Дженнифер Робсон

Письма из Лондона

Jennifer Robson Goodnight from London Copyright © 2017 by Jennifer Robson Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers.

Фотография на суперобложке: Stephen Mulcahey /

Trevillion Images В оформлении обложки использована иллюстрация:

© svekloid / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Выражаю признательность доктору Александру Мэтьюсу и имению Марты Геллхорн за разрешение перепечатать отрывок из статьи «Раненые возвращаются домой» Марты Геллхорн, впервые увидевшей свет в «Кольерс Уикли» (4 августа, 1944).

Памяти Никки Муар

(1919–2014),

первоклассной журналистки,

замечательной бабушки и женщины,

которая познакомила меня с Руби

Часть первая

Ты лежал в высокой траве, ветер тихонько обдувал тебя, а ты смотрел, как сотни серебристых самолетов роятся в небесах, словно тучи мошкары. Вокруг тебя были зенитные орудия, они вздрагивали и кряхтели, пронзали небеса маленькими белыми вспышками. Ты видел сверкание крыльев и длинные белые перья выхлопов, ты слышал рев моторов и треск пулеметов. Ты знал, что судьба цивилизации решается в пятнадцати тысячах футов над твоей головой, в мире солнца, ветра и неба. Ты это знал, но все равно никак не мог с этим согласиться.

Вирджиния Коулес,

корреспондент «Санди Таймс».

В поисках неприятностей (1941)

– 1 –

Июнь 1940.

Нью-Йорк

Руби ждала у кабинета Майка Митчелла уже сорок пять минут, сидя на жестком стуле под мерцающей электрической лампой. Блестящий этаж Рокфеллер-центра, где располагались роскошные кабинеты, предназначался не для «Америкен». Четвертый по популярности американский журнал прозябал на третьем этаже не имеющего лифта здания, расположенного в самой занюханной части Восточной Сорок седьмой улицы, и если кто-то жаловался на нехватку телефонов или необходимость надевать в помещении пальто в период с ноября по апрель, то мистер Митчелл просто смотрел на него взглядом, который, как знали все, обозначал: «Если тебе не нужна эта работа, то спустя секунду здесь будет десяток человек, с радостью готовых занять твое место».

Не успела Руби утром снять пальто, как ее вызвала его секретарша, и теперь, сидя в ожидании, она радовалась тому, что сегодня в очередной раз не успела позавтракать, потому что ее желудок принялся совершать кульбиты. Мистер Митчелл поздоровался с ней в первый день и после этого два раза кивал ей в коридоре, но она даже не была уверена, знает ли он, кто она такая. А теперь, как выяснилось, он хочет ее увидеть.

Она считала, что успешно справляется со своей работой в журнале. Ее именем уже были подписаны две опубликованные статьи, а в пяти других случаях ее упоминали как соавтора. Она даже получила повышенный гонорар за недавнюю душещипательную историю о семье бельгийских беженцев, которые никак не могут прийти в себя от потрясения после катастрофического разгрома их страны.

Может быть, она кому-то перешла дорогу. Сделать это было легко, поскольку среднестатистический репортер – нервный, как кот в комнате, заставленной креслами-качалками. Не сказала ли она чего-нибудь не в свой черед на последней летучке? Может быть, она совершила ошибку, перебив кого-то из старой гвардии?

Мистер Митчелл этим утром был на удивление тих, что само по себе вселяло тревогу. Руби, проработав несколько первых дней в журнале, привыкла к его грубому реву, который был неизменно звучащей басовой нотой в редакционной комнате. Даже когда дверь его кабинета была закрыта, что случалось нечасто, его возгласы, то одобрительные, то возмущенные, было легко услышать за стуком печатных машинок, звонками телефонов. Но она понятия не имела, что представляет собой тихий Майк Митчелл – хорошо это или плохо.

– Мисс Саттон! Все еще здесь?

– Да, сэр, – ответила она и, чуть постукивая зубами, осторожно вошла в кабинет.

Она предполагала, что в его кабинете царит кавардак, как в кабинете почти любого главного редактора – стопки бумаг, книг, страницы корректуры с пометками. Но стол мистера Митчелла был практически пуст. Два телефона, в середине одинокий лист бумаги, старый кофейник, из которого торчали ручки и карандаши для рисования музыкальных нот. А больше ничего.

Когда Руби вошла, мистер Митчелл смотрел в окно, из которого была видна лишь голая кирпичная стена, а когда развернул кресло лицом к ней, она изо всех сил постаралась не шевелиться. Прядка волос щекотала ее щеку, но она подавила в себе желание убрать ее за ухо. Если она начнет возиться с прядками, то непременно занервничает, а нервный вид будет подразумевать, что она знает за собой какие-то грехи. Это был один из первых уроков, которые она выучила девчонкой в приюте Святой Марии, и один из самых трудных.

Она откашлялась в ожидании, а когда он снова ничего не сказал, заговорила сама:

– Вы просили меня зайти к вам?..

– Да. – Он указал на стул перед его столом. – Садитесь и напомните мне – сколько вы у нас уже работаете?

– Около шести месяцев, сэр.

– Вы довольны работой? Нашли свое место?

– Да, сэр.

– Билл Петерсон вами доволен. Он говорит, что вы не жалеете себя на работе, а ваши уши и глаза всегда открыты.

Она облегченно вздохнула. Главный редактор был приятным малым, но скупым на похвалы. «Сойдет», – такой была самая высокая оценка, какую она слышала из его уст.

– Я…

– Я читал ваши работы. Вы не ахти какой стилист, верно? Правда, у нас и места для этого особо нет.

«Америкен» имел свой собственный фирменный стиль, который напоминал продвинутую версию телеграфного, до сих пор используемую телеграфными службами с целью экономии денег на трансатлантических телеграммах. Сжатый, лаконичный и скупой, этот стиль относился к таким частям предложения, как обстоятельства, словно к икре – деликатесу редкому, на который в лучшем случае следует поглядывать с подозрением, – и безжалостно пресекал любые попытки персонала воспарить на своих поэтических крылышках.

Мистер Митчелл откинулся на спинку своего кресла, сцепил руки на затылке и впился в Руби немигающим взглядом.

– У меня есть одна мысль, как использовать ваши таланты. Это будет означать крутые перемены в вашей жизни.

У нее ушло несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.

– Не поняла. Разве вы вызвали меня не потому, что я где-то напортачила?

– Да нет же, черт побери. С чего вы это взяли? Если бы дело было в этом, я бы сразу так и сказал.

Он подался вперед, подтолкнул к ней по столешнице лист бумаги и показал, что она должна его взять.

– Я получил это от Уолтера Качмарека, редактора лондонской «Пикчер Уикли». Прочтите-ка.

28 мая 1940

Дорогой Майк,

Избавлю тебя от всяких вступлений и сразу перехожу к делу: теперь, когда «странная война» осталась позади, Лондон заполняется американскими журналюгами, и я, повстречав их на прошлой неделе не меньше дюжины, начал думать, что и мне один такой не помешал бы – тем ребятам, которых я встречал, палец в рот не клади, они находчивые, и им совершенно не свойственна показная учтивость. По крайней мере, в тех случаях, когда речь идет о хорошей статье. У меня нет бюджета, чтобы взять такого человека на полную ставку, но я мог бы разделить расходы, если бы ты надумал прислать ко мне одного из своих ребят. А если у тебя есть девчонка, то и того лучше; семейные новости сегодня – хлеб наш насущный. Кто-нибудь умный и независимый и не слишком зацикленный на всяких тонкостях вроде сахара в кофе, потому что и то и другое теперь в дефиците в доброй старой Англии и, скорее всего, пребудет в таком состоянии еще долго.

Если в твоем лесу такие не водятся, так сразу и напиши. То же самое распространяется и на тот случай, если у тебя есть кого мне прислать.

С наилучшими.

Кач

– Ну? Что скажете? Вы готовы?

Руби, почти убежденная, что он разговаривает с кем-то другим, все же подавила в себе желание оглянуться и посмотреть, к кому обращены эти слова. Она попыталась сосредоточить свой неуверенный взгляд на письме.

– То есть вы хотите сказать, что думаете отправить туда меня?

– Да.

– И не кого-то другого из штатных корреспондентов? Тома Альфредсона или Дэна Мазура?

– Я в конечном счете могу отправить туда Мазура, но это уж для освещения боевых действий. Если Британия и ее союзники закрепятся на континенте. И потом, Кач говорит, что ему нужен женский взгляд на происходящее, а вы как раз хороши во всяких гуманитарных делах. Мне понравилось то, что вы на прошлой неделе написали о беженцах из Бельгии.

– А что насчет Фриды Линдеман? – настаивала она. Ну ведь не могли ей делать такое предложение, он, наверное, с кем-то ее перепутал?

– У нее на руках родители. Нет. Помолчите. Я уже поговорил с Петерсоном. Он говорит, что у вас тут нет семьи.

– Мистер Петерсон знает о вашем предложении? И не возражает?

– Конечно. Итак – у вас есть здесь семья?

– Нет. Здесь – нет.

И нигде нет.

– Так в чем проблема? – Теперь в голосе мистера Митчелла слышалась нотка нетерпения. – Вас что-то здесь держит? Любовник? В этом дело?

Руби покачала головой, ее лицо зарделось.

– Нет, сэр.

– Вы хотите получить эту работу или нет?

– Хочу, мистер Митчелл. Хочу. Только дело в том, что… понимаете, у меня нет паспорта.

– Так вот что вас беспокоит? Господи боже, с этим мы все устроим. Принесите ваше свидетельство о рождении, а кто-нибудь из наших штатных фотографов снимет вас. У меня есть приятель в Госдепе – он постарается, чтобы не было никаких задержек.

Обычно реакция у Руби была хорошая, но сейчас слишком уж много информации обрушилось на нее. Она окинула взглядом кабинет мистера Митчелла, необычно аккуратный кабинет, ничуть не похожий на то, что она воображала, потом украдкой бросила взгляд на фигуру редактора, который нисколько не казался угрожающим. Может быть, ей все это снится. Пусть этот сон удивительно подробен, но все же это сон. Кошмары или даже хорошие сны вроде этого иногда немного расходятся с действительностью в деталях. Вот взять хоть доброту мистера Митчелла в этом ее сне.

Если она видит сон, то пора уже проснуться и заглянуть правде в глаза. Чтобы поторопить события, она впилась ногтем большого пальца в ладонь другой руки – пусть боль разбудит ее. Но все осталось на своих местах.

– И когда мне уезжать? – спросила она секунду спустя, чувствуя, как пустилось вскачь ее сердце. Она не знала – то ли от возбуждения, то ли от страха.

– Недели через две. Как только будет готов ваш паспорт. У вас сейчас есть что-то в работе?

– Статья о программе Нового курса Рузвельта по обучению рабочим специальностям. Это…

– Заканчивайте с ней, а потом почитайте о Европейской войне. То, что печаталось в «Тайм» и «Ньюзвик». И еще, пожалуй, в «Таймс». Есть еще вопросы?

– И как это будет выглядеть? Вы оба станете печатать мои опусы?

– Все будет зависеть от опуса. Было бы хорошо, если бы вы писали для нас каждую неделю или две. Мы могли бы завести рубрику «Письма из Лондона» или что-то в этом роде.

– Кажется, такая рубрика уже есть в «Нью-Йоркере» для колонок Молли Пантер-Даунс.

– Ну и прекрасно. Придумаем что-нибудь другое. Лишь бы была в ваших опусах известная солидность. Чтобы никаких заметок о бравых пилотах «Спитфайров» или отважных девицах, которые приезжают на своих велосипедах работать на предприятие, выпускающее боеприпасы. Еще вопросы?

– Кто будет мне платить, сэр? Не хочу, чтобы мой вопрос показался корыстным.

– Ничуть. Так, как пишет об этом Кач – мы с ним поровну будем оплачивать вашу работу и покрывать расходы. Так же, как здесь. Но очевидно, что никаких ленчей в «Савойе» не предусматривается. Еще?

Вопросов у нее был миллион, но раздражать его сейчас было бы неумно. К тому же она могла задать эти вопросы множеству других людей.

– Дело только в том… – начал он, и морщины прорезали его лоб. – Это может быть опасно. Мы оба знаем, что велика вероятность высадки немцев к концу лета. Как американка и журналистка, вы будете в большей безопасности, чем другие. Но предупредить я вас все равно должен.

– Понимаю, сэр. – Она сомневалась, что он стал бы предупреждать об этом кого-нибудь другого из штата журнала, но она была моложе большинства сотрудников, может быть, поэтому он и беспокоился. – Я не боюсь. И я готова рисковать.

– Умница. Ступайте, мисс Саттон. А я сейчас позвоню Петерсону.

– Спасибо, мистер Митчелл.

Он кивнул, на его лице появилась ухмылка, потом он взял телефонную трубку, развернулся в своем кресле, водрузил ноги на книжную полку под окном, откинулся назад так далеко, что Руби даже напряглась – ей показалось, он вот-вот перевернется вместе с креслом, но если у этого кресла существовала какая-то точка равновесия, то он явно определил ее прежде.

Через несколько секунд она уже сидела за своим столом в самом темном углу кабинета, где расположились и остальные начинающие штатные корреспонденты. Она тяжело опустилась на стул, дыша так, будто пробежала милю, а не прошла всего несколько ярдов, что немедленно привлекло внимание ближайшей соседки. Бетти Чилтон проработала в штате всего на несколько месяцев больше, чем Руби, и у них был один телефон на двоих и одна общая пишущая машинка.

Руби часто вспоминала тот первый день своей работы, когда познакомилась с Бетти. У нее были уверенные и в то же время беззаботные манеры человека, который и родился в семье с другим социальным статусом, и образование получил соответствующее. По правде говоря, именно такие манеры не один год пыталась освоить и Руби, полировала их многократными просмотрами фильмов с участием Мирны Лой и Нормы Ширер в кинотеатре за углом от пансиона, в котором жила.

Бетти принадлежала к тому разряду девушек, что покупают себе юбки и блузы в шикарном магазине «Бонвит Теллер», а потом белошвейки делают им окончательную подгонку покупок по фигуре. Бетти с родителями снимала дом на Риверсайд-драйв, а летние уик-энды проводила в Наррагансетте. Бетти не требовалось покупать «Руководство по этикету» Эмили Пост и зачитывать его до дыр, пока его положения не закрепятся в голове.

Но Бетти была дружелюбной и милой, и если она и замечала, что одежда Руби куплена на распродажах в дешевом универмаге «Джей Си Пенни», что у нее одна шляпка и на лето, и на зиму, или если она и понимала, что Руби отказывается от ее приглашения сходить на танцплощадку по той причине, что у нее нет подходящего платья, то она на сей счет помалкивала.

– Что случилось, Руби? Мистер Митчелл тебе нахамил?

– Ничуть. Он отправляет меня в Англию. Представляешь?

– В Англию?

– Он меня командирует в «Пикчер Уикли». И я буду работать в Лондоне. Может быть, мне даже колонку собственную дадут.

От того, что она произнесла это вслух, полученное предложение не стало казаться ей более реальным. Она едет в Англию. Писать о войне. А опыт работы у нее всего шесть месяцев. Но выбрали почему-то именно ее.

– Ну, ты везучая.

– Я знаю. Я сама еще не поверила. Почему именно меня из всех выбрали?

– А почему бы не тебя? Мистер Петерсон доволен твоей работой.

– Я думаю, сыграло роль и то, что я в самом низу тарифной сетки. А теперь каждый из них будет выплачивать мне по половине моего жалованья.

– Наверно, они все же не выбрали бы тебя, если бы мистер Митчелл не решил, что ты годишься для этой работы. Так что перестань волноваться и погордись собой немного.

И вдруг в памяти возникло непрошеное воспоминание, беспощадное и унизительное. Сестра Бенедикта – ее ноздри раздуваются от презрения, ее горячее дыхание обжигает лицо Руби своей горечью. Она заставляет Руби выставить вперед ладони и больно бьет по ним линейкой. Требует, чтобы Руби повторяла перед всеми: «Я так на всю жизнь и останусь никем. Я так на всю жизнь и останусь никем. Я так на всю жизнь и останусь никем».

Она покорно повторяла эти слова для сестры Бенедикты, но с каждым болезненным ударом по ее нежным рукам приносила другой обет. «Я добьюсь успеха в этой жизни, – безмолвно шептала она. – Я добьюсь успеха в этой жизни».

После в жизни Руби было немало удручающих и несчастных дней, дней, когда она была голодна, когда мерзла и уставала так, что едва держалась на ногах. И каждый раз она испытывала благодарность к сестре Бенедикте за ее жестокость. Если бы она сдалась, то тем самым подтвердила бы правоту монахини, а воспоминания об обете, который она принесла самой себе, придавали ей сил, заставляли идти вперед.

Бетти похлопала Руби по руке, и этот дружеский жест мигом прогнал призрак сестры Бенедикты.

– Ты ведь не боишься? Война идет в Европе, а не в Англии. Лондон пока безопасный город. А если немцы решат оккупировать Англию, то тебя наверняка отправят домой. Мы же с ними не воюем.

Руби кивнула, оставляя при себе все свои возражения. Если бы мистер Митчелл сделал такое предложение Бетти, та определенно приняла бы его с благодарностью и мужеством.

– Ты права, – сказала она. – Я знаю, что права.

– И когда ты уезжаешь? – спросила Бетти.

– Не знаю пока. Сначала нужно получить паспорт.

И в этот момент ее желудок снова принялся выделывать кульбиты.

Мистер Митчелл сказал, что им понадобится свидетельство о рождении, а это означало, что ей придется вечером отправиться к Дэнни на Адскую Кухню и надеяться, что он будет не слишком занят. Но когда она объяснит, он наверняка ей поможет. Кто воспитывался в приюте Святой Марии, тот навсегда останется воспитанницей приюта Святой Марии.

Обойдется это недешево – тут уж никуда не денешься. Нужно будет сходить домой и посмотреть, сколько осталось из отложенных на черный день купюр в конверте, спрятанном за верхним ящиком ее бюро. А это означало, что ровно в пять, и ни минутой позже она должна уйти, поскольку идти к Дэнни, когда он уже выпьет пару стаканчиков, не имеет смысла. Свидетельство о рождении, написанное трясущейся рукой, и через Гудзон ее не переведет, не говоря уже об Атлантике.

– 2 –

30 июня 1940. «Синдбад». Северная Атлантика, где-то к северу от Ирландии

Стук в дверь ее каюты раздался ровно в семь часов. Впервые за две недели Руби почувствовала себя более или менее по-человечески и сумела не только одеться, но и расчесать колтуны в волосах и сесть на койку.

Когда Руби поднялась на борт «Синдбада» в гавани Галифакса, она вся горела предвкушением тех приключений, что ее ожидали: пересечение океана, жизнь в новой стране, ответственный труд на увлекательной работе. Но не прошло и нескольких часов после отплытия, как ее свалила морская болезнь, и болезнь эта выражалась вовсе не в смутно неважном самочувствии или легком подташнивании, какие она всегда представляла себе, думая об этом недуге. Эта болезнь выворачивала ее желудок, выжимала из нее жизненные соки, пыталась вывернуть наизнанку все ее тело, ее мир сузился до кушетки, с которой она вставала, только чтобы ее вырвало в ведро, стоявшее рядом.

Но сегодня она почувствовала, что, может быть, и выживет. В ее голове пульсировало, вероятно, потому что несколько дней она не могла сидеть, но все пережитое того стоило, хотя бы даже ради нового вида, который открылся ей в иллюминаторе. Вид представлял собой всего лишь ясные серые небеса и местами клочки облаков высоко наверху, но все равно зрелище завораживало.

Стук повторился.

– Входи, Дэви, – громко сказала она.

Дэви Экклз был самым юным и трудолюбивым стюардом на «Синдбаде». Оставив школу два года назад, он поступил в торговый флот и теперь уже имел за спиной службу на трех разных судах. Он говорил, что предыдущий его корабль был получше, но его поставили на ремонт, а Дэви не смог выдержать больше недели в хостеле для моряков в Ливерпуле. И когда ему предложили работу на «Синдбаде», он, не задумываясь, согласился на опасный переход по Северной Атлантике.

– Я хотел было записаться в военно-морской флот, но отец хочет, чтобы я оставался моряком торгового флота, как они с дедушкой, так что я буду работать здесь.

– А ты не боишься? – спросила она.

– А разве все мы не боимся? И в Ливерпуле опасно, и вообще, я думаю, теперь опасно повсюду в Англии. Ну а бояться, когда ты работаешь, как-то не очень получается.

А работа и вправду была опасная. Немецкие субмарины тем летом устроили настоящую охоту в Атлантике, потому что конвои растянулись на много миль от одного берега до другого, а корабли ВМФ не могли одновременно находиться во всех местах.

Но вопрос об остановке конвоев не стоял, потому что они были тем спасательным кругом, который поддерживал Британию на плаву и позволял ей обороняться. Такие пассажиры, как Руби, были редки – конвои везли совсем другие грузы: еду, топливо, военные материалы из колоний, и враг рассматривал любой корабль как военную цель. Если летом 1940 года и было где-то на земле более опасное место, то Руби и представить себе не могла, где оно.

Когда морская болезнь подкосила ее, один только Дэви и присматривал за ней, и если бы он не приносил ей слабый чай, сухие тосты и свежие простыни и полотенца в достаточном количестве, то она не сомневалась: ее безжизненное тело уже давно выбросили бы за борт.

– Посмотрите-ка – вы уже сидите! Видать, вам получше сегодня стало.

– Стало, спасибо. И спала я хорошо.

– Тогда ваши щеки скоро порозовеют. Вот вам завтрак. У меня было предчувствие, что вам станет получше. И я, кроме чая и тоста, принес вам кашу.

Руби постаралась не смотреть на кашу, потому что в животе у нее начинался крутеж от одной только мысли о каше, а вовсе не от морской болезни. В приюте Святой Марии она ела кашу раз в день, а иногда и два, если на ужин ничего другого не было, а когда оставила приют навсегда, поклялась себе, что никогда в жизни больше не притронется к каше – уж лучше будет голодать. Однако обижать Дэви этими словами не стоило.

– Спасибо. На вид очень аппетитная. Есть сегодня какие-нибудь новости?

Узнав, что Руби – журналист, Дэви взял на себя труд делиться с ней каждой крохой информации, которая будет поступать на корабль по рации. Когда Франция чуть более недели назад капитулировала перед Германией, Дэви разбудил Руби посреди ночи, уверенный, что она будет ему благодарна.

– Из Франции больше ничего, – сказал он. – Гитлер посетил Париж, но об этом я уже говорил вам вчера – верно?

– Угум, – ответила Руби, набившая тостом рот.

– Так, значит… они начали бомбить Англию еще дальше на север. Я думаю, хотят вывести из строя заводы Мидлендса. По крайней мере, так сказал адмирал, когда я принес ему утренний чай.

– А Мидлендс – это где? – спросила она.

– Не знаю, как это вам поточнее сказать. К северу от Лондона, но не севернее Манчестера. С Бирмингемом посредине. Я вырос на южном побережье, в Портсмуте, так что сам я никогда там не был.

– Жертвы есть?

– Адмирал Фонтен не сказал. Вам свежие простыни или полотенца нужны?

– Нет, спасибо, мне пока хватит. И еще раз спасибо тебе, Дэви.

Руби допила чай и доела тост в одиночестве. Спустя полчаса она по-прежнему чувствовала себя совсем неплохо, а потому осторожно поднялась с койки и подошла к иллюминатору, чтобы получше посмотреть, что там происходит за бортом. Иллюминатор был маленький, заляпанный солеными брызгами, но она сумела все как следует разглядеть.

Там было не так уж мрачно, как ей показалось прежде, потому что вода была синеватого оттенка и ярко сверкала, кружась в водовороте волн, а небо становилось еще ослепительнее по мере того, как солнце поднималось все выше и выше. Дэви предупреждал, что землю они не увидят, пока не подойдут к Ливерпулю практически вплотную, и бесконечно далекий горизонт не вызывал у Руби раздражения, а еще она не позволяла себе вглядываться в волны – не появится ли что-нибудь, указывающее на приближение подводной лодки.

Когда ее изводила морская болезнь, дни проходили, сливаясь в бесформенную трясину мучений, поэтому она удивилась, когда, найдя в себе силы сесть и сделать несколько глотков бульона, обнаружила, что они в море уже десять дней. Обычно, как сказал ей Дэви, на пересечение Атлантики уходит меньше времени, но их корабль шел в составе конвоя и потому мог идти всего лишь со скоростью самого медленного корабля в группе.

В Нью-Йорке секретарь мистера Петерсона, ответственная за организацию поездок персонала, рассказала ей про «кривой» маршрут, каким она попадет в Англию. Сначала она доедет поездом до Бостона, потом пересядет на ночной поезд до Галифакса. Оттуда она будет добираться через океан на судне, идущем в составе следующего в Англию конвоя сухогрузов и кораблей для перевозки войск. Это немало удивило Руби.

Она понимала, что о билете на самолет лучше и не спрашивать, потому что билет в одну сторону до Англии стоил сотни и сотни долларов. Но все же она надеялась, что у нее будет каюта в пассажирском лайнере, который отойдет из Нью-Йорка.

– Слишком дорого, – откровенно сказала мисс Гэвин. – И все равно ни один из этих лайнеров не идет в Англию. Слишком опасно. Вот тебе билеты – у тебя есть какое-нибудь безопасное место, чтобы хранить их? – а вот твой паспорт.

Вечером дня перед отъездом коллеги по «Америкен» устроили ей импровизированную прощальную вечеринку, и даже мистер Митчелл заглянул на кусочек торта и бумажный стаканчик пунша с изрядной долей виски. В качестве прощального подарка ей преподнесли новейшую камеру «Кодак» – «Беби Брауни», и один из штатных фотографов научил ей пользоваться. Эта суета смутила Руби, хорошо хоть никто не попытался произнести речь.

Руби знала лишь немногих соседей по пансиону, потому что никогда не приходила домой к обеду, а миссис Хирш, жившая через две двери от нее и единственная из постояльцев, кто хоть иногда с ней говорил, умерла от рака год назад. Женщину, которая заняла освободившуюся комнату, Руби так никогда и не видела.

Хотя Руби прожила там почти три года, свои вещи она собрала за час. Вся ее собственность уместилась в один, пусть и довольно больших размеров, чемодан, поскольку она никогда не покупала никаких безделушек и не хранила никаких сувениров, кроме нескольких фотографий. Единственная принадлежащая ей вещь, которую она ценила, – единственная вещь, ради которой она стала бы рисковать жизнью, спасая ее из пожара, – была универсальная пишущая машинка «Ундервуд», да и то по единственной причине: Руби в течение года еженедельно погашала кредит, на который приобрела машинку.

По совету Бетти и нескольких других девушек с работы она набила второй чемодан чулками, мылом, кольдкремами, заколками-невидимками, шоколадными батончиками, добавила туда еще и три банки арахисового масла – всем тем, что, по словам ее советчиц, было сейчас невозможно приобрести в Англии.

Она покинула Нью-Йорк без шума, как и приехала сюда почти шесть лет назад. Поезд, следовавший вверх по побережью, доставил ее через границу в Канаду и до Галифакса. Там она провела три дня, пока собирались и загружались корабли конвоя. Там она впервые и почувствовала вкус войны, потому что в городе местами по ночам действовало затемнение, а некоторые продукты – например, свежие яйца и сахар – стали дефицитными.

Наконец ее вызвали из отеля – величественного здания, битком набитого канадскими морскими офицерами, и служебным катером доставили на «Синдбад», а теперь она порадовалась, что не знала тогда, как ей будет нехорошо всего через несколько часов. Потому что, зная это, она бы никогда не покинула твердую землю.

Менее чем сорок восемь часов спустя они пришвартовались в Ливерпуле. Пришло время для последнего завтрака на скорую руку, который еще до рассвета принес ей в каюту Дэви. Парнишка медлил, явно не желая с ней прощаться.

– Вы точно знаете, куда вам дальше? – спросил он ее уже, наверное, в третий раз.

– Думаю, да. На пристань, потом в таможню, потом на вокзал. Верно?

– Верно. Не забудьте купить прямой билет до Юстона[1], иначе вам опять придется толкаться в очереди. У вас денег-то хватит?

– Женщина, которая организовала мою поездку в Нью-Йорке, дала мне пять фунтов. Этого хватит?

– Хватит, чтобы доехать до места, потом вернуться, а потом прокатиться еще раз. Вы, значит, сначала едете на вокзал Эдж-Хилл здесь, в Ливерпуле, оттуда поездом на центральный ливерпульский вокзал Лайм-стрит, а оттуда уже до Юстона. Вы запомните или вам записать?

Она улыбнулась, успокаивая его.

– Я запомню. Ах да, я должна позвонить в журнал, где буду работать.

– У вас монетки для телефона-автомата есть?

– Нет. Но мне сказали, что я могу позвонить с оплатой получателем вызова.

– Тогда это просто, – заверил он ее. – Вы предупредите оператора в самом начале, перед тем как назвать номер, она разберется. В главном зале вокзала Лайм-стрит куча телефонных будок. И там будут носильщики – они помогут вам с вашими вещами, так что не тащите все сами.

– Не буду. – Она протянула ему руку, а потом, поскольку они были одни и она прониклась к нему теплыми чувствами, чмокнула его в щеку. – Спасибо еще раз, Дэви. Спасибо за все.

– Не за что. Вы должны знать, ну, что вы… замечательная девушка, мисс Саттон, – сказал он, и голос у него перехватило. – Желаю вам всего наилучшего.

Сердце Руби сжалось – он был такой милый парнишка, и ей невыносимо было думать, что он через несколько дней вернется в море, будет играть в кошки-мышки с немцами на всем обратном пути до Канады. Он был такой юный, и взрослеть ему пришлось слишком быстро. И она сказала ему слова прощания и отвернулась, чтобы не смутить их обоих своей слезливостью и сентиментальностью.

Она сошла с корабля и оказалась на вокзале, прежде чем успела начать нервничать. С кораблей конвоя сошли этим утром несколько тысяч человек, и офицеры таможенной службы не задерживали их долго – лишь бегло просматривали паспорт и ставили штамп прибытия в Соединенное Королевство. Никто даже имени ее не спросил. И только теперь она остановилась перевести дыхание.

Дэви все так четко ей объяснил, что она без труда добралась с одного вокзала до другого. Телефонные будки стояли там, где он и говорил, и ей оставалось только назвать свое имя и номер «Пикчер Уикли» и ждать ответа.

Всего через несколько секунд она услышала в трубке бодрый, деловитый женский голос, и когда Руби представилась и сказала, каким поездом приедет в Лондон, женщина пообещала, что ее встретят.

Руби повезло занять место у окна, из которого ей открывался великолепный вид на Англию в разгар лета. Такой зеленой местности она еще не видела, и как только Ливерпуль остался позади, ее глазам предстало то, что представляла собой эта земля – бесконечные мили полей, низких стен из плитняка и невероятно живописных деревень. Довольно часто за окном словно из ниоткуда появлялись небольшие городки, строгие острова кирпичной кладки посреди цветущего моря зелени.

Устремленные в небо каньоны величественных улиц Нью-Йорка тоже казались ей странными и незнакомыми, когда она шесть долгих лет назад оставила Нью-Джерси ради Манхэттена. Она тогда нервничала, сомневалась в себе, как и сейчас, но тогда она победила свои страхи. Несмотря ни на что, добилась кое-каких успехов, и вот теперь собиралась продолжать в том же духе. Что бы ни ждало ее в Лондоне, она докажет, что сестра Бенедикта ошибалась.

«Юстон! Лондон Юстон! Конечная станция, леди и джентльмены, Лондон Юстон!»

Руби вздрогнула и пришла в себя. Все остальные в ее купе уже были на ногах, доставали свои сумки и чемоданы с верхних полок, а платформа уже заполнилась спешащими пассажирами. С чемоданами в руках, пишущей машинкой в футляре на плече и с сумочкой, свисавшей с другого плеча, Руби вынырнула на платформу и потащилась к выходу. Железнодорожный служащий ждал, когда она предъявит ему билет, но ей не удалось достать его вовремя, так что пришлось отойти в сторону и рыскать по карманам в поисках этого дурацкого билета.

– Мисс Саттон?

Она подняла голову, удивленная тем, что проверяющий знает ее имя, но тут же поняла, что к ней обращается другой человек, стоящий по ту сторону ограждения. На нем была форма армейского офицера, а в руках он держал лист бумаги с крупно напечатанными словами МИСС Р. САТТОН.

– Я Руби Саттон, – отозвалась она.

– Меня зовут капитан Беннетт. Уолтер Качмарек попросил меня встретить вас.

– Спасибо, – сказала она. – Очень вам признательна.

Капитан Беннетт был выше нее на целую голову и выглядел лет на тридцать с небольшим, хотя Руби в том, что касалось определения возраста, редко попадала в точку. Смотрел он обескураживающе прямолинейным взглядом, а силой рукопожатия мог сравниться разве что с цирковым атлетом.

– Мы с Качем друзья, а вторник у него самый занятой день, – сообщил он. – Я вот оказался в городе и без особых дел, поэтому он и попросил меня встретить вас. Это все ваши вещи? Сундука в багаже нет?

– Нет. Это все.

– Отлично. – Он повернулся к железнодорожнику, нахмурил лоб. – Пропустите-ка ее, хорошо? – Хотя предложение и было сформулировано в вопросительной форме, его тон говорил совсем о другом.

– Хорошо, сэр, – ответил железнодорожник и сделал Руби знак проходить.

– Давайте мне ваши чемоданы, – сказал капитан Беннетт. – Моя машина у вокзала.

Он провел ее мимо ряда такси у выхода с вокзала к машине, припаркованной у тротуара на несколько ярдов подальше. Водитель вышел, обогнул машину, чтобы уложить чемоданы Руби, поворчал себе под нос:

– Не торопились, однако. Сказали – пять минут.

– Прошу прощения. Поезд мисс Саттон опоздал.

Она села, крепко сжав в руках футляр с пишущей машинкой, и водитель тронулся.

– Как переход? – спросил капитан Беннетт.

– Как в тумане. Большую часть в пути лежала – морская болезнь. Но атак на конвой не было, так что жаловаться не приходится.

– Пожалуй, – согласился он.

– Куда мы едем?

– Отель «Манчестер». Вы там будете жить. У них множество других постояльцев, там чисто и безопасно. Хотя и не очень шикарно.

– Меня это не особенно волнует, пока моя кровать на месте, когда я на нее ложусь.

Уголок его рта чуть приподнялся в улыбке, но потом капитан словно передумал, и его черты приняли совершенно нейтральное выражение.

– Обещаю вам, она будет на месте.

Руби повернула голову, чтобы посмотреть в окно – городские виды поражали ее. В отличие от упорядоченного плана верхнего Манхэттена здесь, казалось ей, дороги были проложены как бог на душу положит, а все здания, которые она видела, не поднимались выше трех-четырех этажей. И здесь было гораздо тише – уличный трафик не шел ни в какое сравнение с нью-йоркским. Такси и доставочные грузовички составляли большую часть машин, хотя ей часто попадались на глаза и телеги на конной тяге, а еще по улицам носилось немало велосипедистов.

Она посмотрела на капитана Беннетта – тот закрыл глаза, вероятно, радуясь выдавшейся ему спокойной минутке. Она не могла не признать, разглядывая его теперь без опасения быть им замеченной, что он красив, как кинозвезда. У него были коротко подстриженные волосы, которые, вероятно, вились бы, если бы он отпустил их подлиннее, высокая переносица, как у римского сенатора. Длинные ресницы не могли скрыть теней у него под глазами и следы усталости, въевшиеся в его черты. Она видела перед собой человека, уставшего до мозга костей, и если бы она знала его получше – или брала бы у него интервью, – то непременно дозналась бы, откуда у него эта усталость.

В этот момент он открыл глаза, словно почувствовал тяжесть ее взгляда, а когда повернулся и посмотрел на нее, она увидела, что глаза у него темного, обворожительного оттенка голубого.

– Здесь все другое? – тихо спросил он.

– В сравнении с Нью-Йорком? Пожалуй. Видать, небоскребы вам здесь не по душе?

– Не очень, – согласился он.

– Были когда-нибудь в Нью-Йорке?

– Нет. Я в Америке не был. Но всегда хотел побывать. Теперь уже, наверное, после войны.

Машина сделала поворот на углу и остановилась перед большим темным зданием.

– Отель «Манчестер», – сообщил водитель.

– Точно. Приехали, – сказал капитан Беннетт. – Ваш новый дом ждет вас.

– 3 –

Пока капитан Беннетт расплачивался с таксистом и собирал ее багаж, Руби рассматривала фасад своего нового дома. Название навевало мысли о величественном особняке, но на деле «Манчестер» представлял собой гору покрытого сажей кирпича и скорее походил на тюрьму, а не на отель. Руби в подпорченном настроении последовала внутрь за Беннеттом.

– Добрый вечер, – сказал он женщине за стойкой регистрации. – Это мисс Саттон. Для нее забронирован номер, возможно, от имени «Пикчер Уикли». Она только что прибыла из Америки.

Портье ответила ему теплой и искренней улыбкой, что сразу же подняло оценку отеля в глазах Руби.

– Добро пожаловать в Англию, мисс Саттон. Вы наверняка устали. Так что я постараюсь оформить все как можно скорее. Вы у нас на половинном пансионе – завтрак и ужин, и обязательно давайте нам знать, если вы будете что-то пропускать. Завтрак с половины седьмого до половины девятого, ужин с половины шестого до восьми часов. Постельное белье и полотенца меняются каждую субботу. Входная дверь запирается в десять каждый вечер, но вы можете позвонить, если будете опаздывать. Вот ваш ключ – 312. У нас есть бомбоубежище в подвале, там есть койки, но без одеял и подушек. Берите свои, если у вас хватит времени после начала звука сирен. И не забывайте плотно задергивать шторы на окнах. Если нас оштрафуют, мы переложим выплаты на вас. Потребление горячей воды ограничено. Так что не наполняйте ванну выше маркировки. И мне понадобится ваш паспорт, удостоверение личности и продовольственная книжка. Пожалуйста, и спасибо.

Капитан Беннетт вынул из кармана сложенную книжку и протянул портье.

– Прошу прощения. Нужно было сразу же вам вручить. Это временная продовольственная книжка на мисс Саттон. Она передаст вам постоянную, как только получит ее. Вместе со своим удостоверением личности. А до этого времени, я надеюсь, ее паспорта будет достаточно. Мисс Саттон?

Руби быстро передала свой документ, спеша как можно скорее попасть в комнату. Женщина быстро пролистала паспорт и записала его регистрационный номер.

Поскольку коридорного (если их так называли в Англии) нигде не было видно, Руби собралась тащить свои вещи сама, но капитан Беннетт вновь пришел ей на помощь – он взял все, включая и ее драгоценную машинку, и двинулся к ближайшей лестнице.

– Пореже пользуйтесь лифтами, если есть такая возможность, – посоветовал он, не оглядываясь. – Механики, которые их обслуживают, вернутся еще не скоро.

Ее номер представлял собой узкую мрачную комнату, полумрак которой усиливали шторы затемнения на единственном окне. Вдоль одной стены стояла металлическая кровать, а у другой – комод и маленький письменный стол. В углу слева от окна висела раковина. Никаких изысков, но номер обеспечивал ей уединение и был чистым, к тому же в тысячу раз лучше, чем та спальня, которую она до четырнадцати лет делила с другими девчонками.

Руби подошла к окну и с облегчением увидела, что оно выходит на лабиринт небольших улочек; она всегда предпочитала прекрасному виду тишину. Она повернулась, собираясь пожать руку капитану Беннетту и попрощаться с ним, но он заговорил первым:

– Вы, конечно, устали, но позвольте пригласить вас на обед? То место, которое я имею в виду, гораздо приятнее, чем здешняя столовая. Если вам требуется несколько минут, я могу подождать внизу.

