверской драгунский служил для связи центра с левым флангом.

Когда обозначились на левом фланге некоторые успехи, г.-л. Бриммеру приказано было начать атаку в центре.

Начало действий в центре в 7 часов утра. В центре турки (по выражению реляции) были сильнее нас вчетверо. И здесь был бой самый решительный и кровавый. Нам надобно было решиться вести атаку с 6-ю тыс. пехоты и артиллерией против 23-х тыс. турецкого корпуса, составленного из лучших войск…

«При несоразмерном превосходстве неприятеля»… сказано в рапорте князя Бебутова «везде нам должно было полагаться на твёрдость русского сердца и крепость русской руки, а не считаться с ним числом». В 7 часов Карабинеры и Гренадеры, составлявшие с тремя батарейными батареями боевые линии центра, сошли в лощину и стали в позицию в 450 саженях от неприятеля, занимавшего противоположную окраину. Турки обратили на них батареи всего центра и ближайших пунктов левого крыла. Дугообразное расположение турецкой армии позволяло ей обстреливать выдававшиеся против середины войска близким перекрёстным огнём. Несмотря на то наши батареи действовали с хладнокровием и верностью выше всяких похвал. Храбрые и искусные начальники их, полковники Лагода и Воронков и подполковник Брискорн направляли огонь с полной отчётливостью, когда всё валилось вокруг них. По словам пленных турок, редкое ядро наше пропадало. Замешательство в турецких батальонах было видимое. Заметно было всякому начальнику, что судьба сражения зависела от успеха нашей артиллерийской атаки и твёрдости натиска пехоты. Князь Бебутов, поручив вести атаку Бриммеру, а общее руководство своему помощнику кн. Барятинскому. Считал в это время своё присутствие необходимым на правом фланге, где наша конница должна была задержать, во что ни стало, наступавших башибузуков и следовавших за ними 10 тыс. пехоты и конницы.

Артиллерийская атака: 450, 250, 70 саж. После канонады с дистанции 450 сажен, продолжавшейся около получаса, батальоны обеих линий по команде храброго генерала Кишинского двинулись вперёд; артиллерия, поддерживаемая колоннами Карабинер, на рысях заняла позицию на дистанции в 250 сажень от неприятельского фронта. Стройность движения нашей пехоты с музыкою и образцовый порядок артиллерии, руководимой генералом Бриммером, точно дело происходило на маневрах, отразилось на неприятеле: «несколько неприятельских батальонов, как будто чувствуя наши колонны на себе, сбежали к подошве горы и залегли на ней, чтобы встретить нас батальным огнём. Все, что было у турок в центре и примыкавших к нему крыльях, орудий и штуцеров, оставя всякое другое дело, обратилось на наступавшую гренадерскую бригаду. Она шла под тучей чугуна и свинца».

Батальонам приказано прибавить шагу. По мере их приближения, встреченные убийственным огнём картечи и батальным огнём из штуцеров, они несли страшные потери: 1-й батальон Карабинеров, шедший с развёрнутым знаменем и барабанным боем на правом фланге немного впереди уже лишился многих офицеров и нижних чинов: – ранены батальонный командир майор Бучкиев, командир шефской роты капитан Антоневич, командир 1-й егерской роты штабс-капитан Калиновский 1-й, командующий знаменною ротою князь Палавандов, который выступал впереди её, поручик Пржевалинский (через 3 дня умерший), поручик Калиновский 2-й, но из фронта не выходил, пока не получил контузию ядром, поручик Кимбар 1-й и батальонный адъютант поручик Фон-дер-Нонне. Особенно много убитых и раненых было в знаменной роте. Ранен был в ногу и находящийся впереди батальона генерал-майор Кишинский. А его ординарец Эриванского полка поручик Гессе убит. Кишинский, скрывая рану, продолжал идти с батальоном. Храбрых Карабинер уже ничто не могло остановить: смыкаясь на ходу вплотную, они продолжали движение навстречу врагу. Менее пострадали прочие батальоны, благодаря условиям местности. Выбранное г.-м. Бриммером место на дистанции 250 сажень, значительно сохранило батальоны, двигавшиеся левее 1-го батальона; большая часть пуль и снарядов там переносилась через головы. Наши ядра и гранаты с этого расстояния резали самую середину турецких батальонов, но они стояли неподвижно, уверенные в чрезвычайном превосходстве своих сил, и посылали тучи пуль на подававшихся вперёд Карабинеров.

До неприятеля оставалось не более 200 шагов, когда артиллерия наша переехала на третью, ближайшую к неприятелю позицию и открыла учащённый картечный огонь. Но ещё до начала решительной атаки в штыки, г.-м. Кишинский, заметив появление кавалерии из-за левого фланга турецких масс, приказал 2-му батальону Эриванского полка передвинуться на правую сторону и стать за 1-й батальон, а его место занять из 2-й линии 2-му батальону Грузинского Гренадерского полка…

Каждый, наблюдавший это страшное дело со стороны, мог видеть впереди русских огромные сплочённые массы турок, на которые надвигались несколько русских батальонов.

Когда обе стороны сходились, сомнение могло закрасться в душе каждого, с напряжённым вниманием следившего за ходом атаки: «семь наших батальонов должны были сломить двадцать турецких, или бой проигрывался»…

Рукопашный бой: а) 1-го бат. Эр. и ½ бат. Гр. – б) 2-го бат. Гр. – в) 2-го б. Эр. и 3-го б. Гр. Оба под командою Тарханова. И так батареи атакующей бригады, подъехав на 60 сажень (или на 70) от турецкого фронта, мгновенно снялись с передков и обмыли картечью ряды неприятельских батальонов; этот смертоносный огонь выдержали арабистанские батальоны; наши Карабинеры и Гренадеры, молча ускоряя шаг, двигались вперёд; как вдруг вся масса турок с гиком, далеко огласившим боевое поле, ринулась на наших с высоты; наши батареи ещё раз успели дать залп картечью, и тогда все наши батальоны, имея против каждого целый полк, кинулись с могучим криком «ура».

Сражение при Кюрюк-Дара. Рукопашный бой.

Описать картину страшного рукопашного боя, когда две громадные массы людей, столкнувшись одна с другой, режутся – невозможно. Каждый из участников не в состоянии передать, то что он перечувствовал и испытал в эти немногие минуты жизни.

Командир Эриванского полка о бое 1-го батальона, при котором он находился, а батальоном командовал майор Кобиев (заменивший раненого Бучкиева), говорит: «Горсть храбрых бросилась вперёд, несмотря на многочисленность неприятеля. Бой был ужасный. Неровный, но храбрость восторжествовала над многочисленностью. Турки дрались отчаянно. Наши офицеры в рядах показывали им примеры самоотвержения. Прапорщик Натиев собственноручно изрубил несколько человек. Юнкер Бучкиев первый воткнул штык в турецкого солдата».

Полковник князь И.Д. Тарханов-Моуравов

1-й батальон Карабинер, подаваясь вперёд, отбросил наконец назад четыре батальона аравийского полка, но за этим полком стояли батальоны 2-й линии; они кинулись навстречу и во фланг 1-го батальона. Генерал Кишинский, уже ослабевший от потери крови, повёл на подмогу ему 2 роты 4-го гренадерского батальона, и с этими 1 ½ батальонами прорезался сквозь вторую турецкую линию.

Свежие неприятельские батальоны не смогли выдержать дружного натиска и обратились в бегство. Артиллерии же неприятельской уже не было, она была отвезена назад при самом начале атаки в штыки. В это время г.-м. Кишинский вынужден был сдать команду бригадою полковнику Моллеру. Но этим ещё не кончился бой 1 – го батальона.

На второй батальон Грузинского гренадерского полка, шедший против интервала 1-й и 2-й батарей, бросился с примерною храбростью другой аравийский полк и оттеснил его превосходными силами к нашим батареям. Генерал Бриммер приказал храброму полковнику кн. Тарханову-Моуравову, бывшему верхом перед 3-м батальоном Карабинеров против интервала 2-й и 4-й батарей (18 бр.), поспешить на выручку 2-го батальона гренадер с двумя батальонами: Эриванским и шедшим за ним 3-м же батальоном Грузинского гренадерского полка.

2– й бат. Грузинского полка, сбитый с позиции, в короткое время потерял уже до 500 человек. Тарханов повёл оба 3-и батальона бригады в ногу под звуки марша двух хоров полковой музыки; люди шли бодро, держа ружьё вольно. Марш этот известен теперь под названием «Кюрюк-Д арийского». Его играет полковая музыка Лейб-Гренадерского Эриванского Его Величества полка во всех торжественных случаях в память знаменитой атаки центра при Кюрюк-Дара. Князь Барятинский, восхищённый стройностью движения закричал: «славно ребята» и затем молча указал рукою на происходившую резню вокруг 2-го батальона гренадер. Тарханов кинулся с обоими батальонами во фланг аравийского полка, окружившего гренадер. В то же время с противоположной стороны двинулся майор Кобиев с 2-ю и 3-ю ротами 22-го батальона Карабинер. Между тем 2 орудия 1-й батареи. Под командою шт. – кап. Дуларова, действовали картечью во фланг. 2-й батальон Грузинцев, уступавший до сих пор превосходной силе, теперь сам врезался в напиравшую на него массу с фронта. Князь Тарханов, шашкой изрубив полкового знаменщика, врезался со своим батальоном в середину аравийского полка…

В жестоком рукопашном бою пали многие Эриванцы: убит герой многих побед князь Шаликов, ранены храбрый поручик Антонов, подпоручик Штоквич, и прапорщик Свечин; командир 2-й роты штабс-капитан Кантуров, контуженный еще ранее при наступлении, не оставлял своего поста.

Под руководством опытного и бесстрашного Тарханова 3-й батальон Эриванцев теснил неприятеля вдоль линии, отбрасывая по сторонам турецкие батальоны. В то же время с противоположной стороны вражеской колонны, двигался, как сказано майор Кобиев с двумя ротами 1-го батальона Эриванцев. Соединившиеся под командою кн. Тархан-Моуравова два с половиною батальона бригады (3-й и 2 роты 1-го бат. Эриванцев и 3-й бат. Грузинцев) успели отразить ещё один, уже последний, натиск четырёх вражеских батальонов. Впереди знаменной роты шёл поручик князь Святополк-Мирский и личным примером воодушевлял людей. Поручик Шлиттер собственноручно изрубил несколько человек шашкою. Офицеры, юнкера, нижние чины с неустрашимостью соревновали друг перед другом. Неприятель дрогнул и таким образом последние храбрые аравийцы, пытавшиеся поправить погибающее их дело, были опрокинуты и центр был окончательно прорван и очищен от неприятеля.

Впрочем, большая часть турецкой пехоты отступила в порядке. Вся эта рукопашная свалка продолжалась 29 минут. Во время атаки 3-й батальон Эриванского полка выпустил только 36 патронов…

Действия 2-го б. Эриванского полка майора бар. Врангеля и 1-го б. Грузинского полка. Не менее упорный бой происходил в той части бригады, которая до начала решительного столкновения была обращена г.-м. Кишинским вправо для отбития турецкой кавалерийской атаки, поддержанной пехотой и артиллерией. Мы сказали только о четырёх батальонах бригады: 1-ми 3-м Карабинерного, 2-м и 3-м Гренадерских полков. Что же касается до 2-го Карабинерного и 1-го Гренадерского, то они за несколько времени до столкновения были обращены вправо для отражения неприятельской части, угрожавшей правому флангу атакующей бригады.

Генерал-майор Н.С. Кишинский

Командир Эриванского Карабинерного Наследника Цесаревича полка в своём подробном изложении действий вверенного ему полка при Кюрюк-Дара… говорит следующее:

Когда генерал Кишинский заметил, что против фланга нашей первой линии выдвинута сильная батарея и двигаются колонны кавалерийские с конными орудиями (это случилось при наступлении бригады на дистанцию 250 саж.), он выдвинул второй батальон Карабинеров вправо и только что этот батальон выдвинулся немного (в эту сторону), как на него налетела регулярная турецкая кавалерия. Хладнокровный майор барон Богдан Врангель построил каре и, выдержав первый натиск сувари, отбил её батальным огнём. За кавалерией были 4 конных орудия, которые, подъехав на самое близкое расстояние, открыли убийственный картечный огонь. Майор Врангель построил батальон в колонну к атаке, повёл его на батарею бегом в штыки и заставил артиллерию сняться с позиции, но в то же время был вторично атакован неприятельской кавалерией ещё с большим ожесточением. Не имея времени перестроить батальон в каре, Врангель вынужден был принять бой с кавалерией в колонне к атаке. Неприятель живо объехал батальон. Но 1-й и 8-й взводы, повернувшись налево кругом, встретили отчаянных кавалеристов штыками, а вторая шеренга пулями. Сколько ни старались турецкие уланы опрокинуть храбрых Карабинер, но ничего не могли сделать. Они отскочили и картечь снова осыпала батальон; Карабинеры ещё раз двинулись на батарею, но та снялась с позиции и отступила (2-й батальон Эриванского полка выдержал картечный огонь конно-турецкого дивизиона и атаки сувари, но ничего не могло поколебать этот славный батальон, знамя которого, избитое картечью, держало вокруг себя храбрых защитников. Записки Де-Саже).

Офицер Эриванского полка 1850–1855 гг.

В этой достопримечательной борьбе Карабинерного батальона– пехоты против кавалерии с артиллерией, гренадерский батальон шёл уступом левее. Г.-ад. Барятинский, заметив опасное положение, в котором находился барон Врангель, отбивший уже одну кавалерийскую атаку, выдвинул вперёд упомянутый гренадерский батальон, и содействовал отражению вторичной атаки, после чего 2-й Карабинерный батальон бросился бегом на дивизион конной артиллерии и заставил его вторично ускакать.

Между тем часть неприятельской конницы, отбитой Карабинерами, заскакала в тыл наших боевых линий и стала рубить раненых, рассыпанных по полю. Тогда князь Бебутов поспешил двинуть против турецких кавалеристов две дворянские грузинские дружины, составлявшие его конвой, турецкие уланы не могли выдержать этой атаки и ускакали во свояси к своему полку (Фон-дер-Нонне в письме от 6-го апреля 1894 г. рассказывает следующее: «Когда 3-й Эриванский батальон ударил в штыки на турецкие батальоны, окружившие Грузинцев, я шёл с кучкой раненых и был очевидцем случившегося, ибо находился шагах в 200 от места столкновения. В этот самый момент, когда турки опрокинули (2-й б.) Грузинцев, подъезжал дивизион артиллерии из батареи Брискорна под командою кап. Дударова. Этот дивизион отстал, потому что должен был дождаться прислуги и лошадей, перебитых во время наступления с 1-м батальоном Эриванцев. Быстро они снялись с передков и дали залп картечью, почти в упор, во фланг турок (атаковавших Грузинцев). Тут я заметил партию баши-бузуков, которая рассыпавшись в тылу у нас, грабила убитых и добивала раненых.

Я счёл нужным остановиться со своею кучкою и мы стали подзывать к себе бредущих по одиночке раненых. Пройдя ещё с версту. Мы встретили высланные за нами подводы из Вагенбурга.

И нас повезли на перевязочный пункт).

В то же время штабс-капитан Кавторадзе 2-й с двумя ротами 2-го батальона был послан Врангелем для атаки во фланг одного турецкого батальона, шедшего из резерва к атакованным нами линиям центра. Смело двинувшись, офицер этот дружным ударом в штыки остановил турок; но в то же время был внезапно атакован несколькими неприятельскими батальонами, поддержанными регулярной кавалерией, скрытой в лощине, и окружён ими со всех сторон. Завязалась рукопашная схватка. Знаменщик 2-го батальона был тяжело ранен, большая часть людей из знаменных рядов перебита, древко знамени раздроблено гранатой, а полотно картечью. Кавторадзе схватил знамя, сомкнул ряды и проложил себе дорогу штыками.