– Вы уверены? – спросила она. – Я бы не хотела отнимать ваше время больше, чем…

– Абсолютно уверен, – сказал он. Она услышала что-то в тоне, которым он произнес эти слова. Что это было, она не могла бы объяснить, но почему-то почувствовала, как ей стало тепло и спокойно после его слов. Может быть, дело было просто в шутливости его интонации, скрывавшейся за его внешней сдержанностью и некоторой чопорностью.

– Очень мило с вашей стороны. Пять минут не очень долго?

– Сколько вам понадобится. Жду вас внизу.

Она закрыла за ним дверь и подошла к раковине, чтобы умыться. Только мыла она не обнаружила. Расстегнув чемодан поменьше, она выудила оттуда брикетик мыла, стараясь не обращать внимания на баночки с арахисовым маслом, манившим сильнее, чем пение сирен.

Времени переодеться у нее не было, к тому же вся прочая ее одежда наверняка помялась, поэтому она плеснула в лицо водой, причесалась, почистила зубы, накрасила губы, напудрилась и появилась внизу ровно пять минут спустя.

– Все готово, – сообщила она.

– Вы не возражаете, если мы пройдемся? – спросил он, открывая перед ней дверь. – Это недалеко – около трети мили.

– Ничуть не возражаю.

Она не жаловалась на рост, но капитан Беннетт был выше ее дюймов на шесть, ноги у него, соответственно, тоже были длиннее, и шел он со скоростью, которая ей казалась чуть ли не бегом. Они прошли в таком темпе минут пять, капитан время от времени обращал ее внимание на какие-нибудь достопримечательности, а потом свернул на боковую улицу, которая становилась чем дальше, тем у́же и темнее, а начавшее уходить на запад солнце совсем ее не касалось.

– Мы идем в сторону Кларкенуэлла, – сказал он, словно это название что-то говорило Руби. – О Кларкенуэлле вы не прочтете в туристических путеводителях, но это одно из моих любимейших мест в Лондоне. А то место, куда мы идем, одно из моих любимейших мест в Кларкенуэлле.

Они остановились перед узким окном-витриной.

– Кафе «Победа», – прочла Руби буквы в окне. Внутри за шторами затемнения, которые пока не были задернуты, она мельком увидела несколько столиков, накрытых скатертями в красно-белую клетку. Беннетт открыл дверь, пропустил ее вперед, и их мгновенно окутали вызывающие обильное слюноотделение ароматы итальянской кухни.

До этого момента, как она поняла теперь, она предполагала, что он ведет ее в какое-нибудь заведение традиционной английской кухни, где их накормят чем-нибудь наподобие рыбы с жареной картошкой или ростбифов с… бог знает с чем его тут едят. Он никак не мог знать, что ее любимое нью-йоркское заведение – маленький итальянский ресторанчик за углом от места ее работы, но он привел ее именно сюда, где, судя по запаху, подавали точно такую еду, которую она любила больше всего.

– Беннетт! – раздался голос откуда-то из глубин зала. Появился улыбчивый человек в переднике и с искренней радостью пожал протянутую руку капитана Беннетта. – Как я рад тебя видеть, мой друг. Мы уже тут беспокоились…

– Ну, в беспокойстве нет ни малейшей нужды. Джимми, это мой друг Руби Саттон. Мисс Саттон только сегодня приехала из Америки, и путешествие у нее было не из легких. Я подумал, что она заслужила хорошей еды.

– Лучшая еда в Лондоне – вот что вы получите здесь, в моем кафе, – пообещал Джимми, пожав руку Руби почти с тем же энтузиазмом, что и руку Беннетта. – Добро пожаловать. Проходите и садитесь, а я вам принесу фирменный хлеб Марии.

– Я хожу сюда уже много лет, – сказал ей Беннетт. – Этим местом заправляют Джимми и его жена Мария. Раньше тут за главного был ее отец, но потом он отошел от дел. Он…

Джимми вернулся с корзиночкой хлеба, источавшей божественный аромат, и двумя написанными от руки меню.

– Слышал новость? – спросил он капитана Беннетта, и на его лице при этом появилось мрачное выражение.

– Слышал. Ужасное происшествие. На этом корабле был кто-нибудь из ваших знакомых?

– Родственник Марии. Мы так беспокоимся. Викторио уже почти восемьдесят.

– Они все еще в Шотландии?

– Последнее известие от них было из Шотландии.

– Я порасспрашиваю, – сказал капитан Беннет. – Если узнаю что-нибудь, сообщу тебе непременно.

Лицо Джимми сморщилось, и на мгновение Руби показалось, что он сейчас заплачет.

– Спасибо, Беннетт. Ты так добр к нам, так добр к моей семье.

– Для меня это не труд. Твоя семья кормила меня много лет. Да, пока я не забыл – вино у тебя есть?

– Немного есть. Несколько бутылок «Санджовезе» и одна «Брунелло ди Монтальчино». Хочешь вина?

– Принеси нам немного «Санджовезе». По бокалу, хорошо?

– Тебе, Беннетт, что угодно.

Капитан Беннетт дождался, когда Джимми уйдет за пределы слышимости, и только после этого заговорил снова:

– Мы с ним говорили об одном корабле – «Звезда Арандоры». Его сегодня утром потопила немецкая подлодка у западного побережья Ирландии. Это случилось приблизительно в то же время, когда вы пришвартовались в Ливерпуле. Корабль направлялся в Канаду и был под завязку набит итальянцами, хотя большинство из них родились здесь, в Англии.

– Это ужасно, – сказала она, чувствуя, как портится аппетит. – Столько ни в чем не виноватых людей…

– С того времени, когда Муссолини накрепко связал судьбу своей страны с Гитлером, для Джимми начались тяжелые времена. Отца и братьев Марии отправили в лагерь в Шотландии. Джимми пощадили, потому что он не связан с ними кровными узами и сам по национальности не итальянец. А название его ресторана? «Победа», но две недели назад он назывался «Виктория».

– Они изменили название, чтобы звучало патриотичнее?

– Они его изменили, потому что шайка каких-то кретинов десятого июня закидала их окно кирпичами. А на следующей неделе забитое досками окно залили черной краской из ведра.

– Они отважные люди – не испугались, продолжают дело.

– А какой у них есть выбор? Но немало людей в округе знают их и любят… они должны выжить. Ну так вы, наверное, умираете с голода. Нашли что-нибудь?

Руби пробежала меню – оно было коротким и не особенно информативным.

– «Запеченная паста под итальянским соусом». Как вы думаете, это лазанья?

– Да. Большинство итальянских ресторанов англизирует меню, я так думаю, это делается в интересах посетителей, страдающих ксенофобией. Заказать вам лазанью? – Она кивнула, и он помахал Джимми: – Мы с мисс Саттон будем есть лазанью.

Несколько минут спустя Джимми вернулся с двумя большими тарелками, на каждой по большому куску лазаньи – квадраты дюйма по четыре и не меньше двух дюймов толщиной. Вкус был такой же замечательный, как и запах, невзирая даже на то, что в лазанье было больше морковки, чем мяса, и хотя Руби обожгла язык, положив в рот первый кусок, останавливаться она не стала, отрезая кусок за куском, пока не разделалась почти с половиной. Только тогда она заставила себя замедлить темп. Ведь в конечном счете никто не собирался отбирать у нее лазанью, если она ее не съест в одну минуту.

– Вкусно? – спросил капитан Беннетт.

– Очень. – Она глотнула вина – в первый раз после Святого причастия – и постаралась не поморщиться. Ей предстояло полюбить красное вино, как и чай.

– Так вы из Лондона? – начала она. Она задала этот вопрос не из простого любопытства, а из естественного интереса к близкому другу ее главного редактора. Тот факт, что этот близкий друг был красив и привлекателен, понимал толк в еде, к ее вопросу никакого отношения не имел. Абсолютно.

– Я рос неподалеку от этого места.

Она ждала, что он продолжит, но он только пил вино маленькими глотками и с непроницаемым выражением смотрел на нее.

– Вы служили в армии до войны? Ведь на вас сейчас армейская форма, как я понимаю?

– Армейская. Я служу в четвертом батальоне Оксфордширской и Букингемширской легкой пехоты. Нелегкая задачка – выговорить это, правда? Легче было бы сказать Окской и Букской. Я служу с прошлой осени.

– А до этого?

– До этого я был барристером. Или, как говорят американцы, адвокатом.

– А почему вы решили стать барристером?

– Я ничего не решал. Это семейное дело, можно сказать. А вы? Вы откуда?

– Из Нью-Джерси. Хотя я много лет жила в Нью-Йорке – я говорю о городе Нью-Йорк.

– Правда? А говорите вы совсем без американского акцента. По крайней мере, такого акцента, который заметен мне.

Ей были приятны его слова.

– Вы имеете в виду, как Джимми Кэгни? «Ну вы эта, типа», и все такое?

– Пожалуй. Я прошу прощения, если вы сочли это нахальством с моей стороны.

– Ничуть. К тому же многие жители Нью-Йорка именно так и говорят.

– Но не вы, – сказал он; на его губах мелькнула улыбка, и он вернулся к еде.

Она посмотрела на свою тарелку и с удивлением обнаружила, что уже прикончила лазанью.

– Наверное, я сильно проголодалась.

– Вам она понравилась, да? Лазанья?

– Понравилась. Гораздо лучше моего ленча – в поезде у меня не было ничего, кроме черствых крекеров. Я думала, не открыть ли мне одну из баночек с арахисовым маслом, но они лежали на дне…

– Масло, смешанное с орехами? – оборвал он ее. – Кто же это додумался до такого? Должно быть, что-то отвратительное.

Руби смогла только рассмеяться при виде гримасы ужаса, исказившей его лицо.

– Ничуть не отвратительное. Просто орешки, превращенные в разновидность желе. Мы его намазываем на что-нибудь. Я – на тосты и крекеры, а иногда даже просто ем с дольками яблок…

– Господи боже, остановитесь, пожалуйста, – взмолился он, допив вино. – Ореховое масло, – пробормотал он, с трудом подавляя смех. – Ох, уж эти американцы и их странное представление о том, что можно есть…

– И это говорит человек, живущий в городе, где едят заливного угря.

– Уверяю вас, это большой деликатес. А теперь давайте обсудим завтрашний день. Кач просил меня сказать вам, что ждет вас в половине девятого. Возьмите с собой ваш паспорт и попросите кого-нибудь из штатных фотографов вас сфотографировать. После работы вы сможете сходить в полицейский участок на Брайдуэлл-Плейс – это немного к югу – и получите там свое удостоверение личности. Они также должны вам выдать противогаз.

– У вас нет противогаза, – заметила она.

– У меня нет, но вам, видимо, придется иметь противогаз при себе, потому что выход из дома без противогаза считается нарушением. И неважно, что немцы не собираются травить нас газами – ведь чтобы нас убить, достаточно обычной бомбы.

– А что насчет моей пресс-карты?

– За ней вам придется обратиться в Министерство информации. Кач поможет. Как я сказал в отеле, ваша продовольственная книжка уже заказана. Запомнили?

– Да, – сказала она, надеясь, что запомнит все услышанное. Было бы позорно оказаться депортированной из-за того, что она забыла заполнить какой-то бланк.

Затем он вытащил из внутреннего кармана небольшую книжицу и положил перед ней. На обложке был абстрактный рисунок из переплетающихся линий и название «Атлас и подробный путеводитель по Лондону».

– На этой карте все лондонские улицы. Берегите книжку как зеницу ока, потому что достать еще одну такую практически невозможно. – Он говорил, быстро листая страницы подробных карт, а, найдя нужную страницу, раскрыл книжку и положил на столе между ними. – Вот отель, – сказал он, аккуратно обводя его карандашом, который вытащил из нагрудного кармана. – Может быть, вы заметили, что большинство уличных знаков снято, так что пока старайтесь держаться главных улиц. Чтобы завтра добраться до работы, вам нужно идти на юг, – сказал он, показывая направление карандашом, – здесь у собора повернете и пойдете на запад по Флит-стрит. Слева от вас будет Брайд-лейн. Свернете на Брайд и справа увидите ступеньки. Они ведут на кладбище при церкви Святого Брайда. Перед ступеньками дом номер восемьдесят семь, туда-то вам и нужно.

– Ясно. Номер 87, Брайд-лейн.

– Нет, простите – адрес: дом 87 на Флит-стрит. Я это должен был сказать. На двери есть табличка, вернее, сбоку от двери на уровне плеча. Поднимитесь по лестнице – вас там наверняка будут ждать.

– Весь Лондон такой путаный?

– Почти весь, – признал он, ухмыльнувшись.

В этот момент подошел Джимми, чтобы забрать их тарелки.

– Я бы предложил вам кофе, но мне уже несколько недель не удается купить ни фунта, – сказал он виноватым тоном.

– Ничего страшного. К тому же мне пора проводить мисс Саттон в ее апартаменты.

Счет, написанный Джимми на клочке бумаги, составил три шиллинга и шесть пенсов.

– Вам уже рассказывали про английскую денежную систему? – спросил капитан Беннетт.

– Нет, – ответила она. – Мне пришлось спросить в билетной кассе в Ливерпуле, какими монетами расплачиваться.

– Иностранцам это кажется бессмыслицей. Я вам расскажу на пути в «Манчестер».

Они попрощались с Джимми и двинулись в обратном направлении. Капитан Беннетт на ходу терпеливо объяснял ей про фунты, шиллинги и пенсы, и спустя какое-то время она даже начала думать, что в этом есть какой-то смысл.

Она редко чувствовала себя такой раскованной после столь короткого знакомства, но в капитане Беннетте было что-то располагающее. Может быть, дело было в той убедительной, надежной уверенности, которую он излучал, и она не могла не признать, что для нее это в первый день ее пребывания в чужой стране стало немалой поддержкой. И, конечно, не последнюю роль играло и то, что он был одним из красивейших мужчин, каких она когда-либо встречала. Если она не будет вести себя осторожно, то все может кончиться тем, что она будет хлопать перед ним ресницами и все время запинаться, как какая-нибудь инженю с невинными глазками.

– Хотел раньше у вас спросить, – сказал он, когда они ждали возможности пересечь Лонг-лейн, – вы знаете про затемнение?

– Знаю. Потому что в Галифаксе, где я останавливалась на пути сюда, было затемнение. Я знаю, что со шторами нужно быть внимательной.

– Да, это так. И еще вы должны быть внимательны, если оказываетесь на улице после наступления темноты. В облачные или дождливые дни, в безлуние тьма стоит кромешная. Вы не поверите, сколько народу покалечилось и даже погибло, споткнувшись о бордюрный камень или под колесами машины. А вы подвергаетесь большему риску, чем большинство. Непременно смотрите сначала направо, когда переходите улицу. Именно оттуда появится машина – справа, а не слева.

– Я буду осторожна. Обещаю.

Они подошли к входной двери «Манчестера».

– Спокойной ночи, мисс Саттон, – сказал он, пожав ей руку. – Удачи вам завтра.

– Спокойной ночи, – ответила она, а потом сразу же, чтобы не дать себе передумать, спросила: – Почему вы были так добры? Простите, если мои слова кажутся вам грубыми. Я просто хочу понять, почему вы потратили чуть не целый день, чтобы помочь совершенно незнакомому человеку. Только и всего.

– Это просто мои безукоризненные английские манеры, – ответил он, и, хотя на его лице не появилось улыбки, ей показалось, что он поддразнивает ее. – Конечно, если бы у вас было хоть малейшее сходство с таким старым седым журналюгой, как Кач, то я бы вас просто оставил на вокзале.

– К счастью, вы этого не сделали. Спасибо вам за сегодняшний день.

– Не за что. Если у вас возникнут какие-нибудь трудности с дальнейшим существованием, дайте мне знать. Кач знает, как меня найти.

– 4 –

Руби проснулась на рассвете и, протерев глаза от сна и пробормотав благодарственную молитву за ночь в настоящей кровати и на твердой земле, надела халат и тапочки, на цыпочках поспешила по коридору и наскоро приняла теплую ванну. Откинув волосы с лица, она надежно закрепила их заколками-невидимками, отдала им приказ не виться, а потом занялась одеждой. Вчера, когда она открыла чемодан, выяснилось, что ее одежда помялась, но было уже слишком поздно искать прачечную отеля или спрашивать, есть ли у них в Англии такая вещь, как электрический утюг.

Поэтому она просто прошлась по жакету, юбке и блузе влажным полотенцем и положила их на стол, чтобы отлежались за ночь. Это помогло устранить самые безобразные помятости. К тому же вряд ли кто-то в журнале ждал, что она появится, одетая с иголочки.

Она заставила себя позавтракать в столовой, где получила крепкий чай, холодный тост и с гулькин нос варенья. Официантка, представившаяся как Магги, предложила ей взять с собой на работу сандвич с рыбной пастой, и Руби с трудом удержалась от гримасы. Возможно, вкус у этого сандвича был лучше, чем название.

– Спасибо, но мне на сегодня хватит.

– Еще чашечку перед уходом?

Руби не сразу сообразила, что ей предлагают вторую чашку чая.

– Нет-нет, спасибо.

– Как вам угодно. Если хотите, чтобы вам вернули ваш чайный паек из вашей книжки, просто скажите мне.

В восемь часов она уже была в пути, на плече у нее висела сумочка, в другой руке она держала наготове свой путеводитель. С помощью него и пометок, оставленных капитаном Беннеттом, она без особого труда прошла нужным ей маршрутом, хотя и останавливалась через каждые несколько сотен ярдов, чтобы проверить свое местонахождение и оглядеть дома поблизости.

Лондон оказался красивым городом – война не изменила этого факта, по крайней мере, пока. Некоторые здания были ничем не примечательны, их простые фасады быстро вылетали из памяти, а другие напоминали сказочные замки: сводчатые окна, верхние этажи, нависающие на балках над улицей внизу.

Стекла в окнах крупных магазинов были обклеены лентами – она предположила, что в случае бомбардировки это помешает осколкам стекла разлететься. Кое-где окна вообще были забиты досками, и лишь в центре оставили небольшой просвет. Она вспомнила роскошные витрины магазинов Нью-Йорка, здесь же все выглядело более чем скромно. В одном обувном магазине на витрине одиноко стояла пара женских ботинок на шнурках, а на витрине аптеки поблизости она увидела набор средств для первой помощи, составленных в аккуратные ряды.

Потом она вышла к углу кладбища при соборе Святого Павла. Знаменитый собор показался ей проще, чем она воображала, но в то же время самым красивым изо всех зданий, какие она когда-либо видела. Собор в своей строгой орнаментальности и выверенной симметрии оказывал какое-то успокаивающее воздействие. Ей казалось, он являет собой разум, воплощенный в архитектурной форме. Что такое в сравнении с ним безвкусный новый небоскреб?

Наконец она пересекла Лудгейт-Серкус, спеша следом за толпой пешеходов и стараясь, чтобы они ее не раздавили, и свернула на Брайд-лейн. Ровно перед ступеньками, ведущими на кладбище, как и говорил ей капитан Беннетт, она увидела дом 87. К кирпичной стене на высоте плеча была прикручена маленькая металлическая табличка: ПИКЧЕР УИКЛИ – ПРИЕМНАЯ НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ.

Она открыла дверь, сразу за ней находилась лестница – где же тут первый этаж?[2] – по которой она и пошла на площадку наверху. Она открыла еще одну дверь – на сей раз никак не обозначенную – и оказалась в небольшом коридоре. В дальнем конце за столом сидела женщина. Увидев Руби, она встала и подошла к ней, протянула руку.

– Мисс Саттон? Рада познакомиться. Меня зовут Ивлин Берридж. Я вчера говорила с вами по телефону. Позвольте, я возьму ваши плащ и шляпку. Как ваш вояж через океан? Нормально устроились в «Манчестере»? Беннетт вас встретил?

– Встретил. Очень мило с вашей стороны, что вы его прислали.

– Ну, это была идея Кача. Так, летучка начинается через пять минут, так что у вас есть время познакомиться с остальными. Хотите чашечку чая?

– Нет, спасибо. Я только позавтракала.

– Надеюсь, они с вами там любезны. В «Манчестере», я имею в виду. Сегодня найти жилье стало непросто, но Кач знает кое-кого, кто знает еще кое-кого – ну, вы знаете, как это бывает.

Они разговаривали, идя по короткому коридору, который выходил в комнату больших размеров, где по периметру стояли отдельные рабочие столы, а в середине – большой круглый стол, обставленный стульями. Они подошли к столу в дальнем углу.

– Это ваше место. У вас собственный телефон – у нас десять линий, так что со звонками у вас не должно возникнуть проблем – и пишущая машинка. В ящик слева я положила карандаши и вставочку с новым пером, там же пузырек с чернилами и всякой другой мелочью – скрепки и все такое прочее.

Руби не ожидала увидеть больше, чем темный уголок, общий с кем-то телефон и пишущую машинку, и ее новое рабочее место приятно ее удивило.

– Отлично! – воскликнула она, думая, все ли в «Пикчер Уикли» будут такими же милыми, как мисс Берридж.

– Я так рада, что вы довольны. Летучка начнется, как только появится Кач, – мы все садимся за большой стол. – Мисс Берридж посмотрела на свои наручные часы и нахмурилась. – Вы не возражаете, если я сбегаю к моему рабочему столу? Нужно еще успеть уладить кое-что…

– Конечно, конечно.

Все остальные здесь, казалось, были погружены в свои дела, и она решила не отвлекать их сразу – она села, достала свой блокнот, засунула сумочку в правый ящик. Когда она подняла голову, перед ее столом стояли двое – мужчина и женщина. Мужчине на вид было под тридцать, как показалось Руби. Стройный, с приятным лицом, которому придавали выразительности тоненькие усики. Женщине рядом с ним было, вероятно, чуть меньше, столько же, сколько самой Руби, и она как две капли воды походила на Бетти Грейбл.

– Вы – та самая новенькая? – спросил мужчина.

– Да, – ответила она и протянула руку. – Руби Саттон.

– Меня зовут Нелл Фишер, – сказала женщина.

– А меня – Питер Друри. Мы штатные корреспонденты.

– Рада познакомиться с вами обоими. Как я поняла, у нас скоро должна начаться летучка.

– Вот-вот, – уточнила мисс Фишер. – Ждем, когда появятся Кач и Найджел.

– Хотите, мы представим вас остальным? – предложил мистер Друри. – Мы некоторое время работали минимальным штатом, так что мы чертовски рады вашему прибытию.

– Это правда, – сказала мисс Фишер. – Мы дни считаем с того времени, когда Кач сообщил нам о вашем приезде. Год назад у нас было восемь штатных корреспондентов. Теперь вместе с вами нас будет трое.

– Три корреспондента в еженедельном журнале? Как же вы управляетесь? – удивленно спросила она.

– Бывают недели – от стола не оторваться, – сказал мистер Друри. – Но Кач почти каждую неделю пишет большую статью. Это большая подмога.

– Число страниц в журнале сократилось, – добавила мисс Фишер. – До войны у нас в каждом номере было по семьдесят две страницы, а теперь большинство недель журнал выходит всего в двадцать четыре. Главным образом из-за нехватки бумаги. И рекламы размещают меньше.

– А фотографы в штате у вас есть?

– Да, – ответил мистер Друри. – Но их всего двое. Они обычно прячутся в своем гнезде наверху. У них там студия и проявочная. На летучку они спустятся.

– А вы… – начала было Руби, но ее прервал голос из коридора:

– Доброе утро!

– Это Кач, – сообщил мистер Друри.

– Вы так его и называете – Кач? Не мистер Качмарек?

– Никто его не называет Качмареком, – сказала мисс Фишер. – Он просто Кач. И он не выносит никаких церемоний.

– Как и мы, – добавил мистер Друри. – Мы здесь все зовем друг друга по именам. Давай-ка сядем.

Она заняла стул справа от мистера Друри – Питера – и удивилась, увидев, что справа от нее устраивается высокий, довольно неуклюжий мужчина с горой папок и бумаг в руках. Он бросил все это на стол неаккуратной грудой, а потом повернулся к Руби. Его глаза, сильно увеличенные очками, были бледно-голубого, почти ледяного оттенка, и у нее создалось впечатление, что он принадлежит к той категории людей, которые ничего никогда не упускают.

– Мисс Саттон? Руби? – спросил он голосом низким и приветливым, как у радиодиктора.

– Да, сэр, – ответила она и пожала его руку – громадную, как рукавица бейсбольного принимающего.

– Рад вас видеть наконец. Мой друг Беннетт был с вами обходителен?

– Да, сэр. Спасибо, что прислали его.

– Мы с вами поговорим чуть позже, а сначала наша летучка. – Он сел на стул, оглядел собравшихся. – Все на месте? Кто отсутствует? Только Найджелл. Хорошо. Пока мы ждем, я могу представить нашу новую коллегу Руби Саттон. Руби – я очень надеюсь, вы не станете возражать, если я буду называть вас по имени, – Руби была настолько любезна, что оставила Нью-Йорк ради неопределенностей, в которых живет Лондон в военное время, и мы ей за это весьма благодарны. Я полагаю, вы уже познакомились с коллегами-корреспондентами?

– Да, сэр.

– Тогда перейдем к нашим фотографам. Франк Госсадж и Мэри Бьюканен.

Стол был слишком широк для того, чтобы обменяться над ним рукопожатием, поэтому она просто улыбнулась и кивнула обоим. Франк показался ей приятным, но почти непримечательным, а вот Мэри была яркой женщиной лет под сорок с резкими чертами лица, темными, почти по-мужски коротко подстриженными волосами, в идеально сшитом брючном костюме.

– Добро пожаловать в «Пикчер Уикли», – сказала она, ее шотландский акцент слышался в каждом раскатистом «р». – С нетерпением жду совместной работы.

– Спасибо, – ответила Руби, слишком испуганная пронзительным взглядом и уверенной осанкой мисс Бьюканен, чтобы сказать что-то еще.

– А теперь я хочу представить вас мистеру Данливи, нашему библиотекарю.

Руби обменялась улыбками с человеком лет семидесяти, таким хрупким, что, казалось, любой резкий порыв ветра мог сбить его с ног.

– Мистер Данливи работает в нашем журнале с момента его образования в 1935 году, и могу сказать, что он знает о журнале больше, чем кто-либо другой, включая и меня.

В этот момент в комнату вошел еще один человек и устроился на стуле рядом с Качем. Довольно красивый, со светло-каштановыми волосами, падавшими на глаза, он выглядел лет на тридцать с небольшим – ровесник их редактора. Он протянул ей руку, выдохнул уголком рта дымок сигареты и приглушенно пробормотал «привет».

– Рад, что ты присоединился к нам, – сухо сказал Кач.

– Извини. Телефонный звонок задержал. Это Руби из Америки?

– Да, это мисс Саттон. Руби, это заместитель редактора Найджел Вернон, предположительно опоздавший из-за чего-то неотложного.

– Извини, не мог не договорить. Через минуту расскажу тебе.

– Я не могу ждать. Итак, Руби, наше расписание. Мы начинаем новый номер каждую среду, пока печатается предыдущий. Каждый берет в субботу свободных полдня, не работаем мы и по воскресеньям – мы в этот день свободны от поисков тем. Окончательная корректура выходит во вторник вечером, а на следующий день мы начинаем все сначала. Вам такой режим знаком?

– Да. Мы в «Америкен» сдаем журнал в печать по четвергам, но в остальном все то же самое.

– Тогда вы быстро привыкнете. Хорошо. С этим покончили. Приступаем. Найджел?

– Я только что разговаривал с человеком, который был на острове Гернзи на прошлой неделе, за несколько дней до того, как немцы захватили острова в Канале. Он хочет показать нам кое-какие фотографии. Насколько я понимаю, он заснял ущерб, нанесенный в результате бомбовых ударов за несколько дней до начала оккупации. Нужно, чтобы их просмотрело Министерство информации, они могут оказаться подделкой…

– Давай посмотрим, что они собой представляют, – сказал Кач. – Если они настоящие, я напишу статью о необходимости принятия решения по демилитаризации островов, о судьбе оставшихся там островитян и так далее…

– Верно, – сказал Найджел, делая какие-то записи и выпуская изо рта облачка дыма.

«Удивительно, что он бумагу перед собой видит», – подумала Руби.

– «Звезда Арандоры», – продолжил Кач. – Есть какие соображения?

Руби сделала глубокий вдох и заговорила, прежде чем успела подумать, что лучше бы этого не делать:

– А что, если написать о натурализованных итальянцах – у вас это так называется? Я говорю о людях, которые родились за границей, но прожили здесь достаточно долго, чтобы считать себя британцами. При таком их количестве наверняка есть истории о разлученных семьях. Высылают людей, которых ничто не связывает с Италией, кроме далеких туманных воспоминаний.

– К лагерям нас не подпустят, – сказал Питер, – но можно сходить в Кларкенуэлл. В соборе Святого Петра, наверно, проводят какие-то службы, и они устраивают какие-то шествия.

– Процессию в честь Пресвятой Девы, – вставил Кач.

– Да, оно самое. Я почти не сомневаюсь, что это состоится в ближайшие выходные.

– Хорошо. Бери на себя, Питер.

Руби ощутила укол разочарования, но Питер, судя по всему, знал район, и тема оказалась в надежных руках.

– Откуда вы узнали про «Звезду Арандоры»? – резко спросил Найджел. – Об этом не писали в утренних газетах.

– Капитан Беннетт пригласил меня в итальянское кафе вчера вечером. Он говорил с хозяевами о затопленном корабле.

– Конечно. Он любит это маленькое кафе, где заправляют макаронники.

– Найджел, – резко прошипел Кач.

– Прошу прощения, – сказал Найджел, хотя никакого раскаяния в его голосе не слышалось. – Я только хотел сказать, меня ничуть не удивляет, что он вас туда пригласил. Это любимое заведение нашего старого друга. В любом случае у нас уже есть достаточно материала страниц на восемь. Что еще у нас есть?

– А как насчет Брайтона? – спросила Мэри. – Они закрыли пляжи на время войны.

– Разве они не заблокировали все пляжи вдоль западного побережья? – спросил Найджел. – Почему именно о Брайтоне?

– Вспомните фотографии. Пирсы заблокированы, вдоль берега колючая проволока, брайтонский Королевский павильон обложен мешками с песком…

Кач кивал.

– Мне нравится. Давай-ка пошлем тебя и Руби. Только не сегодня – обещают дождь. И лучше сделать запрос в местное самоуправление заранее. Иначе какой-нибудь чиновный сукин сын назовет вас пятой колонной. Попросите Ивлин – пусть поможет, – посоветовал он, обращаясь к Руби. – А пока просмотрите наши недавние номера – мистер Данливи поделится с вами – и проникнитесь атмосферой. Посмотрите свежим глазом – нет ли каких дыр, которые нужно заполнить.

– Что-нибудь еще? – спросил Найджел, стоявший у стола.

– Как насчет распространения рационирования на маргарин и чай? – спросила Нелл. – Можно было бы поговорить с людьми на улице. Поспрашивать, что их волнует больше. Можно получить немало забавных ответов.

– Договорились. Бери это, Нелл, – сказал Кач. – Питер, есть на этой неделе приличные письма?

– О, да. Много ярости по поводу фотографий с тонущей «Ланкастрией». Высшая степень бесчувствия, выполняем работу Геббельса за него и прочее, и прочее.

– Я думаю, для начала этого достаточно, – сказал Найджел. – Я позвоню парню с фотографиями Гернзи.

– А я позвоню дяде Гарри – не даст ли он отбой.

Ее коллеги вернулись к своим столам, а Руби подошла к Питеру, чтобы он разъяснил ей последнее замечание Кача.

– Питер? Позвольте спросить – кто такой дядя Гарри? Такое странное заявление со стороны Кача. Он и вправду спрашивает разрешения у своего дяди на определенные темы? И вообще – кто этот его дядя?

– Дядюшка Гарри – это наш почтенный издатель. Гарольд Стернс Беннетт.

– Ох ты. Он не родственник капитана Беннетта?

– Его дядя. Потому и «дядя Гарри». Я его никогда не видел, он живет где-то в Кенте, кажется. Теперь он пенсионер, у него куча денег, и по какой-то причине он хочет тратить их на нас.

– Понятно. Ну что ж, пожалуй, я сяду за работу. Как пройти в кабинет мистера Данливи?

– Прямо за этой дверью.

Получив все номера «Пикчер Уикли» с сентября 1939 года, Руби принялась читать и делать для себя заметки, и занималась она этим весь остаток утра. В половине первого, когда ее желудок уже начинал ворчать, зазвонил телефон. Его звук так напугал ее, что она чуть не опрокинула чашку с чаем комнатной температуры, которую Питер принес ей несколько часов назад.

Звонил Кач из своего кабинета в конце коридора.

– Время ленча, – сообщил он. – Мы идем в заведение по соседству.

Она схватила шляпку и плащ и последовала за ним по лестнице на улицу и тут же вверх по ступеням справа от их двери.

– На Флит-стрит немало мест, где можно поесть, – заметил он, – но это мое любимое. «Старый колокол». Здесь выпивали каменщики, которые строили церкви по проектам Рена[3]. А теперь сюда наведываются такие старые борзописцы, как я.

«Старый колокол» имел точно такой вид, какой, по ее представлениям, должен был иметь лондонский паб: повсюду темное дерево, полированная медная отделка у стойки, балки на низком потолке, о которые неосмотрительный человек вполне мог разбить лоб, и неулыбчивый бармен, посмотревший на нее весьма подозрительно.

– Привет, Пит. Привел вот моего нового корреспондента перекусить. Руби Саттон. Приехала из Америки, будет работать у меня.

– Ну, тогда ладно, – сказал Пит, хмурясь уже не так сильно. – Что будете?

– Сандвичи с сыром и чатни и…

– Чатни кончилось.

– Тогда просто с сыром и для меня пинту горького. Вы что будете, Руби? Если не любите пиво, возьмите сидра. Или, может, у них шерри есть.

– Спасибо, я только сандвич, а чай в офисе выпью.

– Ну что ж, – сказал Кач, сев за столик и проглотив половину сандвича. – Я о вас почти ничего не знаю. Только то, что Майк Митчелл считает вас хорошим журналистом.

– Да и знать-то обо мне особо нечего. Выросла в Нью-Джерси. Там же и училась. После учебы переехала в Нью-Йорк. Мне повезло – получила работу в «Америкен».

У нее за время долгого плавания из Нью-Йорка было время, чтобы обдумать и отрепетировать этот ответ, поэтому теперь слова давались ей с благодатной легкостью. Она не сказала ему ни слова неправды – все до последнего слова было истиной. Просто она опустила кое-что.

– Майк Митчелл прислал несколько вырезок с вашими работами. Неплохо. Вполне зрелые для ваших лет. Не хочу показаться нахальным, но вам, предположительно, нет еще и двадцати пяти.

– Двадцать четыре.

– И сколько вы проработали в «Америкен»?

– Около полугода.

– Не очень много. Вероятно, Майк Митчелл очень верит в вас. Вы не знали – он собирался дать вам колонку?

– Он говорил об этом. Но только если ему понравится то, что я ему буду присылать. Он сказал, что его уже тошнит от обычных историй.

– И меня тоже. Поэтому я и не пишу обычных историй.

– Я буду стараться.

Он кивнул. На его губах заиграла едва заметная улыбка.

– А чем вы занимались, прежде чем стали работать в «Америкен»?

– Работала секретарем в страховой компании. Я начала работать там после учебы в секретарском колледже. Это не университет, – добавила она, чувствуя, что должна быть полностью откровенной хотя бы в этом вопросе. Она сказала это, и ей сразу же пришло в голову, что Майк Митчелл или кто-то другой из «Америкен» вполне мог сказать Качу, что у нее степень бакалавра, и Кач может решить, что недостаточное образование делает ее непригодной для работы в его журнале.

К ее облегчению, улыбка не сошла с его лица.

– Где же вы тогда учились писать?

– Я не училась. Я хочу сказать, я читала все, что мне попадалось, и иногда писала истории о случаях, которые мне нравились. Просто для себя. Ну, чтобы понять… получается ли у меня.

– И этого хватило, чтобы вам дали место в «Америкен», – сказал он, впившись в нее взглядом своих светло-голубых глаз.

Она помедлила, не зная: то ли он задает вопрос, то ли констатирует факт. А ей очень, очень хотелось начать работу в «Пикчер Уикли» с чистой страницы, чтобы между ней и Качем не было ничего, кроме правды. И она ждала, смотрела, как он откусывает сандвич, запивает его пивом.

– Вы сказали, что выросли в Нью-Джерси? – спросил он несколько секунд спустя.

– Да. В Нюарке.

– И всегда хотели стать журналистом? Не смотрите на меня удивленными глазами. Неужели вам никто раньше не задавал этот вопрос?

– Нет. Такими словами – нет.

– Итак? Когда вы решили стать журналистом?

– Не в детстве. Я помню, что некоторое время хотела стать кинозвездой. Потом я прочла книгу об Анне Павловой, и мне захотелось стать балериной. Глупые мечты, как я понимаю теперь. Я любила писать сочинения. Одна из немногих вещей, которые мне нравились в школе.

– И какие же истории вы писали? – спросил он, доев сандвич и почти допив пиво.

– Всегда про девочек, искавших приключений – обычно они тайком пробирались на подвернувшийся океанский лайнер. Не самое оригинальное сочинение. Я бы наверняка ужаснулась, если бы сейчас прочла что-то из своей тогдашней писанины. – Она откусила кусочек сандвича – он был сухой и безвкусный, но ее желудок успокоился.

– Когда я училась в вечерней школе, – продолжила Руби, – я познакомилась с женщиной, которая работала в одном журнале на Манхэттене. Она учила нас печатать на машинке и стенографировать, и общение с ней заставило меня задуматься. Может быть, я могу попробовать себя в чем-то более интересном, чем работать секретарем или делопроизводителем. Может быть, я могу что-то такое, что мне нравится по-настоящему, например, работать журналистом.

– Вам и в самом деле нравится?

– О да. Я не думаю, что есть работа лучше. И ничуть не преувеличиваю.

– И что вам в ней нравится? – продолжал он.

Она откусила еще сандвича – ей требовалось время, чтобы обдумать ответ.

– Мне нравится процесс поиска темы, а потом обдумывания – как ее лучше подать. Это похоже на пазл. По крайней мере, мне так кажется. И мне предстоит найти недостающие части. Я надеюсь… может быть, это покажется глупым…

Он покачал головой и наклонился к Руби, уперевшись локтями в стол между ними.

– Дело в том, Руби, что у меня уже есть два штатных корреспондента, которые именно этим и занимаются. Чем вы отличаетесь от них? Что вы можете привнести в эти истории? Кроме вашего интереса, прилежания и тому подобного.

– Я не уверена, – осторожно сказала Руби, – но, думаю, на пользу дела пойдет то, что я человек со стороны. Я не имею прямого отношения к войне… так что, может быть, я привнесу новую перспективу?

Он кивнул, хотя, судя по совиному выражению его лица, его не убедил ее трусоватый ответ.

– Я прошу прощения, – проговорила она. – Вопрос справедливый, и вы заслуживаете лучшего ответа. Во всей этой суматохе последних недель со сборами и путешествием я, кроме практических вещей, ни о чем другом не думала. Где я буду жить и как найду себя – вот было главное.

– Я вас понял. Что ж, подумайте об этом, будет время. Мы все привносим что-то свое в истории, которые рассказываем. Может быть, ваш взгляд со стороны, как вы сказали, и станет изюминкой в том, что вы пишете… а может, он приведет к чему-то совсем иному. Но подумать об этом стоит.