Сзади уступом слева продолжал наступать 1-й Гренадерский батальон. Но тогда неприятельский центр уже был разбит нашею бригадою. Оба батальона двинулись вперёд, уланы сделали ещё несколько попыток к атаке, но не могли уже удержать победоносного наступления двух грозных батальонов и последнюю атаку улан задержали уже наши застрельщики…

Генерал-майор А.Г. Кавторадзе (при Кюрюк-Дара штабс-капитан)

Отчаянная борьба 2-го батальона Карабинеров, по словам донесения, продолжалась полтора часа. Своим истинно геройским делом этот батальон, поддержанный гренадерами, не допустил неприятеля атаковать боевые линии бригады с фланга и с тыла. Офицеры, закопченные дымом, с редким мужеством содействовали успеху. Батальон понёс чувствительные потери, особенно пострадали знаменная (5-я) и 6-я роты, которыми командовали два брата Кавторадзе: из них один убит, а другой награждён орденом Св. Георгия 4 ст. Убит ещё в батальоне прапорщик Филатов; тяжело ранены майор Рукевич – в голову, поручику Соколовскому 3-му оторвало ногу, прапорщик Антонов 2-й ранен в ногу и Микеладзе в голову (и официальные и неофициальные источники согласны в описании геройского дела 2-го батальона Эриванцев в сражении при Кюрюк-Дара. Из воспоминаний Кавторадзе видно ещё, что при самом начале дела неприятельская картечь дала перелёт, после чего Эриванцы бросились на батарею. Но та быстро ускакала назад. Эриванцы шли за нею и когда батальон отдалился от бригады почти на версту, тогда батарея с двумя неприятельскими батальонами остановилась, неприятель открыл по Эриванцам беглый огонь, а в то же время из за обоих флангов выскакала неприятельская кавалерия. Но Эриванцы успели построить каре и одним метким залпом прогнали конницу. С этого момента собственно и начался ожесточённый бой, причём 2-му батальону Эриванцев ещё два раза пришлось отбивать атаку неприятельской кавалерии уже в колонне в атаке, или полукаре. Воспоминания Кавторадзе…).

Около 9 часов утра центр неприятельских сил был прорван и с возвещением о победе поскакали посланцы князя Бебутова по всей боевой линии.

Семь наших батальонов без одного всадника, поддержанные огнём 24 орудий артиллерии, сломили и рассеяли 20 лучших турецких батальонов, поддерживаемых 40 орудиями и кавалерией.

Направление Кавказской Гренадерской бригады после прорыва центра. Но преследование разорванного центра не могло продолжаться. Князь Барятинский, всё время бывший у 1-го батальона Грузинского гренадерского полка, так много содействовавшего успешным атакам барона Врангеля, приказал собраться всем батальонам Гренадерской бригады и построил её с артиллерией в боевой порядок в две линии – в обеих линиях на правом фланге стали Грузинцы, на левом Эриванцы. В этом положении, как сейчас увидим, бригада оказала содействие поражению левого неприятельского крыла, который, равняясь всему корпусу, теснил наш правый фланг, не взирая на отчаянные атаки драгун, казаков и мусульман князя Андронникова.

Генерал-адъютант князь А.И. Барятинский

Ещё одно замечание. Из хода атаки в последний момент столкновения наших батальонов с турецкими полками видно, что сии последние в центре сгруппированы были против нашего правого фланга, где и произошёл главный удар (choc); это движение объясняет нам движение князя Тарханова из своего интервала с третьими батальонами обоих полков вправо, во фланг арабистанского полка, теснившего 2-й батальон гренадер. Между тем полубатальон 4-го Эриванского батальона оставался до конца на левом фланге 4-й батареи 18 артил. Бригады. Здесь турки делали попытки обойти наступавшие линии слева, но были отброшены огнём упомянутой батареи и штуцерных. Кроме того по турецким колоннам, пытавшимся здесь перейти в наступление, действовал дивизион Донской № 7 батареи, под прикрытием драгун Николая Николаевича полка: единственные войска, находившиеся для связи между нашим центром и левым флангом.

Генерал-лейтенант А. Ф. Багговут

Из последующих уже действий видно, что бывшая в резерве легкая № 1 батарея, которою командовал полковник Де-Саже (впоследствии командир Эриванского полка) при начале решительной атаки Кавказской гренадерской бригады, была выдвинута вправо и расположена на больших интервалах, чтобы занять пустое пространство в 250 сажень, образовавшееся между нашим центром и правым флангом; в прикрытие же лёгкой батареи служили два последних батальона (1-й и 3-й) Тульского полка. Де-Саже, по мере развития успехов в центре, подавался вперёд и, надо полагать, своим огнём содействовал отражению кавалерийских атак на 3-й батальон Эриванского Карабинерного полка…

Действия на нашем правом фланге. Когда гренадерская бригада двинулась вперёд, с дистанции 450 сажень и началась артиллерийская атака, тогда стали подходить к позиции нашего правого фланга части неприятельской кавалерии.

Первоначально на правом фланге были драгунский кн. Варшавского полк с Донской № 6 батареей. Затем прибыли с левого фланга Камков и Скобелев, а на оконечности нашего правого фланга действовал кн. Андронников с 10-ю сотнями конно-мусульманской бригады.

К 8-ми часам подошли 10 или 12 турецких батальонов с тремя батареями и два уланских полка: то был самый критический момент в достопамятный день 24-го июля. Князь Бебутов приказал генералу Багговуту спешить с левого фланга на правый, захватив с собою свободные части (он взял с собою дивизион драгун Великого Князя Николая Николаевича, три Донские сотни 320-го полка и обе ракетные команды), и принял начальство над всеми войсками правого крыла. На правый же фланг поспешно были двинуты шесть рот Ряжского полка с дивизионом артиллерии (прикрывавших фербант). Ряжцы были поставлены в двух местах позади нашей иррегулярной конницы для её опоры и поддержания. Пущенные в ход ракеты, взвиваясь между лошадьми огненными змеями, навели ужас на башибузуков. Они метались в разные стороны и частью уходили.

В это время бранное поле огласилось победными кликами «ура», по случаю одержанной победы в центре. И такое важное обстоятельство побудило г.-л. Багговута воспользоваться нравственным настроением наших войск, чтобы перейти к наступательным действиям на оконечности правого крыла. Ободрённые призывом к победе Линейцы, Донцы, Тверские драгуны и мусульмане ринулись вперёд и вся масса башибузуков сразу была опрокинута. Пехоте турецкой однако удалось несколько задержать стремительные атаки нашей кавалерии, за которою резвым шагом подвигались Ряжцы. Она даже перешла в наступление, но тут подоспели справа с частью Донской № 6 батареи пикинерный дивизион князя Варшавского полка и дивизион Линейцев; после чего турецкий пехотный полк, атакованный с фланга и теснимый с фронта, был опрокинут.

Такое положение дел было на оконечности нашего правого крыла, когда перешёл в наступление и князь Бебутов с упомянутыми Тульскими батальонами. Как только бой в центре принял решительный оборот в нашу пользу, князь Бебутов, выдвинув из резерва оба Тульские батальона, сам повёл их вперёд с лёгкою № 1 батареей; справа примкнул к нему дивизион драгун князя Варшавского с дивизионом Донской № 6 батареи. Между тем князь Барятинский, подаваясь постепенно вправо, поставил гренадерскую бригаду с артиллерией на прямом сообщении левого неприятельского крыла с остальными войсками, отступившими от центра по направлению к лагерю у Хаджи-Вали.

Общее соединённое действие на неприятельский левый фланг. Совокупные действия наших войск, охвативших левое неприятельское крыло с фронта и обоих флангов, под предводительством кн. Бебутова, Багговута и князя Барятинского, при известном моральном настроении, не замедлили произвести колебание в рядах неприятельских. Некоторые части пробовали сопротивляться: они упорно защищались, но не в состоянии были задержать стремительное наступление нашей конницы и пехоты при меткой стрельбе из орудий картечью. Скоро всё левое турецкое крыло рассыпалось и возвышенность, по которой бежали турки, уподобилась разрытому муравейнику. За ними гнались казаки и драгуны и приводили пленных, каждый всадник десятка даже по два.

В первом часу пополудни преследование прекратилось, так были утомлены люди и лошади после семичасового кровавого боя. Войскам дан отдых на привале на местности совершенно безводной. Турки, захватив в своём лагере, что могли, отступили в Карс, а наши войска после кратковременного отдыха, возвратились на свою прежнюю позицию с весёлыми песнями и под звуки полковой музыки.

Не смотря на чувствительное поражение, нанесённое туркам при Кюрюк-Дара, князь Бебутов не мог решиться двинуться к Карсу. В начале августа он отошёл на Каре-Чай для обложения с запасами продовольствия.

Общий вывод о победе. Победа Кюрюк-Даринская, столь славная для Эриванского полка, показывает громадное нравственное превосходство наших войск над турецкими и даёт наглядное понятие о целесообразности совокупного действия всех родов войск, особенно об образцовом наступлении нашей артиллерии, скованной железной цепью колонн пехоты. Результаты победы в стратегическом отношении имели бы гораздо большие последствия, если бы князь Бебутов мог преследовать турок безостановочно, если бы не была до крайности утомлена в бою и обессилена конница. Тогда, быть может, судьба Карса была бы решена.

С другой стороны, некоторые полагают, что решимость турецкой пехоты вступить в рукопашный бой с Кавказскою Гренадерскою бригадою показывала, что на успешное овладение сильной крепостью Карсом с теми силами, которые были в Александропольском отряде, нельзя было рассчитывать: у неприятеля, не взирая на громадные потери, было достаточно сил для отражения покушения на Карс.

Потери турок и наши. Вся потеря турок со включением 2018 пленных достигала 10000 человек (по другим до 6 тыс человек); кроме того разбежались все башибузуки, что пожалуй служило только к пользе турецкой армии, силы которой достигали ещё 40 т.; из 80-ти орудий в руки наших войск попало 15 с 16 зарядными ящиками. Прочие трофеи состояли из знамён, значков, барабанов, музыкальных инструментов. Потери в нашем корпусе были также значительны; убитых 599 (в том числе 21 офицер), раненых 1959 (в том числе 1 генерал и 79 шт. и об. офицеров), контуженных 496 (в том числе 38 офицеров). Таким образом убыло из строя 3154 человека и из низ– 2 генерала. 32 штаб-офицера и 116 обер-офицеров. Наши войска несли потери преимущественно от штуцерного огня, когда ходили в атаку.

В 1828-29 гг. потери от ружейного огня были ничтожны, потому что турецкая пехота была плохо вооружена и совершенно не обучена. В 1853-55 гг. пространство поражения ружейным огнём утроилось.

В сражении при Кюрюк-Дара Эриванский Карабинерный Наследника Цесаревича полк, в составе четырнадцати рот, шедший в колоннах к атаке в первой линии, сохранил не смотря на страшный ружейный огонь, до последней минуты полную энергию для удара в штыки. Вся его потеря от огня и в рукопашном бою составила 563 человека, а именно: убито 83, тяжело ранено 261, легко ранено 117, контужено 67; это составляет 18 %. Офицеров убыло 21: убито 4, ранено 16, контужен 1; в том числе от артиллерийского огня пострадало 5 (одному ядром оторвало ногу, трое ранены картечью, один контужен ядром) Ни одному офицеру не нанесено раны холодным оружием.

Самые большие потери были в Эриванском полку в передовых ротах, особенно в близости знамён. Знамя 1-го батальона пробито ядром и в нескольких местах картечью, а древко перебито на четыре куска осколком гранаты). (Знамя 2-го батальона пострадало уже в самом начале сражения: «Когда 20-й батальон находился ещё в 1-й линии, одним из первых ядер раздробило древко у знамени и оно было откинуто на левый фланг. Я подхватил знамя, вышел на надлежащее место и, назначив нового знаменщика, передал ему таковое». Воспоминания г.-л. Кавторадзе.).

Выдающееся боевое качество Эриванского Карабинерного полка. В истории Эриванского полка выдаётся одна высокая черта военного честолюбия, когда батальон, рота, вообще часть посылается в атаку или на штурм, то она уже знает, по преданию, укоренившемуся со времени командования полком героя Котляревского, что «отступления не будет», что должно всем лечь или взять, что приказано. Колонна Карабинер ходила в атаку всегда молча, ружья вольно, без выстрела. Опытные боевые начальники, начиная с Карягина, с успехом пользовались этим высоким качеством храброго полка, и недаром в конце сороковых годов Карабинеров называли «железными».

Керим-паша, командовавший аравийцами при Кюрюк-Дара и при штурме Карса (17 октября 1855 г.) был так поражен невозмутимым спокойствием наступавших Эриванских батальонов, что, находясь в плену в Тифлисе, он пожелал узнать от коменданта г.-л. Рота название столь дивного полка: «какой у вас полк весь чёрный, против которого я под Кюрюк-Дара и Карсом открывал сперва пушечный огонь, но чёрный полк шёл вперёд; потом картечный огонь, полк продолжал идти. Батальный огонь также его не останавливал и наконец, нам не оставалось ничего более, как уходить».

Генерал Рот сообщил ему справедливо, что это был Эриванский Карабинерный Наследника Цесаревича полк.

Награды. Императр Николай I был удивлён победою при Кюрюк-Дара и сам удивил победителей своими щедрыми наградами. Князю Бебутову Его Величество пожаловал в чине генерал-лейтенанта, Орден Св. Андрея Первозванного. Орденом Св. Георгия награждены главные руководители атаки в центре: ген. – адъют. Князь Барятинский, г.-л. Бриммер – 3-й степени, г.-м. Кишинский и командир Эриванского полка Моллер – 4-й ст.; той же 4-й ст. удостоены в Эриванском Карабинерном полку командир 3-го батальона князь Тархан-Моуравов и командиры рот шт. – кап. Кавторадзе 2-й и Святополк-Мирский. Всем без исключения офицерам всемилостивейшее пожалованы ордена (9-ти оф.) и следующие чины (61 оф.); 4 фельдфебеля и 51 унтер-офицер получили чин прапорщика. Всем нижним чинам, бывшим в строю, пожаловано по три рубля сер. На человека и 149 знаков отличия военного ордена; из них унтер-офицерам из дворян 4 и мусульманам 3 особых знаков, что составляет более чем по десяти на каждую роту…

Многим нижним чинам даны второй или третий пенсион на имевшийся у них знак отличия военного ордена. Нестроевым – медикам и фельдшерам определены денежные награды..

Удовольствие Августейшего шефа. Отважная атака Карабинеров на центр неприятельской армии особенно радовала Августейшего Шефа. «Скажи храброму полку моему», – писал Наследник Цесаревич князю Барятинскому, – «что я больше чем когда горжусь носить мундир их, они покрыли его новою славою: всё. Что Александровский (адъютант князя Бебутова, посланный с донесением к Государю) рассказал о них, тронуло меня до слёз, повторяю ему: скажи им, что шеф их ими гордится».

Сверх того Его Высочество повторил свое особенное удовольствие в рескрипте командиру полка от 9-го августа 1854 г.

«Эдуард Антонович! Усматривая из донесения о новой блистательной победе, одержанной 24-го прошлого июля Российскими войсками, под предводительством ген. – лейт. Князя Бебутова, над 60-ти тысячным турецким корпусом при сел. Кюрюк-Дара, что командуемый вами Эриванский Карабинерный имени Моего полк принимал славное участие в сем событии и что вы лично поименованы в числе наиболее отличившихся м содействовавших к одержанию победы, Мне особенно приятно выразить Моё удовольствие, которое поручаю вам и всем гг. офицерам и нижним чинам храброго полка моего».