– 5 –

Только к утру пятницы погода улучшилась достаточно, чтобы Руби и Мэри отправились в Брайтон. Серые небеса в этот день стали сапфирово-голубыми, на них остались лишь тонкие, как паутинка, перышки облаков, и Руби с одобрения Кача собрала необходимые вещи и на метро доехала до вокзала Виктория. Мистер Данливи дал ей историю Брайтона, почитать в дороге, а поскольку скорых поездов в это время дня не было, почти два часа в пути дали ей возможность познакомиться с городом и его историей.

Она купила билет, до отправления оставалось еще десять минут, а Мэри все не было, и Руби начала беспокоиться. Фотограф утром в офисе не появилась, но Ивлин сказала, что она сама или Кач позвонят ей домой. Руби прошла в самую середину билетного зала – огромного помещения размером с бейсбольную площадку, оглядела толпу в поисках коллеги и почти сразу ее увидела.

Мэри была женщиной невысокой и особой красотой не отличалась, если сравнивать с голливудской актрисой или светской дамой. Но в ее манере держаться присутствовало что-то, заставлявшее людей оглядываться на нее, что-то привлекающее внимание в уверенной посадке плеч, или, может быть, в спокойной, почти неколебимо бескомпромиссной манере, с какой она разглядывала идущих мимо людей. Словно каждый проходящий был потенциальным объектом ее съемки, а она, художник, стояла в стороне.

Руби знала, что в Нью-Йорке фотографы всегда носят с собой сумку, набитую всякой всячиной, но у Мэри была только камера в футляре, небрежно висевшем на плече. Может быть, она обзавелась какой-то новейшей камерой, которая не требовала ни дополнительных объективов, ни чего-нибудь другого.

– Привет, Мэри, – окликнула ее Руби, напоминая себе, что нервничать нечего. – Вы билет купили?

– Да, купила. Готовы?

– Готова, – ответила Руби.

Она подготовилась к давке в вагоне, к тому, что, может быть, придется стоять, пока они не проедут несколько первых пригородных станций, потому что Найджел наотрез отказался компенсировать их расходы на билеты стоимостью выше третьего класса. К ее удивлению, вагон, в который они сели, был практически пуст. Она уступила Мэри место по ходу поезда, а сама села напротив.

– Когда, вы говорите, мы прибываем? – спросила Мэри.

– Без четверти два.

– Ну, тогда я посплю. Устала сегодня немного.

За южные пригороды они выбирались, казалось, целую вечность. Сельская местность здесь, насколько она могла видеть со своего места, значительно отличалась от того, что она видела из окна поезда, добираясь до Лондона из Ливерпуля. Здесь как-то помягче, решила она, глядя на манящие холмы и спокойные долины, пронизанные серебристыми речушками. Особенно живописными казались ей деревни с их коттеджами и невысокими древними церквями; деревни были связаны между собой дорогами, огороженными зарослями кустарника, и эти извилистые дороги с их плавными поворотами не собирались оправдывать современных представлений о том, каким должно быть перемещение с места на место.

Мэри открыла глаза в то мгновение, когда поезд остановился в Брайтоне, и у Руби осталось чувство, что фотограф лишь имитировала сон, чтобы не разговаривать с ней. Они вместе направились в главный зал вокзала.

Нетрудно было догадаться, кто из десятка людей, ожидавших внутри, будет сегодня их проводником. Человек средних лет с аккуратно подстриженными усами, в комбинезоне, в каком нередко видели премьера, с нарукавной повязкой, на которой виднелась нашивка – крупные буквы ОМО. «Не хватает только защитного шлема и рупора», – подумала Руби.

– Вы – дамы из «Пикчер Уикли»? Меня зовут Берт Ренфру, я из Отряда местной обороны. Это формальность, но я должен увидеть ваши пресс-карты и удостоверения личности.

Он внимательно просмотрел их документы, хотя Руби из собственного опыта знала, что лишь немногие могут отличить хорошую подделку от настоящих. Он вернул им документы, ухмыльнувшись едва ли не сочувственно.

– В наши дни осторожность не помешает. Кстати, мисс Бьюканен, вам следовало иметь при себе противогаз.

За несколько дней в Лондоне Руби заметила, что почти никто не носит с собой противогазов, но она, будучи иностранкой, не хотела привлекать к себе излишнего внимания. Каждый раз, выходя из своего жилища, она заставляла себя вешать сумку с противогазом на плечо. Мэри, очевидно, не испытывала на этот счет подобных опасений. Она не стала отвечать на слова мистера Ренфру, а просто уставилась на него прямым немигающим взглядом, пока он, покраснев, не сделал шаг назад.

– Я… я прошу прощения, что у меня нет для вас машины. Просьба пришла в последнюю минуту, а мы… мы тут были сильно заняты.

Настал черед Руби выступить в роли миротворца.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, и мы ничуть не возражаем.

– До берега тут недалеко, – добавил он. – Всего с полмили или около того.

Она шла в ногу с мистером Ренфру, терпеливо отвечая на его вопросы о причинах ее приезда из Америки и о ее мнении об англичанах, английской еде и английской деревне. Вскоре они дошли до последнего квартала домов и оказались на берегу. Перед ними лежали просторы Английского канала, громадного и безграничного, тянущегося непрерывно до горизонта.

– Мне сказали, вы хотите посмотреть, как город защищает себя от высадки, – сказал мистер Ренфру. – Решение закрыть берега было нелегким, но необходимым. Отсюда до французского побережья, как вы видите, семьдесят миль к югу. Враг всего в семидесяти пяти милях.

Руби вынула блокнот и карандаш, начала делать стенографические записи.

– Сколько времени нужно, чтобы добраться до Франции через канал? Я имею в виду мирное время.

– Немного. Шесть часов, иногда меньше, если условия хорошие.

Они пересекли дорогу, остановились у ограждений перед крутым спуском к воде внизу, и мистер Ренфру обратил их внимание на предпринятые оборонительные меры.

– Мадейра-драйв – дорога внизу – закрыта, перегорожена колючей проволокой. Весь берег, конечно, заминирован, а с пристаней снята обрешетка – вы видите там пустоты. Даже это ограждение будет на следующей неделе усилено колючей проволокой.

– А эти бетонные сооружения? Похожие на детские кубики, только гораздо больше?

– Ааа, эти. Мы бы не хотели, чтобы вы описывали их в подробностях. Там в одних оборудованы пулеметные гнезда, другие – просто препятствия. Со временем они будут надлежащим образом закамуфлированы.

– Понятно, – сказала Руби, делая записи. – В любом случае текст и фотографии нужно утверждать в Министерстве информации, так что можете не беспокоиться на этот счет.

– Странно это видеть, – сказал мистер Ренфру. – Обычно в такой летний день на пляже полно людей. На Троицу тут и камушка на берегу не увидеть – столько там народа. А теперь… теперь спуск туда может стоить вам жизни.

– Это как-то влияет на город? Ведь здесь всегда было любимое место отдыха туристов, так, да?

– Это в прошлом. Пока большинство отелей закрыто. Никто не хочет оставаться здесь, так близко к берегу. Да еще когда сам берег выглядит как поле боя. Но мы должны сжать зубы и пережить это. Такая же ситуация и во всех других городах на Канале.

– Люди боятся вторжения?

Он пожал плечами, устремив взгляд на море:

– Думаю, не больше, чем все остальные. Я сплю спокойнее теперь, когда здесь стоят защитные сооружения.

– А чем вы занимались до ОМО? – спросила она.

– Работал клерком в муниципалитете. И сейчас продолжаю там работать – за местную оборону денег не платят. Вношу свой вклад, как и все остальные.

Пока они разговаривали, Мэри работала с камерой – ходила туда-сюда, то наводила камеру на пристань, то на изящные фасады приморских отелей. Хотя ее работа и спровоцировала несколько подозрительных взглядов прохожих, присутствие мистера Ренфру придавало их действиям официальный характер и снимало все возможные обвинения в шпионаже.

Они прошли вдоль берега еще несколько минут, поравнялись с молодой женщиной с тремя детьми, один из них еще сидел в коляске.

– Приветствую, миссис Гудселл, – сказал мистер Ренфру. – Рад, что вы решили прогуляться и подышать свежим воздухом.

– Приветствую, мистер Ренфру. Все при деле, да?

– Верно. Эти дамы из журнала «Пикчер Уикли» в Лондоне. Будут писать статью о городе и его защитных сооружениях. Мисс Саттон, мисс Бьюканен, это моя соседка, живем на одной улице. Миссис Гудселл и ее детишки. Джонни, Стенли, и совсем малютка Кэрол.

– Рада с вами познакомиться, миссис Гудселл. Вы не будете возражать, если мы сфотографируем ваших детишек для статьи? – спросила Руби.

– Да нет. Если вы не будете писать, где мы живем и всякое такое.

– Нет, мы такого никогда не делаем.

Они спокойно наблюдали за детьми, которые безуспешно пытались взобраться на ограждение, отделявшее их от соблазнительных препятствий внизу, а камера Мэри все время щелкала, но так ненавязчиво, что дети, вероятно, даже понятия не имели, что их фотографируют.

– Вам, наверно, достается, – отважилась Руби, заметив темные круги под глазами миссис Гудселл. – Трое детишек – у вас, должно быть, много работы.

– Это да. Мальчики в младенчестве хорошо себя вели, а Кэрол по ночам такая капризная. Засыпает сразу, а потом через несколько часов просыпается, будто по будильнику. Ни одной ночи не спала спокойно. Я уже почти оставила надежду.

– Хорошенькая у вас девочка.

Миссис Гудселл просияла.

– Да, правда? Днем она вообще шелковая. Зато по ночам не дает мне покоя.

Остальная часть интервью далась ей легко. Руби узнала, что миссис Гудселл и ее муж выросли на одной улице в Брайтоне, поженились, когда ему было восемнадцать, а ей – семнадцать, как только им удалось уговорить своих родителей. Он служил в морском флоте и почти не бывал дома, и миссис Гудселл переживала, что дети его забывают.

– А что насчет опасности вторжения? Вас это тоже беспокоит?

– Не настолько, чтобы я не спала по ночам, – ответила миссис Гудселл, не спуская глаз с Джонни и Стенли. – Сирены во время налетов беспокоят – это да. Только я уложу Кэрол, как они начинают.

Старший из мальчиков, Джонни, устав от попыток преодолеть преграду, пришел послушать, о чем говорят взрослые.

– Но, мама, ты же сама говорила: береженого бог бережет.

– Да, говорила, – признала его мать. – И в самом деле, лучше поберечься и слышать сирены. – Она нежно потрепала его волосы. – Пожалуй, вам троим пора домой – чай пить.

– Спасибо, что поговорили со мной, – сказала Руби. – Статья будет, вероятно, в следующем выпуске журнала, если захотите найти.

– Захочу. Спасибо. Надеюсь, вы безопасно доберетесь до дома.

На вокзал они возвращались другим путем, потому что мистер Ренфру настоял на том, чтобы показать Руби Королевский павильон. В книге, которую выдал ей мистер Данливи, целая глава была посвящена этой необычной архитектуре и непростой истории увлечения принца-регента, но сухая проза не шла ни в какое сравнение с реальностью, которая предстала глазам Руби.

Павильон был… павильон был… как должна она была реагировать на такое сооружение? Луковицы его куполов, мавританские арки, изящные минареты – все это придавало павильону вид сказочного дворца из «Тысячи и одной ночи», и она никак не ожидала увидеть подобное сооружение в Англии[4].

– Я и представить себе не могла, – сказала она, пытаясь подобрать подходящие слова.

– Именно так и реагируют большинство людей, когда видят его. Мы, конечно, очень гордимся этим павильоном, он ведь и в самом деле необыкновенный.

Хотя роскошь и величие архитектуры никуда не делось, дворец имел затрапезный вид: краска в некоторых местах облупилась, большинство окон было забито досками, оставшиеся стекла обклеены полосками бумаги.

– Королевская семья все еще его навещает?

Этот вопрос вызвал громкий смех у Мэри, которая не произнесла ни слова с того момента, когда они покинули набережную.

– Они к нему и на милю близко не подходят. Только посмотрите, как он выглядит.

Услышав это, мистер Ренфру тяжело вздохнул.

– Мисс Бьюканен права. Королева Виктория продала его городу много десятилетий назад. Его не так давно начали было реставрировать, но теперь с этим придется подождать до конца войны.

Они попрощались, и Руби вздохнула с облегчением, когда Мэри очень вежливо поблагодарила мистера Ренфру за помощь. Она не возражала против молчания ее коллег, но предпочитала, чтобы они не оскорбляли людей, которым собираются задавать вопросы. Неужели они не знают, что даже муху, прежде чем поймать, нужно заманить?

Как только их поезд тронулся, Руби вытащила блокнот, собираясь сделать побольше записей, пока все это свежо в памяти. К тому же это поспособствовало бы тому, чтобы путешествие прошло быстрее.

– Вы там хорошо поработали, – сказала Мэри в тишине. – С человеком из ОМО и миссис Гудселл. Знаете, вы умеете найти подход к людям. Большинство людей просто трещат о себе.

– Какой в этом смысл? Никогда ведь ничего не узнаешь, если сама не закрываешь рта.

– Согласна. Но вы, казалось, были искренне заинтересованы в ее ответах.

– Конечно, была. И потом, люди обычно чувствуют, если ты задаешь вопросы просто для того, чтобы их размягчить. Ты должна интересоваться их ответами. Должна слушать.

Мэри согласно кивнула.

– У некоторых уходят годы, чтобы додуматься до этого. Даже Кач, когда был помоложе…

– Вы его давно знаете?

– Да, тыщу лет. В Лондоне нет ни одного редактора лучше него. Да и изысканнее.

На губах Мэри играла улыбка, она повернула голову к окну.

Хотя Руби и разбирало любопытство, она была уверена: ее спутница не желает слышать никаких вопросов об ее отношениях с Качем, и поэтому она задала другой вопрос:

– Вам удалось сделать снимки, какие вы хотели?

– Думаю, да. – Она вытащила пачку сигарет из нагрудного кармана, вытряхнула одну в руку, закурила, выпустила тоненькую струйку дыма в направлении полуоткрытого окна. – Я бы вам предложила, но видела: вы не курите.

– Не курю, но вам тем не менее спасибо.

Монахини нещадно пороли любую девчонку, от которой по возвращении в монастырь несло табаком. А потом, когда она уже работала, казалось глупым тратить деньги на такую дорогую привычку, от которой к тому же развивается кашель и дурно пахнет изо рта.

– Я вот подумала… хотела спросить, вы давно работаете фотографом?

Она затаила дыхание, надеясь, что Мэри не решит закрыть глаза и притвориться спящей, а то и того хуже – уставится на нее, как на беднягу мистера Ренфру.

– Пятнадцать лет? Да, приблизительно так. Я начинала в качестве корреспондента, как вы, только у меня не слишком хорошо получалось. – Она замолчала, чтобы снять пепел с верхней губы. – У меня гораздо лучше выходило управляться с камерой. Некоторое время я работала в женском журнале. Я его возненавидела. Потом в ежедневной газете – и ее тоже возненавидела. Мужчины там были гнусные. Не то чтобы мужчины в «ПУ» не могут быть идиотами, но Кач их быстро выстраивает. Там не нужно беспокоиться, что тебя ущипнут за задницу или начнут тискать в углу проявочной.

Руби кивнула, думая про себя, что мужчину, который попытался бы потискать Мэри, можно было признавать сумасшедшим.

– В Нью-Йорке было немного похоже. Не щипали за задницу, слава богу, но некоторые мужчины были отвратительны. У них такие шутки… и они еще честно ждали, что я буду смеяться с ними.

– И вы смеялись?

– Нет, я всегда находила предлог, чтобы уйти.

Некоторое время они молчали, а потом Руби отважилась задать еще один вопрос. По крайней мере, это был хороший опыт интервью с неразговорчивым объектом.

– Вы, кажется, из Шотландии, – сказала она, молясь про себя, чтобы ее догадка об акценте Мэри оказалась правильной.

– Да, из Шотландии. Из Думбартона, это возле Глазго, – ответила Мэри, усиливая свой акцент, а, закончив говорить, подмигнула Руби. – Там было так красиво, но я не могла дождаться, когда уеду. Как только окончила школу, я тут же уехала в Глазго. Поступила на курсы машинисток – конечно, возненавидела эту работу, потом приехала в Лондон искать удачу.

– Вы скучаете по Шотландии?

– Не то чтобы скучаю. Я не большой любитель природы. Я, наверно, сердцем городская девчонка. Теперь мой дом – Лондон.

Мэри смотрела в окно, но теперь повернулась и взглянула Руби в глаза.

– Я хотела вас предупредить. Питер и Франк – порядочные ребята, но постарайтесь не наступить им на пальцы. Как и все мужчины, они дерутся не по правилам, и я вам говорю: если вы перейдете им дорогу, они непременно перейдут дорогу вам. Вы понимаете?

– Да.

– Но более всего опасайтесь Найджела Вернона. Он неплохой редактор, но был против того, чтобы вы к нам приезжали. Сейчас он, может быть, и будет помалкивать, но все равно опасайтесь его. Я ни секунды ему не верю. А я его много лет знаю.

– А почему он был против? Потому что я американка?

– Может быть. Может быть, он не хотел брать еще одну женщину в штат. А может, ему вожжа под хвост попала, и это не имеет к вам никакого отношения. Я бы на вашем месте не стала тратить время на размышления об этом. И Кач всегда вас прикроет, невзирая ни на что. Он не похож на Найджела, как мел не похож на сыр.

Руби была расстроена и обескуражена, узнав, что заместитель главного редактора возражал против нее задолго до того, как ее нога ступила на землю Англии. Ее ждут нелегкие времена, если она собирается хорошо себя зарекомендовать. Но по крайней мере, если дела пойдут плохо, это не застанет ее врасплох. И еще она порадовалась тому, что может рассчитывать на Кача – он ее защитит.

– Спасибо, Мэри, я вам благодарна за совет.

– Не за что. А теперь я еще прикорну. Разбудите меня, когда приедем.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

9 июля 1940 года

…во время посещения Брайтона на южном побережье Англии группа взрослых услышала откровение от шестилетнего Джонни: «Береженого бог бережет», – сказал он своей матери, и не согласиться с ним довольно затруднительно. Береговая линия там оборудована таким количеством оборонительных сооружений, что стоит подумать дважды, прежде чем вторгнуться на эту землю. Настроение портится, когда в солнечный воскресный день видишь это уродство, но это великое дело для тех, кто хочет спать спокойно.

– 6 –

7 сентября 1940

День прошел очень хорошо.

Утром на работе она помогала Питеру со статьей о Вике Оливере[5]. Выдающийся комик был гвоздем программы в нескольких шоу, с аншлагом прошедших в театре «Ипподром», и, несмотря на перерывы, вызванные ревом сирен во время налетов, ставших практически ежевечерними, он пока ни разу не отменил и не сократил программу. А еще он оказался приемным сыном премьер-министра, хотя и отказался говорить о своих связях с семьей Черчилля, когда давал интервью Питеру.

Руби провела кое-какие расследования, и с помощью мистера Данливи ей удалось составить вполне убедительную биографию мистера Оливера. По рождению он был австрийцем, хотя по-английски говорил без малейшего акцента. Судя по нескольким недавним публикациям, которые ей удалось найти, он был в списке известных британских евреев, подлежащих аресту после германского вторжения. Тем отважнее было его поведение: он продолжал оставаться в центре внимания.

В час дня, когда настало время перерыва, все спустились на ленч в «Старый колокол». Руби, поощряемая Питером и Нелл, заказала себе к сырному сандвичу полпинты сидра. Ей понравился вкус сидра, но, выпив, она почувствовала сонливость, а в ее планы никак не входило пустить полдня коту под хвост, засыпая на ходу.

Когда они стали натягивать плащи, Питер вдруг пригласил ее в кино. Она почти согласилась, потому что сто лет уже не была в кинотеатре, но, глядя на его лицо, покрасневшее в тот момент, когда он, запинаясь, бормотал нужные слова, она ему отказала, хотя и в самой мягкой форме. Лучше было не поощрять в нем никаких романтических чувств, когда у нее не было ни желания, ни энергии для чего бы то ни было, кроме работы. И она не солгала ему, сказав, что устала и хочет пораньше лечь спать.

А еще она подумывала иногда, не появится ли снова на ее пути капитан Беннетт. После их совместного ужина она не слышала от него ни слова. Впрочем, она ничего такого и не ожидала – ведь в конечном счете он всего лишь помог другу. И тем не менее она вспоминала об этом человеке, и рядом с ним, таким надежным, уверенным в себе и сильным, хотя и не выставляющим свою силу напоказ, Питер выглядел довольно жалко.

– Может, как-нибудь в другой раз? Когда тебя не будет одолевать усталость? Могли бы после работы поесть где-нибудь, а потом – в кино? – настаивал ее коллега, уставившись взглядом в какую-то точку за ее плечом.

– Может, – сказала она, моля бога, чтобы Питер не воспринял ее ответ как своего рода гарантию. К ее облегчению, он просто кивнул, неожиданно пожал ей руку и направился к двери.

Она не сразу пошла домой – заглянула на кладбище при соборе Святого Петра, где, подставив лицо послеполуденному солнцу, наслаждалась строгой простотой этого сооружения. Она еще не набралась смелости войти внутрь. Столько лет прошло с того дня, когда она в последний раз заглядывала в церковь, в любую церковь, но даже ее любопытства, по крайней мере сегодня, было недостаточно, чтобы она сделала еще один шаг.

В конце концов она побрела к отелю и, вместо того чтобы взяться за книгу, которую начала читать вчера, села за машинку и принялась перепечатывать записи, набросанные утром. Устанет ли она когда-нибудь от звука и ритма ее «Ундервуда»? Клавиши так приятно шумели, когда ударник прикасался к бумаге, и она с огромной радостью смотрела на то, как петли и тире ее скорописи превращаются в четкие, ясные слова. Секретарский колледж был для нее растянувшейся во времени пыткой, но навыки, которые она там приобрела, не раз доказывали свою полезность. Если не считать Ивлин, она была единственным сотрудником в «ПУ», который умел печатать как следует – все остальные просто тупо стучали по клавишам указательным пальцем.

Час, а может, немногим более спустя, она подошла к окну, открыла его – в комнате стало слишком жарко. Потом она вернулась к столу, ее пальцы замерли над клавишами, и в этот момент она обратила внимание на шум. Рев в воздухе, настойчивый и нарастающий, не похожий ни на что, слышанное прежде. Она вернулась к окну, выгнула шею, чтобы посмотреть в небо, хотя соседние здания закрывали его почти целиком, оставляя лишь узкую голубую полосу.

Если минуту назад в небе ничего не было, то теперь она увидела движение. Голубая полоска превратилась в живой рисунок, усыпанный точками, которые то обретали четкость, то становились расплывчатыми, и все это двигалось, причем двигалось идеальным строем.

Высоко над Лондоном летели самолеты.

Она посмотрела на свои наручные часы: начало шестого. Пожалуй, она выйдет на улицу, чтобы получше рассмотреть, что там происходит. Может быть, она сумеет разобрать, что это за самолеты в воздухе, а вернее, выяснить подробности у кого-нибудь более сведущего. Если бы только она прочла и запомнила что-нибудь из статей о том, как распознать вражеские самолеты – во всех газетах печатались такие статьи. Или догадалась вырезать хотя бы одну на будущее.

Она начала зашнуровывать ботинки, когда завыла сирена, оповещавшая о налете. Этот звук не напугал ее – за последние недели сирены стали привычным фоновым шумом. Несколько раз за последний месяц немецкие бомбардировщики прорывались через заслон Королевских ВВС и сбрасывали бомбы на городские окраины, но пока число жертв и нанесенный ущерб были незначительными.

Времени на раздумья не было. Она надела плащ, сунула в сумочку блокнот и карандаш и побежала по лестнице в подвал отеля. Ее раскладная койка в углу ждала ее, как и уже знакомые лица постояльцев; все было, как всегда. Вот только она сегодня чувствовала какое-то отличие. Все чувствовали.

Ей следовало бы начать делать записи – звуки, доносящиеся снаружи, поведение других людей в подвале, ее мысли в ожидании отбоя тревоги, – но она не могла заставить себя взяться за блокнот. Пока еще не могла. Пока не стало ясно, что происходит.

Звуки, доносившиеся снаружи, были неразборчивыми, не поддавались интерпретации, приглушенные мощными стенами фундамента. Это, конечно, успокаивало: если что там, снаружи, и происходило, то где-то далеко. С другой стороны, ожидание становилось тем более пугающим.

Все усиливающийся звук отбоя тревоги прозвучал час спустя, и Руби, вместо того чтобы сразу вернуться к себе, решила выйти на улицу, как и большинство тех, кто находился с ней в убежище подвала. Здесь ничего вроде бы не изменилось, во всяком случае на первый взгляд, но, посмотрев туда, где розовато мерцало заходящее солнце, она поняла, что оно сегодня почему-то садится на востоке, а не на западе.

Она вытащила из сумочки путеводитель, подаренный ей капитаном Беннеттом, но даже с его помощью не смогла определить место пожара или пожаров, окрасивших небо алым цветом. Где это – в Уайтчепеле или Степни? В Розерхайте или на Собачьем острове? Неужели разбомблены доки и склады? Понять это было невозможно, разве что с высоты птичьего полета.

Стоять на тротуаре было бессмысленно, поэтому она вернулась в отель и съела свой скудный ужин – хлеб и маргарин, джем и чай, – каким ее смог порадовать кухонный персонал отеля.

– Вода из крана не течет, – объяснила Магги, – и газ тоже отключили.

– Да я и не сетую. Я не так уж и проголодалась.

– Все равно лучше поешьте. Никто не знает, когда они вернутся.

В восемь часов снова завыли сирены, и все поспешили в подвал, постояльцы и персонал сидели бок о бок в полутемном и чуть влажном убежище. Некоторые несгибаемые души пытались завести разговор с соседями, но в ответ получали только неодобрительные взгляды. Все, казалось, сосредоточились на попытках определить характер звуков, проникающих в убежище снаружи. Рев пролетающих бомбардировщиков, глухие удары упавших бомб, бесполезный лай немногочисленных зенитных орудий. То, что происходило в Ист-Энде, продолжало оставаться бедствием, которое воспринималось как нечто далекое.

И все же, думала Руби, тот простой факт, что она слышит бомбы, означает, что она не очень далеко от места их падения. В этот момент другой берег океана стал казаться ей тем местом, где она должна была бы находиться.

Сигнал отбоя тревоги прозвучал перед самым рассветом. Ей так хотелось глотка свежего воздуха, что она, поднявшись из подвала, сразу же бросилась на улицу, но и тут не нашла покоя. В воздухе висел густой зловонный дым, который царапал ей нос и горло. Она в отчаянии вынула платок из кармана и приложила к лицу, чтобы приглушить запах.

– Со стороны доков. – Один из поваров отеля, в колпаке и переднике, подошел и встал с ней рядом. – Все, что было там в складах, теперь горит. Лес, парафин, сахар, смола, спирт. Все это горит. Вот откуда запах.

Руби кивнула, в ее горле стояла такая сушь, что она не решалась заговорить.

– У меня семья там, в районе Степни, – сказал он. – Надеюсь… – Он замолчал, не договорив, отвернулся, покачивая головой, и направился к дверям отеля.

Глаза Руби жгло то ли от недосыпа, то ли от дымного воздуха, но она тронулась с места и побрела прочь. Она не знала толком, куда шла, но в комнату возвращаться не хотела. Радио у нее не было, а утренние газеты не успели бы рассказать о том, что случилось. Она должна была своими глазами увидеть, что произошло.

Через пятнадцать минут она была у Темзы в нескольких ярдах от северного края моста Саутуарк. Люди собрались у ограждения моста, вероятно, испытывая одновременно беспокойство и растерянность. К востоку, приблизительно в миле отсюда, находился мост Тауэр. Его очертания были четко видны, но все пространство за ним было загрязнено клубами маслянистого черного дыма, который, вихрясь, поднимался к небу, окрашенному в алый цвет пламенем пожаров.

Она посмотрела на людей вокруг, и ее сердце сжалось от боли. Измученные, растрепанные, они были одеты кто как – во что подвернулось под руку, когда начался налет. Один человек натянул плащ поверх пижамы. У всех на лицах она видела одно выражение: усталость, испуг, опасение за будущее, но в то же время и мрачную решимость выстоять.

Бомбардировщики вернулись следующим вечером, и следующим тоже, и так пока окончательно не помутнели воспоминания о прошлой жизни до сирен, убежищ, сна урывками. И только беспрекословная рутина работы не позволяла Руби сойти с ума. Или она убедила себя в этом. А работа день за днем требовала ее присутствия, потому что часы, проводимые в убежищах почти каждый день, крали их рабочее время, а они непременно должны были выпускать журнал в срок.

Кач не покидал офиса, а если и покидал, то только чтобы дома переодеться и принять ванну. Он был на месте, когда с первыми лучами рассвета появлялась Руби, и оставался там, когда она уходила еще до наступления вечера: он настаивал, чтобы они заканчивали пораньше и возвращались домой, прежде чем сирены затянут свой вечерний вой.

Жизнь вошла в свою утомительную рутину, вмещавшую в себя четыре или пять воздушных тревог за день, только одна из которых, казалось, заканчивалась налетом, а потом были еще упражнения на выносливость во время ночных налетов, которые могли продолжаться семь или восемь часов. Так проходили день за днем, неделя за неделей, и Руби чувствовала себя тонкой и хрупкой, как клочок папиросной бумаги.

Внешне в офисе мало что изменилось, хотя после того, как в здание через дорогу попала бомба, Кач потребовал переместить библиотеку мистера Данливи в подвал. Там их драгоценная коллекция старых номеров журналов и справочной литературы была в большей безопасности от бомб, однако ей грозило затопление в том случае, если будет повреждена проходящая поблизости линия водопровода. Последнюю мысль Руби держала при себе.

Статьи о Блице – так люди начали называть воздушные налеты[6] – стали для них с Мэри хлебом насущным, и большáя часть ее вклада была отправлена в Нью-Йорк для «Америкен». Весь мир, казалось, следил за Лондоном и требовал информации об источнике мужества, который помогает выжить горожанам.

Неделю спустя после начала бомбардировок Руби и Мэри отправились в командировку на восток в Силвертаун – городок, населенный главным образом представителями рабочего класса, втиснутый между Королевским портом Альберта и Темзой; по периметру городка расположились бензохранилища, химические заводы, сахарные заводы, газогенератор и десятки всевозможных складов, набитых легковоспламеняющимися изделиями. Одной искры было бы достаточно, чтобы вызвать в Силвертауне разрушительный пожар, а продолжительная бомбардировка люфтваффе могла бы сравнять это место с землей.

– Мне это представляется конъюнктурщиной, – возразила Руби, когда Найджел в начале недели выдал это задание. – Мы можем принести больше вреда, чем пользы.

– Туда едут журналисты со всех концов страны, – настаивал он. – А вы хотите, чтобы мы упустили эту тему, потому что она может повредить нежным чувствам какого-нибудь докера?

– Я только хотела сказать…

– Я знаю, что вы хотели сказать, – прервал ее Кач. – Но дело в том, что нам нужна эта статья. Это не подлежит обсуждению. Но вы можете написать так, чтобы никого не обидеть. Задавайте как можно меньше вопросов. Пусть люди говорят сами – вот о чем вы должны помнить. Дайте им говорить.

И они отправились в Силвертаун, прошли по разрушенным улицам городка, поговорили со всеми, кто выказывал такое желание. Кто-то отворачивался при виде Руби с блокнотом и Мэри с камерой. Некоторые срывались на слезы, не в силах говорить. Но большинство охотно, чтобы не сказать весело, отвечали на ее вопросы.

Лучшее интервью, то, которое Руби запомнила на всю жизнь, состоялось с первым человеком, которого они там увидели. Он, весь покрытый слоем мелкой серой пыли, сидел на груде обломков, прижимая к груди статуэтку стаффорширского терьера. За его спиной дымились руины нескольких скромных домов.

– Доброе утро, – сказала Руби, ощущая нервическую сухость во рту. – Меня зовут Руби Саттон, я корреспондент журнала «Пикчер Уикли». Это моя коллега Мэри Бьюканен. Извините, что беспокоим вас, но не могли бы вы поговорить с нами, если вы не возражаете? – Она затаила дыхание, уверенная, что он им откажет.

– Чего я вдруг буду возражать – вы такие хорошенькие девчата. Вона смотрите, что нам тут немчура устроила.

– Я, хмм…

– Но наши ребятки тоже им наваляли вчера вечером. Парень из противовоздушной обороны мне сам сказал сегодня утром. Полетели домой зализывать раны.

– Это точно. А здесь… это был ваш дом?

– Был. На конце улицы стоял. Мало что от него осталось.

– Но собаку вашу вы спасли.

Он опустил глаза, удивленный ее словами, но понял, что она имеет в виду – фигурку собаки в его руке.

– Ах да. Только половинка из пары. Это моей матери. Она бы взбесилась, если бы узнала, что я позволил им разбить одну.

– Если не возражаете, расскажите мне, что случилось.

– Я был в пабе, когда зазвучали сирены. И почти сразу после сирен одна за другой стали падать бомбы. И мы спрятались в их подвале, набились туда, как сардины в банку, и сидели, пока не дали отбой. Тут столько дыма было с утра. Рук перед собой не видать. Мой дом… я когда вернулся, его не было, а вместе с ним и улицы.

– Я вам так сочувствую.

– Тут рядом были соседи, милая пара такая. Не так чтобы разговорчивые, но все же дружелюбные. Она с тростью ходила, а он всегда говорил, что никогда ее не бросит. Парень из воздушной обороны сказал… он сказал, они пытались укрыться под лестницей, но дом обвалился на них, а потом пожар…

Он отвернулся, вытер глаза рукавом, и Руби поймала себя на том, что глотает слезы.

– Я себя ругал, – продолжил он, – когда так рано отправился в паб в субботу. Моя хозяйка устроила бы мне за это головомойку. А если бы я был дома, я бы укрылся в убежище на Ориентал-роуд, оно самое ближайшее. А бомба в него прямо и угодила. Всех поубивало.

– Ваша жена?.. – мягко спросила она, страшась худшего.

– Она умерла несколько лет назад. А увидела бы наш дом, так все едино тут же умерла бы на месте.

Руби встала на колени на землю, ничуть не заботясь о своих чулках.

– А вам есть куда пойти?

Он не ответил, его взгляд был устремлен в точку над ее плечами, и ей на мгновение показалось, что она зашла слишком далеко. Потом он выпрямился, расправил плечи и посмотрел ей в глаза.

– Со мной ничего не случится, можете не волноваться. Моя дочка живет за Луишамом. Она сейчас едет сюда, чтобы забрать меня. А я пришел посмотреть, не найду ли чего своего среди этих обломков.

– Мне очень жаль, что это случилось с вами, мистер…

– Джемметт. Но вы можете называть меня Билл.

– А вы меня – Руби. Я могу что-нибудь для вас сделать? Тут есть столовая на колесах неподалеку. Принести вам чая?

– Не, со мной все будет в порядке. Но все равно спасибо.

Пока Руби и Билл разговаривали, Мэри фотографировала. Все время и чуть ли не украдкой, и если бы не щелчки затвора камеры, то ее присутствие было бы вообще незаметно. Теперь она подошла и похлопала Руби по плечу.

– Нам пора.

– Мэри права, к сожалению. Вы не возражаете, если мы используем ваше имя и фотографии в журнале? Статья, вероятно, появится в выпуске, который выйдет на следующей неделе.

– Буду ли я возражать? Да обо мне вся улица станет говорить. Я, в общем…

Только улицы, конечно, больше не было.

– Вы очень смелый человек, – воскликнула Руби. – Ваша жена наверняка гордилась бы вами.

– Спасибо, что так говорите. Я вот только не могу понять – что вас привело сюда из Америки? Если вы не возражаете против моего вопроса. В такие времена я бы посоветовал вам сидеть дома. Там у вас безопаснее.

– Но и вполовину не так интересно. Если бы я осталась дома, то не познакомилась бы с вами. Удачи вам, Билл.

– И вам удачи, Руби.

В конце сентября после третьего вечернего цикла – вой сирен, убежище, отбой – она, будучи не в состоянии спать, час за часом описывала жизнь в Лондоне во время ночных налетов: сирены, укрытие в убежище, часы ожидания. Ужасные мучения в предчувствии того, что ты увидишь утром.

Она переписывала эти заметки раз десять, не меньше, прежде чем набралась смелости показать свой труд Качу, но при этом уверенности все равно не чувствовала. Кач читал быстрее, чем кто-либо из ее знакомых, но оторвался от печатных страничек не скоро.

– Мне нравится. Правда, но…

– Но что-то в тексте не так, да? Я знала. Чего-то в нем не хватает, но я не могу…

– В нем не хватает вас, – сказал он. – В нем не хватает вашего видения. Перепишите это от первого лица. Расскажите читателям, кто вы и как вы сюда попали.

– Но не мое дело читать проповеди, – возразила она, – я должна стоять в стороне, чтобы читатель…

– Вы этому научились у Майка Митчелла? Насколько мне известно, Майку никогда не приходилось сидеть под бомбежками… какой сегодня день?

– Понедельник, тридцатое.

– Двадцать три ночи подряд, и не знать, сколько их еще впереди. В ваш первый день здесь вы сказали мне, что вы – человек со стороны. Сказали, что хотите стоять в сторонке и наблюдать.

– Да, но…

– И что? Теперь вы в гуще событий. Блиц в самом разгаре как для вас, так и для нас. И вы вполне можете честно писать о происходящем.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

30 сентября 1940 года

…Не думаю, что смогла бы описать это, не испытав происходящего на собственной шкуре. Просто как дважды два. Страх перед бомбами – вещь вполне реальная, и если в Лондоне есть мужчина или женщина, которые не боятся налетов, то я хотела бы позаимствовать немного их мужества. Меня удивляет их добрый юмор. Удивляет, как жители этого города могут улыбаться и продолжать более или менее вовремя приходить на работу, делать то, что требуется делать, и, хотя время от времени с ними и случаются минуты слабости, находить поводы для шуток, петь и смеяться – этого я пока не смогла понять…

– 7 –

Октябрь 1940

Они уже сворачивали свою летучку, завершающую неделю, когда Кач, не обращаясь ни к кому конкретно, сообщил, что сегодня идет на концерт в Национальную галерею.

– Кто-нибудь хочет со мной? Мэри?

– Иду.

– Найджел? Нелл? Питер? Руби? Ну же. Немного культуры вас не убьет.

Другие пробормотали отговорки, но Руби была заинтригована приглашением.

– А что это за концерт?

– Классической музыки.

– Я…

– Только не говорите мне, что вы из тех людей, кого интересует только современная музыка. Танцевальные оркестры со своими барабанами, саксофонами и скрежещущими кларнетами. Все составляющие ночного кошмара, – проворчал он.

– Вы бы так не говорили, если бы сходили на концерт Бенни Гудмана.

Нелл в другом конце комнаты радостно взвизгнула:

– Ты слышала, как он играет?

– Только раз, примерно год назад. Это было чудесно.

Билет на концерт был таким дорогим – она чуть в обморок не упала: больше двух долларов, но как только мистер Гудман вышел со своим кларнетом, она оказалась на небесах.

– Я настаиваю на том, чтобы вы пошли на концерт, – сказал Кач, обрывая ее воспоминания. – Я уверен, вам он понравится гораздо больше, чем сногсшибательное синкопирование мистера Гудмана.

– Хорошо, – согласилась Руби. – Если настаиваете.

Наверняка она услышит что-то новое, а это не может быть плохо.

– Ну, скажем, без четверти двенадцать. На тот случай, если там будет очередь. Мы можем поесть что-нибудь в кафе галереи.

Они все вернулись к своим столам, своим конкретным занятиям, которые вытеснили из их голов другие заботы, а Руби задумалась над тем, как лучше подать ту историю, над которой она работала: один день сотрудницы Женской волонтерской службы. Найджел предложил ей позвонить «кое-кому» в эту службу и попросить, чтобы связали с подходящим человеком, готовым дать интервью, но Руби соглашалась прибегнуть к этому варианту только в крайнем случае. Прямое обращение в ЖВС будет напрасной тратой времени, поскольку там неизбежно начнутся сомнения официальных лиц – кого выбрать на эту роль. И высока была вероятность, что ей устроят интервью с личностью, в которой столько же жизни, сколько в промокшем картоне.

– Готова?

Она подняла голову и увидела возле своего стола Мэри и Кача.

– Прошу прощения – потеряла счет времени. – Она сунула блокнот в сумочку, сняла с вешалки шляпку и плащ. – Куда, вы говорите, мы направляемся?

– На Трафальгарскую площадь, – ответил Кач. – Концерты проводятся в подвале Национальной галереи.

Они повернули на юг, прошли к Темзе и, как ей показалось, в направлении станции метро «Блэкфрайерс».

– А зачем вообще эти концерты? Я думала, люди слишком заняты для таких вещей.

– За что мы сражаемся, если не за красоту искусства? – пролаял Кач и, словно услышав грубость своего голоса, сконфуженно улыбнулся Руби. – Извините, для меня это как красная тряпка – я имею в виду, слова о том, что мы все, если хотим добиться поражения Гитлера, должны уткнуться носами в главное и не обращать внимания ни на что другое. Я не согласен, поэтому-то я и иду на концерт – чтобы насладиться прекрасной музыкой. Что он может сделать, чтобы остановить меня?

– Он может разбомбить галерею, – заметила Руби.

– Он ее уже бомбил. Им на прошлой неделе пришлось эвакуировать зрителей – кажется, зажигательная бомба свалилась с неба в соседнее помещение. Но шоу не было остановлено. Они просто спустились по лестнице. Победу одержала прекрасная музыка.

– Давайте лучше поговорим о музыке, – сказала Мэри. – Тот последний концерт, на который мы ходили, – это был ужас какой-то.

– Стравинский? Мне понравилось.

– Это не мое, – не соглашалась Мэри. – А вот Баха и Бетховена хоть каждый день могу слушать.

– А люди не жалуются? – спросила Руби. – Они же оба – немецкие композиторы.

– Да, и я наверняка и определенно знаю, что ни один из них не был членом Нацистской партии, – пробормотал Кач, – так что, я думаю, мы можем слушать их музыку с чистой совестью.

– Я не это имела в виду…

– Я знаю, Руби. Я просто сражаюсь с ветряными мельницами. Ну вот – пришли. Метро.

Не успели они спуститься на платформу, как подошел поезд. Хотя в вагонах было полно народа, Кач настоял, чтобы и они втиснулись внутрь. Ничуть не комфортнее, чем в нью-йоркском метро в час пик, подумала Руби, слава богу, что им ехать всего ничего.

– А какая музыка в сегодняшней программе? – спросила она, когда поезд тронулся.

– Понятия не имею, – сказал Кач. – Скорее всего, что-то традиционное. Время от времени они экспериментируют с современной музыкой – например, исполняют Стравинского, на которого жаловалась Мэри, – но современная музыка не очень популярна. Большинству людей подавай что-нибудь проверенное временем.

– Я никогда прежде не слышала настоящего оркестра, – призналась Руби. – Только оркестр мистера Гудмана в тот единственный раз. – Она не стала рассказывать про хрипловатый расстроенный аккордеон, на котором каждое утро во время мессы играла сестра Мэри-Фрэнсис. Тот аккордеон был орудием пытки, а не музыкальным инструментом.

– Сегодня будет не оркестр, – предупредил Кач. – Скорее камерный ансамбль. Не больше десятка музыкантов. Или пианист соло.

– Сначала ты завлекаешь девушку прекрасной музыкой, а потом лишаешь ее иллюзий, говоря, что там будут бренчать на рояле, – сказала Мэри, в шутку надув губы. – Ты уж выбери что-нибудь одно.

– Не обращайте на нее внимания, Руби. Ее интересуют только сандвичи в столовой.

– Да, а почему нет? Они лучше, чем картон с опилками, которые подают в «Старом колоколе».

Руби не знала, как ей поучаствовать в этом разговоре, да и нужно ли ей это делать, поэтому она просто слушала их обмен любезностями – обычное дело среди старых друзей. Может быть, их панибратские отношения были порождением той легкости, того душевного спокойствия, которое ты испытываешь с другим человеком, если знаешь его сто лет, если он видел тебя не в лучших твоих проявлениях, но все же относится к тебе с симпатией. Или, может быть, их отношения были основаны на интимной близости, на романтической любви? Она этого не знала и уж, конечно, не собиралась об этом спрашивать. Но все равно она им завидовала. Немного.

Когда поезд остановился на «Чаринг-Кросс», Кач повел их вверх по лестнице.

– Тут нам лучше пройтись немного, – сказал он, – чем пересаживаться на другую линию и ехать лишнюю остановку.

Они прошли несколько сотен ярдов по Вилльерс-стрит, свернули налево, дойдя до Стрэнда, и тут перед ними открылось огромное пространство площади. Только она была вовсе не пустой, а заполненной статуями, фонтанами и людьми, сотнями людей, большинство из которых, казалось, просто наслаждается великолепным послеполуденным солнцем.

– Это… это что-то, – проговорила она наконец, безуспешно попытавшись найти подходящее прилагательное. – В Нью-Йорке ничего подобного нет.

– А Таймс-сквер? – спросила Мэри.

– Ну, на самом деле это никакая не площадь. Скорее какой-то вытянутый треугольник[7]. И уж красоты там никакой нет. Только куча неоновой рекламы на зданиях.

– Это больше похоже на Пиккадилли-серкус.

– Пожалуй.

Она проезжала по Пиккадилли на автобусе в конце лета еще до начала Блица, и Пиккадилли в самом деле напомнила ей Таймс-сквер.

– Вон там, – сказал Кач, – показывая на юг, – видно очаровательное маленькое убежище, построенное для статуи Карла I – того, которому отрубили голову.

Руби посмотрела и не смогла сдержать смех, потому что статуя стояла под гофрированным металлическим колпаком, напоминающим ветряную мельницу без крыльев.

Она повернулась к центру площади – к самому большому столбу, который когда-либо видела: его основание было защищено деревянными щитами и мешками с песком. Она знала, что это колонна Нельсона, и герой Трафальгара остается на своем высоком месте, бросая вызов бомбардировщикам. Огромные бронзовые львы у основания колонны, каждый размером со слона, тоже не были укрыты.

На площади она увидела несколько маленьких воронок, засыпанных гравием в ожидании ремонта, и несколько зданий с заколоченными досками окнами. Но фонтаны все еще работали, по площади разгуливали голуби, и дух обитателей площади, насколько она могла заметить, не был сломлен.

Когда они подошли к галерее, большому зданию, занимавшему всю северную часть площади, Руби заметила длинную, растущую очередь, извивающуюся змеей на центральной лестнице и уходящую вправо.

– Нам туда никогда не попасть.

– Ну, тут всего-то человек сто, – сказала Мэри. – Попадем, можешь не беспокоиться. И вот тогда-то и пожалеешь.

– Ну-ка, шире шаг, – поторопил их Кач, и они поспешили встать в конец очереди. Вблизи галерея и в самом деле выглядела гигантским сооружением и показалась Руби не меньше музея Метрополитен. Она несколько раз приходила в этот музей, и каждый раз с ощущением, что сколько бы раз она в нем ни побывала, всех хранящихся там сокровищ ей все равно никогда не увидеть.

– Вы говорили, что галерея пуста? – спросила она Кача.

– Да. Сразу после объявления войны…

– Привет!

Какой-то человек подошел к Качу с другой стороны и теперь пожимал ему руку. Выглянув из-за упитанной фигуры главного редактора, Руби с удивлением увидела капитана Беннетта. Он подошел к Мэри, клюнул ее в щеку, а потом встал лицом к лицу с Руби, наклонил голову, чтобы поцеловать в щеку, хотя она протягивала ему руку.

– Привет, Руби. Рад вас видеть снова.

Он был в форме, хотя в его знаках различия что-то изменилось – на воротнике и в погонах, только она плохо разбиралась в таких деталях. Вид у него сегодня был не такой усталый, как в июле, тени под глазами стали менее заметны. И его глаза – она не забыла их цвет. Голубой, темный и сочный, цвет новой пары джинсов, и если существовал какой-то более американский способ описать их, то она его и представить себе не могла.

Она вдруг поймала себя на том, что беззастенчиво таращится на него.

– Вы хорошо выглядите, – сказала она, все еще чувствуя тепло его губ. – Сколько времени прошло с нашей встречи.

– Да. Прошу прощения. Меня с лета в городе не было.

Она с удовольствием вспоминала их совместный ужин и была немного разочарована, когда он после этого пропал. Забавно, как она не позволяла себе задумываться о его исчезновении до самого этого момента, когда снова увидела его здесь, на площади, в солнечный день.

Глупо было, что такая мелочь беспокоила ее. Она никогда не принадлежала к той категории девиц, кто будет дуться из-за всякой ерунды как мышь на крупу, когда и без того есть чем заняться. Жизнь полна гораздо более важных событий, чем ужины с красивым британским капитаном.

– Рад, что ты сумел вырваться, – сказал Кач. – Работы – передохнуть некогда?

– Не так чтобы уж совсем некогда, – любезно ответил он. – Я теперь работаю в Межведомственном исследовательском бюро, – объяснил он Руби. – И никто вроде бы не возражал, когда я сказал, что сегодня устрою себе долгую передышку на ленч. Это говорит, что я занимаю важное место в круговороте вещей в природе.

Они подошли к дверям, и возникла небольшая неловкость, когда она попыталась заплатить за свой билет и программку, но ее попытка не была оценена по достоинству Качем, который заплатил за всех четверых.

– Это меньшее, что я могу сделать, – сказал он, – поскольку шантажом заставил вас прийти сюда.

– По крайней мере, ленчем я вас могу угостить? – спросила Руби.

– Не можете, – отрезал он, правда, смягчив свои слова улыбкой.

Столовую, в которой работали одни волонтеры, организовали в пустой верхней галерее на самом верху. Там стояли длинные столы, заставленные подносами с готовыми сандвичами и кусочками кекса, а в другом конце громоздились полные чайники и кофейники.

– Сливочный сыр с финиками, ветчина с чатни, сыр с чатни, сосиска в тесте, – отбарабанила волонтерша, вышедшая им навстречу.

– Ветчина с чатни, – заказала Руби и получила сандвич, который выглядел, как и обещала Мэри, гораздо более аппетитно, чем те, что они ели на работе.

– «Вокзальные пирожные» – дальше, чай и кофе тоже. Кассир в конце. Следующий, пожалуйста.

«Вокзальное пирожное» при близком рассмотрении оказалось бисквитом, в который воткнули кусочки сухофруктов.

– Сушеная слива, милая, – сказала волонтерша, подававшая ломтики. – Сейчас вишню в сахаре днем с огнем не найти. Чай или кофе?

– Нет, спасибо. Меня устроит и одно пирожное.

Руби научилась с подозрением относиться к тому, что в Лондоне называли «кофе», поскольку «кофе» неизменно оказывался горячей водой, в которой были разведены несколько капель кофейного экстракта с запахом меди.

– Всем есть, – скомандовал Кач. – До начала концерта пятнадцать минут, а стоять мне бы не хотелось.

Проглотив сандвичи и пирожные, они влились в поток, направлявшийся в подвал с большим залом, но низкими потолками. В дальнем конце зала на сцене стоял великолепный рояль.

– Интересно, как они втащили сюда рояль, – прошептала Руби в ухо Мэри, когда они заняли места где-то между сценой и выходом.

– Хороший вопрос. Я думаю, осторожно.

Она оказалась в кресле между Мэри и капитаном Беннеттом, по другую сторону от Мэри уселся Кач.

– Вам хорошо видно с вашего места? – спросил капитан. – Если хотите, можем поменяться.

– Спасибо, мне хорошо видно.

– Когда тут начались концерты в прошлом году, их давали наверху – не помню, как называется этот зал. Как бы то ни было, но музыканты там сидят под громадным стеклянным куполом. Смотрится прекрасно, но сидеть там во время воздушного налета – не самое мудрое решение. Никто не хочет видеть Миру Гесс, нанизанную на осколок стекла.

– Мира Гесс? – переспросила Руби. – Она одна из музыкантов?

– Да, и это ей пришла в голову мысль давать тут концерты. Примечательная личность. Если нам повезет, она сегодня тоже будет играть. – Он вытащил из нагрудного кармана программку, теперь довольно помятую. – К сожалению, сегодня ее не будет. Ничего не знаю насчет других музыкантов, хотя обычно тут прекрасные исполнители. Мне нравится их сегодняшний выбор музыки.

– Вот как, – сказала Руби, не желая признавать, что она знает о классической музыке, вероятно, не больше, чем он знает о бейсболе.

– Они начинают с сонаты Моцарта для скрипки и фортепьяно ля-мажор, потом небольшой перерыв, потом соната Элгара для скрипки ми-минор. Величайший из современных композиторов. Прекрасная вещь, хотя я предпочитаю его концерт для виолончели.

– Похоже, вы неплохо разбираетесь в классической музыке.

– Моя мать была музыкантом. Пианисткой. Хотя профессионально она никогда не выступала. Но была больше, чем заядлым дилетантом.

– Она и вас заставила учиться?

– Да, хотя я тот еще был ученик. Предпочитал по деревьям лазать или бить окна в консерватории мячиком для крикета. Теперь я ей благодарен, что она проявила настойчивость.

Аплодисменты известили о появлении музыкантов – двое мужчин в форме поклонились, а потом взялись за инструменты. Скрипач встал в одиночестве в центре сцены, а к пианисту сбоку подсела молодая женщина.

– Чтобы страницы переворачивать, – прошептал ей капитан Беннетт.

Тишина… а потом музыка, возвышенная музыка, заполнившая ее мысли, ее чувства, затмила все, остались только чарующие грустные звуки скрипки и отточенное изящество рояля. Музыка оказывала на нее гипнотическое действие, и Руби даже наклонилась вперед, впитывая эти звуки. Классическая музыка, которую она слышала по радио, казалась ей скучной и тяжелой, но сейчас музыка звучала волшебно. Озвученный солнечный свет. Соната закончилась финальным звуковым росчерком, и музыка так захватила Руби, что она чуть не подпрыгнула, когда зал разразился аплодисментами. Она взглянула на часы – поняла, что прошло почти полчаса. А ей казалось – считаные минуты.

– Вам понравилось? – тихо спросил капитан Беннетт.

– Очень. Я и понятия не имела…

– Прекрасная музыка. И, к сожалению, редко исполняется.

– Но ведь это еще не все, да?

– Да. Они вернутся через минуту – будет еще Элгар. Он ничуть не похож на Моцарта, но я думаю, вам понравится не меньше. А может, даже и больше.

Соната Элгара и в самом деле была другой, такой прочувствованной, такой романтичной, что у Руби от удовольствия перехватывало дыхание, по телу пробегала дрожь, а голова кружилась. Музыканты начали убирать смычки, а она удивленно посмотрела на капитана Беннетта.

– Я знал, что вам понравится, – сказал он.

– Вы говорите, что этот композитор – англичанин?

– Был. Он умер пять или шесть лет назад. А почему вы спрашиваете?

– Не знаю. Только потому, что это самая неанглийская вещь, какую я слышала.

– Почему? Потому что она такая страстная? – спросил он, и хотя попытался напустить серьезность на лицо, но не смог сдержать улыбки.

– Наверное, – ответила она, подавляя смешок.

– Хм-м. Я бы сказал, вам следует получше узнать нас. Ну – нам пора.

Они вышли на улицу, и, поскольку сотни людей из подвала выбирались довольно медленно, Мэри и Кача пришлось подождать.

– Мы с Мэри возвращаемся в офис, – сказал Кач. – А вам, Руби, нужно домой. Вам не имеет смысла возвращаться в офис, поскольку я через час все равно отправил бы вас домой.

– Я пойду с вами, – предложил ей капитан Беннетт. – Живу неподалеку от «Манчестера».

– И вам не нужно возвращаться на работу? Сейчас только половина третьего.

– У нас нет строгого расписания. Никто не будет возражать.

«Даже банкиры работают дольше», – подумала Руби, но кто она такая, чтобы спорить. Они простились с Качем и Мэри и пошли на север по Чаринг-Кросс предположительно к ближайшему метро.

– Я подумал, что нам лучше по линии Пиккадилли добраться до Кингс-Кросс, – сказал он несколько минут спустя. – А там можно пересесть на поезд до Алдерсгейта. Если только у вас нет других планов.

– Нет, только домой. Мне еще нужно много чего прочесть.

Им удалось втиснуться в прибывший поезд, и хотя Руби было довольно неловко стоять всего в нескольких дюймах от человека, которого она едва знала, ее не особенно прельщала мысль придвигаться к окружавшим ее со всех сторон людям, которых она не знала совсем.

– Извините, что я вот так пропал. – Она некоторое время, пока он не произнес этих слов, старалась не смотреть ему в глаза, а теперь подняла на него взгляд и с удивлением увидела, как искренне он на нее смотрит. – Меня не было несколько месяцев. Вернулся только на прошлой неделе.

– Понимаю, – сказала она, думая о том, где он мог быть и чем заниматься, но если бы он хотел, чтобы она знала, то наверняка рассказал бы.

– Но я все это время был на связи с Качем. Он сказал, что главред «Америкен» дал вам колонку.

– Да. Они назвали ее «Письма из Лондона».

– И вам нравится писать ваши письма? Думаю, вы не испытываете особых трудностей в поисках героев, о которых пишете.

– Никаких. Случаются недели, когда я не знаю, с чего начать… столько всего хочется сказать. Обычно я описываю то, что пережила лично. Ночи в бомбоубежище, утро после налета. Разговоры с людьми, так или иначе пострадавшими. Всякое такое.

– Качу определенно нравится то, что вы делаете. Как ваши колонки, так и статьи, которые вы пишете для «ПУ».

– Правда? – А потом, хотя с ее стороны было глупо задавать такой вопрос: – И что он вам сказал?

– Помимо всего прочего – что вы умеете сделать свой рассказ трогательным, при этом не манипулируя читателем. И никогда не срезаете углы, как бы вас ни гнали поскорее закончить.

– Это… очень мило с его стороны, – пробормотала она. – Я рада, что Кач мной доволен.

– Его вы, значит, называете Кач, а я для вас капитан Беннетт?

Он, кажется, твердо намерился смутить ее. Какая ему разница, как она его называет?

– Вас, кажется, Чарльз зовут?

Он тихонько застонал, скорчил шутливую гримасу.

– Да, но я терпеть не могу это имя. Моя мамаша по какой-то причине решила назвать меня Чарльз Стюарт, такое вот двойное имя. В честь Красавчика принца Чарли[8]. Хотя этот тип был упрямым олухом.

– И как вы хотите, чтобы я вас называла? Чарли? Чак? Чаз?

– Ха! Нет. Беннетт годится. Просто Беннетт.

– Хорошо. Пусть будет так, Беннетт.

Это почему-то показалось ей еще большей дерзостью, чем обращение «Кач» к главному редактору.

– Ну? Видите? И совсем нетрудно.

Поезд прибыл на «Кингс-Кросс», и им понадобилось какое-то время, чтобы перейти с одной платформы на другую, поскольку люди уже начали столбить места в ожидании вечерних налетов. Руби поблагодарила – и уже не в первый раз – свою счастливую звезду, что у нее каждую ночь есть безопасное и удобное место, где она может укрыться.

Платформа на линии Пиккадилли уже была переполнена, и им пришлось пропустить два поезда, пока не пришел третий, не набитый под завязку.

– Так вы сказали, что недавно начали… – заговорила она, но резко замолчала, когда он нахмурился и покачал головой.

– Извините – не здесь. Слишком много народа.

И только когда они вышли из поезда и поднимались по ступенькам станции «Алдерсгейт», он наклонил к ней голову и начал говорить, щекоча ее ухо:

– Извините. Дело в том, что мне вообще запрещено говорить о моей работе. Я понимаю, может показаться, что я проявляю чрезмерную осторожность.

– Ничуть. Нельзя разбалтывать тайны. По крайней мере, об этом говорят плакаты в метро. Но я поняла, что работа, которой вы заняты, интересная.

– То так, то сяк. По большей части все довольно скучно. Я думал, такое невозможно, но иногда она даже скучнее работы барристера.

– А я считала, что работа юриста – я имею в виду барристера – по-настоящему интересна. Присутствовать в суде, стоять перед судьей. Каждый день решать жизненно важные вопросы.

– Это не мой случай. Я специализировался на международных законах. Торговые отношения и договоры.

– Значит, вы по работе не скучаете?

– Иногда. Сильно скучаю по моим коллегам. А вот по чему я ничуть не скучаю, так это по треклятому парику.

– Что? Парику?

– В Британии судьи и барристеры в суде носят парики. Завитые парики. Вообразите себе такую штуку, какую носил ваш Джордж Вашингтон. Их делают из конского волоса, а потому вся голова зудит ужасно.

– И где же ваш парик теперь? – спросила она, поддразнивая его. – На дне Темзы?

– Ах, какая заманчивая мысль. Нет, пока, на время войны, убран в шкаф вместе с мантией. Одному богу известно, когда они снова увидят свет дня.

Она вдруг поняла, что они уже несколько минут стоят перед «Манчестером». Может быть, он собирается пригласить ее на обед?

Его следующие слова пресекли эту мысль на корню.

– Мне, пожалуй, пора – у меня еще встреча сегодня вечером. Иначе я бы пригласил вас перекусить.

– Что делать. А я попытаюсь поработать до первой сирены. Не могу поверить, что сегодня еще ни разу ее не слышала. Может быть…

– Нет, снаряды прилетят. Не сомневайтесь. Обещайте мне, что непременно спуститесь в убежище. Люди погибают, потому что устали и остаются в кровати, когда начинают выть сирены. Даже если снаряд не попадет в отель, его осколки всегда могут залететь в окно и разорвать человека на части.

– Не волнуйтесь, – заверила она его. – Я всегда спускаюсь в подвал.

– Хорошо. Ну что ж, тогда всего хорошего.

– Всего хорошего, Беннетт. Спасибо, что проводили.

Он развернулся, перешел на другую сторону улицы и вскоре исчез в метро. И только когда он исчез из вида, она побрела в отель, в свою тихую уютную комнату, чтобы читать и работать, пока не раздастся вечерний вой сирен.

– 8 –

Ноябрь 1940

Они могли бы сесть в поезд на север, но станция в Ковентри все еще ремонтировалась после налетов неделю назад. И поэтому Мэри позвонила какому-то другу своего друга, который в свою очередь знал одного автовладельца, готового одолжить им машину.

Они договорились встретиться у станции метро «Тоттенхам-Корт-роуд» неподалеку от квартиры Мэри. Руби пришла ровно в девять часов, но ее коллега появилась только через полчаса – выехала из-за угла на маленьком бойком «Беби Остине».

Когда они вырвались из лабиринта лондонских улиц на главную дорогу, ведущую на север, Руби чуть не выворачивало наизнанку. Мэри не только неслась с сумасшедшей скоростью и с помощью клаксона общалась с другими водителями, она еще и курила одну сигарету за другой, объясняя это тем, что всегда нервничает за рулем.

– Нет, тебе непременно нужно научиться водить машину, – заметила Мэри. – Для женщины это важно. Дает тебе свободу.

– Я с тобой согласна, но в Нью-Йорке никто не ездит, кроме таксистов. Мне казалось, что учиться водить не имеет никакого смысла.

А еще она не могла себе представить обстоятельства, в которых сможет себе позволить купить такую дорогущую вещь, как машина, но этот вопрос сегодня не подлежал обсуждению.

– И тебе никогда не хотелось уехать за город? Подышать свежим воздухом? – спросила ее подруга, выдыхая облако удушающего дыма.

Руби опустила стекло на несколько дюймов, потом ответила:

– Для прогулок есть Центральный парк. Вот где много зелени и свежего воздуха. Но дело в другом. Ты ведь говорила, что тебе не нравится за городом. Поэтому ты и уехала из Шотландии.

– Жить мне там не нравится, но я не против приезжать туда время от времени.

Руби, впервые после того, как села в машину, посмотрела на свои наручные часы. На той скорости, с которой они едут, подумала она, до Ковентри они доберутся к полудню. Тогда у них останется время, чтобы посетить собор, вернее, то, что от него осталось, а потом побывать на первых массовых похоронах, организованных государством. В ночь на четырнадцатое было убито около пятисот человек, и сегодня, неделю спустя, среди развалин все еще находили тела убитых.

Потом они посетят службу, вернее, постоят на почтительном расстоянии, пытаясь ощутить настроение людей, не вторгаясь в их скорбь. На этом настоял Кач, который накричал на Найджела, когда заместитель главного редактора давал Руби задание поговорить с несколькими людьми на похоронах.

– Нет, нет и еще раз нет, ради всего святого – ты хочешь, чтобы она донимала людей, которые пришли похоронить своих близких? Ты в своем уме, Найджел? Нет! – Отмахнувшись от невнятных возражений Найджела, он сказал Руби: – Если кто-то захочет высказаться – выслушай, но ни к кому не подходи ни до, ни после похорон. Даже если все остальные журналисты будут опрашивать всех и каждого.

– Поняла.

– Фотографии собора и города в руинах – вот основа вашей статьи. Вот для чего вы туда едете. Через несколько месяцев, может быть, будет иметь смысл съездить туда снова, но сейчас – нет.

Вооруженная дорожными картами мистера Данливи, Руби в этой поездке на север взяла на себя роль штурмана, причем справлялась с ней легко, что было чудом, поскольку ехали они по незнакомой местности и без всяких дорожных знаков. А когда они подъехали к окраине Ковентри, ошибиться уже было невозможно: чем ближе они подъезжали, тем больше следов бомбежки попадалось им на глаза, и то, что им только предстояло увидеть, уже начинало давить на них тяжелым грузом.

По указанию Руби Мэри свернула с Лондонской дороги на древние средневековые улицы к югу от собора. По обе стороны улицы стояли выгоревшие стены магазинов и домов – безмолвные свидетели пожара, уничтожившего город. Но Мэри, проехав несколько ярдов по улице, остановила машину и выключила зажигание.

– Если поеду дальше, проколю покрышку, и одному богу известно, где я смогу найти замену. Отсюда мы пойдем на своих двоих.

Улица, и без того узкая, была завалена мусором и обломками, хотя кто-то проложил по центру нечто наподобие прохода. От большинства зданий, мимо которых они проходили, остались руины, лишь у немногих были выбиты только окна, и эти немногие здания казались одинокими деревьями на поле боя. Руби и Мэри продвигались вперед с черепашьей скоростью, и только дойдя до конца улицы, увидели полицейского на противоположном углу.

Руби, понимая, что, если его не удастся уговорить, то на сегодняшней работе придется поставить точку, решила его обаять. Она напустила на себя дружелюбный, но серьезный вид – за последние месяцы она хорошо освоила этот прием – и прошла последние несколько ярдов, разделявшие их.

– Доброе утро, констебль, – сказала она, надеясь, что с божьей помощью не перепутала его знаки различия. – Мы из журнала «Пикчер Уикли». – Она уже держала наготове свою пресс-карту, которую и протянула ему. – Если это не составит для вас большого труда, мы надеялись подойти к собору немного поближе. Но, конечно, только с вашего разрешения.

Он проверил ее пресс-карту, потом пресс-карту Мэри, хмуря все это время лоб.

– Ну, идемте со мной, – сказал он наконец. – Только осторожнее, под ноги смотрите.

Они пошли за ним по улице, продвигаясь тем медленнее, чем выше поднимались груды обломков. Руби поморщилась, когда что-то зацепило ее чулки и она услышала треск рвущейся материи, а потом еще раз. Она опустила глаза, увидела тонкую струйку крови у себя на ноге. Видимо, она порезалась о битое стекло.

– Вы из Лондона, да?

– Нет, я американка – думаю, по мне это очевидно. А Мэри вот шотландка, – печально ответила Руби, расстроенная из-за испорченных чулок. – Но мы теперь обе живем в Лондоне.

– Хм-м, – сказал констебль, а потом, когда они прошли еще несколько ярдов: – Наверно, и вам досталось.

– Ну, не так, как вам. Это ужасно. Вы были на службе на прошлой неделе?

– Нет. Вероятно, только по этой причине и жив остался. В участок, где я служу, попала бомба.

Уточнять он не стал, а она поняла, что уточняющих вопросов лучше не задавать.

– И когда началась бомбардировка?

– Около семи вечера. Зажигательные бомбы сыпались, как град. Собор загорелся около часа спустя. А уж как старались его погасить! Но какой у них был на это шанс? Свинец в крыше просто расплавился.

Труп собора – а как еще она могла назвать это? – возвышался перед ними. Они приблизились осторожно, не произнося ни слова, потому что руины, казалось, стали местом паломничества. Каменная кладка покрылась сажей, изящные оконные проемы перекосились или обрушились, витражи, изготовленные сотни лет назад, погибли. Это было надругательство чистой воды.

Они обошли собор по периметру, Мэри снимала фотографию за фотографией. Наконец они оказались в пространстве, затененном сохранившейся башней, где наружная стена огромной церкви обрушилась полностью.

– Туда я вас не могу впустить. У нас и так куча дел – не хватало еще вас двоих спасать, – мрачно сообщил им констебль.

– Конечно, – сказала Руби. – Мы посмотрим отсюда.

И она осталась на месте, смотрела и пыталась понять, что видят ее глаза. Собор остался без крыши и был полностью открыт небесам, потому что остатки его крыши обрушились, образовав гору обломков, и теперь все внутреннее убранство, все сокровища, которые находились в соборе, лежали в руинах. Она видела перед собой здание, которое простояло около семи веков, которое хранило в себе все, что воплощала собой их история.

– Несколько дней назад здесь побывал король, – тихо проговорил констебль. – Стоял на том самом месте, где теперь стоите вы. И на лице у него было такое же выражение, как сейчас у вас.

– Вы говорили с ним?

– Нет, его окружали мэр и всякие такие люди. Но он прошел рядом со мной, вот как вы сейчас. Никогда не думал, что своими глазами увижу короля.

Он кивнул, фиксируя свои слова в ее памяти.

– Дело в том, что… – начал он.

– Да?

– То, что случилось с собором, ужасно. Те, кто стоял здесь, смотрел на него, согласятся с этим. Но в ту ночь погибло пятьсот человек, а может, и больше, сотни потеряли свои дома. Кажется, все готовы говорить об одном только соборе. Но я бы сказал, что смерть всех этих людей еще хуже. Я что хочу сказать: церковь мы сможем восстановить. Но мертвого к жизни не вернешь, ведь верно?

– Я буду о них говорить. Я имею в виду, о людях. Я напишу о них в моей статье.

Он кивнул, с трудом проглотил слюну, а потом, отвернувшись, провел рукой по лицу.

– Нам нужно на похороны, – сказала Мэри мягким и необычно робким голосом. – Это на кладбище, мимо которого мы проходили на пути сюда?

– Да, на Лондон-роуд. Назад по тому пути, которым вы пришли.

– Могу я узнать ваше имя? – спросила Руби констебля.

– Джон Стивенс.

– А могу я процитировать ваши слова, констебль Стивенс? Ваши слова о людях, которые погибли, – об этом. Все, что мы публикуем, должно получать одобрение в Министерстве информации, – добавила она, чувствуя его неуверенность.

– Ну, ладно тогда, – сказал он после долгой паузы. – Я это сказал. Зачем же теперь отказываться?

Они поблагодарили его, пожали ему руку, и на пути к машине Руби снова и снова повторяла про себя его слова – не хотела забыть или как-то переиначить. Как только они сели в машину и Мэри развернулась, чтобы ехать на кладбище, Руби вытащила свой блокнот и записала слова полицейского. Фотографии Мэри станут хребтом статьи, а слова констебля – ее живым сердцем.

Найти место похорон не составляло труда – они просто следовали за потоком людей в черном, идущих вдоль дороги. Мэри припарковала машину прямо за воротами кладбища, встав в один ряд с десятком других машин, остальную часть пути к месту похорон они прошли пешком.

Увидев камеру в руках Мэри, один из полицейских направил их на площадку, где собрались другие журналисты. Некоторых Руби знала в лицо – встречала их на брифингах Министерства информации. Они кивнули друг другу, но не стали вступать в разговор.

Они стояли на расстоянии в несколько ярдов от могил – четырех уходящих в бесконечную даль траншей, параллельных друг другу и такой же глубины, что и ширины. Государство санкционировало эти массовые похороны – массовое погребение, если уж говорить беспощадно честно – в качестве меры против распространения болезней, но еще и для того, чтобы избавить людей от расходов на похороны их близких. Негласный факт обезображивания погибших пожаром до неузнаваемости тоже при принятии решения наверняка был учтен.

Высокие должностные лица заняли свои места, когда подъехала колонна грузовиков с простыми, укрытыми брезентом гробами. Один за другим гробы стали опускать в траншеи. После ста пятидесяти Руби прекратила счет.

Епископ Ковентри, облаченный в великолепные церковные одеяния, произнес несколько слов, которые унес ветер. Потом другой церковнослужитель прочел двадцать третий псалом[9]. Ни музыки, ни гимнов. Только отдаленное урчание в высоте: два истребителя, словно зоркие орлы, описывали над ними круги. «Чтобы фрицы не разбомбили похороны», – прошептал кто-то.

Когда служба закончилась, скорбящие стали подходить к траншеям: молча устанавливали венки на кромке или бросали одинокий цветочек – чаще всего бумажный – на грубую, ничем не украшенную поверхность внизу. Вскоре могилы были засыпаны последними дарами.

Руби согласилась, что запрет Кача интервьюировать скорбящих был обоснован. Многие из них, судя по их виду, все еще находились в состоянии шока, кто-то был весь перебинтован, кто-то пришел на костылях. Она, как и другие журналисты, во время церемонии встала позади всех, и только когда скорбящие рассеялись, отправилась на поиски подруги.

– Пора нам возвращаться, – сказала Мэри. – Мне не нравится идея прокладывать себе путь по Лондону во время затемнения.

Они остановились у придорожного кафе у Дэвентри, пообедали жирными сосисками, запеченными в булочках, и выпили терпкого чая.

– Я вот думаю…

– Ой, не надо, – пробормотала Мэри.

– Ты уж сначала выслушай вопрос. Почему ты не носишь с собой сумку со всякими фотографическими штуками? У тебя всегда одна только камера. А где твои съемные объективы и прочие ценности?

– Я этим не пользуюсь. Если уж говорить чистосердечно, я не ахти какой фотограф.

Руби закатила глаза.

– Возражаю. Не забывай – я ведь видела твои фотографии.

– Спасибо. Я имела в виду, что я плохо разбираюсь в фотографии, в ее технической стороне, пожалуй, так нужно сказать. Я знаю, как работает моя камера, и я могу заставить ее делать практически все, что мне требуется, но по части всяких вспышек, объективов и прочих штук я полный профан. И вообще, в чем смысл телеобъектива? Мне нужно находиться рядом с человеком, чтобы его сфотографировать.

– Достаточно близко, чтобы увидеть белки его глаз?[10] – сказала Руби, рассмеявшись.

– Да, что-то в этом роде. – С этими словами Мэри взяла камеру со стола и сделала три снимка Руби – щелк, щелк, щелк. – Это тебе. Чтобы было что отправить домой.

– Спасибо. Любезно с твоей стороны. Вот только дома-то никого и нет, – сказала Руби, устремив взгляд на трещинку в носике чайника. – У меня больше нет семьи.

– А друзья? Ты вроде из таких девчонок, у которых друзей без счета. – Мэри говорила мягким голосом. Осторожно.

Руби покачала головой:

– Не совсем так. Те люди, которых я знала в Нью-Йорке, были так – приятелями, но не больше. Не… настоящими. – Она замолчала, с опозданием поняв, что повторяется.

– Ну, зато здесь у тебя есть друзья, – сказала Мэри. – Посмотри-ка на меня на секунду, посмотри – я не укушу. Вот так. А теперь послушай меня: у тебя есть друзья здесь, в Англии. Есть. И ты не должна это забывать. Ты меня слышишь?

– Да, Мэри, – ответила Руби, а потом ей пришлось отвернуться. Иначе она могла бы расплакаться – впервые на памяти человечества.

– Ну а теперь приканчивай это жалкое изделие, которое выдают за сосиску в тесте, и в путь.

Когда они проехали Уатфорд, Мэри резко свернула на обочину.

– У нас пустая покрышка?

– Что у нас? А, прокол. Нет. Бензин почти на исходе. Нужно долить. – Мэри вышла, наклонила свое сиденье вперед и вытащила из-под него металлическую канистру. – Надеюсь, этого хватит, чтобы доехать до дома.

– А разве не опасно ездить с канистрой бензина? А если попадешь в аварию?

– Не было выбора, – сказала Мэри, наливая топливо в бензобак «Остина». – Это не моя машина, у меня нет карточек на бензин. Пришлось купить у приятеля. О, черт, все руки облила. Если Найджел будет упрямиться – не станет возмещать мне расходы на бензин, я сделаю так, что он об этом пожалеет. Сама увидишь.

Они вернулись в машину, Мэри, продолжая жаловаться на запах бензина от рук, завела машину, и они снова тронулись в путь. Они обе были голодными и недовольными, когда добрались до Центрального Лондона. Мэри ехала вниз по Шут-Ап-Хилл, а на улицах быстро смеркалось.

– Высади меня у ближайшего метро, – предложила Руби. – Тебе нужно еще машину вернуть на место до захода солнца.

– Ты не обидишься?

– Ни в коем разе, – ответила Руби. – Смотри – мы выезжаем на Эдвард-роуд. Высади меня здесь. До завтра?

– До завтра – да. Но имей в виду – не с первыми лучами солнца, мне нужно будет отлежаться после такого дня.

На следующее утра Руби с утра погрузилась в работу. В какой-то момент она подняла глаза и увидела календарь на стене. Почему же это не пришло ей в голову раньше?

– Представить не могу, как я могла об этом забыть, – пробормотала она себе под нос.

– Забыть о чем? – спросила Нелл.

– День благодарения. Сегодня.

– Ваш американский праздник? Тот день, когда вы благодарите Всемогущего за освобождение от матери Англии?

– Ха-ха. Нет, Питер, это скорее про пилигримов и их трапезы после первого урожая. Так нам, по крайней мере, в школе говорили.

– И что вы делаете в этот день? Ходите в церковь?

– Большинство просто сытно обедают. Жареной индейкой, картошкой и тыквенным пирогом. В Нью-Йорке еще и парад устраивают, с огромными воздушными шарами, телегами, иногда по улице даже звезды кино идут, а на последней телеге едет Санта-Клаус.

– Тыквенный пирог? Министерство продовольствия, что ли, такое выдумало? – заметила Нелл, сморщив нос.

– Похоже, так и есть. Там ужасно много крема и сахара. Так я, по крайней мере, думаю. Сама я этот пирог никогда не пекла.

– И ты собираешься праздновать? – спросил Питер.

– Не знаю. Я не чувствую, что должна быть за что-то благодарной. Не в этом году, – сказала Руби, чувствуя, как на нее вдруг накатила тоска по дому.