«Вместе с тем препровождаю к вам три тысячи р.с. для воспомоществования от имени моего как раненым офицерам и нижним чинам, так и семействам убитых; с тем, чтобы вы донесли мне кому именно и сколько по усмотрению вашему будет роздано».

«Кроме того препровождаю у сего сто рублей, жалуемые Мною в награждение фельдфебелю роты Моей Кузьме Ивлеву, отбившему у неприятеля знамя в вышеозначенном сражении. Пребываю к вам (на подлинном собственноручно подписано) искренно благосклонный Александр. 9-го августа 1854 г. в Петербурге»…

История 13-го Лейб Гренадерского Эриванского Его Величества полка за 250 лет 1642–1892. Часть четвертая. Карабинерный полк. Сост. Ген. Штаба Генерал-Лейтенант П. О. Бобровский. Санкт-Петербург. 1895.

Русский генерал – Аполлинарий Фомич Рукевич

«28 декабря в 7 часов вечера скончался, а 30-го погребен генерал-лейтенант в отставке Аполлинарий Фомич Рукевич» этими скорбными словами начинается текст некролога на первой странице газеты «Кубанские областные ведомости» от 9 января 1893 года (здесь и далее по тексту даты по старому стилю). Газетным, сухим языком повествуется в некрологе о заслугах и достоинствах почившего военного ветерана. За перечислением занимаемых постов, наград и «душевных качеств» – жизнь одного человека, верой и правдой служившего Отечеству, прожившего достойную жизнь, но, как и многих-многих других героев своего времени, позабытого новыми поколениями.

Генерал-лейтенант А.Ф. Рукевич

«В Екатеринодаре его знали все, а на Кавказе и, в особенности, на северном Кавказе – очень многие» говорится в газете. Так кем же был этот снискавший почёт и уважение «храбрый воин и добрый, всеми глубокоуважаемый гражданин?»

Согласно полному послужному списку генерал-майора Рукевича, за две недели до своего семнадцатилетия, а именно 15 октября 1832 года он «вступил в службу рядовым в Эриванский Карабинерный полк»[1]. Прослужив в Русской императорской армии без двух недель – 52 года, был 28 сентября 1884 года «Высочайшим приказом произведён в Генерал-Лейтенанты с увольнением от службы с мундиром и пенсионом»[2]. Почти как в песне: от рядового до генерала. Но жизнь, в действительности, сложнее любой бравой песни.

Сын разорившегося дворянина Волынской губернии, Аполлинарий никогда не мечтал о военном будущем. Юношей он учился в Краковском университете по камеральному факультету (управление государственным имуществом), обнаруживал неплохие успехи в учении, знал четыре языка, в том числе русский. Университет, в котором учился Рукевич, располагался на территории австрийской Польши, и было это в 1831 году, во второй год Польского восстания. Попав под влияние революционно настроенных ксендзов, шестнадцатилетний студент во время каникул, которые проводил в имении отца на территории Царства Польского (тогда территория Российской империи), записался в вооружённый «летучий партизанский отряд», для борьбы «за дорогую отчизну… за веру нашу… за попранную вольность нашу»[3]. Из всех дел, отряд успел лишь поджечь сено, увести почтовых лошадей, да захватить никем не охраняемый обоз, но во время одной из вылазок отряд был окружён казаками, и кто не был убит из «шайки мятежников», попали в плен. Как вспоминает тот момент Рукевич: «…я получил сильный удар в бок и упал с лошади… Еще момент, и я был бы пронзен насквозь… Уже я видел конец направленной на меня пики и стал мысленно прощаться с отцом, с братьями…»[4]. Аполлинария спас юный вид и длинные волосы, вьющиеся из-под конфедератки. Его приняли за амазонку – молодые девушки тогда тоже сражались в отрядах повстанцев.

Польское восстание 1830–1831 года было жестоко подавлено войсками. Многих казнили, значительное количество политически активных поляков было выслано из Царства Польского и расселено в губерниях Российской империи. Аполлинария вместе с его товарищами отправили в Брест-Литовск, где их судила военно-полевая комиссия при 24-й пехотной дивизии. Рукевич был приговорён «к смертной казни через расстреляние». Приговор этот, представленный на согласование командующему войсками округа, командиру 6-го армейского корпуса барону Г. В. Розену, был отменен, и вместо расстрела «юный повстанец» присужден был к ссылке без лишения дворянства на Кавказ рядовым в один из полков, участвовавший в боевых действиях разгоравшейся Кавказской войны. Так, Аполлинарий, которому только исполнилось шестнадцать лет, уже дважды побывал на волосок от смерти. И этот рок, это дыхание смерти ещё не раз преследовало его в жизни.

Вместе с другими арестантами Рукевича отправили пешим порядком к месту отбывания наказания. Из Царства Польского через Дон, через территорию Кубанского казачьего войска, мимо Невиномысской станицы, по Военно-Грузинской дороге Аполлинарий прибыл на Кавказ в город Тифлис и был определён в один из полков Кавказской гренадёрской дивизии рядовым.

Вот как он вспоминает начало своей военной службы. «Пришел я юношей, чуть что не ребенком, очутился в совершенно новой среде, осужденный тянуть неопределенное число лет солдатскую лямку, в то время очень тяжелую… Одинокий, без всяких средств, я тем не менее не чувствовал тоскливого одиночества и отчуждения, потому что как в солдатской, так и в офицерской среде не встретил гнета, не видел пренебрежения, а, напротив, повсюду встречал сердечное участие… Чужие люди приютили меня, согрели меня, облегчили разлуку с родными, даже заменили их, и я приобрел вторую родину»[5]. Службу рядовой Рукевич начал в Эриванском карабинерном полку, о бытности в котором он писал, что с этим полком у него «связаны лучшие моменты жизни, память о лучших друзьях, о первых служебных успехах, достигнутых не протекцией, а добытых потом походов и кровью боев»[6].

У молодого, образованного человека, имевшего дворянское происхождение, была, конечно, возможность воспользоваться протекцией и не делить с солдатами тяжкий служивый хлеб, а устроиться, например, писарем в канцелярию. «А в канцелярии что?.. Канцелярия, как гриб, приросла к штабу – в походы не ходит. И век придется, согнув спину, корпеть над бумагами»[7]. Такая перспектива для пылкого юноши, разумеется, была не по душе. Аполлинарию непременно хотелось каким-нибудь необычайным подвигом проявить свою отвагу, искупить свой «штраф», ведь ему приговорено служить солдатом «впредь до отличной выслуги, но не иначе, как в делах противу неприятеля».

И настал день серьёзного испытания для солдата Рукевича. В тот день своего первого боевого крещения он вызвался в числе других двадцати охотников идти на разведку впереди основных сил полка. В, казалось, пустом горном ауле, только счастливый случай уберёг Аполлинария от шашек и кинжалов напавших на разведчиков с тыла горцев. Именно потому, что он был в передовой части отряда, он успел отреагировать на молча действовавших со спины врагов. Но в ходе короткого боя отряд был опрокинут превосходящим противником с горной кручи вниз на острые камни… Первое боевое крещение для молодого Аполлинария обошлось без серьёзных потерь, хотя из этой переделки вышли живыми только шестеро солдат.

Это столкновение разведгруппы произошло в ходе экспедиции Эриванского и Мингрельского полков по овладению береговой полосой на Черном море в долине реки Сочи-Иста. Именно в ходе этой экспедиции «21-го апреля 1838 года, в день рождения императрицы Александры Федоровны, после торжественного молебствия состоялась закладка укрепления, названного Александрийским»[8], переименованного в последствии в Даховское, затем в форт Навагинский и, наконец, получившего свое старое горское название Сочи. Это название сохранилось и за появившимся на этом месте посёлком.