– Но ты же жива, да? – дружелюбно заметила Нелл. – Много других согласились бы оказаться на твоем месте.

– Я знаю. Ты права, я знаю.

– Конечно, я права. Так что давай-ка отпразднуем твой странный американский праздник подобием ленча внизу.

Той ночью, свернувшись калачиком на кушетке в подвале отеля в ожидании сигнала отбоя, Руби позволила себе мысленно перенестись в Нью-Йорк. В прошлом году она гуляла сама по себе, смотрела парад Мейси[11], а потом вернулась домой и съела традиционный обед вместе с другими постояльцами. И сегодняшний день прошел хорошо, правда, порой она чувствовала себя одиноко.

Она прожила в Англии уже пять месяцев и за все это время не написала никому в Нью-Йорке, а никто из ее знакомых не попытался ее найти. Она, сама того не ожидая, обрела дом в Англии. Впрочем, думала она, этот дом не навсегда, потому что война когда-нибудь кончится, и она вернется.

Вернется в Америку, но не домой. Потому что дом она нашла здесь, в этом побитом и упрямо прекрасном городе, на который ночь за ночью обрушиваются с небес смерть и разрушение. Здесь было единственное место в мире, которому Руби принадлежала по-настоящему. И одно это, решила она, было достаточной причиной благодарить судьбу.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

26 ноября 1940 года

…Фундамент Ковентрийского собора был заложен в четырнадцатом веке, грубо говоря, за два столетия до того, как Христофор Колумб ступил на землю Нового Света, за четыре с половиной века до того, как Америка завоевала свободу, и почти за шесть веков до построения Эмпайр-Стейт-Билдинг – самого высокого здания в мире. Но в конце 1940 года мир увидел руины собора…

– 9 –

Декабрь 1940

Десять дней спустя Руби и Мэри снова отправились на север. На этот раз поездом. Пунктом их назначения был Ливерпуль, а целью – статья о катастрофе на Дернинг-роуд[12], случившейся два дня назад.

В Ливерпуле им должен был помочь Джон Эллис, давний редактор «Ливерпуль Геральд».

– Он дал мне мою первую работу, – сказал Кач. – Нанял меня, только что из университета, хотя я был идиотом, как на меня ни посмотри. Я бы за него по битому стеклу прошел, так что ведите себя наилучшим образом.

Мистер Эллис ждал их в полдень, под дождем, на ливерпульской станции «Лайм-стрит». Ему было немногим за пятьдесят, очки с толстыми стеклами не могли скрыть его любознательные глаза, его давно не стриженные волосы были тронуты сединой. А еще он был измотан до крайности, и Руби чувствовала себя виноватой за то, что он проведет день, показывая им город, тогда как ему явно требуется отдохнуть.

– Доброе утро, мисс Бьюканен. Рад видеть вас снова.

– И я рада, мистер Эллис. Это моя коллега Руби Саттон.

– Ах да. Репортер из Америки. Кач пел вам дифирамбы в своем последнем письме. Так мы идем? Мой водитель ждет нас на улице.

Ездил он на старомодном автомобиле с закрытым кузовом, раза в два больше, чем «Беби Остин», который Мэри позаимствовала для поездки в Ковентри, и достаточно широким, чтобы всем троим хватило места.

– Думаю, мы можем начать здесь, с центра, – сказал мистер Эллис, когда они тронулись. – Чтобы вы получили представление о том, какие потери понес город. Мы, конечно, можем съездить в порт, но я сомневаюсь, что Министерство информации позволит вам опубликовать какие-либо описания или фотографии, а у вас и так здесь всего несколько часов.

Казалось, центральные улицы Ливерпуля мало чем отличались от лондонских, по крайней мере на непросвещенный взгляд Руби. Здания, мимо которых они проезжали, были построены в самых разных стилях, и люди, заходившие в магазин, были одеты примерно так же, как лондонцы. Здесь даже и магазины были те же: «Бутс», «Вулворт», «У. Х. Смит» и немало Лионских чайных.

День стоял теплый для начала зимы, и время от времени до них через приоткрытые окна доносились обрывки разговоров. Даже для ушей Руби местный акцент показался пугающе отчетливым, и она вспомнила свой приезд в Англию в июле, когда она в первый раз услышала эти выразительные, почти музыкальные интонации. Так говорили билетный кассир на вокзале и кондуктор в поезде, и ей приходилось просить их повторить свои слова несколько раз, прежде чем она могла их понять. Казалось, это было в другой жизни.

Они кружили по центральной части города, мистер Эллис показывал им значимые здания, мимо которых они проезжали, и многие из этих громадных сооружений в классическом стиле своим величием напомнили Руби здание Капитолия. Хотя ей не доводилось видеть его воочию – южнее Нью-Джерси на юг она не заезжала.

– Какие-нибудь достопримечательности разрушены? – спросила она.

– Пока еще нет. Сильно повреждена часть порта, но такие здания, как Сент-Джорджс-Холл и Таможня, не пострадали. Церкви тоже в порядке.

– Вы имеете в виду по сравнению с Лондоном?

– По сравнению с Лондоном нас почти и не тронули. В сентябре были налеты время от времени, безо всякой системы, насколько я понимаю. То же самое было и в октябре. Ущерб – да, есть. Но ничего похожего на то, что видел Ист-Энд.

– А потери?

– Небольшие, если сравнивать с числом погибших в Лондоне, но все равно ужасны. В прошлом месяце бомба на Чэпман-стрит, кажется, убила всю семью – несколько поколений. А несколько дней спустя в том же квартале погибли десять детей. Десять. Я…

– Да? – вставила Руби, чувствуя, что пауза затягивается.

– Нелепо пытаться выразить такие вещи в цифрах. Даже глупо. Но катастрофа на Дернинг-роуд – это поворотный момент, лучше выражения не подобрать. Мы ощутили вкус всего самого ужасного, что эта война может нам принести. Боже мой, как же он горек.

Некоторое время они ехали молча, тишина нарушалась только редкими указаниями мистера Эллиса водителю.

– А где Дернинг-роуд? – спросила она.

– На Эдж-Хилл – это на восток отсюда. Типичный рабочий квартал. Небольшой. В таких местах все друг друга знают.

– И что там случилось?

Она знала самую суть: бомба попала в убежище, много людей погибло в этом, как выражалось Министерство информации на официальных брифингах, «инциденте». Словно такой бескровный термин мог надлежащим образом передать масштаб трагедии, случившейся с жителями Дернинг-роуд.

– Там находилась школа. Точнее, профессиональное училище. Люди набились в бомбоубежище. В котельной разместилось человек триста. Я думаю, они решили, что там безопаснее – железобетонный потолок. Но попадание было прямым, и здание всей своей тяжестью обрушилось на подвал. На людей в убежище. Те, кого не убили железобетонные балки, кирпичи и все остальное, погибли, сварившись в хлынувшем на них кипятке из котла. А потом еще загорелся газ из труб.

– Вы сейчас имеете представление о том, сколько людей погибло?

– Последнее, что я слышал – не меньше ста пятидесяти человек. Многие из тех, кто выжил, получили сильные ожоги, так что потери еще будут расти.

Они свернули с главной дороги на широкую улицу, застроенную новыми свежеоштукатуренными кирпичными зданиями и типовыми домиками. Улица была аккуратной, совершенно ничем не примечательной, если не считать дымящихся руин кирпича, камня, обожженных бревен неподалеку.

– Мистер Эллис? – раздался голос водителя спереди. – Мы подъезжаем к… хмм… училищу. Где вы хотите, чтобы я остановился?

– Еще немного вперед. Последний квартал мы пройдем пешком.

Они подошли тихо, осторожно, остановились у толпы зевак, и все это время Руби старалась зафиксировать в памяти очертания разрушенного здания. Оно обрушилось само в себя, наружные стены упали на балки крыши, которая в свою очередь тяжело и неровно рухнула на несколько слоев межэтажных балок, штукатурки, камня и битого стекла.

На уровне земли возле того, что когда-то было лестницей, группа мужчин в стальных шлемах и комбинезонах, переговариваясь, лопатами разгребала обломки. Их слова были едва слышны за каким-то непрекращающимся звуком, который Руби никак не могла распознать. Ей казалось, что этот звук похож на низкий, утробный плач, напоминающий завывания попавшего в беду животного, и волоски на ее шее встали дыбом. Она поворачивала голову туда-сюда, пытаясь распознать то, что слышала, а потом поняла, что звук этот издают люди вокруг нее, мужчины и женщины, некоторые из них прикрывают рот рукой, чтобы не дать волю своему ужасу.

Звук становился все громче и громче, а потом толпа расступилась, а Руби стояла и молча смотрела, как два человека, с трудом волоча ноги, прошли мимо нее с носилками, на которых лежало завернутое в одеяло тело, слишком маленькое, чтобы быть телом взрослого, и когда носильщики вышли на более или менее расчищенное от обломков пространство, одеяло чуть сдвинулось, совсем немного, но достаточно, чтобы открылась маленькая туфля, кожа которой была сморщена и скручена огнем, и водой, и…

Ужас этой единственной туфельки обрушился на Руби, удар был такой силы, что дыхание у нее перехватило. Сделав шаг назад, она закрыла глаза, но этот образ никуда не уходил, он оставался с ней даже в темноте. Она видела это: маленькую детскую ногу, такую неподвижную и холодную. Сумеет ли она когда-нибудь стереть этот образ из памяти?

– Дыши глубже, – услышала она голос Мэри у своего уха. – Вот так. И еще раз. Через минуту ты придешь в себя. Идем со мной. Давай, шагай следом.

– Извини, – выдохнула Руби, когда они вышли. – Не знаю, что со мной случилось.

– Ты просто позволила себе быть человеком. Мне тоже поплохело, когда я увидела эту туфельку.

– Я в порядке. Я возьму себя в руки, обещаю.

– Я знаю, возьмешь. Давай-ка теперь поищем, куда исчез мистер Эллис.

Они обнаружили его за углом – он разговаривал с полицейским.

– Извините, что бросил вас, дамы. Это сержант Харрис. Я его знаю с тех времен, когда он был зеленым новичком в полиции.

– Мистер Эллис говорил мне, что вы приехали из Лондона, чтобы собрать материал для статьи о Ливерпуле. Что ж, пора признать, что Блиц распространяется не только на Лондон.

– Да, для этого мы и приехали, – подтвердила Руби. – Мистер Эллис рассказал нам, что бомба попала прямо в здание колледжа.

– Это была парашютная мина. Случись порыв ветра в ту или иную сторону, и мы бы здесь не стояли. Как подумаешь об этом – плохо становится.

– Есть шансы, что хоть кто-то выжил? Я только что видела…

Сержант Харрис покачал головой:

– После того, что я видел вчера вечером? Сомневаюсь.

– Может, кто-нибудь пожелает поговорить с моими друзьями? – спросил мистер Эллис.

– Тут пока не спросишь – не узнаешь. Но не здесь – здесь люди ждут новостей. Лучше пройти немного по дороге. Может быть, у передвижной кухни?

С обычной своей расторопной деловитостью женщины из Женской волонтерской службы развернули полевую кухню для жителей квартала. Над громадными емкостями с супом и чаем поднимался пар. Каждый ребенок, который подходил с вежливой просьбой, получал ломтик кекса.

Неужели этого достаточно, чтобы вернуть ребенка в его обычное состояние? Ломтик кекса и чашка чая с молоком? Когда катастрофа в корне изменила жизнь Руби, ей было приблизительно столько же, сколько сейчас этим детям, битыми кусками штукатурки рисовавшим классики на асфальте. И ее утешить было нетрудно – обещаниями развлечений и всяких вкусностей. И только позже, гораздо позже, поняла она суть того, что произошло, и скорбь этого мгновения никогда с тех пор ее не покидала.

Поблизости стояли несколько женщин, грели руки о кружки с чаем. Их лица были изможденными и бледными, беспокойные взгляды постоянно перебегали то на руины, то на детей. Одна из них, на вид самая усталая из всех, держала на руках капризничающего младенца, завернутого в одеяло, с вязаной шапочкой на голове.

– Добрый день, дамы. Со мной мистер Эллис из «Геральд» и две дамы из лондонского «Пикчер Уикли». – Женщины одна за другой закивали, попытались улыбнуться.

Теперь ничего не оставалось, как только двигаться дальше.

– Спасибо, что согласились поговорить с нами. Кто-нибудь из вас был вчера вечером в убежище? – Руби, еще не закончив вопроса, достала из сумочки блокнот, открыла его на первой пустой странице.

Все покачали головами, а женщина с ребенком на руках заговорила голосом, срывающимся от усталости и потрясения.

– Мы там не оказались только милостью божьей. Томми только-только начал поправляться после коклюша. Он по ночам ужас как кашляет, вот я и не хотела беспокоить других. Потому мы сели под лестницей. Никогда не думала, что буду радоваться его болезни…

– Кто-нибудь из вас знает хоть одного человека, который был в убежище? – спросила Руби и напряглась в ожидании ответа.

– Моя соседка по улице. У нее четверо детей погибли. Четверо, – раздался чей-то голос.

Женщина рядом с ней печально кивнула.

– Мы всегда считали, что это самое здесь безопасное место. Такое большое, крепкое здание. На вид куда как лучше, чем эти Моррисоновские сандвичи, которые строят в одну минуту.

– Прошу прощения, – сказала Руби. – Что такое Моррисоновские сандвичи?

– Она говорит об убежищах на земле. Это просто настоящие ловушки, – сказала другая женщина. – Хорошенько чихнуть – и ты уже мясо в этом убежищном сандвиче.

А потом женщина с младенцем:

– Вы американка?

– Да, – ответила Руби, не переставая записывать. – Я приехала летом. Мой корабль прибыл в Ливерпуль, и первое, что я увидела в Англии, был ваш город. Никогда не думала… Очень горько возвращаться сюда при таких обстоятельствах.

– Я бы на вашем месте запрыгнула на первый корабль до Канады, – сказала пожилая женщина, стоявшая чуть в стороне.

– Знаете, бывали дни, когда мне в голову приходила эта мысль. В особенности по ночам, когда сто раз спускаешься в убежище – аж голова начинает кружиться.

Все согласно закивали.

– Такие ночи хуже всего, – раздался чей-то голос.

– Но когда восходит солнце, эти мысли сами уходят. Так или иначе, я останусь здесь, пока не кончится война. А теперь скажите, может ли кто-нибудь из тех, кто сейчас высказывался, назвать мне свое имя? Статья появится в журнале на следующей неделе.

Она приятно удивилась, когда все женщины столпились вокруг нее, они явно не возражали против того, чтобы увидеть свое имя в журнале, эта мысль даже слегка воодушевила их. Она записывала имена напротив слов, сказанных той или иной женщиной, и поглядывала на Мэри в ожидании ее реакции: если Мэри кивнет, то им пора, если покачает головой – Руби может продолжать. Мэри кивнула.

– Спасибо, дамы. Я вам признательна за то, что потратили на меня время.

Она пожала всем руки, погладила младенца по спинке, пожелала ему поскорее поправляться и направилась следом за Мэри, мистером Эллисом и полицейским.

Они попрощались с сержантом Харрисом, сели в машину, и мистер Эллис попросил водителя вернуться в центр города.

– Как, по-вашему, мисс Бьюканен, достаточно сделали фотографий? И вы, мисс Саттон? Достаточно набрали материала?

– Пожалуй. – Она посмотрела на часы – до отправки лондонского поезда оставалось еще девяносто минут. – У нас еще есть немного времени.

– Тогда давайте я вас двоих угощу ленчем. Неподалеку от вокзала есть неплохое место.

– Нам бы не хотелось и дальше отрывать вас от работы, – возразила Руби, остро чувствуя усталость бедняги. – Вас, наверное, ждут в газете.

– Я там теперь практически живу. Ничего – перебьются без меня еще часик.

– А как ваша жена? – спросила Мэри.

– Она в порядке, спасибо. И дети тоже. Отказывается уезжать из города, сколько бы я ни просил. Не хочет уезжать без меня.

– Вы живете где-то поблизости? – спросила Руби.

– К счастью, нет. Наш дом в Гарстоне. Это немного на юг отсюда. Так что пока бомбежек избежали, но я не настолько глуп, чтобы полагать, что так будет продолжаться вечно. Я только надеюсь, что смогу убедить Изабель уехать к моей сестре в Уэльс, если – то есть когда – налеты усилятся.

С Эллисом приятно было общаться, и Руби с удовольствием слушала его рассказы про молодого Кача, выпускника университета, зеленого, как трава, и дрожавшего как осиновый лист, стоило мистеру Эллису посмотреть в его сторону. Час спустя она благополучно забыла, что ела в этом заведении неподалеку от вокзала, но ее желудок наполнился, а нервы успокоились, а когда они поднялись, чтобы уходить, она почувствовала, что каким-то чудом вернулась в свое нормальное состояние.

Мистер Эллис был весьма любезен, он проводил их на вокзал, убедился, что поезд уходит по расписанию и они должны безопасно добраться до дома, пожал им руки и выслушал слова благодарности за помощь.

– Уверяю вас, мне все это доставило удовольствие. – Он помолчал, нахмурился. – Беда в том, что случившееся на Эдж-Хилл – только начало. Можете сколько угодно называть меня Кассандрой, но я убежден, что здесь, в Ливерпуле, немцы пока только играют с нами, как кошка с мышкой. Но когда они решат разбомбить порт, жизнь в городе станет гораздо, гораздо труднее.

– Вы считаете, что это только вопрос времени? – спросила Руби.

– Именно. Министерство не позволит вам опубликовать ни слова в таком духе – я просто говорю вам это, как один журналист другому. Британия живет благодаря тому, что прибывает через этот порт. Снаряжение, продукты, войска. Все, что нам может дать наша империя. Порт – жизненно важная артерия в буквальном смысле этого слова, и если они решат…

Он тяжелыми от усталости глазами обвел многолюдный зал вокзала, выражение отчаяния застыло на его вытянутом исхудавшем лице.

– Простите за пессимизм. Будь я каким-нибудь патриотом, я бы сказал вам что-нибудь более воодушевляющее. Может быть, напишете что-нибудь о жителях Ливерпуля, исполненных решимости и твердости духа? По крайней мере, это будет правдой.

Вокзальные часы отбили четверть часа – до отправления их поезда оставалось пять минут.

– Ну, поспешите, – напутствовал их Эллис. – И не забудьте как можно скорее испортить настроение Качу моими пророчествами. На следующей летучке, если успеете.

– Обещаю, – сказала Мэри.

Он повернулся к Руби, пожал ее протянутую руку:

– Удачи вам, мисс Саттон. До свидания, и удачи.

– 10 –

Рождество 1940

Руби не ожидала, что проведет канун Рождества в бомбоубежище, в окружении незнакомых людей. И еще она не ожидала, что ей это так понравится.

Рождество в этом году выпало на среду, все в «ПУ» проработали двадцать четвертого числа почти полдня. При таком графике они могли гулять в день Рождества и не очень отстать с подготовкой материалов. Перед тем как им разойтись, Кач угостил всех обедом в расположенной неподалеку закусочной, которая, судя по ее состоянию, в этом веке ни разу не проветривалась и не подметалась. Невзирая на неприглядный интерьер, еда оказалась хорошей, порции – большими, а в качестве основного блюда в этот день даже подавалась жареная индейка.

Кач достал бутылку красного вина, и они выпили за короля, за премьер-министра и, наконец, за отсутствующих друзей, а именно Нелл, которая встречалась с женихом, отпущенным на несколько драгоценных дней в отпуск, и Найджела, который объявил, что ненавидит Рождество и намерен провести вечер в «Рейгейте» с друзьями, совпадавшими с ним во взглядах.

Пока они ели, друзья Руби потчевали ее описаниями традиций и обычаев, соблюдавшихся в их семьях, и почти все, о чем они говорили, было для нее в новинку.

– Святочное полено – нет. Помандер – нет. Хлебная подлива – бррр. Определенно нет, – комментировала она. – Правда, я знала людей, которые оставляли чулки, чтобы Санта – рождественский дед – складывал туда подарки. Но я этого никогда не делала.

– А что ты делала на Рождество? – спросила Мэри.

Несколько секунд она размышляла, не сказать ли ей правду. Не описать ли им мрачные реалии Рождества в сиротском приюте.

Корзинки с благотворительными подарками, заполненные старой одеждой и игрушками, которые не нужны никому другому. Ежегодный подарок от епископа – воспитательные книги, которые не утешали, а нагоняли тоску. Понимание, что Санта-Клаус делает подарки только тем детям, которые живут в настоящих домах с настоящими родителями. Для нее стало облегчением, когда она узнала, что никакого Санты нет.

Но что это даст – только испортит всем настроение. Лучше уж опустить подробности, и пусть друзья наслаждаются едой.

– Когда я была маленькой? Ничего особенного, кроме похода в церковь. И еще – обычно у нас была индейка.

Но только в том случае, если кто-то щедрый дарил монахиням несколько птиц. В противном случае она и остальные дети такой роскоши не имели. В какой-то год у них была только каша и кормовая патока.

Посреди обеда Мэри наконец задала вопрос, который весь день крутился в голове Руби.

– А где Беннетт? Я думала, он появится сегодня.

– Понятия не имею, – сказал Кач. – Я надеялся, что он позвонит. Наверно, занят на работе. Поводов для беспокойства нет. Он вскоре объявится. Наверняка еще до того, как мы встретим новый, сорок первый год.

Лицо Мэри при этих словах просияло.

– Вот тебе еще одна традиция. Хогманай. Шотландцы празднуют в последний день года.

– Я пела «Доброе старое время». Эта песня – часть традиции? – спросила Руби.

– Да. Самое важное начинается после полуночи. Тогда в дом приходит ферстфутер[13].

– Что за ферстфутер? Это что-то вроде танца?

– Нет-нет. Это первый человек, который заходит к тебе в дом в новом году после полуночи. Он приносит удачу в предстоящем году. Самую большую удачу приносит высокий, красивый брюнет. Беннетт идеально бы подошел.

– А как насчет меня? – грустно проговорил Кач. – Я не подойду?

– С твоими-то волосами песочного цвета? Ну уж нет. Блондины приносят неудачу. Нужен брюнет.

– И это все?

– Еще должен быть подарок. Моя бабушка всем другим подаркам предпочитала соль. Но подойдет и уголь – щепотка. Или виски – я не знаю ни одного человека, который воротил бы нос от бутылочки доброго шотландского виски.

Когда они закончили обедать, солнце уже зашло, но Руби не позволила Качу вызвать ей такси.

– Лунного света мне будет достаточно, чтобы добраться, и я знаю все бомбоубежища на пути до дома. Я буду в порядке.

Он явно сомневался, но она твердо стояла на своем, и он уступил.

– Ну что. Счастливого Рождества, Руби. Увидимся в четверг.

Она пожелала всем остальным счастливого Рождества и отправилась домой. Она знала наилучший маршрут – по широким улицам, куда попадает лунный свет, и хотя на путь до дома она тратила не меньше получаса, в отель она пришла еще до первого воя сирен.

Первый налет состоялся около одиннадцати, и хотя отбой дали меньше чем через час, она решила остаться в подвале. Во-первых, здесь было теплее, чем в ее комнате, и она достаточно хорошо знала некоторых других старых постояльцев, чтобы пожелать им счастливого Рождества и улыбнуться, пока они рассаживались на своих кушетках.

В убежище все обычно соблюдали своего рода комендантский час приблизительно после девяти – никаких разговоров, кроме как шепотом. И, уж конечно, никакой музыки или пения. Но эта ночь, безусловно, была другой, и когда человек в дальней от нее стороне подвала запел «Храни вас, джентльмены, бог», почти все присоединились к нему.

Руби сто лет не пела рождественских песен – с тех времен, когда была маленькой девочкой, но слова вдруг сами собой вспомнились, и она неожиданно поймала себя на том, что поет «Мы слышим ангелов на небесах», и «Услышал я на Рождество колокола», и «Тихая ночь» – она стала частью хора людей, почти не знавших друг друга, набившихся в этот сырой и довольно скверно пахнущий подвал. И это была самая прекрасная (не считая концерта в Национальной галерее) музыка, какую она слышала.

Во второй половине дня в воскресенье Руби с коллегами работали не покладая рук, чтобы наверстать упущенное в среду. Она мучила статью, посвященную нехватке косметики, и какой бы подход она ни выбирала, все казалось ей неуместным, и, когда Кач в шесть часов объявил конец рабочего дня, она с радостью отложила статью.

Она только-только выключила настольную лампу и накинула матерчатую покрышку на пишущую машинку, когда что-то заставило ее поднять взгляд. В дверях, опираясь на косяк, стоял Беннетт и смотрел на нее. Улыбался ей.

Она вдруг увидела, что у него синяк под глазом и глубокий порез на переносице.

– Что случилось? – спросила она.

– Опять этот треклятый мотоцикл, – ответил Кач, проходя мимо друга. – Он никогда ничему не учится.

Беннетт просто ухмыльнулся.

– Я проиграл схватку с веткой дерева, – сообщил он.

– Ну, видите? – сказал Кач.

– Я бы пригнулся, если бы знал, что она там.

– Вы в Лондон на некоторое время? – спросила она.

– На несколько дней. Нам давно уже пора посетить кафе «Победа». Если вы свободны, конечно.

– Это было бы здорово, – сказала она, остро осознавая, что ее коллеги, включая Кача, слушают и воображают нечто гораздо большее, чем простое дружеское общение. – Сейчас я соберусь.

Они пошли на восток по Ладгейт-Хилл, двигались медленно почти в полной темноте. Луны сегодня не было, ни малейшего намека хотя бы на тощенький серп серебристого света, и Руби казалось, что каждая неровность тротуара, каждый вывернутый булыжник словно магнитом притягивает носки ее туфель. Если бы не Беннетт, на руку которого она опиралась, она бы уже десяток раз упала.

– Хорошо отпраздновали Рождество? – спросила она, рассчитывая на отдушину какого-нибудь легкого разговора.

– Я бы не сказал. Я был один, к сожалению. А вы?

– В канун Рождества я ужинала с Качем, Мэри и еще коллегами, а ночь провела в убежище отеля. Мы пели рождественские песни.

– А в день Рождества куда-нибудь ходили?

– Нет, оставалась в отеле. Но я по этому поводу не переживала.

– Есть у вас какие-нибудь планы на Новый… – начал было спрашивать он, но концовку вопроса заглушил усиливающийся вой сирены воздушной тревоги. Секунду спустя до них донесся рев приближающихся самолетов.

– Черт побери, – выругался он. – Заранее не могли сообщить? Мы еще даже до бара «Темпл» не дошли.

– И что будем делать? На работе есть убежище.

– Отсюда ближе до станции метро у собора Святого Павла. Вы бежать можете в ваших туфлях? Да? Тогда держите меня за руку.

Они вдвоем побежали сквозь темноту, он тащил ее вперед, во всепоглощающую темноту. Они свернули налево, в сторону от кладбища, а потом петляли по узким пустым улочкам, ей совершенно незнакомым.

– Купол Святого Павла светится белизной, – сказал Беннетт. – В темную ночь он как маяк. Нужно убраться от него как можно дальше.

На крыши домов вокруг них сыпались зажигательные бомбы, а иногда, бессильно шипя и гудя, падали на мостовую.

– Они не взрываются, – предупредил Беннетт. – Не останавливаемся.

Они снова свернули налево, но на повороте каблук Руби попал в решетку люка, и она грохнулась на колени. Он без слов поднял ее, подхватил на руки и продолжил бег.

– Я в порядке, Беннетт. Можете поставить меня.

– Мы почти на месте. Потерпите, – сказал он. Его голос не выдал ни капли напряжения.

– Я тяжелая…

– Чепуха. Когда я служил в пехоте, мой рюкзак весил в два раза больше вас.

Он добежал, не останавливаясь, до входа в метро и опустил ее только на ступеньку эскалатора.

– Эскалатор, естественно, отключен. Черт бы их драл. Вы идти можете?

– Конечно. Идите впереди.

Они поспешили вниз по ступенькам эскалатора, сначала осторожно, потом все быстрее и быстрее навстречу манящим обещаниям света и убежищу, пока еще невидимому, пока еще спрятанному за углом. Платформа была переполнена, но Беннетт, который был значительно выше большинства собравшихся, нашел место, где можно встать. В самом конце, у стены, покрытой плиткой, за которой начинался туннель, там оказалось достаточно места для них двоих.

Толпа напирала, прижимая ее все ближе и ближе к Беннетту, и хотя Руби пыталась сохранять между ними какую-то приличную дистанцию, так или иначе вскоре ей пришлось бы выбирать между ним и любым из полудюжины незнакомых людей, напиравших на них с боков и сзади.

– Не стесняйтесь, – прошептал он ей в ухо, после чего легонько приблизил к себе. – Я буду вести себя наилучшим образом.

Ей было так хорошо, когда она прижалась к нему и позволила себе уронить голову на его грудь. Никогда за всю свою жизнь она не чувствовала себя так хорошо, и даже поцелуи, которые ей дарили немногие приятели, не давали такого ощущения счастья.

Она чуть не подскочила от испуга, когда затрещали зенитные орудия.

– Мы около вентиляционной шахты, – объяснил Беннетт, прошептав эти слова ей в ухо спокойным размеренным голосом. – Она усиливает звуки снаружи.

– Это было так… я просто испугалась, только и всего.

– Конечно. Так о чем мы с вами говорили? Я собирался спросить, что вы планируете на Новый год?

– Если откровенно, то ничего. А вы?

– То же самое. Я опять на какое-то время покидаю Лондон, иначе я бы пригласил вас куда-нибудь поесть. Чтобы компенсировать сегодняшнюю неудачу.

– Понимаю…

– Знаете, что нам нужно? Отвлечься. Найти какую-нибудь легкомысленную тему для разговора. Есть предложения?

– У меня куча идей, но среди них ни одной легкомысленной.

Как могла она думать о чем-то веселом, когда армада бомбардировщиков изо всех сил пыталась их уничтожить?

– Вы не хотите облегчить мое положение. Ну, хорошо… как насчет вашего любимого стихотворения?

– Моего любимого стихотворения? – Он спрашивал у нее такую нелепицу, что она чуть не рассмеялась.

– Вы мне называете ваше любимое стихотворение и читаете его, если можете. А потом я.

– У меня нет любимого, – призналась она. – Мы не изучали поэзию.

– Не изучали? Будь мне десять лет, я бы ужасно вам завидовал.

– Сомневаюсь, – сказала она и на сей раз не сдержала смешок.

– Это правда. Ужас моего детства – задание выучить стихотворение. Я должен был заучивать ярды и ярды стихов. И не только в школе. Мой отец истово верил, что детям нужно вбивать в голову всякую всячину.

– Бедняга вы. Помните что-нибудь?

– Господи, конечно. Они у меня в мозгу словно выжжены. Что вы бы хотели услышать первым?

– Вам вовсе не обязательно…

– Обязательно. Это часть игры. А как еще мы можем провести время? Поскольку наши социальные календари практически пусты…

– Отлично, – согласилась она. – Начинайте. Выберите что-нибудь.

– Хмм… давайте-ка начнем с Милтона.

Он в себе

Обрел свое пространство и создать

В себе из Рая – Ад и Рай из Ада

Он может. Где б я ни был, все равно

Собой останусь, – в этом не слабей

Того, кто громом первенство снискал[14].

Он впился в Руби заинтересованным взглядом.

– Что скажете? Это из первой главы «Потерянного рая».

– Большой текст? – осторожно спросила она, вовсе не восхищенная теми строками, что услышала.

– Весь? Да он бесконечен. Я помню только отдельные куски из первой книги. Может быть, Шекспир? Вот сонет Девяносто седьмой:

Мне показалось, что была зима,

Когда тебя не видел я, мой друг.

Какой мороз стоял, какая тьма,

Какой пустой декабрь царил вокруг![15]

Голос у него и в самом деле был прекрасный, низкий, гипнотизирующий, а выразительные интонации привели ее в такой восторг, что она едва не забыла, где они находятся. Она представила себе, как мог завораживать и пугать этот голос в зале суда.

Он дочитал сонет, прочел еще один, в котором говорилось, что любовь – это недуг и жажда, и этот недуг неизлечим, а потом, почти не сделав паузы, продекламировал «Оду осени» Китса, и она тут же решила, что это произведение, на ее вкус, лучше всего, а за ним последовало длинное стихотворение Вордсворта о нарциссах. Оно было таким теплым, а голос Беннетта – таким прекрасным, что спустя немного времени, когда взрывы стали реже, а запах дыма перестал быть удушающим, Руби показалось, что худшее позади, или по крайней мере подходит к концу.

– Вы учили в школе про испанскую армаду? – спросил он вдруг. – Нет? Эту историю так полировали и украшали, что в ней почти не осталось никакой правды, но она мне нравилась, когда я был мальчишкой.

Он рассказал ей о том, как испанцы во времена Елизаветы I хотели покорить Англию и как, когда приближение вражеского флота заметили и сообщили об этом сэру Фрэнсису Дрейку, тот прекратил игру в кегли и отплыл навстречу армаде.

– Уж слишком все красиво, чтобы быть правдой, – сказала Руби. – Будто кому-то захотелось превратить случившееся постфактум в такую воодушевляющую историю.

– Вы правы, – согласился он, – но эта выдумка говорит кое-что о том, как люди воспринимали этого человека. Вы только представьте себе, что они будут говорить о Черчилле пять столетий спустя.

– Дрейк – ваш любимый герой? Если бы вас попросили выбрать любимого исторического персонажа…

– Только одного? Думаю, я бы выбрал лорда Нельсона.

– Того, который стоит на вершине Трафальгарской колонны?

– Именно. Когда он вел наш флот на битву в 1805 году, он к тому времени уже потерял в прежних сражениях глаз и руку. Вы можете себе представить? И он перед боем надел свои полные адмиральские знаки отличия со всеми наградами, подставляя себя таким образом под пули французских снайперов. Я думаю, отчасти это тщеславный поступок, но главным образом так он представлял себе долг командующего – быть впереди.

– Он ведь выиграл то сражение, да? Я со школы помню что-то.

– Выиграл. Французский флот был почти полностью уничтожен, но Нельсон был ранен, пуля попала ему в позвоночник, и он умер спустя три часа. Чуть ли не последними его словами были: «Слава богу, я исполнил свой долг». Я проплакал несколько часов, когда прочел это в первый раз. Мне тогда было шесть или семь, и мой дядюшка подарил мне на день рождения детский справочник по истории.

– И как вы думаете, лорд Нельсон когда-нибудь боялся?

– Несомненно. По-настоящему смел тот человек, который понимает, что ему предстоит, и ему страшно до смерти, но он все же делает то, что должен – исполняет свой долг, как сказал Нельсон. У него была куча недостатков, но трусость в их число не входила.

Она хотела ответить ему, но усталость так одолевала ее, что она и прямо-то стояла с трудом. А поэтому она замерла в его объятиях, а спустя какое-то время обвила его талию руками и положила голову ему на грудь, а он не возразил и не отодвинулся.

А она очень устала. Она не могла уснуть под грохот рождественских бомбардировок. Та жуткая бессонница, которую приносят бомбежки, вошла у нее в привычку, и хотя она навострилась спать урывками днем, вполне могла уснуть на стуле, если уж совсем невмоготу, сейчас ей хотелось спокойного сна так, как голодному человеку может хотеться корочки хлеба.

Земля под ногами начала сотрясаться всерьез, по-настоящему вздыматься и дрожать, как это всегда бывает при землетрясениях, подумала она, а вонь дыма, кордита и еще бог знает чего, проникавшая через вентиляционные шахты, безмолвно свидетельствовала о пожарах, бушевавших над ними и вокруг. Даже бомбы стали падать с небес все ближе и ближе, и она уже затаила дыхание в дурном предчувствии.

– Я думала, что я смелее, – сказала она ему. Признание, сделанное на волоске от смерти.

В обычной обстановке он был серьезным человеком, но теперь ее слова по какой-то причине вызвали у него улыбку.

– А кто говорит об обратном? Кто может обвинить вас в трусости?

– Вы посмотрите на меня. Руки дрожат. Я вся дрожу. Я думала, что буду смелее, но я… я это не могу выносить. Просто не могу.

– Можете. И вынесете. Вы – не единственная, кто боится. Мы все боимся.

Крещендо взрывов достигло душераздирающего пика, и сотни людей вдоль платформы замерли в ожидании. Они старались держать себя в руках и молились, чтобы вот эта, следующая бомба, упала где-нибудь в другом месте. Не здесь. Не сегодня. Не сейчас.

– Мне так страшно, – призналась она сквозь сжатые зубы.

– Я знаю.

– Но вы меня не бросите, ведь не бросите?

– Нет. Что бы ни случилось, я вас не брошу.

Она прижал ее к себе, успокаивая ее своей тихой силой все те долгие часы, что длилась бомбежка. Умом она понимала, что в его объятиях грозящая ей опасность ничуть не меньше, но сердцем, этим не поддающимся логике разума органом, она чувствовала иное.

После этого Руби потеряла счет времени, и следующее, что она запомнила, был усилившийся вой сирен и мягкое прикосновение Беннетта, откинувшего волосы с ее лба.

– Отбой тревоги только что прозвучал. Руби, все кончилось.

Его лицо было все в пыли, которая скрывала синяк под глазом, но ужасный порез на переносице был по-прежнему виден.

– Не могу поверить, – прерывающимся голосом сказала она, ее рот и горло пересохли, и звуки она издавала какие-то скрежещущие.

– Домой? – спросил он, а она вместо ответа только кивнула. Он повел ее наверх и на улицу, и хотя каждый шаг давался ей с трудом от усталости, ей каким-то образом удалось подняться по эскалатору и встретить день.

Ночью прошел снег, выбелил мостовые и крыши, и если бы не пожары, все еще бушевавшие там и здесь, ей бы понравилось увиденное.

– Собор! – вскрикнула она, вспомнив.

– Посмотрите на юг – видите? Купол на своем месте. Он выжил. И мы выжили.

Он осторожно развернул ее, и они пошли на север по тротуарам, полным людей, пробиравшихся домой в первых проблесках рассвета. Увидеть что-либо за затылками идущих впереди было невозможно, но небо высоко над ними все еще отливало красным светом пожаров. Но они уже почти дошли, потому что пересекли Манчестер-авеню и…

– Руби, – сказал Беннетт, резко остановившись и притянув ее к себе. – Ох, Руби.

И только тогда она подняла голову и увидела, что «Манчестер» исчез. На его месте теперь дымились невообразимые, неузнаваемые руины.

Часть вторая

Раннее сентябрьское утро на Оксфорд-стрит. Запах угольной пыли висит в том, что должно было бы называться кристально чистым воздухом. Только что взойдя, солнце снова осветляет невинные небеса, касается серебристых шаров и нетронутых вершин зданий. Оксфорд-стрит во всю свою длину с запада на восток пуста и напоминает отполированный бальный зал, сверкает осколками стекла. Утренний туман вдали подернут коричневым цветом дыма. Над голыми стенами магазина поднимается гарь. На этом углу, где взрыв газопровода, вызвав пожар на верхних этажах, сотворил в ночи сцену из Дантова ада, все еще чувствуется жар.

Элизабет Боуэн. Лондон, 1940.

Избранные впечатления

– 11 –

Погибло, погибло. Все погибло.

Колени Руби подогнулись, но Беннетт не дал ей упасть. Удержал, прижал к себе.

Вся ее одежда. Ее книги. Ее последняя баночка с арахисовым маслом. Ее камера. Ее пишущая машинка. Единственная оставшаяся фотография ее матери.

Все погибло.

А потом в нахлынувшей на нее волне паники она вспомнила о людях из отеля. Магги, обеспечивавшая завтраки в столовой и поздние ужины в убежище. Дорис со стойки регистрации. Горничная Бетси, которая жила на чердаке с другими девушками и всегда выглядела усталой. Другие постояльцы – что стало с ними?

– Мисс Саттон!

Она повернулась, увидела бросившуюся к ней Магги и без колебаний заключила ее в порывистые объятия. Теперь было неподходящее время, чтобы чтить британскую склонность к сдержанности и корректности.

– Слава богу. Я так рада. Кого-нибудь убило?

– Мне об этом неизвестно, хотя кого-то увезли в больницу.

– А что случилось?

Хорошенькое лицо Магги исказила гримаса, но она с достойной восхищения быстротой взяла себя в руки.

– Зажигательные бомбы… они загорелись на крыше, и пожар охватил все здание. Часть его обрушилась, и, как сказал дружинник из ПВО, остальное тоже придется вскоре снести. Ваша комната, мисс Саттон…

– Я знаю, – сказала Руби, прощаясь со своей последней надеждой. – Но я в порядке, и, кажется, все остальные живы. Это главное.

– Если вы подойдете к женщине из ЖВС, то сможете заполнить заявку на возмещение убытков. Она там, на углу.

– Спасибо.

Руби направилась к представительнице ЖВС, но, подойдя поближе, увидела, что женщина занята с кем-то другим. Ей казалось, лучше будет не останавливаться, поэтому она свернула за угол и пошла дальше. Решила, что пройдется немного, может быть, тогда в голове у нее прояснится и она поймет, что ей делать.

– Руби – постойте! – Конечно. Она же ушла от Беннетта. – Куда вы? – спросил он.

– На работу. Мне больше некуда.

– Половина Лондона охвачена пожарами. В офисе никого нет.

Она оступилась, услышав его слова, но не остановилась.

– Вероятно, вы правы.

Он положил руку ей на плечо, и тяжесть его руки показалась Руби странно успокаивающей. Было бы так искушающе просто остановиться, чтобы он понес ее. Он бы сделал это, если бы она попросила.

– Послушайте… послушайте меня одну минуту. У меня есть для вас место. Идемте со мной, я все устрою.

– Я устроюсь. Я смогу сама. Я умею сама заботиться о себе.

– Я это знаю. И я знаю, я могу уйти, и с вами ничего не случится. Но вам тогда придется справляться с ситуацией своими силами. Я ваш друг, и я хочу помочь. Ничего стыдного в этом нет, если вы позволите мне помочь вам. Разве нет?

Они стояли на месте уже некоторое время, но она поняла это только сейчас.

– Пожалуй. Но только до того времени, когда я найду себе приют.

Она просто проявляла благоразумие, только и всего. Только глупый или до дури гордый человек отвергнет предложение помощи. Сегодня она примет его помощь, а завтра начнет все сначала. Завтра, когда она что-нибудь поест и отдохнет, смоет с себя этот ужасный запах дыма и утрат, пропитавший волосы и одежду.

– Конечно, – сказал он. – Посмотрим, удастся ли мне найти такси. В метро мне что-то не хочется возвращаться.

Они шли на запад, пока ему не удалось остановить такси.

– Дом двадцать один на Пелхам-Кресент в Кенсингтоне, – сказал он, когда они сели в машину. – Это рядом с Фулхам-роуд.

– Куда мы едем? – спросила она, хотя это не очень ее интересовало.

– К моей тетушке. Нам обоим сейчас не помешает некоторая доза Ванессы.

– Просыпайтесь. Мы приехали, Руби. Пора.

Ее качало из стороны в сторону, и теперь она почувствовала неловкость. Она села прямо и протерла глаза.

– Мы у вашей тетушки?

– Да. Встряхнитесь. Мы выходим из машины.

Они остановились на изогнутой улице, на одной стороне которой выстроились большие белые дома, а на другой простирался не то парк, не то частный сад, отделенный от тротуара высокой кованой оградой. Беннетт расплатился с водителем, и они поднялись по короткой лестнице; Беннетт не стал утруждать себя нажатием кнопки звонка – просто открыл дверь, и они вошли внутрь.

– Она никогда не запирает дверь, – объяснил он, а потом громко крикнул: – Ванесса? Джесси? Кто-нибудь дома?

Из дальней части дома раздался голос в ответ:

– Приииивет! Иду!

Коридор, в котором они стояли, был ярким и просторным, суровость черно-белого мраморного пола смягчал длинный и довольно поношенный восточный ковер. Слева находилась гостиная, ее высокие, довольно пыльные окна были заклеены лентами и занавешены бархатными шторами темно-зеленого цвета. В комнате не было ничего нового или сколько-нибудь модного, а на обивке мебели кое-где виднелись следы нераздельного и ревностного внимания кота.

Над каминной полкой между двумя замысловатыми резными масками висел портрет, который привлек внимание Руби. На нем была изображена молодая женщина, обнаженная, если не считать стратегически расположенной кашемировой шали. Золотые волосы женщины доходили ей до бедер, а на ее красивом лице застыло озорное и загадочное выражение.

– Это моя тетушка Ванесса, – сказал Беннетт. – Хотя на самом деле она мне не тетушка. На самом деле она моя крестная. Этот портрет нарисован, когда она еще играла.

– Она была актрисой?

– Да. Ванесса Тремейн. Ее муж – сэр Николас Тремейн.

Руби с удивлением посмотрела на него.

– Я слышала про него. Он в том старом фильме играл короля Ричарда.

– «Зима тревоги нашей», да. Здесь он был больше известен своими театральными работами. Ванесса ушла из театра после рождения Виолы.

– Вы когда-нибудь видели ее на сцене?

– К сожалению, нет. Я слышал, что она была незабываемой леди Макбет. А дядюшку Ника я видел в…

– Беннетт! Мой давно потерянный Беннетт!

К ним, раскинув руки для объятия, приближалась постаревшая женщина с портрета. В стянутых в неаккуратный пучок волосах Ванессы Тремейн серебрились седые пряди, а юбка и блузка на ней были одного возраста с Руби, однако ее красота ничуть не потускнела. Она расцвела ослепительной улыбкой, предназначавшейся им обоим.

– Беннетт, мой дорогой, и вы, новый друг. Добро пожаловать!

Руби оказалась в объятиях, пахнущих розовой водой, ее поцеловали в обе щеки, а потом отпустили – теперь Ванесса проделала то же самое с Беннеттом.

– Я все расскажу через минуту, но сначала представлю вас, – сказал он. – Мисс Руби Саттон, это моя крестная, леди Тремейн.

– Ой, фу… не надо этих глупостей, – возразила упомянутая леди. – Титул я получила как жена моего дорогого Ника, который получил рыцарское звание. Я им пользуюсь только в том случае, когда мне требуется заказать столик у «Куайино». Называйте меня Ванесса.

– Мы простояли на ногах всю ночь – попали под бомбежку, – стал рассказывать Беннетт, – и укрылись в метро у собора Святого Павла.

– У собора? Он уцелел? – озабоченно спросила Ванесса.

– Купол сегодня утром был на месте. Может быть, ущерб какой-то они и нанесли, но собор относительно цел.

– Ну, слава богу.

– А вот отель, в котором остановилась Руби – «Манчестер», – разбомбили. Почти половина выгорела, включая и то крыло, где был ее номер. Она потеряла все.

Слышать свою историю, рассказанную вот так, без прикрас, было нелегко, и предательская слеза покатилась по щеке Руби, прежде чем она успела ее сморгнуть.

– Ах, бедная, бедная девочка. Подойдите ко мне, бедняжка, – промурлыкала Ванесса и еще раз заключила ее в объятия, достаточно свободные, чтобы они обе могли бок о бок пройти по коридору. – Устраивайтесь поудобнее. Ах вы, бедняжка.

Ванесса провела Руби по коридору мимо второй гостиной, столовой, наконец по короткому лестничному пролету в оранжерею, похожую на роскошную теплицу, где стоял теплый и влажный воздух и замечательный запах. Над их головами высилось большое тропическое растение, а внизу повсюду были расставлены горшки с геранями, фиалками и папоротниками.

– Присаживайтесь, – сказала Ванесса, подталкивая Руби к белому плетеному креслу с пухлыми подушками в ситцевых наволочках. – Беннетт, будь добр, сбегай вниз за Джесси. Нам понадобится чай с пирожными.

Руби почувствовала мягкое прикосновение к ноге, опустила глаза и увидела взъерошенного полосатого кота, который смотрел на нее.

– Мяу, – сказал кот и запрыгнул к ней на колени.

– Перси, ах ты, негодник. Сейчас я его возьму…

– Нет-нет, я не против. Честно. Я люблю котов.

– Вы ему явно понравились. Обычно он не очень дружелюбный.

– Я вижу, вы уже подружились, – сказал Беннетт, садясь в кресло рядом с ней и кивая на кота. – Перси с кем ни попадя водиться не станет.

– Ты нашел Джесси? – спросила Ванесса.

– Да, чай уже в пути. Так вот… я подумал, не могла бы ты принять Руби на несколько дней? Может быть, понадобится какое-то время, чтобы подыскать ей жилье.

Ванесса с такой силой замотала головой, что пряди волос выбились из пучка и образовали серебристый нимб вокруг ее головы.

– Несколько дней? Нет, так дело не пойдет. Почему, черт возьми, она не может вообще поселиться у меня?

– Ой, что вы, я бы не смогла… – начала Руби, но Ванесса была неустрашима.

– Прекрасно сможете. Сейчас в доме только мы с Джесси, он слишком велик для нас двоих. Давайте, говорите, что остаетесь.

Ответить Руби помешала крепко сложенная седоволосая женщина лет шестидесяти с небольшим, которая принесла чай.

– Вот ваш чай и пирожные, леди Ти.

– Спасибо. Джесси, это Руби Саттон. Ее дом разбомбили этой ночью, теперь она будет жить у нас.

– Сочувствую вам, мисс Саттон. Обещаю, мы будем о вас хорошо заботиться.

– Я подумала, мы поместим ее в старой комнате Вай. Там кровать застелена?

– Да, но я, пожалуй, обновлю простыни. Через минуту будет готово.

Руби дождалась, когда Джесси уйдет, и продолжила свои возражения:

– Но я не сказала «да». Не хочу показаться невежливой, и вы были так добры ко мне, но ведь вы меня не знаете. Как вы можете быть уверенной, что вы хотите меня здесь видеть?

Последний вопрос будто бы озадачил Ванессу.

– Не понимаю. Почему это мы не захотим вас видеть? Вы подруга Беннетта, верно?

– Да, но…

– А Беннетт мой любимый крестник…

– Твой единственный крестник, – вставил он.

– Мой любимый крестник, – продолжала Ванесса, – и его друзья – мои друзья. Так что все очень просто.

На этом, явно считая, что всякие дальнейшие обсуждения закрыты, Ванесса налила чай в чашку, разбавила его молоком, добавила сахар, протянула Руби:

– Ну-ка. Пейте.

Руби не отважилась отказаться и в несколько глотков выпила всю чашку. Вкус был все такой же ужасный, но она почувствовала, как тепло распространилось по всему ее телу до самых пальцев ног.

– Вы только представьте, как будет здорово узнать друг друга поближе, – настаивала Ванесса. – Нет, вы все же скажите, что остаетесь. Я буду так счастлива, если вы останетесь.

– А как насчет платы? В отеле я платила…

– Ла-ла-ла – мы это уладим позднее. Я не сомневаюсь, вы мне скажете, какая плата будет справедливой.

Руби посмотрела на Беннетта, который даже не пытался скрыть, что ее затруднительная ситуация доставляет ему удовольствие, потом снова на Ванессу. Они загнали ее в угол, потому что вежливого способа отказаться у нее не осталось, и они это знали. Ну и зачем ей тогда отказываться? Она попала в кадку с маслом, и ей хватало ума понимать это.

– Ну что ж, я остаюсь, – сдалась она. – Огромное вам спасибо.

– А я, пожалуй, пойду, – сказал Беннетт. – Нужно посмотреть, как там моя квартира. И хочу убедиться, что с дядюшкой Гарри все в порядке.

– А мне показалось, он на Рождество собирается остаться в Эденбридже, – сказала Ванесса.

– Не в этом году. Сказал, ему там одиноко. Я понятия не имею, где он провел Рождество, – меня и в Лондоне-то не было.

– А как с моей работой? – спросила Руби, вдруг вспомнив. Все это время она сидела в уютной, комфортной обстановке, попивала чай и улаживала свои жизненные проблемы, а ее коллеги, возможно, стояли на улице и смотрели на руины, может быть, даже своей карьеры. – Я должна побывать там и посмотреть, как у них дела.

– Оставайтесь здесь, – велел Беннетт. – Я загляну туда, и если там никого нет, позвоню Качу. – Он допил чай, встал, его движения были медленными, чуть ли не мучительными. Он, вероятно, очень устал.

– Ты к обеду вернешься? – спросила Ванесса. – Девочки будут – они обе работали прошлым вечером по какой-то странной причине, так что на этой неделе воскресный обед переносится на понедельник.

– Хорошо, – сказал он. – Только если я буду задерживаться, начинайте без меня.

Он наклонился, чтобы на прощание поцеловать крестную, а потом исчез, одарив Руби утешительной улыбкой.

Руби допила чай под урчание Перси, лежавшего у нее на коленях – кот терся о ее пальцы, когда она чесала у него за ушком. Ей было так хорошо сидеть здесь, в тепле и комфорте оранжереи, и ничего не делать. Ни о чем не думать.

– Беннетт не сказал, откуда у него синяк под глазом? – спросила Ванесса, деловито обрывая увядшие цветы с ближайшей к ней герани.

– Он сказал, что ехал на мотоцикле и налетел на ветку.

– Ужас какой. Понять не могу, зачем он так рискует. – Она сорвала последние увядшие лепестки и спросила у Руби: – Хотите посмотреть вашу комнату?

– Да, пожалуйста. – Ей не хотелось тревожить кота, поэтому она осторожно подняла его и переложила на кресло. Он сделал разворот, улегся среди подушек и сразу же уснул.

Ванесса повела ее на третий этаж, по длинному коридору к открытой двери. Они вошли в комнату с огромным, ярким и, к радости Руби, выходившим в сад окном. Комната была такой же очаровательно старомодной, как и весь дом, обклеенной обоями с рисунком в виде розовых бутонов и переплетенных лоз. Здесь стоял высокий комод, письменный стол с деревянным стулом и низкое, мягкое кресло перед камином. Но главным предметом мебели в комнате была высокая медная кровать, обложенная подушками, стегаными и простыми одеялами. А ширина кровати вполне позволила бы Руби лечь под углом, и лежачее место еще осталось бы. Она даже подумала, а не сделать ли ей это прямо сейчас.

– У вас собственная ванная вот здесь, – сказала Ванесса, открывая дверь и демонстрируя Руби великолепную комнату, выложенную белой плиткой. – Хотя мы и экономим на топливе, но я настаиваю, чтобы вы набрали полную ванну такой горячей воды, какую можете вытерпеть. В определенные времена, моя дорогая, мораль побеждает экономность. И сегодня именно такое время.

– Она такая чудесная, – воскликнула Руби.

– Ванна хороша. Изнутри на двери висит халат. Я полагаю, вы потеряли всю вашу одежду и все остальные вещи, так что я пороюсь в девчачьих сундуках наверху, посмотрю, что там найдется.

– А они не будут возражать?

– Возражать? Нет, конечно. Они бы сами первым делом предложили. Что еще, что еще?.. Вам нужно поесть что-нибудь посытнее пирожного, я попрошу Джесси принести суп и булочку. Я хочу, чтобы вы приняли ванну, поели, а потом хорошо и долго поспали. Вы наверняка глаз не сомкнули ночью. Да, если случится налет, у нас в саду есть убежище. Беннетт его для нас поставил и еще сделал что-то то ли с водостоком, то ли с полом. В общем, пока там сухо, а если мы приносим с собой одеяла, то и тепло.

– Спасибо вам огромное. Я…

– Ла-ла-ла. Давайте-давайте, наполняйте ванну и не показывайте мне вашего лица, пока не отоспитесь.

– 12 –

Когда Руби проснулась, уютно завернутая в кокон мягчайших, пахнущих лавандой одеял, она не сразу вспомнила, где находится. А потом, когда воспоминания о прошлой ночи накатили на нее, она решительно отогнала их. Это место, эта комната… здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь ей было тепло, удобно и не страшно.

Она посмотрела на свои наручные часы – шел шестой час. С начала сентября она ни разу не просыпалась так поздно. Она лениво потянулась и, повернув голову, увидела нечто, оставленное на кровати. Она села, протерла глаза, прогоняя сон, и попыталась сфокусировать взгляд. В ногах на сложенном стеганом одеяле она увидела синее шерстяное платье с длинными рукавами и кардиган в пару к платью, полный комплект нижнего белья из тонкого, чуть ли не прозрачного хлопка и пару шелковых чулок еще в упаковке. Она прикоснулась к платью, ее рука чуть задрожала, когда она ощутила, насколько превосходен и мягок материал.

Незадолго до шести часов Руби на цыпочках спустилась по лестнице – ее привлекли голоса из передней. Ванесса стояла у камина, безукоризненно причесанная и одетая, а на диване у окна Руби увидела двух молодых женщин, так похожих друг на друга, что у нее не вызвало никаких сомнений: это сестры. На одной была форма, а на другой, волосы которой были чуть светлее, – идеально скроенный костюм.

Прекрасно осознавая, что одежда на ней принадлежит одной из сестер, Руби остановилась в коридоре. Может быть, ей лучше просто прокрасться обратно в отведенную ей комнату, пока ее никто не заметил? Она сделала шаг назад, потом другой, но тут ее остановило радостное приветствие Ванессы.

– Руби, дорогая, – вот и вы. Идите сюда и познакомьтесь с моими девочками.

Шикарные девушки одновременно поднялись с дивана, подошли к ней, улыбаясь непринужденно и искренне. Если им и не понравилось ее появление в материнском доме, то они этого никак не показали. А может быть, они в актерском мастерстве не уступали своим родителям.

– Руби, это мои девочки – Виола и Беатрис.

Руби пожала им руки, села на стул и постаралась наилучшим образом отвечать на вопросы, которыми они забросали ее, словно конфетти. Откуда вы? Как давно вы в Англии? Как вы познакомились с Беннеттом? Кем вы работаете? У вас волосы от природы волнистые или это завивка?

Они внимательно слушали ее туманные и путаные ответы, настояли на том, чтобы она, как и они, выпила бокал шерри, и, казалось, искренне ужаснулись, когда Ванесса рассказала, что стало с жильем и вещами Руби.

– Слава богу, что там оказался Беннетт, – сказала Беатрис. – Он никогда не теряет голову, какой бы ужасной ни была ситуация. Помните, когда папа умер? Он единственный из нас сохранил трезвую голову.

– Такой замечательный Беннетт. Не знаю, что бы я без него делала, – сказала Ванесса с грустным выражением на лице. – Ой, телефон. Побегу – отвечу.

Она вернулась с сообщением: звонил Беннетт, сказал, что задерживается.

– Он сказал, чтобы его не ждали. Давайте же тогда начнем. Вай, у тебя сегодня дежурство?

– Да. Так что мне лучше поспешить. Один господь знает, что нам припас Джерри.

Стол уже был накрыт – фарфор, серебро и превосходные белые салфетки, и хотя Руби подумала, уж не ждут ли они короля к обеду, в глубине души она подозревала, что такая роскошь в доме Тремейнов – дело обычное. Усевшись за стол, сестры тут же принялись сетовать на еду.

– Я думала, будет баранина, – сказала Беатрис.

– Я искала, но мясник мог предложить только костистую часть шеи, а я не собиралась платить бешеные деньги за одни жилы и хрящи. Вместо этого Джесси приготовила жабу в норке.

Увидев встревоженное выражение на лице Руби, Виола поспешила успокоить ее:

– Вы не волнуйтесь – никакой жабы там нет[16].

– О, да – мне нужно было предупредить, – добавила Ванесса. – У нас, англичан, самые странные названия для еды. Но еда так себе – ничего особенного. Сосиски в йоркширском пудинге.

– Что – опять сосиски? – застонала Беатрис. – В прошлый раз они были ужасны.

– Я знаю, но это мясник проглядел. Он сказал, что в этот раз сосиски точно свиные.

– А что было не так с сосисками в прошлый раз? – поинтересовалась Руби.

– Лучше этого не знать, – заявила Беатрис. – Давайте лучше оставим эту тему.

– А еще и послевкусие с таким душком, – с озорством в голосе добавила Виола.

– А ну-ка, обе, прекратите, – проворчала Ванесса. – Руби нужна хорошая еда, а вы этому никак не способствуете. Не обращайте на них внимания, моя дорогая. Кроме жабы – то есть основного блюда – у нас есть картофельное пюре с луковой подливкой, а еще Джесси поджарила остатки пастернака из холодильника.

За едой разговор пошел о работе сестер Тремейн. Беатрис, одетая в форму потрясающего синего цвета, заведовала отделом в Женском вспомогательном корпусе Королевских ВВС. До войны она преподавала географию в женской школе. На время войны школу закрыли, поэтому она и поступила в ЖВК.

– Там форма самая красивая из всех, – со смехом признала Беатрис. – И что было у меня в голове?

Руби посмотрела на Виолу, носившую гражданскую одежду.

– А вам разрешено говорить о вашей работе? – неуверенно спросила она.

– Разрешено – работа ничуть не какая-то важная.

– Чепуха, – возразила Ванесса. – Вай сейчас сразу на двух работах, и я так горжусь…

– Ну ладно тебе, мама. Я не делаю ничего из ряда вон выходящего. В отличие от других.

– Позволь мне не согласиться. – Ванесса, отмахнувшись от протестов дочери, теперь обращалась к Руби. – Вай унаследовала талант ее дорогого папочки. До войны она выступала в Уэст-Энде в одном шоу за другим. Но теперь она оставила все это и поступила волонтером в НКС.

– «Нонсенс каждые сутки», – торжественно проговорила Беатрис.

– Противная девчонка, – сказала их мать. – На самом деле это называется Национальная концертная служба.

– Я знаю, – сказала Руби. – Мы делали статью о НКС несколько месяцев назад. Но та группа, о которой писали мы, состояла только из музыкантов.

– В НКС кого только нет, – сказала Виола. – Моя группа эстрадная, мы в основном даем представления на заводах днем. Наши «обеденные глупости» – так мы их называем. Иногда мы даем представления по вечерам, но дневные выступления легче, чем между затемнением и воздушным налетом.

– Ванесса сказала что-то о вашей второй работе?

– О да. Я пожарный наблюдатель в моем старом театре. Нас там целая группа.

– И когда же вы спите? – с недоумением спросила Руби.

– А я и не сплю. Мало сплю. Но я не возражаю. – Виола помрачнела. – Очень вам сочувствую с вашим отелем. Прошлой ночью… это длилось бесконечно. Мы стояли на крыше театра, видели, как дождем сыплются бомбы, и ничего не могли поделать.

– Я не сомневаюсь, что вы и другие из пожарной службы сделали все, что в ваших силах. Вы спасли собор Святого Павла. Это само по себе чудо.

Рокот мотоцикла, донесшийся с улицы, прервал их разговор. Входная дверь открылась и закрылась, из коридора раздался приближающийся звук шагов.

– Мы в столовой, – крикнула Ванесса.

В дверях появился Беннетт, еще не успевший снять поношенную кожаную куртку, всю в снегу, как и вязаная шапочка, которую он стащил с головы. Его лицо было осунувшимся, усталым, на лбу и щеках виднелись темные следы сажи.

– Извините, опоздал. Я пойду, повешу все это и вымою лицо. Тогда смогу составить вам компанию.

Когда он вернулся, его лицо и волосы были влажными, но чистыми. Он уселся на стул рядом с Руби и одобрительно улыбнулся.

– Все уладилось?

– Да, спасибо. Как вы?

– Устал.

– Ты устал? Давай я дам тебе что-нибудь, – предложила Ванесса и отправилась на поиски Джесси.

– Ну? И что вы увидели? – спросила Руби.

– Моя квартира цела – никаких повреждений. Дядя Гарри жив-здоров, хотя он потерял машину. Оставил ее на улице, а ей аккурат на крышу упала бомба. Он был в таком состоянии – хоть связывай.

– А что с офисом «ПУ»?

– Ни царапинки.

Вернулась Ванесса, принесла поднос с едой, над которым поднимался парок. Беннетт принялся есть и остановился, только когда умял половину.

– Извините. Проголодался. Так о чем это я… ах да, журнал. Ваше здание стоит на своем месте – я, кажется, это уже говорил, – а вот Святого Брайда не стало.

– Церкви по соседству? Ужасно.

– Стены и шпиль стоят, но внутри все сгорело. Даже колокола расплавились от огня. – Он положил нож и вилку. – Это была церковь Рена. Построена после Великого пожара.

– Не понимаю, чего ты так горюешь, – сказала Виола странно напряженным голосом. – Это же здание, а не человек.

– Да, но это был шедевр…

– Оно сделано из камня, кирпича и дерева. Его можно отстроить заново. Но мертвых не воскресить, ведь так?

Виола встала и тихо вышла из комнаты, ее глаза блестели от слез. Беннетт, обеспокоенный, сразу же последовал за ней.

Ванесса протянула руку над столом, сжала пальцы Руби.

– Виола была обручена с пилотом Королевских ВВС, – тихо сказала она. – Он погиб в августе. Она до сих пор не может прийти в себя, и я не сомневаюсь, вы это понимаете.

– Да. Я была в Ковентри после бомбардировки и познакомилась там с полицейским, который мне сказал почти такие же слова. О том, что здания можно отстроить, а убитых мы теряем навсегда.

Беннетт вернулся через несколько минут.

– Вай сейчас вернется.

– Пришла в себя? – спросила Ванесса.

– Да. Я попросил у нее прощения. Мы все как-то меняемся не к лучшему.

– Садись, пожалуйста, и доешь что осталось.

– Ты не будешь возражать, если я сейчас уйду? Мне завтра с рассветом нужно уезжать.

– Хорошо. Но ты ничего не хочешь взять с собой?

– Нет, я в порядке. – Он поцеловал крестную на прощание, потом спросил у Руби: – Вы знаете, как добраться отсюда до работы? Ванесса наверняка…

– Не волнуйтесь. Мой путеводитель всегда при мне.

– Хорошо. Я ведь вам сказал, что другого мне не достать. Нет, Ванесса, не вставай. Я выйду сам.

Вскоре и Руби, извинившись, ушла наверх и, лежа в кровати, сквозь дремоту с благодарностью думала о своем везении. Да, она потеряла все свои маленькие сокровища, но это были в конечном счете всего лишь вещи. Она сможет купить себе новые книги и одежду. А настанет день, она и пишущую машинку купит. Она помнила, хотя и смутно, лицо матери.

И у нее осталась ее работа. Кач и Мэри. И все коллеги живы. Спасибо Беннетту – благодаря ему ей есть где остановиться, и такого прекрасного дома она в жизни не видела.

Дом. Она провела в доме Тремейнов всего несколько часов, а они уже приняли ее в свою маленькую семью. Относились к ней, как к своей. И каким искушением было поверить в это.

Конечно, они были добры к ней, проявили такую щедрость и гостеприимство, но она должна помнить, что она для них не более своя, чем любой другой человек, замерзающий на улице. Она взрослая женщина, а не маленькая девочка, которая молилась, стоя на коленях, каждый вечер перед сном много лет подряд, молилась о том, чтобы ее мать каким-то образом вернулась к ней. А потом, когда она потеряла на это всякую надежду, она мечтала о доме и какой-нибудь из хорошо одетых пар, которые так часто приходили в приют и выбирали ребенка из самых маленьких, пригоженьких и послушных сирот.

Но Руби никогда, ни разу не выводили в приемную, чтобы представить этим милым семьям. В тот день, когда она перестала надеяться, что она обретет семью, стал днем, когда она перестала верить в сказки.

А это? Это тоже была сказка, не больше, и она окажет себе плохую услугу, если забудет об этом.

– 13 –

Февраль 1941

Время уже давно перевалило за восемь, когда Руби вышла на станции «Саут-Кенсингтон» и пошла домой, благо до него было недалеко. Она задержалась на работе – помогала Качу вычитывать последнюю корректуру, поскольку Питера, который обычно занимался этой работой, свалила сильнейшая простуда. Кач отправил его домой, сказав, что иначе тот перезаражает всех, и Руби вызвалась помочь Качу. Работа была интересной и давала ей хороший опыт, но она опоздала на ужин и боялась, что может оказаться в каком-нибудь общественном убежище, если не доберется домой до первой сирены этого вечера.

Она, Ванесса, Джесси и Перси последние две ночи провели в убежище Андерсена, и хотя там было тепло и сухо – об этом позаботился Беннетт – спала она плохо. Перси волновался, Джесси безжалостно храпела, а от узкой кушетки спина у Руби болела и переставала гнуться.

Руби свернула с Пелхам-Плейс на Кресент, поскользнулась, чуть не упала на обледеневшем тротуаре и все еще пыталась восстановить равновесие, когда услышала слабый крик. Она огляделась, подумала, может, кто-то из соседских детей спит у открытого окна.

Потом она услышала еще один крик, чуть более долгий, и ей показалось, что кричат в саду на южной стороне Кресента. Она сошла на дорогу, обвела глазами тени за оградой и сумела различить что-то, какое-то шуршащее движение под низкими вечнозелеными деревьями. Потом маленькая фигурка отделилась от полумрака и вышла вперед, шагая неуклюжей, неловкой походкой.

Это был молодой кот, бедняга, попавший в какую-то жуткую переделку. Его длинная шерсть спуталась и покрылась грязью, он сильно хромал, словно его лапы были повреждены. Она присела на корточки, надеясь, что в этот момент из-за поворота не выскочит машина, протянула руку и поманила кота, как Ванесса, когда звала Перси в дом с улицы.

– Кис-кис-кис, – прошептала она, чувствуя комок в горле. Пожалуйста, не убегай, – тихо молила она. – Пожалуйста, не бойся меня. Кис-кис-кис. Я тебе не сделаю ничего плохого. Я тебе обещаю.

Кот стоял, дрожал всем телом, а потом, словно поняв, что она его последняя надежда, тронулся с места и пошел к ней. Она позволила ему обнюхать ее руку, а потом, когда он не бросился наутек, погладила его голову. С такого малого расстояния она учуяла запах его опаленной шерстки, увидела его обгоревшие усы.

Он с надеждой смотрел на нее, его зеленые глаза горели в лунном свете, и она поняла, что не бросит его. Не давая себе времени на размышления, она подняла его, прижала к себе.

– Ты мне позволишь помочь тебе? – спросила она, и его ответное урчание стало тем подтверждением, которое ей требовалось.

От дома, к счастью, их отделяло всего несколько шагов, и она, вытащив из сумочки ключ и отперев дверь, вошла внутрь и сразу же направилась на кухню.

– Руби, дорогая, это ты? – раздался голос Ванессы. – Я в моечной. Сто лет пытаюсь вывести чернильное пятно, но что-то у меня плохо получается. Придется мне… ой, боже мой. Что это у нас здесь?

– Нашла мальчика на улице. По крайней мере, я думаю, что это мальчик. Я просто не знала, что еще сделать. Я надеюсь, вы не возражаете.

– Возражаю? Нет, конечно. Я бы поступила так же. Ну-ка, давай его сюда.

– Он хромает, и я думаю, у него ожоги. Усы у него обгорели. Я так боюсь за него, Ванесса.

– Посмотрим, что у него болит. Коты живучие существа – ты сама убедишься. – Ванесса дала коту обнюхать ее растопыренные пальцы, но не попыталась взять его из рук Руби. – Ему это не понравится, но нам придется начать с ванны. Нужно смыть с него грязь, прежде чем он ее слижет.

– А вы когда-нибудь купали котов? – спросила Руби.

– Никогда. Собак много раз, а котов – никогда. Ну, всегда что-то приходится делать в первый раз.

Положив в раковину полотенце и наполнив ее до половины теплой водой, Ванесса взяла кота из рук Руби и положила в воду. Руби стояла рядом, опасаясь, что он взбунтуется или поцарапает Ванессу, но, не считая нескольких скорбных мяуканий для формальности, кот не оказывал никакого сопротивления.

Ванесса сняла с кота ошейник, протянула его Руби, но от ошейника было мало пользы.

– Тут всего одно слово: «Саймон». Вероятно, они только собирались приписать телефон или адрес.

– Мы можем вывесить объявление, – сказала Ванесса. – Но если никто не отзовется, то я не против – пусть остается.

Волна эмоций захлестнула Руби, и на несколько секунд ей стало трудно дышать. Она знала, что такое быть никому не нужной, голодной и отчаянно жаждать любви и внимания. Она тоже когда-то была беспризорной, одной во всем мире и в полной зависимости от доброты других.

Намылив руки, Ванесса осторожно прошлась ими несколько раз по шерстке Саймона, потом ополоснула его дополнительными чашками теплой воды. Когда она закончила, он дрожал мелкой дрожью и чуть не падал с ног.

– Больше он сегодня не вынесет, – сказала Ванесса. – Разверни-ка это большое полотенце, а я положу на него Саймона. Попытайся как следует вытереть его, а с остатками воды он справится сам, если сможет. А я приготовлю ему место для сна. И нужно найти ему какой-нибудь еды. Бедняга, наверное, умирает с голода.

Ящик из-под фруктов и рваное одеяло стали кроватью для Саймона. Довольная, что кот достаточно обсох, Руби уложила его в кровать и принялась смотреть, как он спокойно моет мордочку и лапки. Его шерсть оказалась длиннее, чем она первоначально думала, и теперь, высыхая полностью, обретала прекрасный серебристо-серый оттенок.

– Я нашла, что ему поесть, – сообщила Ванесса. – Остатки обеда, но их хватит, пока я не куплю какую-нибудь кошачью еду у мясника.

Она поставила мисочку с едой на пол рядом с ящиком Саймона, туда же поставила такую же мисочку с водой. Он осторожно понюхал, решил, что сойдет, и принялся жадно поглощать еду. Как только он закончил, Ванесса подхватила его и понесла к столу. Она заранее расстелила чистое полотенце и приготовила аптечку первой помощи.

– Ты такой хороший котик, хороший, – ворковала Ванесса, гладя шерстку Саймона. Потом она положила его на бок и внимательно осмотрела все четыре лапы.

– Никакого стекла, слава богу, я не вижу, а порезы неглубокие. Я думаю, что лучше их не трогать.

– Он встанет на ноги? – снова ощущая ком в горле, спросила Руби.

Ванесса посмотрела на нее, и ее ответная улыбка была теплой, любящей и безгранично успокаивающей.

– Он ест и пьет, и урчалка у него работает. Это все хорошие признаки. И раньше о нем заботились – это ему тоже пошло на пользу. Хозяева его кастрировали, а это недешевая операция, значит, его любили. А благодаря кастрации он будет уживчивее. К тому же не таким пахучим и не станет драться со всеми кошками на улице.

– Можно я его возьму к себе в комнату? – спросила Руби, которой захотелось, чтобы Саймон был рядом с ней.

– Конечно, можно. Только оставь дверь открытой, чтобы он мог ходить туда-сюда.

– А если он убежит?

– Сомневаюсь. Ты послушай, как он урчит. Он знает, что нашел хорошее место. Ночью он из дома не сможет выйти – я не хочу, чтобы его в темноте переехала машина. У меня коробка с песком стоит в подвале для Перси. Саймон ее сам найдет.

– Бедняга Перси.

– Ничего с ним не случится. Я сейчас пойду ложиться. Хочешь что-нибудь поесть, прежде чем я уйду? Как ты знаешь, запасы в кухне у меня всегда невелики, но могу подогреть тебе суп.

– Нет-нет, идите спать. Я приготовлю себе сандвич.

– А ты – ты в порядке, моя дорогая?

– Да. Спасибо, что позволили ему остаться.

– Кем бы я была, если бы сказала «нет»? А теперь давай, не задерживайся особо – нужно тебе хоть немного поспать, прежде чем завоют сирены.

Руби съела сандвич с такой же скоростью, с какой Саймон съел свой обед, и унесла кота наверх. Она закрыла дверь, чтобы он не убежал, и вернулась на кухню за его спальным местом. У себя в комнате она поставила его коробку против холодного камина и порадовалась, когда он забрался внутрь и свернулся там калачиком.

Она переоделась в домашние брюки и самый теплый свитер, предполагая, что ночь придется провести в сомнительном комфорте убежища Андерсена, потом залезла под одеяло и почти не испугалась, когда несколько секунд спустя к ней запрыгнул Саймон. Он свернулся у ее колен, приятный источник тепла в прохладной комнате, и она быстро уснула под убаюкивающее тихое и непрекращающееся урчание.

В ту ночь не выли сирены, не было их и в следующую, но их счастье кончилось в воскресенье. Обе дочки Тремейн пришли на обед – в первый раз после января они не работали в воскресенье, и Ванесса по такому случаю выманила у мясника два фунта говядины. Этого хватило Джесси, чтобы приготовить мясо по-бургундски, хотя и без капельки бургундского.

Не успели они сесть за стол, как завыли сирены.

– Опять, – сказала Ванесса, но уже секунду спустя схватила кастрюльку с тушеным мясом и поспешила в убежище в заднем саду. – Ви, возьми картошку с морковкой. Беатрис – за тобой тарелки и приборы. Руби – прихвати Джесси, и котов не забудьте.

После короткого противостояния, в ходе которого Перси утвердил свое превосходство в доме Тремейнов, коты подружились. Они еще не получили своего обеда, который так или иначе состоял бы из остатков общего, поэтому прибежали к ней на свист.

– Вы двое, – сказала она, подхватив котов и поспешив в убежище, – вас ждет тушенка, если будете себя хорошо вести.

Для пятерых женщин и двух котов места в убежище было маловато, но они сидели в тепле и сухости, за великолепным обедом, шум сверху не казался особенно тревожным, а в коллекции семейных историй Тремейнов они находили почти неисчерпаемый источник развлечения.

– Ты уже рассказывала Руби о Бесславных гастролях папы? – спросила Беатрис у матери, как только они закончили есть.

– Обязательно, обязательно расскажи, – воскликнула Виола. – Не могу поверить, что Руби еще не знает про Шарлатана Мортимера.

– Или про Дуэльный шрам папы, – сказала Беатрис.

– Или про снежную бурю в Альберте, – сказала Виола.

– Хватит-хватит, – запротестовала Ванесса. – Вы так все и выдадите. Итак. На дворе стоял 1920 год. Мы недавно поженились, и Ника пригласили на гастроли в Штаты и Канаду. Он только что снялся в кино – это был его первый фильм, и его появление должно было гарантировать успех… как этот фильм назывался?

– «Белая роза для короны», – ответила Беатрис.

– Да. Ужасная дрянь. Ник играл отца героя. Или его брата?

– Он был давно потерявшимся братом героя, но оказался его отцом, – сказала Виола.

– Ну, видишь, что я имею в виду? Нелепица. Как бы там ни было, мы переплыли Атлантику, высадились в Нью-Йорке, и только когда добрались до места, узнали, что роль Ника вырезали из окончательного фильма. Кажется, в одной из сцен остался его затылок, но не больше.

– Он, наверное, был разочарован, – сказала Руби.

– Поначалу – да, но, посмотрев готовый фильм, даже обрадовался. Это было ужасно. Но то ли еще началось, когда импресарио, который нас пригласил…

– Мистер Мортимер Хьюитт Таккер.