С апреля до середины августа боевые полки участвовали в расчистке территории под строительство, занимались заготовкой леса, возведением валов, батарей, погребов, главнейших зданий Александрийского укрепления. Всё это время не прекращались боевые столкновения с местными племенами, не желавшими мириться с тем, что их потеснили с обжитых мест в долине реки Сочи-Иста. Войскам приходилось постоянно находиться в боевой готовности и днём и ночью.

Грузы на строительство и оснащение нового форта доставлялись в основном морем. Разгрузкой заходивших в гавань военных и торговых флотилий занимались также пехотинцы. В ходе одной из таких перевалок груза лодками на берег, начался сильный шторм, который сорвал грузовые корабли с якорей и погнал их на мель, на скалы. Торговые купеческие небольшие суда, гонимые ветром, благополучно воткнулись в песок возле лагеря, а парусные фрегат и корвет, пытаясь уйти от шторма в открытое море, были брошены на каменистое дно в нескольких верстах от лагеря. В неравной схватке со стихией суда начали разрушаться и тонуть. Тут же были снаряжены два отряда добровольцев для помощи терпящим бедствие. Продираясь сквозь заросшие кустарником каменистые берега, перебежками преодолевая участки морского берега во время отлива штормовых прибоев, отряды достигли места крушения судов. К этому времени в воде уже оказалась основная часть груза с кораблей, а это были доски и брёвна, и штормом уже гнало к берегу обломки парусников. Матросы с кораблей, как только подошли отряды, стали бросаться в воду и плыть к берегу. Но многие были до такой степени изнурены почти суточной непрерывной борьбой со штормом, что не могли бороться с прибоем, относившим пловцов обратно в море. Обвязавшись верёвками, храбрецы из спасательных отрядов бросались в кипящее море вслед за тонущими, выхватывали обессилевших людей и при помощи верёвок возвращались вместе с ними на берег. Аполлинарий, который был тоже среди спасателей, вытащил таким образом из бурного потока нескольких человек, пока не поранился об деревянный обломок в море.

К борьбе с морской стихией неожиданно добавилась угроза со стороны обрывистого берега, откуда появился враг. Пришлось строиться в боевые порядки и отражать нападение горцев. Спасательная операция проходила теперь под непрестанным обстрелом со стороны гор. И когда отряды завершив операцию начали отходить вдоль того же берега в лагерь, горцы продолжали наседать на казавшуюся лёгкой добычу. Но, неся на себе раненых, и постоянно отбиваясь от врага, отряды смогли добраться до лагеря. «В лагере нас встретили, как воскресших. И, правда, нужно почесть за чудо, как мы не погибли все до единого» напишет в воспоминаниях Рукевич[9].

«За отличие, оказанное в деле при спасении экипажей военных и купеческих судов на Черном море с 30 по 31 мая 1838 года награжден Знаком отличия Военного ордена под № 72226» записано в реестре о прохождении службы А. Ф. Рукевича[10].

А в мемуарах он напишет: «Кому горе, кому радость: за это дело я был награжден именным, т. е. по особому представлению, солдатским Георгиевским крестом, – моя первая боевая награда, которою я имел право до некоторой степени гордиться… Кроме того, наряду с другими я получил еще: «рубль ассигнациями, чарку вина и фунт рыбы»…[11].

Во многих ещё переделках вместе с полком пришлось поучаствовать рядовому Рукевичу во время крепостных работ на Александрийском укреплении. Из той экспедиции по занятию форпоста на берегу Чёрного моря из Эриванского полка вернулись невредимыми только 400 солдат «остальные две тысячи были рассеяны по Сухумскому, Бомборскому и Гагринскому госпиталям, но много также лежало и в сырой земле…»[12]. Первый боевой поход стал поворотным событием в службе Аполлинария. «Беззаветная храбрость и полная готовность жертвовать собой для славы русского оружия пробили ему, наконец, дорогу к дальнейшим отличиям и дали возможность загладить ошибку молодости»[13].

Уже в 1839 году Аполлинарий был произведён в первый офицерский чин: «за отличие против горцев произведен в прапорщики»[14], в 1842 году получил звание подпоручика, в 1849 – поручика, в том же 1849 – штабс-капитана, в 1851 – капитана, в 1853 году– майора. Все свои очередные звания Аполлинарий получал за боевые отличия по службе, но над ним всё время тяготел его штраф, вынесенный военно-полевым судом в 1831 году. Окончательно этот штраф был снят только после Кюрюк-Даринского сражения произошедшего 24 июля 1854 года во время Крымской войны.

В том сражении русской армии против троекратно превосходящего противника Рукевич был тяжело ранен в голову, и его в числе других убитых, казалось бездыханного, хотели похоронить, но случай опять помог Аполлинарию избежать худшего. Вот как это описано в мемуарах. «На главном перевязочном пункте, при спешной работе, я был докторами сочтен убитым и меня перенесли далеко в сторону, где уже рыли братскую могилу. Ия бы, конечно, попал туда, не случись в числе санитаров нашего эриванца, который захотел, по христианскому обычаю, проститься со мной и наклонился дать свой последний напутственный поцелуй, но в это время услышал мой стон… Участливый солдатик бросился к нашему полковому доктору Гурко и, запыхавшись, доложил: «Жив еще человек!.. Стонет!..». Доктор недоверчиво отнесся к словам солдата, но все-таки пошел через все поле, внимательно осмотрел мою рану, смыл губкой кровь, вынул пинцетом некоторые осколки костей и, перевязав за отсутствием под рукою бинтов собственным носовым платком, велел перенести меня в палатку к «живым…». Сам Гурко мне потом рассказывал об этом, причем сознавался, что не верил в мое исцеление, сделал это, чтобы «потом совесть не мучила»…»[15].

Через год после этого сражения главнокомандующему отдельным Кавказским корпусом Николаю Николаевичу Муравьёву (Карскому) военным министром России Долгоруковым Василием Андреевичем было направлено отношение, в котором было уведомление о снятии всех давних притязаний к Аполлинарию Рукевичу. «За отличие в сражении с Турками 24 Июля 1854 года близ селения Кюрюк-Дара штраф этот (за участие в Польском восстании. В.К.) Высочайше повелено не считать препятствием к преимуществам по службе»[16].

После лечения в Александропольском военном госпитале А. Рукевич, «ещё страдая от раны» в сентябре 1854 года вновь вернулся на русско-турецкий фронт в свой полк и был «по распоряжению Начальства командирован в Гурийский отряд для участвования в военных действиях с назначением Дежурным Штаб офицером Гурийского отряда»[17]. Служба в этом отряде была особенно тяжёлой в виду подавляющего превосходства турецких сил, с которыми приходилось сражаться почти непрерывно. В отряде Рукевич прослужил до последнего дня кавказской кампании Крымской войны. «И ни разу он не отступил пред опасностью, но всегда первый подавал пример редкого самоотвержения и рыцарской храбрости, с которыми только и можно было давать отпор превосходным силам неприятеля»[18].

С окончанием войны с турками Рукевич продолжил службу уже в чине подполковника, став командиром одного из батальонов Эриванского пехотного полка. В его подчинении находились более двухсот пехотинцев и младших офицерских чинов. Со своими солдатами Рукевич участвовал во многих боевых экспедициях по подчинению Российской Империи Восточного Кавказа. Сам прослужив рядовым семь лет, Аполлинарий хорошо знал все тяготы солдатской службы, кроме того он всегда помнил те чувства, которые испытал, впервые попав шестнадцатилетним юношей в солдатскую среду. «С первого же дня никто из солдат не дал мне почувствовать тяжкого одиночества, а все будто согласились не только не корить меня в чем-нибудь или злорадствовать, а, напротив, признали меня своим сослуживцем, равноправным членом своей среды. Я понял эту деликатность и оценил ее с благодарным чувством»[19]. Эта благодарность и уважение к нижнему чину неизменно оставались главной чертой А. Ф. Рукевича, как командира, и в годы пребывания в регулярных боевых частях на военных должностях и в мирные годы его военной службы, в ответ это приносило ему почтение и преданность со стороны подчинённых.