– Да, спасибо, Беатрис, – мистер Таккер оказался полным шарлатаном. Он устроил Нику гастроли от одной помойки до другой. Некоторые были такие поганые, что в сравнении с ними самый захудалый театр казался респектабельным, а публика не желала слушать шекспировские монологи. На одном из представлений примерно через неделю после начала гастролей кто-то швырнул в Ника разбитую бутылку и раскроил ему лоб, прямо до кости. Пришлось зашивать – представляете: этакие швы во весь лоб снизу доверху.

– Да, – добавила Виола, – а когда у него спрашивали о шраме, он неизменно отвечал, что получил его на дуэли – сражался за честь мамы.

– Мы тогда состояли в браке всего несколько месяцев, и я начала беспокоиться – не совершила ли я ошибку. Понимаешь, мои родители категорически возражали против этого брака. Он был почти на двадцать лет старше, и мы не успели познакомиться, как обручились.

– Через неделю после знакомства! – воскликнула Беатрис. – Кто в это может поверить? Через неделю!

– Да, но это история на другой раз. А Ник был великолепен. Он отказался возвращаться домой побежденным и вскоре начал завоевывать симпатии повсюду. И он был такой забавный. Мы посетили столько интересных мест. Водопад Ниагара, Новый Орлеан, Сан-Франциско, Канада – все было прекрасно, хотя я главным образом запомнила бесконечные поездки на поездах из города в город.

– Виола сказала что-то про снежную бурю?

– Да. Мы были в Альберте, у горных подножий, и наш поезд застрял в снегу. Я никогда так не мерзла.

– Вы ездили с ним в Голливуд, когда снималась «Зима тревоги нашей»? – спросила Руби.

– Можешь себе представить – фильм снимали в Англии! Для Ника так было гораздо проще, хотя я не стала бы возражать против зимы в Калифорнии.

– Мне понравился этот фильм, – немного задумчиво проговорила Руби, вспоминая. Хотя она в те времена жила на совсем скудные деньги – жалованье практикантки-стенографа было таким жалким, что у нее почти ничего не оставалось после выплаты аренды, – ей всегда удавалось наскрести деньги на еженедельный поход в кинотеатр. – Я его видела не меньше трех раз. Ваш муж такой красивый и обаятельный. Невозможно было не симпатизировать королю Ричарду.

– Он был превосходен в этой роли, правда? Так ужасно, что он заболел. А заболел он спустя несколько месяцев после окончания съемок, и он так радовался своей славе. Дорогой наш.

– Мне не хватает папы, – сказала Беатрис. – Я иногда спрашиваю себя, что бы он сказал обо всем этом. Война, сражение за Англию, необходимость торчать в убежище ночь за ночью.

– Он бы постоянно жаловался, – не раздумывая сказала Ванесса. – Нарушал бы все правила, каждый день к нам бы приходил дружинник из ПВО, потому что он не соблюдал бы правила затемнения.

– А когда мы сидели бы здесь, он непременно ночь за ночью читал бы свои любимые монологи этим своим громким голосом, его «Серьезным театральным голосом» – так он его называл, а соседи приходили бы с претензиями, – радостно продолжила Виола.

– Я бы с бóльшим удовольствием слушала музыку, чем «Гамлета», – сказала Беатрис. – Ви, ты нам не споешь?

– Хорошо. Как насчет «Соловей пел на Беркли-Сквер»?

Услышав это, Джесси счастливо вздохнула.

– Ой, пожалуйста, мисс Вай. Вы поете «Соловья» лучше Веры Линн!

– Не сказала бы, – ответила Виола, но откашлялась и любезно начала петь.

Слушая, как поет Виола, Руби поняла, почему та пользовалась таким успехом на эстраде. У нее был чистый и приятный голос, чудесно выразительный, и, хотя она не видела лица Виолы, но чувствовала все, что чувствовала Ви, просто слушая ее песню.

– У меня не останется голоса для завтрашнего представления, если вы всю работу свалите на меня, – предупредила Ви. – Ну-ка присоединяйтесь. – И она начала петь «Где-то над радугой».

Одна песня следовала за другой, час сменялся часом, и когда прозвучал отбой воздушной тревоги, Руби с облегчением вернулась в свою комнату, правда, слегка разочарованная тем, что пение кончилось. Ей не хватало смелости стать запевалой в какой-либо песне, но ей нравилось вступать в хор и слушать, как поют другие.

Ванесса настояла на том, чтобы девочки остались до утра, потому что метро уже закрыли на ночь, а машину найти так далеко на западе в такой час было практически невозможно. Они гуськом потянулись вверх по лестнице. Вай решила разделить комнату с Беатрис.

– Даже не говори, что хочешь уступить мне комнату, – сказала Вай, опережая Руби. – Я там уже сто лет не живу, и мне будет вполне удобно с Би. Всем спокойной ночи, и не позволяйте бомбардировщикам прилетать к вам.

– 14 –

Май 1941

Руби, помогая утром мыть посуду, поняла, что ее переполняет ощущение удовлетворенности. Впервые за… все время, сколько она себя помнила, она проснулась с чувством надежды. Даже счастья. Это было для нее так неожиданно, и она даже не знала, что ей с этим делать.

За почти неделю не случилось ни одного воздушного налета, а это означало почти неделю крепкого, непрерывного, спокойного сна. У нее был дом, пусть и временный, и в этом доме ее любили, к ней хорошо относились. У нее появились друзья. У нее была работа, трудная, но интересная. У нее был кот по имени Саймон.

Поставив последнюю тарелку в сушилку, она вытерла руки, обхватила Джесси руками и тут же отпустила.

– Что с вами сегодня, Руби?

На это ушло несколько месяцев уговоров, но Джесси все же сдалась и перестала называть ее мисс Саттон.

– Я чувствую себя счастливой. Только и всего. Я сейчас ухожу на работу, но ковры оставьте мне – я после ленча буду дома. И с окнами я тоже помогу.

– Я не буду отказываться, только уж не неситесь домой галопом из-за меня.

– Не понесусь… о, доброе утро!

В кухню вошла Ванесса, уже одетая для похода по магазинам за продуктами.

– Доброе утро. Такой прекрасный день, правда? И у меня хорошие новости. Ты слышала телефонный звонок вчера вечером?

– Слышала, но я уже дремала.

– Беннетт звонил. Он вернулся на несколько дней и хочет увидеть всех нас.

– Вот это хорошая новость. Вы решили устроить обед в воскресенье?

– Догадливая девочка. Значит, две моих так или иначе придут, а ты можешь пригласить Кача и Мэри? Беннетт их тоже хочет увидеть. Передай Качу, я их жду с половины седьмого до семи.

– Хорошо.

Ванесса села за кухонный стол и принялась составлять список покупок на задней стороне конверта.

– Джесси, как, по-твоему, что мы будем подавать? Мы сэкономили наши продовольственные карточки, так что для мясника у меня хватит, и мы можем заполнить тарелки гостей картошкой и тем, что поспеет в нашем огороде.

– Я могу испечь пастуший пирог, если будет более-менее приличная баранина. Тушеного кролика можно сделать.

Ванесса скорчила гримасу, но продолжила писать.

– Ты же знаешь, как я отношусь к кроликам, Джесси.

– Я знаю, леди Ти, но нищие не выбирают. Вы скажите мистеру Гоуэру, что к вам на обед придет ваш крестник, герой войны, и вам нужно накормить восьмерых. А уж остальное я соображу.

С корзинкой на руке и свежей помадой на губах, Ванесса через несколько минут вышла из дома, исполненная решимости быть первой в очереди к мяснику, когда он в восемь часов откроет магазин. Вскоре ушла и Руби – на работу. Ее настроение стало еще радостнее, и даже долгая задержка поездов в метро не смогла прогнать улыбку с ее губ.

Кач уже был на месте, и Руби, повесив пальто и шляпку, подошла к его двери и просунула внутрь голову. Он работал над своей еженедельной передовицей, как каждое субботнее утро, и не поднял глаз, когда Руби постучала по косяку двери.

– Кач. Извините, что беспокою. Беннетт приехал, и Ванесса приглашает вас завтра на обед.

Он на миг поднял голову, посмотрел на нее, улыбнулся, потом вновь надел очки и продолжил писать. На машинке он не печатал, так что Ивлин приходилось расшифровывать его почти неразборчивые каракули.

– Я знаю, – сказал он. – Беннетт позвонил мне сегодня ни свет ни заря. В какое время?

– Обед в семь, потому что Вай потом, вероятно, отправится на дежурство. Да, Мэри тоже приглашается. Она уже пришла?

– Вряд ли. Ты же знаешь, как она любит рано вставать. Увижу ее – скажу.

Руби, поздоровавшись с коллегами, уселась за работу. Она писала короткую заметку о сборе макулатуры, и эта тема неожиданно увлекла ее. Правительство убеждало население сдавать все, что можно переработать и вновь использовать для военных целей, для этой цели были открыты пункты по приему макулатуры.

Они с Мэри посетили один из таких пунктов на этой неделе и были поражены, увидев, что приносят люди: грязную оберточную бумагу, этикетки с консервных банок и бутылок, старые телефонные справочники, прошлогодние журналы, газеты недельной давности. Одна семья принесла пятнадцатитомную энциклопедию, имевшую довольно жалкий вид, поскольку она не менее десяти последних лет провела в подвале. Утрата была невелика, но, когда потом люди стали приносить книги в прекрасном состоянии, Руби смотрела на это с болью – книги отсюда отправлялись прямо в переработку.

Но больше всего им понравилась компания молодых женщин, которые принесли свои старые любовные письма и радостно рвали их в клочья, которые кидали на гору утиля. Их взнос был невелик, но фотографии, снятые Мэри, и несколько забавных замечаний, сделанных женщинами, преобразили статью: она перестала быть квази пропагандистской и превратилась в нечто, достойное чтения.

В половине второго Руби вернулась домой и немедленно принялась за работу: вытрясла ковры и дорожку в коридоре с помощью выбивалки для ковров, потом, стоя на невысокой лестнице, вымыла окна гостиной снаружи, пока Джесси мыла их изнутри. После этого настало время посетить огород с Ванессой.

Кабачковые плети уже обвили земляную насыпь убежища Андерсона, их нужно было только хорошенько полить, а вот ряды морковки, фасоли, лука и брюквы требовали прополки и осмотра – не завелись ли на них вредители. Не меньшего внимания требовали и ростки картошки в другой части огорода.

Ванесса, покопавшись в земле под ботвой, радостно крикнула:

– Смотри – молодая картошка! – Она подняла клубень размером не больше леденца. – Если действовать осторожно, можно накопать столько, что всем хватит, и не затронуть других клубней.

– Молодая морковка тоже готова, – заметила Руби. – Хотите, чтобы я ее вытащила?

– Подождем до завтра. Мы с тобой обе заслужили отдых.

На следующее утро Руби проспала почти до девяти часов и могла бы оставаться в кровати еще дольше, если бы не намерение Саймона сидеть на подоконнике и истошно орать при виде каждой пролетающей птички.

После ленча они с Ванессой протерли пыль на первом этаже, начистили столовые приборы. Поскольку Джесси осталась единственной помощницей в доме, работа, которую раньше выполняли несколько горничных, ложилась теперь на плечи Ванессы и Руби, когда та была дома. Впрочем, Руби ничуть не возражала. В сравнении с той уборкой, которую ей приходилось делать в детские годы, те несколько обязанностей, которые она выполняла каждый день, были мелочью.

Когда они закончили и дом засиял от плинтуса до потолка, Ванесса отправила Руби в сад с поручением принести достаточно роз и манжеток, чтобы хватило для старинной вазы на буфете.

Пока Ванесса поправляла цветы в вазе, Руби стояла рядом и смотрела, очарованная, как букет приобретает форму. Когда-нибудь, решила она, если у нее будет свой сад, она станет выращивать в нем цветы и расставлять их в вазы по всему дому.

– Ты знаешь, я только что поняла, что ровно год назад день в день Беннетт вернулся из Дюнкерка.

– Он был в Дюнкерке? Он никогда не говорил об этом.

– Меня это не удивляет, – сухо ответила Ванесса. – Он был в последней партии эвакуируемых. Я помню – я слушала радио, речь премьер-министра, который описывал, что там произошло, и меня переполнял страх. Я несколько недель не получала ни слова от Беннетта и к тому времени окончательно поверила, что его убили или взяли в плен.

– А что же случилось на самом деле?

– Он в тот самый день, чуть позже, позвонил мне. Один господь знает, где он находился. А потом еще через сутки он появился здесь. Приехал в Лондон по каким-то служебным делам и убедил водителя остановиться у моего дома, чтобы я могла его увидеть и убедиться, что он живой и невредимый.

– Как это заботливо с его стороны.

– Да, он такой. Я, конечно, была ужасно расстроена, когда потом узнала, что он получил награду от короля, но так нам ничего об этом и не сказал. Я просто прочла его имя в газете среди награжденных.

– Так вот почему Джесси вчера назвала его героем войны. А какую награду он получил?

Ванесса покрутила вазу так и сяк в поисках недостатков, добавила еще несколько веточек манжеток.

– Военный крест. Такую награду просто так не раздают.

– Я помню, когда мы познакомились, он сказал мне, что служил в Оксфордширской и Букингемширской легкой пехоте. Мне и в голову не пришло еще о чем-то его спросить. Я понятия не имела.

– И мы бы тоже понятия не имели, если бы это зависело только от него, – сказала Ванесса. Она собрала обрезки и положила их в компостное ведро. – Он не носит награды. Говорит, они привлекают слишком много внимания.

– Но форму он все же носит.

– Да. Официально он состоит в прежнем подразделении, по крайней мере, так я думаю. Но я предполагаю, что он откомандирован куда-то, вроде как ты – в твой журнал.

– Не совсем, – возразила Руби. – Меня не откомандировали на передовую.

– Нет? – спросила Ванесса и чмокнула ее в щеку. – А теперь – давай, гуляй. Читай газету, гуляй, и даже поспать можешь. Я тебя не хочу видеть до обеда.

Ее ждал целый свободный день. Она просмотрела утренние газеты, но ничего не показалось ей интересным. Она занялась починкой, но ее внимания потребовали только оторвавшаяся пуговица и разошедшийся подрубочный шов. Она взяла книгу – детектив, который дала ей Ванесса, но почти сразу же ее отложила.

Саймон с надеждой посмотрел на нее со своего места в ногах кровати. Мур-муррр.

– Да-да. Ты считаешь, что я должна вздремнуть с тобой. Но в доме для меня слишком хорошо. Я, пожалуй, пройдусь немного.

Она надела кардиган – вдруг у реки будет прохладно, – попрощалась с Саймоном и выскользнула из дома. До моста Альберта по приятным глазу улицам Челси она добралась быстро, потом, насладившись видом с середины моста, побрела дальше – в Баттерси-Парк.

Жизнь там казалась почти нормальной. Дети играли, семьи устраивали пикники, собаки возбужденно бегали за палками. Обычный воскресный день. Но были слышны выстрелы зенитных орудий, стоявших на беговой дорожке, на местах клумб в парке появились огороды, а подвижные тени на газонах давали не облака, а аэростаты заграждения над городом.

К четырем часам она вернулась домой, помогла Ванессе накрыть на стол и вернулась в свою комнату, чтобы переодеться. Обычно она не задумывалась, что ей надеть даже на воскресный обед, но сегодня решила предпринять чуть больше усилий, чем обычно. Гости у них собирались не каждую неделю, поэтому они с Джесси и Ванессой отдали уборке дома больше сил. Было бы глупо не потратить несколько минут, чтобы иметь презентабельный вид. Поэтому она надела лучшую юбку и блузу, которые берегла для тех дней, когда они с Мэри выезжали в командировки на поиски материала для новых статей, причесалась, гладко уложив волосы, припудрила нос и чуть подкрасила губы помадой.

Она поспешила вниз и, прежде чем ее кто-либо заметил, на цыпочках прошла до задней лестницы и присоединилась к Джесси на кухне. Она решила, что несколько минут побудет на кухне и поможет Джесси, а когда ее сердце успокоится, вернется наверх к остальным. Глупо было так волноваться из-за обеда. Она ни на кого не собиралась производить впечатление, кого бы она ни увидела снова через час-другой.

Она принялась чистить морковку, но когда уменьшила диаметр овоща до размеров фасоли, Джесси отобрала у нее нож.

– Идите отсюда, Руби, иначе я останусь с одними морковными очистками. Если леди Ти спросит, обед будет готов через полчаса.

Когда она вернулась в гостиную, сестры уже сидели на диване и весело болтали. Беннетт и Ванесса стояли перед камином, погруженные в серьезный разговор.

Несколько недель назад он появился в офисе «ПУ», вид у него был такой, будто он не спал несколько недель, и он быстро увел Кача на ленч. Она проводила их взглядом и сказала себе: эти двое – старые друзья. Она сказала себе: для них вполне естественно хотеть поговорить наедине, и нет никаких причин, по которым они должны были бы пригласить и ее. Когда Кач вернулся час спустя и один, сердце у нее упало.

В этот момент появились Кач и Мэри. Она поздоровалась, взяла их пальто и шляпы, предложила принести выпивку, а потом, выпив шерри – стакан размером с наперсток – втиснулась на краешек дивана рядом с Вай.

Шли нескончаемые разговоры, и она просто сидела и слушала, наблюдала за друзьями и лишь изредка отвечала на вопросы, обращенные напрямую к ней. Беннетт и Кач беседовали, а больше смеялись, и она улыбалась, видя обоих в хорошем настроении. Беннетт выглядел, как обычно – к счастью, никаких следов недавних происшествий с мотоциклом на его лице не осталось.

Руби смотрела на них, на него, не в силах оторвать глаз. Это поразило ее, ошеломило, как удар по лицу, и она вдруг поняла причину. Она влюбилась в него, влюбилась глупо, по-детски, поэтому и нервничала. Во рту у нее пересохло, ладони взмокли, но все равно она не могла отвести от него глаз.

Их взгляды встретились, хотя она не сказала и не сделала ничего такого, чтобы привлечь его внимание. Вероятно, он что-то увидел на ее лице, потому что тут же оставил Кача и подошел к ней.

– С вами все в порядке, Руби? Ничего не случилось?

– Нет-нет, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Ничего не случилось. Просто я… Я подумала, что забыла закончить вчера кое-что на работе. Только и всего.

– Ну, до утра это наверняка может подождать, – сказал он, встревоженно вглядываясь в ее глаза. – Кач никогда бы…

– Я знаю, – заверила она его. – Да я не переживаю, так, ерунда. Как… как вы поживаете?

– Нормально, – сказал он. – Много работы.

Он так близко наклонился к ней, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее лица, и она ощущала простой, крепкий запах мыла, единственного, какое теперь продавалось в магазинах, а когда он говорил, она чувствовала приятный аромат виски в его дыхании. Видимо, он побрился всего несколько часов назад – щетина еще не успела отрасти. Если она прикоснется к его лицу, то, наверно, почувствует, какая гладкая у него кожа? Или же ее пальцы ощутят чуть проступающую щетину?

– Вы хорошо выглядите, – сказал он, внимательно глядя на Руби.

– Спасибо. Сегодня все так добры.

– Жаль, я не успел поговорить с вами в тот день, когда был у Кача. Я приезжал в Лондон всего на несколько часов. Но он мне сказал, что вы, похоже, счастливы. Я имею в виду, здесь, с Тремейнами.

– Да. Мне здесь хорошо. Ванесса и девушки так милы со мной. У меня теперь даже кот есть. Я могу вас с ним познакомить, – добавила она, понимая, что несет ерунду, но не чувствуя в себе сил остановиться. – Он такой дружелюбный, но если видит много людей, то бросается наутек.

– И как вы его назвали?

– Саймон. У него уже было это имя. Написано на ошейнике, в котором мы его нашли. Но больше там ничего не обнаружилось. Ни адреса, ничего другого. Мы развесили объявления, но никто не откликнулся. Я думаю, их разбомбили.

Почему она говорит без умолку? Она должна остановиться… но если она остановится, то он будет задавать новые вопросы, будет выдавливать из нее, почему у нее был такой расстроенный вид минуту назад, а тогда у нее не останется выбора – только сесть на корабль и отправиться в Канаду.

И тут Джесси спасла ее. Прекрасная, прекрасная Джесси.

– Обед готов, леди Ти.

Беннетт выпрямился, на его лице застыло чуть удивленное выражение, он пропустил Руби и других женщин вперед и пошел за ними следом в столовую. Во главе стола села Ванесса, в другом конце – Беннетт, а Руби втиснулась между Вай и Качем с длинной стороны стола.

Джесси снова творила чудеса. На первое у них был овощной суп, на второе – тушеный кролик с морковью и молодой картошкой, собранной вчера Ванессой. Беннетт принес бутылку вина, которую, как он сам признался, украл из винного подвала своего дядюшки.

– Гарри сказал мне, чтобы я не стеснялся, поскольку ему врачи все равно запретили пить.

– Прекрасное вино, – сказал Кач. – Жаль, что Джесси никак не уговорить посидеть с нами.

– Когда мы втроем, она садится с нами, а в остальных случаях прячется на кухне, – сказала Ванесса. – Я пыталась, поверьте мне, но ее не переубедить.

За обедом Руби время от времени вставляла словечки в разговоры. В какой-то момент она заметила, что Ванесса не прикасается к пище.

– Твоя мама не заболела? Она почти ничего не ест.

– Мама не ест кроликов, – прошептала ей в ухо Ви. – Она втайне думает, что это кот.

– Это не кот, – прошептала в ответ Руби, но прежде кинула взгляд на кости на тарелке. – Этот зверек выглядит совершенно по-другому. По крайней мере, я думаю…

– Ее никак не убедить. И, поверь мне, мы пытались. Но она сказала, что когда ему отрезают голову, снимают шкурку, то внешне…

– Пожалуйста, Ви, ни слова об этом, иначе я не смогу съесть больше ни кусочка.

Справа от Руби Кач и Беннетт по-дружески спорили о послевоенной реконструкции. Кач, что было совершенно неудивительно для кого угодно, кто знал его больше двух минут, был обеими руками за радикальные перемены во всем. Но мнение Беннетта на этот счет она услышала впервые.

– Я просто не уверен, что общество за тотальные перемены. Не лучше ли сначала разобраться с самым вопиющим неравноправием, а потом размеренным шагом двигаться дальше?

– И когда из этого что-то получалось? – возразил Кач.

– А какую альтернативу ты предлагаешь? Сталинскую модель перемен?

– Если бы ты был членом кабинета, Беннетт, что бы ты посоветовал? – спросила Мэри. – Что, по твоему мнению, должен был бы сделать премьер-министр? Не после войны, а сейчас?

– Я бы посоветовал ему продолжать прежний курс. Ленд-лиз переворачивает ситуацию в нашу пользу. В союзе с Соединенными Штатами…

Кач покачал головой:

– С каких это пор? Что-то я не слышал, чтобы они объявили войну?

– Ты знаешь, о чем я говорю. Американцы – наши союзники во всех важных вопросах. И уж они никак не на одной стороне с державами Оси.

– И ты думаешь, они подключатся, чтобы спасти нас, как в прошлую войну? – спросила Ванесса.

В этот момент в разговор вмешалась Руби:

– Если позволите, я отвечу, как единственная здесь американка?

– Валяй, – сказал Кач.

– Ничего такого бесспорного не случится. Штаты объявят войну Германии, только если мы будем вынуждены это сделать. Если Гитлер нанесет удар по нам напрямую.

– А если он этого не сделает? – спросила Мэри. – Если ничего не изменится?

– Тогда нам придется и дальше держаться, – сказал Беннетт, – и молиться о том, чтобы русские разобрались с Гитлером, как они разобрались с Наполеоном.

– И до этого времени мы должны не замечать недостатков нашего общества? Ты думаешь, мы должны «держаться», используя твою терминологию, а на все остальное закрывать глаза? – возмущенно спросил Кач.

– Нет. Конечно, не должны. Но нам нужно понять, что никакое послевоенное планирование нам не поможет, если мы проиграем войну. Победить в войне – вот единственное, что сейчас имеет значение. – Хотя Беннетт сказал это довольно спокойно, его темные глаза смотрели взволнованно. Он либо очень радовался, либо очень сердился. Возможно, отчасти и то, и другое.

Лицо Кача покраснело, как это с ним происходило, когда ему не удавалось найти убедительный аргумент. Он подтолкнул локтем Вай в надежде, что она поймет намек и переведет разговор на другую тему, но та только сказала «ой» и продолжила есть.

– Спросить у Джесси, есть ли что-нибудь на десерт? – громко спросила Руби.

– Ты под десертом имеешь в виду пудинг?

– Да, Мэри. Прошу прощения. Пудинг.

– Конечно, пудинг будет, – сказала Ванесса. – Джесси сделала свой фирменный на одном яйце. И к нему есть остатки компота из ревеня.

Это отвлекло внимание мужчин, и они стали говорить о ревене. Кач считал, что ревень великолепен, Беннетт же заявил, что ревень отвратителен. С этого момента разговор медленно стал скатываться под гору.

– Они всегда так спорят друг с другом? – спросила Руби у Ви.

– Почти всегда. Кач встает в позицию, а Беннетт атакует, и пошло-поехало. Им обоим это нравится, в особенности Беннетту. В нем говорит барристер. А ты почему спрашиваешь?

– Наверное, потому, что никогда раньше не видела их вместе. Или не видела, чтобы они общались продолжительное время. Я понятия не имела, что они ведут себя, как… хм…

– Тридцатитрехлетние школьники?

– Да. Вроде того.

После обеда сестры отправились вниз, помогать Джесси мыть посуду, а Руби присоединилась к остальным в гостиной. Ванесса категорически отвергла предложение Руби помочь, сказав, что она уже и без того немало поработала.

И Руби уселась на диван ровно на то место, где сидела раньше, и постаралась не думать о том, как остроумен и убедителен был Беннетт за обедом. Такой человек, как он, умный и талантливый, явно расходовал себя зря, сидя за столом в каком-то непонятном министерстве. Он должен был бы работать в кабинете министров, или готовить совершенно секретные военные операции, или давать советы премьер-министру по чувствительным дипломатическим вопросам.

Но, с другой стороны, она знала: он и без того уже занят всеми этими делами.

– Вот вы где, – сказал Беннетт, подсев к ней со смущенным выражением на лице. – Я за обедом вас почти не видел. Нужно было поменяться местами с Качем. Он не человек, а гора.

– Слушать вас двоих было одно удовольствие. У вас всегда идут такие горячие споры?

– Почти всегда. Мне нравится не давать ему спуску.

– Я знаю, вас нельзя спрашивать о работе, – сказала она, с трудом сдерживая волнение, – но вам иногда не хочется вернуться в вашу прежнюю часть? Где она теперь?

Его глаза тут же погрустнели.

– Дислоцирована на южном побережье.

Поняв, что уточнять он не собирается, она неловко продолжила:

– Вам никогда не хочется снова быть со своими друзьями? Вместо… вместо того места, где вы работаете теперь?

Он ответил не сразу, посидел некоторое время, устремив взгляд в какую-то точку неподалеку.

– Нет. Уже не хочется. А почему вы спрашиваете?

– Ванесса сегодня сказала… она… она сказала, что вы были в Дюнкерке. И вас наградили Военным крестом.

– Да.

– Вы не возражаете, если я спрошу вас – за что?

Он покачал головой:

– Я не возражаю. Только… в этом нет ничего особенно героического. Просто я оставался на берегу дольше, чем следовало. Я хотел убедиться, что все мои люди эвакуированы. А потом…

– Да?

– Нас к тому времени осталось не много, а снаряды падали, словно какой-то чудовищный град. Нескольких моих ребят ранило. Я донес их до судна. Времени ушло немало, и некоторые из них погибли, когда мы были уже в пути. Но я сделал, что мог.

– Я понятия не имела… – восхищенно проговорила она.

– Это немного неловко, ей-богу. Восторги и все такое. Сотни людей делали то же, что и я, но по какой-то причине их действия не были замечены. Ну, вы знаете, как это случается. Я очнулся, когда меня притащили к королю.

– А потом? Почему вы ушли из части и стали работать в этом бюро или что оно там такое? Ведь вы беспокоились за своих людей. Почему же не остались с ними?

– Потому что меня попросили взяться за другую работу. Все очень просто. – На секунду ей показалось, что он хочет добавить что-то, но он только покачал головой: – Извините. Я должен посмотреть, не нужна ли моя помощь девчонкам на кухне.

Он тихо, незаметно вышел из комнаты, а поскольку Кач, Ванесса и Мэри были заняты своим разговором в другом конце комнаты, она осталась размышлять в одиночестве. Зачем она давила на него? Она ведь тоже хранит свои тайны. Она знала, что это такое, когда кто-нибудь начинает доискиваться до правды.

Не следовало ей приставать к нему.

И она не знала ничего, ровным счетом ничего о его работе, ради которой он оставил активную службу и занял какую-то таинственную позицию в Межведомственном исследовательском бюро. Все знали, что повсюду в Англии есть какие-то секретные подразделения, разрабатывающие совершенно секретные проекты. Может быть, он работает за письменным столом, а может быть, распутывает козни высшего командования Германии. Она не исключала, что его вполне могли в прошлом году раз в месяц сбрасывать на парашюте на территорию оккупированной Франции. Просто не ее дело совать нос в эти дела и не в его власти давать ей ответы.

Она даже не могла объяснить свое любопытство какой-то неуместной журналистской кровожадностью, потому что прекрасно знала, что оно питается скорее чувствами, ни больше ни меньше. Она была вежлива с ним, но эта ее дурацкая влюбленность побуждала вызывать его на откровенность. Как будто обладание его секретами открыло бы ей и секреты его сердца.

Она все еще волновалась, переживала и изводила себя, когда несколько минут спустя он, смеясь, вернулся вместе с Вай. Он поговорил с Качем и Мэри, обнял Ванессу, поцеловал девочек, потом подошел к ней, поцеловал в щеку, не заглядывая в ее глаза, и вышел из дома в ночь.

Она каким-то образом выдержала еще полчаса пустого разговора – сидела, не в состоянии собрать достаточно энергии, чтобы должным образом присоединиться к беседовавшим. Она дождалась момента, когда все отвлеклись – Вай увлеклась подражанием Гертруде Лоуренс, – и потихоньку вышла. Решила провести минуту-другую наедине с самой собой в своей комнате, прийти в себя и вернуться.

Но, открыв дверь своей комнаты, она чуть не споткнулась о какой-то крупных размеров предмет, стоявший недалеко от двери. Пишущая машинка.

Она не могла сказать, сколько она там простояла, впившись взглядом в машинку, не отваживаясь присесть и приглядеться внимательнее.

– О, так ты ее нашла? – раздался голос Мэри.

– Да.

– Где ее Беннетт только ни искал!

Руби не ответила. Не могла.

– Ты мне не можешь сказать, что случилось? – спросила Мэри.

– Ты… ты заметила?

– Что произошло между тобой и Беннеттом? Ой-ой, не заметить это было невозможно. Вы только что улыбались друг другу, а в следующую минуту…

– Я виновата. Спросила его, почему он оставил службу в своем полку, и я думаю, он решил, что я в нем разочарована. Но я это не имела в виду. Ни капельки не имела. Я даже не знаю, чем он занимается, как же я могу быть разочарована. А теперь он ушел, и я даже извиниться перед ним не могу или поблагодарить за машинку.

Она потерла глаза, смахнула с лица свои дурацкие, дурацкие слезы. Когда она плакала в последний раз по какому-нибудь поводу?

– Позвони ему. Он сказал Качу, что не уедет до утра. Он, наверное, сейчас дома. Позвони ему домой.

– Я не могу.

– Можешь, – настаивала Мэри. – Жизнь слишком коротка, чтобы оставлять недосказанности. Если ты сделала ему больно, если ты хочешь исправить то, что сделала, позвони ему сейчас. Вот – возьми. – Она протянула Руби лист бумаги с записанным на нем карандашом для рисования музыкальных нот номером телефона.

– Откуда это у тебя?

– Кач только что дал. Мы оба чувствовали, что он тебе может понадобиться.

– Спасибо. Я… я, пожалуй, позвоню ему сейчас.

Телефон находился в нише на первом этаже, когда-то там, вероятно, была кладовка или что-то в этом роде, а теперь стоял столик и табуретка, на случай, если разговор затягивался больше, чем на минуту-другую. Руби быстро, чтобы не успеть передумать, набрала номер Беннетта.

– Чансери 8015.

– Алло? Это Беннетт.

– Это Руби.

Руки у нее дрожали, но ей каким-то образом удавалось говорить ровным голосом.

– Извините, что беспокою вас. Я знаю, что поздно. Я только… Мэри дала мне ваш телефон. Я хотела поблагодарить вас за машинку.

– Не за что, – сказал он ровным, без всяких эмоций, голосом.

– И еще. Я прошу у вас прощения. То, что я наговорила вам сегодня, было лишним. Я не знаю, чем вы занимаетесь, это очевидно, но я абсолютно уверена, вы делаете важную работу. Это не вызывает сомнений, потому что иначе вы бы не занимались тем, чем занимаетесь. И я так, так…

– Руби, – сказал он.

– Да?

– Я тоже прошу у вас прощения. Я… если говорить о моем решении покинуть часть, то это для меня больное место. Если бы я мог сказать больше, я бы сказал. Но пока это невозможно. Я не должен был уходить, не попрощавшись. – Наступила пауза, словно и он тоже нервничал. – Вам понравилась машинка? Это одна из таких разборных моделей. И она должна быть легче вашей прежней.

– Она идеальна. Но, наверно, такая дорогая…

– Не надо об этом. Просто не надо. Я долго искал эту чертову штуковину, так что берите ее. Вы меня поняли? Мне она ни к чему – я так и не выучился печатать. Так что берите, пользуйтесь, а если кончится лента, дайте мне знать. Договорились?

– Да, – ответила она и вдруг обнаружила, что снова способна улыбаться.

– Я, пожалуй, попрощаюсь с вами. Завтра рано вставать.

– Вы позвоните, когда вернетесь в Лондон?

– Да. Спокойной ночи, Руби.

Она положила трубку на рычаг и тихо отправилась в свою комнату, потому что еще не готова была вернуться в гостиную. Машинка стояла на том месте, где она ее оставила. И только теперь, нагнувшись, она увидела записку, которую он напечатал ей.

Руби

с моим почтением

Беннетт

– 15 –

Июль 1941

В этот день на работу опоздали почти все. После многих недель, на протяжении которых небо было чистым, а ночи – спокойными, бомбардировщики вернулись, и, хотя нынешний налет был не так ужасен, как майские бомбардировки, ущерб был нанесен достаточный, чтобы посеять утренний хаос в работе транспорта. Налет стал потрясением для многих, потому что случился, когда все уже решили, что Блиц закончился, хотя правительство и предупреждало всех, что нужно быть начеку.

Бомбардировка продолжалась всю ночь, и сигнал отбоя дали почти что с рассветом, а когда наступило утро, оказалось, что на улицах лежат невзорвавшиеся парашютные бомбы и шипящие зажигалки. Руби пришлось идти обходным маршрутом, чтобы добраться до работы, а, придя на место почти к девяти часам, она обнаружила, что офис пустует. Даже Ивлин, которая каждое утро вставала с рассветом, чтобы успеть добраться из Илинга, и никогда-никогда не опаздывала, позвонила Качу и сказала, что в соседнем саду лежит бомба и она должна дождаться приезда команды разминирования.

Время шло, коллеги приходили один за другим, все, кроме Мэри. Прошел обед, а она так и не появилась.

– Я звонил ей домой, но она не ответила, – озабоченным голосом сказал Кач. – Даже для нее это слишком поздно.

– Может быть, тогда заглянуть к ней домой? – предложила Руби. – Может, ей не по себе, и она не хочет вылезать из кровати, даже чтобы ответить на телефонный звонок. Она говорила вчера, что, кажется, простудилась.

– Да, возможно, что и так. Я зайду к ней.

Прошел час, еще один. Квартира Мэри находилась на Игл-стрит близ Хай-Холборн, менее чем в миле от офиса журнала. Кач мог добраться туда максимум за полчаса. Почему же он не позвонил, не сообщил, что случилось?

Руби ждала, волновалась, пыталась работать, новостей все не было. Наконец, часам уже к шести, когда все собирались домой, зазвонил телефон на ее столе.

– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.

– Это Кач.

– Где вы? Нашли Мэри? Все ли в порядке?

– Я в больнице Университетского колледжа. Мэри… Бомба попала прямо в ее дом. Ушло немало времени… чтобы откопать ее.

– Нет. Нет, это невозможно…

– Ее увезли. Мне пришлось взять такси и ехать следом. Я… я только что приехал сюда, мне никто ничего не говорит.

– Скажите мне, где это. Я сейчас же приеду.

– Приемный покой для раненых. Я буду там. Или где-нибудь поблизости.

Она выбежала из офиса через несколько секунд, даже не дав себе труда проверить, остался ли там кто-нибудь, чтобы запереть дверь. В такси на пути в больницу – поездка, казалось, длится вечность, хотя заняла всего пятнадцать минут – Руби старалась отогнать всплывавшие воспоминания о разрушенных зданиях, которые она видела, и сосредоточиться на выживших, у которых она брала интервью. Никто из ее знакомых не мог сравниться с Мэри по крепости, стойкости духа и неуязвимости. Ни один человек. Она жива, должна быть жива, все с ней будет хорошо.

Вбежав в дверь приемного покоя, Руби остановилась перед столом дежурной медсестры.

– Я хочу увидеть Мэри Бьюканен. Меня просил прийти мистер Качмарек. Он уже здесь.

– Да, конечно, – сказала женщина с непроницаемым выражением лица. – Идемте со мной.

Кач сидел на стуле в самом дальнем углу зоны ожидания, уперев голову в руки.

– Я пришла, – сказала Руби, прикоснувшись к его плечу.

Он поднял голову, кивнул и показал на стул рядом с собой.

– Чего мы ждем? – спросила она.

– Доктора еще обследуют ее. Я пока не знаю, что с ней. Насколько это опасно. Пока сестра только сказала, что состояние тяжелое.

И они сидели в ожидании. Никто не выходил, чтобы сказать им, что происходит, минута за минутой волна удушающего страха в груди Руби поднималась все выше и выше и наконец уже грозила затмить все мысли в ее голове. Почему никто не выходит к ним?

Они просидели молча еще минут пятнадцать, наконец Кач шевельнулся, упер локти в колени, наклонил голову и посмотрел на Руби.

– Мэри рассказывала историю, как мы познакомились? – спросил он.

– Нет. Говорила только, что много лет знает вас.

– Она была первым фотографом, которого мне выделили, когда я приехал в Лондон. Я оставил «Ливерпуль Геральд», убежденный, что в большом городе трава зеленее. Джон Эллис написал мне очень хорошую рекомендацию, гораздо лучше той, что я заслуживал, и я получил должность в самом низу редакционной лестницы в «Ивнинг Стандард». На мою беду мне вменили в обязанность освещать женские вопросы, и я, к моему непреходящему стыду, счел это ударом по моей гордыне. Мэри была фотографом в моем первом задании.

– Я уже за вас переживаю, – сказала Руби. – Так в чем история?

– Нас послали в какой-то рыночный городок в глуши Котсуолдса. Название его я забыл. Стоял конец сентября, и у них проводилась ярмарка в день архангела Михаила. Насколько мне помнится, год был какой-то юбилейный – их семисотый день основания города или пятнадцатилетие чего-то.

Нам дали маленькую машину, хотя я не помню, откуда она взялась. Вероятно, принадлежала кому-то из коллег. Я был так глуп, что настоял: за рулем буду сидеть я сам, хотя с трудом отличал сцепление от тормоза.

– Я ездила с Мэри, – сказала Руби, вспоминая их сумасшедшую поездку в Ковентри. – Она за рулем не лучше вас.