В 1863 году, с присвоением очередного воинского звания полковника, Рукевич принял в командование новый, только сформированный 151-й Пятигорский пехотный полк, с которым ему предстояло пройти шестилетний боевой путь. Не один раз полк вместе со своим «дедом» (так называли командира среди солдат) переходил заснеженный Кавказский хребет, прокладывая дороги, возводя укрепления, с боями и сражениями отодвигая границы Империи вглубь Кавказа. Полк отличался дисциплиной, «духом истинного геройства и преданности делу». За все годы командования полком «ни один солдат не был предан суду, командир обходился другими мерами наказания, что, впрочем, нисколько не шло в ущерб службе, а напротив способствовало сохранению нравственности нижних чинов, и особенному порядку в полку»[20]. Солдаты Пятигорского полка «были беззаветно преданы своему командиру и твёрдо верили, что «дед» не даст их никому в обиду»[21]. Военные успехи полка и его командира неоднократно отмечались высшим командованием. Сам Главнокомандующий Кавказской армией генерал фельдцейхмейстер великий князь Михаил Николаевич дважды ходатайствует о производстве командира 151-го пехотного Пятигорского полка полковника Рукевича в следующее воинское звание. В своем очередном рапорте на имя императора Александра II великий князь пишет, что заслуги А. Ф. Рукевича «представляют в священную для МЕНЯ обязанность, ходатайствовать пред ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ об оказании ему знака ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАГО внимания к заслугам его – производством его в Генерал-Майоры, с зачислением по Армейской пехоте и при Кавказской Армии и с производством ему, впредь до назначения на соответствующую должность, жалования по чину и квартирных по положению»[22].

Завершение Кавказкой войны в 1871 году Аполлинарий Фомич Рукевич встретил в должности помощника начальника 20-й пехотной дивизии в звании генерал-майора. Служебные заслуги и боевые отличия его за время войны свидетельствуются массой наград и поощрений. Кроме денежных поощрений, знаков отличия и преимуществ в продвижении по службе А. Ф. Рукевич был награждён пятью боевыми орденами: «за отличие против турок в 1854 и 1855 годах и в начале 1856 года награжден орденом Святой Анны 3-й степени с мечами»; «за отличие в делах против горцев в 1859 году награжден Орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами»; «за отлично усердную и ревностную службу в 1861 году награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами над орденом»; «за отличное мужество и храбрость, оказанные против горцев в 1865 году награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом»; «за отличие по службе в 1867 году награжден Орденом Святой Анны 2-й степени с Императорской короною и мечами над орденом»[23].

Но не только в военной карьере преуспел наш герой. Во время стояния Эриванского полка под Манглисом, неподалёку от Тифлиса– центра Кавказского края, благодаря дружбе с одним молодым юнкером, Аполлинарий стал вхож в дом военного инженера Аксёнова Гермогена Семёновича. Здесь он познакомился с одной из дочерей майора Марией, которая стала его подругой и спутницей на всю жизнь. Именно Мария провожала по-юношески бравирующего Аполлинария в экспедицию к Сочи-Иста. Он обещал ей быть всегда впереди, и вернуться или «с белым крестом на груди, или там лечь под черным крестом»[24]. На что кроткая Мария благословила его «Буду за вас Бога молить, а вы берегите себя!..»[25]. После того похода молодые поженились. Тяжёлое военное время, постоянные разлуки и нелёгкое ожидание не стали препятствием для молодых сердец. Через тяжёлые испытания и бытовые невзгоды, сквозь войну пронесли они свою любовь. У офицерской четы к окончанию войны было уже два сына: Михаил и Виктор и пять дочерей: Елизавета, Александра, Мария, Елена, Нина.

В 1871 году с последними залпами Кавказской войны Аполлинарий Фомич со своим семейством переехал в Екатеринодар, куда он был «по распоряжению Начальства командирован впредь до Высочайшего утверждения для исправления должности Кубанского Губернского Воинского Начальника»[26].

В Екатеринодаре Рукевичи поселились в центре города, дом их был на углу улиц Крепостной и Посполитакинской[27]. Мария Гермогеновна, как многие другие жёны офицеров, занялась благотворительностью, став членом Екатеринодарского женского благотворительного общества, а сам Аполлинарий с рвением занялся новым делом. Кроме своих прямых обязанностей Губернского воинского начальника, Аполлинарий Фомич с воодушевлением возлагает на себя другие предлагаемые ему общественные должности. Он становится членом различных комитетов и обществ, его избирают почётным мировым судьёй по Екатеринодарскому судебному округу, на что он 20 июня 1871 года пишет начальнику Кубанской области: «По поводу полученного мною предложения… о назначении меня на должность почётного Мирового судьи в Екатеринодарском мировом округе, имею честь доложить Вашему Превосходительству, что я принимаю обязанность эту с удовольствием и таковое предложение считаю как особенное милостивое Ваше благоволение ко мне»[28].

Мирная служба без пороха, выстрелов, казарм и тревог пришлась по душе новому воинскому начальнику, тем более, что ему по делам службы приходилось заниматься с прибывающими из регулярных войск в отпуск офицерами и нижними чинами, среди которых он часто встречал однополчан и сослуживцев. Огромный военный опыт и связи от недавнего боевого прошлого служили опорой Аполлинарию Фомичу в преодолении трудностей на своей новой должности, а присущие ему рвение и ревностное отношение к делу помогали ему в обретении авторитета, как в кабинетах начальства, так и среди подчинённых.

Вскоре наработанный на новом рабочем месте опыт пригодился Аполлинарию Фомичу для решения совершенно новых задач. С 1 января 1874 в свете проведения военной реформы в русской армии был принят «Манифест о всеобщей воинской повинности» и «Устав о воинской повинности», которые ознаменовали переход от принципа рекрутского набора в армии к всесословной воинской повинности. «Защита престола и отечества есть священная обязанность каждого русского подданного. Мужское население без различия состояний подлежит воинской повинности» – было записано в первом пункте нового Устава о воинской повинности.

Полномочия Губернских воинских начальников значительно расширялись, теперь они отвечали за учёт и призыв на воинскую службу юношей достигших призывного возраста. Подлежало учёту и остальное мужское население, не числящееся в постоянных войсках, но способное носить оружие в возрасте до 43 лет. Этот контингент составлял государственное ополчение, которое должно было обеспечивать возможность быстрого развёртывания армии во время войны. В мирное время ополченцы призывались на учебные сборы по месту жительства. В подчинение Губернских воинских начальников передавались местные войска, а также военные госпитали.

Уже 14 марта 1875 года А. Ф. Рукевич пишет рапорт начальнику Кубанской области генерал-лейтенанту Николаю Николаевичу Кармалину с прошением об освобождении его от обязанностей почётного мирового судьи. «Вследствие сформирования в области местных команд и подчинения мне 1-го и 2-го Кавказских линейных батальонов занятия мои по прямым служебным обязанностям моим настолько расширились, что я затрудняюсь ныне уделять время для занятий в заседаниях съезда мировых судей в Екатеринодаре по возложенному на меня званию почётного мирового судьи… а потому покорнейше прошу Ваше Превосходительство не оставьте распоряжением своим об увольнении меня от означенных выше обязанностей почетного мирового судьи»[29]

Десять лет ещё Рукевич возглавлял непростой участок военного управления Кубанской области. Кроме двух линейных Кавказских и одного местного Екатеринодарского батальонов, в его ведении были также местные военные команды в каждом уезде Кубанской области. Если раньше служба воинского начальника проходила в основном в екатеринодарских кабинетах, то теперь управлять своим хозяйством военачальнику приходилось в постоянных разъездах по области. Эти поездки приносили иногда неожиданные отголоски былых славных лет.

«Как два брата, потерявшие друг друга и снова свидевшиеся неожиданно, мы обнялись, старые соратники… И действительно, разве мы не были братья, разве нас не сбратали бывшие бои, не на одних ли полях мы проливали кровь?.. И слезы, самые радостные слезы катились у нас из глаз…»[30] – так в мемуарах Рукевич описывает встречу в станице Кавказкой во время одной из своих служебных поездок с бывшим солдатом Мингрельского полка. Это был солдат, с которым они вместе «брали Сочу», а потом встретились в госпитале, куда оба попали после ранения под Кюрюк-Дара.

И такие встречи у Губернского воинского начальника с бывшими боевыми соратниками были часты. Со всеми он потом поддерживал связь, участвовал в их судьбах. Так у солдата из Кавказской он потом крестил внука, а когда старик умер, то выезжал в станицу делить небогатое наследство солдата между его детьми, ибо умирая бывший эриванец сказал: «Как решит генерал, так тому и быть»[31].

До последнего дня государственной службы генерал не растерял своих душевных качеств, за которые его ценили и уважали. Два ордена высшей степени получил Аполлинарий Фомич за свой труд на посту Губернского воинского начальника, но во все годы его службы «лучшим знаком его благотворной деятельности и высоких душевных качеств служат любовь и глубочайшее уважение, снисканные им от всех знавших его, имевших честь служить вместе с ним или под его начальством» говорится в газетном очерке по поводу его отставки[32].

«Расстроенное мое здоровье лишает меня возможности продолжать службу ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, а потому, представляя при сем медицинское свидетельство за № 418-й и установленный законом реверс, всеподданнейше прошу: дабы повелено было уволить меня от службы…» напишет в рапорте об отставке в 1884 году Рукевич[33].

После завершения военной службы Аполлинарий Фомич поселился неподалеку от станицы Тифлисской на участке земли, «всемилостивейше пожалованном в вечное потомственное владение: степи семьсот девяносто четыре десятины тысяча девятьсот сажень, лугу пять десятин пятьсот сажень, под половиною речки Мокрого Зеленчука (Терс) тринадцать десятин тысяча триста сажень»[34]. «Маститый Кавказский ветеран», генерал с более чем полувековым военным стажем, «старый инвалид» со шрамами от боевого ранений на лице стал теперь барином (так обращались к нему крестьяне). Здесь в сельской глубинке он с воодушевлением занялся земледелием, а в минуты вдохновения писал воспоминания о своей службе. Мария Гермогеновна учила детишек местных крестьян грамоте, да занималась с гостившими часто у них внуками, среди которых выделялись два сорванца Аполлинарка и Аполя, названные Аполлинариями в честь знаменитого деда. Дела в хозяйстве генерала шли неплохо, со временем был выкуплен ещё один земельный участок 814 десятин вдоль реки Мокрый Зеленчук, у полковника Николая Яковлевича Грищенко[35]. Прибывавшие из различных областей России на кубанские земли крестьяне, с разрешения барина селились на его участке вдоль берега Мокрого Зеленчука. Так со временем у реки образовались два хутора, называвшиеся хуторами Рукевича[36].

В 1892 году генерала не стало. Заниматься сельским хозяйством на потомственных землях стало некому, оба сына выбрали военное будущее. Его Мария собралась уезжать в Тифлис к одной из дочерей. Перед отъездом барыня распродала генеральские земли, кирпичный дом на хуторе подарила местной общине под школу и, завещала назвать один из хуторов Рукевича своим именем. Так хутор, в котором появилась кирпичная школа, стал называться Марьинским. Второй хутор Рукевича, который был поменьше, со временем исчез с лица земли, вместе с ним исчезло из памяти потомков имя легендарного в своё время «кавказца».

9 ноября 2015 года (по новому стилю) исполняется 200 лет со дня рождения Аполлинария Фомича Рукевича поляка по происхождению, католика по вероисповеданию, заслуженного русского генерала, «похороненного по собственному желанию на православном кладбище»[37].

В. Комисарчук

Хутор Марьинский, Тбилисский район

PS. Старший сын А. Ф. Рукевича – Михаил Аполлинарьевич прослужил в Русской императорской армии до 1907, и «уволился от службы» в чине полковника артиллерии[38]. Проживал в г. Екатеринодаре на углу улиц Крепостной и Посполитакинской, был почётным мировым судьёй Екатеринадарского судебно-мирового округа[39]. Младший сын Виктор служил командиром батальона в когда-то сформированном отцом 151-м Пятигорском пехотном полку, который в 1894 году передислоцировался в Гродненскую губернию[40]. Оба внука, которые были названы в честь деда Аполлинариями тоже стали военными. Аполлинарий Викторович был офицером артиллерии[41]. Аполлинарий Николаевич, сын дочери Александры и губернатора Ставропольского края Никифораки Николая Егоровича, стал офицером подводного плавания, капитаном 1 – го ранга.[42]

Примечания:

1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА) Ф.400 Оп.12 Д.14823. Л. 27.

2. Там же. Л. 33.

3. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 137. № 8. Стр.418.

4. Там же. Стр.420.

5. Там же. Стр.428.

6. Там же.

7. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 137. № 9. Стр.801.

8. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.782.

9. Там же. Стр.787.

10. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д. 14823. Л. 28.

11. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.787.

12. Там же. Стр.791.

13. Очерк служебной деятельности генерал-лейтенанта А. Ф. Рукевича. Кубанские областные ведомости. 1885 г. № 33, Стр. З.

14. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д. 14823. Л. 28.

15. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.779.

16. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д.14823. Л. 35.

17. Там же. Л. 29.

18. Очерк служебной деятельности генерал-лейтенанта А. Ф. Рукевича. Кубанские областные ведомости. 1885 г. № 33, Стр. З.

19. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 137. № 9. Стр.803.

20. Очерк служебной деятельности генерал-лейтенанта А. Ф. Рукевича. Кубанские областные ведомости. 1885 г. № 33, Стр. З.

21. Там же.

22. РГВИА ф.400 Оп.12 Д.873 Л. 21об.

23. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д.14823. Л. 30-Л. 32.

24. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.769.

25. Там же.

26. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д.14823. Л. 32.

27. Государственный архив Краснодарского края (ГАКК) Ф.Р-1547. Оп.1. Д.45. Л. 156.об.

28. ГАКК. Ф.454. Оп.7. Д.29.Л. 27

29. Там же. Л. 143.

30. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.781.

31. Там же.

32. Очерк служебной деятельности генерал-лейтенанта А. Ф. Рукевича. Кубанские областные ведомости. 1885 г. № 33, Стр. З.

33. РГВИА Ф.400 Оп.12 Д.14823 Л. 23.

34. Российский государственный архив древних актов. (РГА-ДА). Ф.1354. Оп.204. Д. Р-14к.

35. Там же. Д. Г-ЗОк.

36. Н. Кириченко. Год у немецких колонистов. Описание колонии Эйгенфельд Кавказского отдела Кубанской области. Кубанский сборник. 1900. Т. 6.Стр.5.

37. Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца. (1832–1839 гг.). Исторический Вестник. 1914 г. Т. 138. № 12. Стр.791.

38. Кавказский календарь. 1907. Стр.388.

39. Кубанский календарь. 1913.Стр.167

40. Памятная книжка Гродненской губернии. 1899. Стр. 190

41. Общий список офицерским чинам Русской императорской армии. 1910. Стр.746.

42. Список старшинства офицерских чинов флота и морского ведомства. 4.1. 1917. Стр. 15

Из истории Тбилисского района

Примечания

1

Это описание быта кавказского солдата в записках отца изложено значительно полнее, но в виду того, что некоторые места потом повторяются в дальнейшем тексте, они здесь исключены. М. Рукевич

Content

Аполлинарий Рукевич
Из воспоминаний старого эриванца. 1832–1839 гг

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

Послесловие

Приложения

Восточная война 1853–1856 гг. на Кавказском фронте

Сражение при Кюрюк-Дара 24-го июля 1854 г

Сравнительные силы войск турецких и русских в сражении при Кюрюк-Дара

Русский генерал – Аполлинарий Фомич Рукевич

Примечания