– Ну, она опытный водитель. Просто не из осторожных. Так вот, поехали мы туда, а я так ужасно нервничал рядом с ней. Она была в сто раз умнее меня и такая шикарная, уверенная и царственная, что вся моя мужская гордыня перед ней просто съежилась.

– И что же случилось на ярмарке?

– Ничего особенно драматического. Я пребывал в убеждении, что смогу найти какую-нибудь изюминку, чтобы вокруг нее сплести историю, какой-то подход, который заставит моего главреда удивиться и обратить на меня внимание.

– И нашли?

– Нет, конечно. Обычная сельская ярмарка, более или менее такая же, какие проводились в этом городке на протяжения трех четвертей тысячелетия. Если там и была какая-то история, то о людях, с которыми мы разговаривали. Но я был так занят попытками произвести впечатление на Мэри и найти какой-то другой ракурс, что почти ни с кем не говорил, а если и говорил, то толку от этого было мало. Я не задавал вопросы и не выслушивал ответы.

– А чем занималась она?

– Она не выносила мне мозг. По крайней мере, поначалу. В основном позволяла мне бродить туда-сюда, как здоровенному спятившему медведю, и распугивать всех, кто мог хоть как-то наполнить статью жизнью. Спустя какое-то время она сказала, что хорошо бы нам поесть в местном пабе. Время, наверно, уже перевалило за двенадцать, и когда мы сели есть, она сказала мне, чтобы я слушал и не говорил ни слова, пока она не закончит. Она сказала мне, что я новичок и мне явно требуется помощь, а потому она даст мне совет. Она сказала, что я просто уничтожаю будущую статью на корню, и если не научусь держать язык за зубами и слушать, то никакого журналиста из меня не выйдет.

– И у нее при этом было ее фирменное выражение лица? Вскинутые брови и пронзительный взгляд, которым она вас просто припечатывает к месту. Такой взгляд, что пронзает вас до костей?

– Да, – сказал он и улыбнулся своему воспоминанию. – Я чувствовал себя так, будто она протянула руку, вытащила пробку у меня из груди, и из меня вышел весь горячий воздух. Я знал, что она права, но не знал, что мне с этим делать.

– И? – подсказала Руби.

– И я спросил у нее, что же я должен делать. Она сказала, что я должен доесть ленч, а потом мы начнем все сначала. Только чтобы я теперь держал в голове два правила. Во-первых, никогда не недооценивать умственный уровень читателя. И, во‐вторых, никогда не мешать фотографу. И это сработало.

– У нее инстинкт – она умеет находить интересных людей, – сказала Руби.

– Это да. Я позволил ей стать ведущей, и она повела меня к людям, а я начал говорить с ними. Но не свысока, дескать, я из очень важной лондонской газеты и хочу с вами поговорить. Думаю, теперь я общался с ними куда заинтересованнее – ну-ка, посмотрим, что у вас за кабачки? Это вы сами выращивали? Правда? Вы давно выращиваете кабачки? С чего вы начали?

Он сжал голову руками, ссутулился.

– Я в тот день влюбился в нее, – прошептал он.

– Ах, Кач. Я догадывалась. Но вы оба такие скрытные. Так и не могла понять – то ли вы близкие друзья, то ли вы что-то большее.

– Большее. Но никогда в достаточной мере.

– Что вы имеете в виду?

– Когда я в конечном счете набрался смелости сказать ей, что я чувствую, примерно через год после нашего знакомства, она обошлась со мной по-человечески. Она не смеялась надо мной. Да что говорить – она не отвергла меня. Но ответ ее был совершенно ясным. Она может согласиться стать моей любовницей, но никогда не будет чем-то большим. Она видела, что происходит с женщинами, которые выходят замуж и забывают о своих амбициях, и она поклялась, что с ней такого никогда не случится.

Он поднял голову, на его лице было сконфуженное выражение.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я это рассказываю.

– Ничуть, – заверила она его. – Вы мой друг. Как и Мэри. Но мне очень жаль. Я хочу…

– Я перестал хотеть довольно давно, и этого было достаточно, я думаю…

– Мистер Качмарек?

Доктор вряд ли многим старше Руби подошел к ним, пока они говорили, и теперь стоял в нескольких футах от них.

– Да, я Уолтер Качмарек.

– Я доктор Бэнньон, – сказал он. – Вы ближайший родственник мисс Бьюканен? Ваше имя есть в ее удостоверении личности.

На лице Кача на миг появилось удивленное выражение, но он тут же кивнул.

– Да.

– Позвольте, я присяду? – сказал доктор и, не дожидаясь ответа, подтащил стул и плюхнулся на него – на его красивом молодом лице застыло выражение усталости.

– Как она? – спросил Кач.

– Боюсь, что неважно. У мисс Бьюканен множественные внутренние повреждения, трещина черепа, субдуральная гематома – разновидность травмы мозга. Когда ее извлекли из-под обломков, она была без сознания. Насколько я понимаю, она и другие пострадавшие на несколько часов оказались заваленными в подвале.

Ужас услышанного был почти невыносим. Ее подругу Мэри завалило обломками дома, и она лежала там одна, долго страдала одна. Руби посмотрела на Кача – его лицо исказила гримаса душевной муки, и она без колебаний взяла его руку и крепко сжала.

– Единственный способ лечения таких повреждений – хирургия, – продолжил Бэнньон, – но нам пока не удалось стабилизировать ее состояние. Если начать операцию сейчас, она почти наверняка умрет на операционном столе.

– Так вы говорите?.. – Кач запнулся.

– Я говорю, что состояние мисс Бьюканен слишком тяжелое для операции. Дело осложняется еще и мозговой травмой, которая, если она выживет, может сказаться на ее умственных способностях.

– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что не в состоянии ее спасти?

– Мне очень жаль, но мне кажется, что лучше всего нам не вмешиваться. Ее повреждения слишком серьезны, и прогноз на выздоровление почти нулевой.

– Она еще жива? – спросил Кач почти шепотом.

– Да. Она без сознания, и я сомневаюсь, что она придет в себя. Но боли она не чувствует.

– Мы можем ее увидеть? – спросила Руби.

– Конечно. Ее переместили на кровать в палате, там есть место, вы можете посидеть. Я думаю, долго это не продлится.

В палате для раненых стояли полумрак и тишина, занавески вокруг некоторых кроватей были задернуты. Доктор Бэнньон подвел их к одной из медсестер и, прошептав последние извинения, исчез в коридоре.

– Меня зовут сестра Милн. Я пробуду здесь остаток вечера. Сейчас я проведу вас к мисс Бьюканен. Мы задернули занавески, чтобы у вас была хоть небольшая приватность.

На Мэри был больничный халат, и, если не считать бинтов у нее на голове, выглядела она почти как всегда – ни на лице, ни на руках ни ушибов, ни царапин. Она была укрыта как следует подоткнутым одеялом, и, если бы Руби не знала, что случилось с ее подругой, она решила бы, что Мэри просто спит.

В огороженном занавеской пространстве стояли два стула, Руби взяла один, подтащила его поближе к кровати.

– Садитесь, – сказала она Качу. – Возьмите ее за руку. Я знаю, доктор сказал, что она без сознания, но это не значит, что она не может слышать вас. Настало время, когда вы можете сказать ей все. Я буду ждать вас снаружи.

– Ты будешь неподалеку?

– Да, я буду рядом.

Она поплотнее задернула занавеску, чтобы никто не стал свидетелем прощания Кача, и отошла на расстояние, достаточное, чтобы не слышать, что он будет шептать любимой женщине. Она стояла, дрожа, не понимая, почему в больнице поддерживается такая низкая температура. Ведь пациентам наверняка нужно тепло.

Чьи-то добрые руки взяли ее за плечи и подвели к ближайшему стулу.

– У вас шок, – сказала сестра Милн. – Это вполне естественно. Посидите здесь, я вам принесу чая.

Она взяла кружку из рук медсестры, горячую, чуть не обжигающую ее пальцы, и попыталась сделать глоток. Но при такой дрожи в руках трудно было пить, не проливая.

– Выпейте, – подбодрила ее сестра. – Как только выпьете, вам станет получше.

Руби сделала глоток, и хотя вкус чая вызывал у нее отвращение, она почувствовала благодарность за его сладковатое тепло. По-видимому, больницам выделили дополнительный сахар для таких случаев.

– Будь у меня что-нибудь покрепче, я бы вам дала, – сказала сестра.

– Спасибо. Этого достаточно.

Она слышала голос Кача – бормотание, которое она не пыталась разобрать. Подслушивать его сейчас было бы по-настоящему подло. Она терпеливо ждала, пила чай, выпила даже сладковатую жижу на дне в надежде, что это придаст ей силы встретить то, что грядет.

– Руби?

Она в один миг пересекла палату.

– Да, Кач?

– Я закончил. Я… хотите посидеть с нами?

– Конечно. – Она взяла второй стул, перенесла его на другую сторону кровати, взяла подругу за руку, невольно залюбовалась красотой ее длинных, изящных пальцев.

– Она едва дышит, – сказал Кач.

Руби пощупала пульс на запястье Мэри. Пульс едва прощупывался, и если она что и ощущала, то лишь слабое покалывание, не больше. Они с Качем сидели, смотрели и слушали. Дыхание Мэри становилось все реже, и наконец она слабо выдохнула в последний раз.

– Кач, – прошептала Руби.

– Я знаю.

Слезы катились по его щекам, он уронил голову на кровать, его плечи вздымались в беззвучных рыданиях. Он слепо протянул руку, сжал холодные пальцы Мэри и нежно поцеловал ладонь.

Это была агония. Утрата. Любовь. И Руби уже ничего не могла сделать.

Не могла поблагодарить Мэри за дружбу. Не могла сказать, как восхищается ей, как ценит ее. В муке Кача она видела отражение собственной сердечной боли, потому что она тоже любила Мэри. Любила ее, как настоящего друга, каким и была для нее Мэри. Ее первый настоящий друг.

Он встал, его качнуло, и Руби бросилась к нему, чтобы не дать упасть.

– Я в порядке, – сказал он. – У тебя есть платок?

– Есть, хотя он немного мокрый.

– Неважно. – Он вытер глаза, сунул платок в карман пиджака, распрямил плечи. – Ну вот. Теперь я готов.

Руби и Кач планировали похороны и при этом вкалывали до изнеможения на работе. Вопрос о том, чтобы пропустить неделю, не стоял. И не в последнюю очередь потому, что Мэри пришла бы в ярость, услышав такую идею. Кач бóльшую часть недели провел у себя в кабинете, периодически выходил на летучки, которые неизбежно заканчивались слезами Нелл или криками Найджела, недовольного кем-то.

Поскольку Мэри никогда не выражала никаких желаний относительно своих похорон, было решено, что Кач и Руби попытаются устроить ее мемориал таким образом, чтобы ничем ее не оскорбить.

– Может, и, хорошо, что она никогда не высказывалась на этот счет, – сказал он в какой-то момент. – Один бог знает, что бы она заставила нас сделать. Не исключаю, что среди ее пожеланий мог быть и погребальный костер викингов.

– Я думаю, она бы поняла, что мы стараемся изо всех сил сделать как лучше, – сказала Руби, которая слишком устала, чтобы услышать шутку в замечании Кача. – Я получила ответ от викария шотландской церкви в Ковент-Гардене. Заупокойная служба может начаться в одиннадцать часов в четверг. Ванесса предложила после похорон принять всех, кто захочет прийти.

– Спасибо ей, – рассеянно сказал Кач.

– Извините, не могу не спросить… вы не получали никаких известий?..

– От Беннетта? Нет. Я оставил послание у него на работе, но ответа пока не было. Если он сможет приехать, он приедет.

– Конечно. Ну, я, пожалуй, пойду работать.

– Руби?

– Да?

– Спасибо, что посидела со мной. Когда рядом поддерживающий тебя человек, горе переносится легче. Не знаю, как бы я выдержал все это без тебя.

– Это такая несправедливость. Пережить столько ночных бомбежек и погибнуть сейчас. Мы все уже считали, что Блиц закончился. Столько недель без налетов – и на тебе.

– Это несправедливо, но то же можно сказать почти обо всем, что принесла война. И если уж на то пошло, сама жизнь несправедлива. Единственная возможность – хватать счастье, когда оно приходит, и наслаждаться им, пока оно есть.

Их глаза встретились. Прошло несколько секунд почти невыносимого молчания, и внезапно они оба расхохотались.

– Она бы за такие слова оторвала вам голову, Кач.

– Это точно, – согласился он. – А теперь за работу. Я дам знать, если Беннетт объявится.

Беннетт позвонил только в утро похорон. Его звонок разбудил Руби сразу после рассвета, телефон звонил так настойчиво, что она, полусонная, поплелась вниз, полная решимости разбить трубку об голову того, кому хватает наглости звонить в такое безумное время.

– Да? Кто это? – пролаяла она в трубку, забыв про требования Ванессы всегда, снимая трубку, называть их номер телефона.

– Руби? Это Беннетт.

– Где вы?

– Я в Англии, но в нескольких часах езды. Руби… это так горько. Я узнал только сегодня утром.

– Вы говорили с Качем?

– Да, – несчастным голосом сказал он. – Он, казалось, понял.

– Конечно, он все понимает. И я тоже. И это не имеет значения, потому что вы вернулись. Вы успеете вовремя. Служба начинается в одиннадцать.

– Да. Я немного опоздаю, но буду.

Он пришел, когда они входили в церковь, и, обняв Кача, взял Руби под руку, и они сели на скамью в первом ряду, между Качем и Ванессой. Когда подошло время первого чтения из Библии, именно Беннетт встал и подошел к лекторию.

– Из книги царя Соломона.

«Возлюбленный мой начал говорить мне:

встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало,

и голос горлицы слышен в стране нашей;

смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая,

издают благовоние.

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!»[17]

– 16 –

Сентябрь 1941

Еще одно утро понедельника; Руби тащилась по ступенькам в офис «ПУ», мучаясь мыслью, что ее ждут пять с половиной дней страданий.

Со времени смерти Мэри прошло два месяца, а Кач не демонстрировал никаких признаков того, что он выходит из тумана скорби, которая цеплялась за него, словно ядовитый газ. Руби пыталась помочь, осторожно спрашивала, не хочет ли он поговорить с ней, приглашала его на обед к Ванессе. И даже на ленч в «Старом колоколе».

И при этом новостей было столько, что некогда было передохнуть. В конце мая был потерян Крит, занятый армиями Оси, а месяц спустя началось немецкое вторжение в СССР, и к концу лета Советы были катастрофически близки к полному поражению. А когда это случится, не уставал повторять Кач всем и каждому, Гитлер снова обратит внимание на Западную Европу и вернется к вторжению в Британию, сколько бы его ни откладывал. Это был всего лишь вопрос времени.

Руби не сомневалась, что Кач выпивает прямо на работе – обыкновенное дело среди большинства журналистов, которых она знала, но совершенно не в духе ее редактора и друга. Неделю назад она уловила в его дыхании резкий запах алкоголя, а чуть позже, на летучке, он не раз запнулся. То, что он плохо питался, тоже не шло ему на пользу, одежда свисала с его широких плеч, а судя по состоянию его волос и обросшему щетиной лицу, он давно не принимал хорошую ванну.

Она снова и снова пыталась дозвониться до Беннетта, но ни разу не смогла застать его в квартире. Единственным человеком, который знал, как связаться с Беннеттом, был Кач, а Кач не говорил, были ли у него контакты со старым другом.

Ухудшало ситуацию еще и то, что Руби отчаянно не хватало Мэри. В конце лета было немало мрачных дней, когда Руби отдала бы что угодно за парочку практичных советов или одну невеселую улыбку ее подруги. Чтобы разогнать грусть, Руби хватило бы Мэри даже в ее дурном настроении.

Она поняла, что случилось что-то ужасное, едва войдя в дверь. Ивлин плакала – уравновешенная, здравомыслящая, бесконечно благоразумная Ивлин, которая, казалось, никогда не бывает в плохом настроении, она даже первые дни и недели после смерти Мэри пережила довольно спокойно – ее глаза были красными, но она и вида не подавала, что творится в ее душе.

– Что случилось? – спросила Руби, чувствуя, что страх сжал ее сердце. – Кто-то?..

– Нет-нет. Просто здесь капитан Беннетт и мистер Беннетт. Кач не вернется.

– Что? – выдохнула Руби. – Никогда?

– Извините, нет – подождите немного. Они сказали, что все объяснят. Вы тоже можете войти.

Руби устремилась вперед по коридору, спеша узнать, что случилось с Качем, но дверь в его кабинет была закрыта. Из-за нее доносились звуки голоса Найджела, который становился то громче, то тише, потом зазвучал голос Беннетта, более чем на октаву ниже, размеренный, спокойный. Все остальные находились в большом кабинете, и, судя по выражениям их лиц, они разделяли ее опасения. Если Кач уходит, то что станет с ними? Что станет с «Пикчер Уикли»?

Подошла Ивлин, и все сели за один стол. Их осталось так мало – Кач не пытался найти замену Мэри, он полагался на внештатных фотографов и фотоагентства. Как они будут выпускать журнал без Кача? Он был живым сердцем журнала – что останется без него?

Дверь в его кабинет открылась, в коридоре зазвучали шаги. Первым в комнату вошел Найджел, судя по выражению его лица, весьма довольный собой. За ним следовал пожилой человек, вероятно, мистер Беннетт, их издатель. В этот момент думать о нем как о дяде Гарри казалось неуместным. Руби представляла его как нетвердо стоящего на ногах старика, но увидела высокого и стройного человека, чьи голубые глаза проницательно смотрели на мир из-под косматых бровей. Она вспомнила, что когда-то он был судьей, и, глядя на него теперь, она не сомневалась, что в зале судебных заседаний его фигура производила сильное впечатление.

Последним шел сам Беннетт. Он на миг встретился взглядом с Руби, но на большее времени не хватило, и она не смогла распознать, что скрывается за старательно нейтральным выражением его лица.

– Доброе утро, – начал мистер Беннетт. – Как вы все знаете, наш дорогой Кач после смерти мисс Бьюканен стал сам не свой. Признаюсь, я не знал, как отвратительно он себя чувствует, пока не заехал к нему на уик-энд. Меня увиденное настолько огорчило, что я позвонил капитану Беннетту, который не только мой племянник, но еще и старейший и ближайший друг Кача. Капитан Беннетт немедленно вернулся в Лондон, и нам вдвоем удалось убедить вашего главреда взять короткий отпуск. – Мистер Беннетт помолчал, давая им всем возможность осмыслить суть услышанного. – Кач отправляется со мной в Эденбридж и останется там, пока не придет в себя настолько, что сможет вернуться к работе.

– А что будет с «ПУ»? – спросил Питер, воплощая их озабоченность в слова. – С нами?

Настала очередь Найджела.

– Мистер Беннетт попросил меня возглавить редакцию до возвращения Кача. Он выразил надежду, что ничто не изменится, и я ему пообещал, что мы будем работать так же, как раньше.

– Боюсь, что мы должны попросить большинство из вас взять на себя несколько больше работы, – добавил мистер Беннетт. – Кач уже некоторое время пытался нанять еще людей, но Министерство труда в этом отношении продемонстрировало удивительную неконструктивность.

Он посмотрел на Руби, его яркие голубые глаза легко уловили и удержали ее взгляд.

– Мы надеемся, мисс Саттон, что вы согласитесь взять на себя роль временно исполняющего обязанности заместителя главного редактора. Кач категорически настаивал на этом.

Если бы в этот момент по комнате пролетела пресловутая муха, Руби определенно услышала бы ее.

– Я? Он хочет, чтобы я взяла это на себя?

– Да.

Мысль о том, что на эту роль выбрана именно она, а не Питер или Нелл, была настолько невероятной и неожиданной, что она просто смотрела на людей, сидевших за столом, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, чтобы описать свои чувства. Беннетт кивнул, и его спокойная уверенность придала ей сил. Мистера Беннетта – дядю Гарри – казалось, тоже устраивает такое развитие событий.

Но лицо Питера выглядело бледным и осунувшимся, и когда она попыталась поймать его взгляд, виновато улыбнуться, он нахмурился и отвел глаза. Ухмылка, исказившая зловеще красивые черты Найджела, тоже не улучшила ей настроения, и она в этот момент вспомнила свой разговор с Мэри в поезде на пути из Лондона в Брайтон в первые дни ее работы в журнале. Мэри говорила ей, что Найджел и Питер не замедлят прибегнуть к грязным приемам, если она перейдет им дорогу. Теперь ей в первую очередь нужно остерегаться Найджела.

А потом ей в голову пришла еще более тревожная мысль. Может быть, Кач ничуть на этом не настаивал. Может быть, это дело рук Беннетта – он таким образом демонстрирует ей свое расположение.

Но если даже и так? Что она может сделать, кроме как согласиться?

– Спасибо, – сказала она, глядя на одного только дядю Гарри. – Для меня это большая честь. Обещаю, что буду стараться изо всех сил.

– И большего мы у вас и просить не можем, моя дорогая, – сказал он. – Что касается меня, то я абсолютно уверен, что вам эта работа вполне по силам.

Найджел откашлялся и принялся демонстративно перебирать бумаги, лежавшие перед ним на столе.

– Если вы не возражаете, мистер Беннетт, у нас еще не готов номер этой недели. Давайте сейчас все сосредоточимся на этой работе, а торжественные речи отложим до лучших дней. Если кому-то надо поговорить со мной, я у себя в кабинете.

Теперь заговорил Беннетт, в первый раз в этот день обращаясь напрямую к Руби.

– Мы договорились, что вы на время отсутствия Кача можете занять его кабинет. А пока не могли бы вы поговорить со мной?

Она кивнула, взяла сумочку и блокнот и побрела за ним по коридору в кабинет Кача. Кабинет выглядел так, будто по нему несколько минут назад прошел ураган сокрушительной силы. Похоже, подумала Руби, ей придется немало потрудиться, чтобы расчистить пространство для работы.

Беннетт закрыл дверь и повернулся к Руби:

– Ну, говорите. Я видел, как колеса крутятся у вас в голове.

– Вы видели лицо Питера? Он просто не мог в это поверить. И если уж на то пошло, то и я тоже.

– У вас получится лучше, чем у него, Руби. Тут и говорить не о чем – именно поэтому вам и сделали такое предложение. Даже Найджел, когда мы на него надавили, вынужден был признать, что ваши способности намного превосходят возможности Питера.

– Значит, это не вы позаботились о друге?

– Ни в коем случае, – заверил он ее. – Этот журнал слишком важен для Кача, чтобы доверять руководство им человеку, который не понимает, что он – или она – делает. Более уместен вопрос не о том, заслуживаете ли вы эту работу, поскольку мы оба знаем, что заслуживаете, а хотите ли вы этим заниматься.

– Очень хочу.

Она и в самом деле хотела, очень хотела. Хотя и понимала, что работа ей предстоит нелегкая, не в последнюю очередь из-за личности ее непосредственного начальника, и кроме того, ей становилось нехорошо при одной только мысли о том, какие обстоятельства положили эту удачу к ее двери…

– Ну? – сказал Беннетт. – Так что вас беспокоит?

– Прежде всего Найджел. Вы видели выражение его лица.

– Это было выражение лица человека, которому только что сказали, что его жалкий прихвостень не станет его заместителем. Он это переживет, – пообещал Беннетт. – А если нет, то ему придется иметь дело со мной. И с Качем тоже, когда Кач поправится.

На лице Беннетта появилось такое выражение, что Руби едва не посочувствовала Найджелу.

Но его следующие слова сильно истощили ее и без того жалкие запасы уверенности.

– Но должен вас предупредить, что Найджел согласился занять пост главреда при одном условии: мы с Гарри стоим в стороне. Мы не вмешиваемся в редакторскую составляющую его работы.

– Ой, – сказала она, жалея, что не нашла ничего более достойного для этой ситуации, чем жалкое, из одного слога, междометие.

– Поскольку его уход привел бы к вынужденному закрытию лавочки, мы решили, что нам следует согласиться. Меня это совсем не радует, но я не вижу альтернативы. Он потащит журнал вправо – в этом можно не сомневаться.

– Я знаю. Он на летучках всегда недоволен, что Кач слишком либерален в своем подходе к статьям.

– Да. Не хочу, чтобы «ПУ» стал рупором консерватизма в том виде, как его понимает Найджел, – «ни шагу назад», «старая гвардия». Но долго это не продлится. По крайней мере, я на это надеюсь.

– А Кач – как он? Сумеет восстановиться?

– Надеюсь. Я должен верить, что он восстановится. Гарри будет за ним приглядывать, а Кач всегда любил дом в Эденбридже. Ему просто нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Он вернется. Я уверен.

– Хорошо. Это должно… в общем, так будет легче. По крайней мере, так мне кажется.

– Если вы почувствуете, что Найджел собирается опубликовать что-то такое, что может разрушить все созданное здесь Качем, вы должны сразу же дать мне знать. Вот мой рабочий телефон, если понадобится.

Беннетт сунул ей в руку визитку.

– Непременно.

– Если меня не будет на месте, оставьте сообщение у кого-нибудь из секретарей, и я перезвоню вам, как только будет возможность.

– Спасибо. Спасибо, что позаботились о Каче, и за…

– Не за что. А теперь, к сожалению, мне нужно уходить – извините, но с этим поделать ничего нельзя. А вам тоже пора приниматься за работу.

Он поцеловал ее в щеку – так мимолетно, что она почти не почувствовала прикосновения, вышел из кабинета и исчез, она даже моргнуть не успела.

Его визитка в ее руке вернула Руби с небес на землю. Она принялась с любопытством разглядывать карточку.

Капитан Ч. С. Беннетт

Межведомственное исследовательское бюро

Уэлбек 1966

Ничего, что пролило бы свет на его работу, но она и не ожидала, что обнаружит его тайну на прямоугольнике твердой бумаги. Она сунула визитку в сумочку, вернулась за свой стол в общем кабинете и приступила к работе.

Правление Найджела началось точно так, как она и предполагала, и хуже, чем надеялись дядюшка Гарри и Беннетт. Статьи, которые казались Найджелу слишком «мягкими», отправлялись в долгий ящик, включая и статью о женщинах-пилотах во Вспомогательном подразделении транспортной авиации, над которой Руби работала несколько недель. Он принес месячную колонку по военным делам, написанную секретарем по связям с прессой Военного министерства, и, кроме того, вернул страничку писем, не приняв во внимание возражения Руби – а она говорила, что журнальное пространство можно использовать лучше.

Хуже всего, что он не принял ни одного ее предложения и ограничил ее поле деятельности женской страничкой, которую учредил в конце журнала. Что же касается ее редакционной работы, то любые существенные исправления, которые она вносила в статьи Питера или в работы все более и более консервативных авторов, заполонивших страницы журнала, с ходу отвергались.

– Теперь, когда объем журнала сократился до шестнадцати страниц, – говорил он на летучках, – у нас просто нет места для той легковесной ерунды, которую любил Кач.

– А в какую категорию попадает «женская страничка»? – спросила Руби в первый раз, когда они разговаривали на эту тему. – Я предполагала, вы сочтете ее слишком маловажной для нашего нового серьезного журнала.

– Мы ее оставили в чисто рекламных целях, не больше. Больше всего мне бы хотелось убрать ее на время, но тогда что будете делать вы с Нелл?

В особенности недоброжелателен он был по отношению к Нелл, которая все чаще и чаще говорила, что собирается уволиться:

– Меня удерживают только опасения, что на новом месте будет не лучше. Если я уволюсь, Министерство труда наверняка отправит меня туда, где будет еще хуже. Шить парашюты, скорее всего, или наполнять взрывчаткой снаряды.

Они пытались вместе смеяться, потому что фиглярство Найджела иногда было забавным, в особенности, когда он кричал по телефону на какого-нибудь несчастного.

– Я начала вычеркивать дни в настенном календаре у меня дома, – призналась Нелл к концу октября. – Мы уже пережили шесть недель с Найджелом. Если Кач вернется в начале декабря, значит, половина этого кошмара уже позади.

– А если после его возвращения все останется так, как сейчас? – спросила Руби.

– Тогда я пойду работать на завод боеприпасов. Но я уверена, он вскоре вернется, а когда вернется, он все приведет к норме. Не вешай голову, Руби.

– Не вешай голову, Нелл.

Руби изо всех сил пыталась сотрудничать с Найджелом. Она сводила свою правку к минимуму. Она старалась, как могла, проявить свою точку зрения в статьях, которые попадали на ее стол, и многие из них были такими нелепыми и непродуманными, что скорее походили на сатиру, чем на серьезные материалы для публикации.

К концу октября он свела свою работу к роли корректора, который исправляет опечатки, но не более. Найджел наотрез отказался позволить ей сопровождать его к наборщикам или печатникам, а когда она стала возражать, говоря, что всегда сопровождала в таких случаях Кача, Найджел сообщил ей, что женщины там не приветствуются, и на этом поставил точку. Насколько она знала, вероятно, так оно и было, но это все равно ранило.

Что касается обложек, то при Найджеле они стали даже одиознее, чем статьи в журнале. Кач настаивал на том, чтобы оформление обложки было привязано к одной из статей, а фотографии, которые они использовали – всегда только фотографии, а не рисунки, – при Каче выбирались по своему качеству, а не по способности шокировать читателя.

Их первый выпуск с Найджелом за рулем журнала знаменовал резкий отход от их обычного направления. На обложке сияла крупная фотография двух загримированных танцовщиц печально известного Уиндмиллского театра[18], обрезанная так, что остались только их головы и очень глубокие декольте. Такая композиция создавала иллюзию, будто женщины совсем голые, что не исключалось на самом деле, поскольку «Уиндмилл» славился своими рискованными живописными сценами. Статья же по контрасту критиковала этот театр и другие ему подобные и называла их оскорблением «истинным британским ценностям».

Руби чуть не стошнило, когда прибыл сигнальный экземпляр. Она не стала разговаривать с Найджелом в присутствии всей редакции, а пошла следом за ним в его кабинет, швырнула сигнальный экземпляр на его стол, собрала все свое мужество и высказала все, что думает.

– Это самая лицемерная куча дерьма, какую я видела, и вы это знаете. Как вы могли? Кач будет в ужасе.

– Выбирайте слова, Руби.

– Да бросьте вы! Эта обложка – одна из самых непристойных фотографий, какие я видела! Но я бы не стала возражать, если бы вы подобрали к ней приличную статью. Что-нибудь, объясняющее, почему «Уиндмилл» так популярен. Или что представляет собой работа танцовщицы в этом театре. Мало ли тем! Но тут сплошные обличения – словно Освальд Мосли[19] написал.

Он даже не дал себе труда посмотреть на Руби, предпочтя разглядывать грязь под ногтем своего большого пальца.

– Можете уволиться, если не нравится.

– Могу, но не для того, чтобы оставить журнал в ваших руках. Кач скоро вернется, и все станет так, как было. Вам должно быть стыдно – воспользоваться…

Его лицо покраснело, но глаз он не поднял.

– Что тут может быть стыдного? Мне дали шанс показать, кто я такой, и я собираюсь воспользоваться этим шансом по максимуму.

– Вам повезет, если Кач по возвращении не укажет вам на дверь, когда увидит, во что вы превратили «ПУ».

– Сомневаюсь. Он увидит, как прекрасно я руководил журналом, и будет мне благодарен. А теперь, если вы не возражаете, у меня работа. И закройте дверь, когда выйдете.

Ничего не изменило и ее сбывшееся предсказание, что Найджел уронит журнал на самое дно: рекламные доходы рухнули вместе с продажами в киосках, и вскоре они номер за номером стали уходить в долги. Найджел отказался обсуждать это с ней, утверждал, что война повсюду снизила продажи, но Руби это не убеждало.

Она знала, что Кач идет на поправку, потому что письма дядюшка Гарри приходили Ванессе точно по часам каждое утро в понедельник, и в каждом он сообщал, что их главред вернется на работу к концу декабря, а может быть, и раньше. Но что, если от журнала ко времени возвращения Кача ничего не останется?

Она почти дошла до края, и однажды утром в конце октября закрылась в кабинете Кача, достала карточку Беннетта и набрала номер.

– Доброе утро, Межведомственное исследовательское бюро, с кем вас соединить?

– Могу я поговорить с капитаном Ч. С. Беннеттом? – спросила она.

– К сожалению, его сегодня нет в офисе. Могу я передать ему ваше сообщение?

– Не могли бы вы передать ему…

– Да, мисс?

Что она может ему сообщить? Найджел настоял на том, что будет проводить свою редакторскую политику, и Беннетт пошел на это. С тех пор они стали выпускать ужасную дрянь, но ничего такого, что могло бы отправить Кача на тот свет. Наверняка, уговаривала она себя, и дядюшка Гарри, и Беннетт видели последние номера «ПУ». Если бы они сочли недопустимым то, что делает Найджел, то уже приняли бы меры.

– Спасибо. Я перезвоню в другой раз.

Она даст ему еще один месяц. Если дела пойдут хуже, она напишет дядюшке Гарри и сообщит ему. Кач вскоре вернется, и ущерб, нанесенный журналу Найджелом, можно будет ликвидировать. Сомнений нет: в конечном счете все выправится.

– 17 –

Ноябрь 1941

Наступило утро вокресенья – единственного дня в неделе, когда Руби, проснувшись, не впадала сразу же в мрачное настроение, потому что ее ждал день, полностью свободный от «ПУ». Она встала рано, прошла прогуляться до реки и обратно, и заканчивала утро простой, довольно бесцельной работой – штопала носки и латала манжеты.

– Руби!

Она оторвала глаза от работы и увидела в коридоре Вай.

– Привет. Ты рано.

– Да. Хотела еще раз посмотреть сундуки на чердаке. Почти вся моя одежка износилась до дыр.

– Отдать тебе твою одежду? Мне невмоготу думать, что ты лишилась хорошей одежды из-за меня.

– Нет – я не так выразилась. Правильнее было бы сказать, что я ищу что-нибудь на переделку. Мне нужно вечернее платье. Даже если я найду что-нибудь безнадежно устаревшее, переделать его будет не так уж трудно. Я уверена, что смогла бы найти портного или белошвейку.

– Я тебе помогу, – предложила Руби. – Монахини научили меня шить. Если они чему и могут научить, так это всякому рукоделию. Остальное мое образование ничего особого мне не дало, но шить и вязать я умею.

По правде говоря, она терпеть не могла эти занятия, но довольное выражение лица Вай более чем компенсировало все монотонные минуты, которые ей придется вынести за шитьем.

– Это будет здорово – спасибо. И, кажется, старая мамина швейная машинка лежит на чердаке.

Они поднялись наверх и начали перебирать сундук со старыми вещами Вай – по большей части это были шикарные платья, убранные на время войны. Они были красивы, но изменившаяся за последние два-три года мода не пощадила их. На всем, что они вытащили, были излишки материи – юбки слишком длинные и широкие, корсажи слишком пышные и объемные.

– Эти переделать можно без особого труда, – пообещала Руби. – Все, что нужно – упростить их фасон. А для этого потребуется всего лишь убрать лишнее. Вот если бы наоборот – то для нас это стало бы катастрофой.

– А что ты скажешь об этом платье? – спросила Вай. – По-твоему, его можно спасти?

Она вытащила вечернее платье с шелковыми оборочками, каждый следующий слой которого был чуть светлее предыдущего. Платье было привлекательным, романтичным и до смеха устаревшим.

– Думаю, да. Подержи-ка его, чтобы я посмотрела. Да, да… Я думаю, мы что-нибудь из него сварганим. Я распорю пояс, сделаю слои юбки более плоскими и вырежу достаточно материала, чтобы спрямить линии. Могу еще добавить несколько складок, чтобы все выглядело как надо. То же самое я сделаю с корсажем. А посмотри, какие тут пышные рукавчики. Мне их тоже придется распороть, убрать лишнее, а потом снова сшить. Тут работы на один день – не больше.

Вай неожиданно обняла ее, смяв оказавшееся между ними платье.

– Ты гений, Руби. Я бы сама до такого не додумалась.

– Ну, если ты представляешь, как это сделать, то никаких трудностей тут не возникнет. Хочешь примерить? Я найду булавки – кажется, я видела, как твоя мать шьет что-то.

Вай сняла юбку и блузу и надела на себя это платье, которое (если забыть о современных модных веяниях) было просто прекрасным. Пока Вай переодевалась, Руби покопалась в старой швейной коробке Ванессы, нашла там подушечку с булавками, все еще острыми и не ржавыми.

– Похоже, ты надевала его на балы, – сказала она, приступая к работе.

– Да. Я надела его на бал в Оксфорде, в колледже, где писал магистерскую диссертацию Хью. Я его едва знала тогда – мне тогда всего восемнадцать стукнуло, а ему было немногим больше. Но я уже решила, что влюблена в него.

– Какой он был?

– Очень красивый. Немного похож на Рональда Колмана, только без этих дурацких усиков. Всегда такой забавный и добрый. Я знаю, иногда теряешь близких, и вскоре начинаешь понимать, что они были не так уж и хороши, как тебе казалось, у каждого есть свои слабости, как и у всех остальных. Но Хью был другим. Он и в самом деле был таким идеальным, каким я его себе представляла.

Руби опустилась на колени перед подругой, принялась снимать слой за слоем шелковые оборки.

– Жаль, что я с ним не познакомилась.

– Ты бы ему понравилась. Он, когда был помладше, ездил с семьей в Америку и пришел в восторг от того, что видел. Он обещал мне, что после войны мы там побываем. Он не сомневался, что я стану кинозвездой в Голливуде.

Руби продолжала пороть ткань, аккуратно, чтобы не порезать Вай. Она так близко находилась к подруге, что не могла не заметить, как ее пробирает дрожь.

– Он сразу записался в армию. Я знала, что он это сделает. Он в Оксфорде состоял в летном клубе. Для него и его друзей это было чем-то вроде забавы. Они все записались в армию. Они все… они все погибли.

– Ах, Вай.

– Их было пятеро, и все они погибли прошлым летом. Хью был самым старшим из них – а ему был всего двадцать один. Это было еще до того, как мы с тобой познакомились. Ты тогда уже приехала в Англию?

– Только-только. Я еще осваивалась. Только вставала на ноги, так, наверно, можно сказать. Я тогда еще не понимала, что они делают. Что они спасают всех нас.

Вай кивнула, сделала глубокий вдох.

– Такой выдался прекрасный день. Голубизна неба обжигала глаза, когда я поднимала их вверх. Он… Хью делал третий вылет в этот день. Он несколько недель не спал толком, вероятно, сильно устал. Понимаешь, их было так мало, а с каждым днем становилось все меньше и меньше. Он вылетел, но так и не вернулся. Я узнала об этом только на следующий день. Его родители прислали телеграмму, его сестра ехала всю ночь, чтобы сказать о случившемся, глядя мне в глаза, избавить меня от того ужаса, который охватил бы меня, если бы я узнала об этом по телефону или из телеграммы. Я буду всю жизнь благодарна ей за это.

Руби уже работала над рукавами, ее булавки отправились в путь вдоль тонких рук Вай.

– И как долго вы были обручены?

– Всего лишь с Рождества. Когда его убили, я некоторое время носила колечко, но оно когда-то принадлежало его бабушке, и мне показалось, я не должна его оставлять себе. Я вернула колечко его матери.

– У тебя есть его фотография?

– О да, – сказала Вай и улыбнулась Руби широкой и робкой улыбкой. – У меня в сумочке – напомни, я тебе покажу перед обедом.

– Я закончила. Дай я помогу тебе вылезти из него. Только медленно, чтобы не уколоться.

Вай, переодеваясь в свои юбку и блузу, замерла на секунду, показала рукой в сторону сундука.

– Выбери себе что-нибудь. Пожалуйста, прошу тебя.

– Нет-нет. Я и без того тебя ограбила, когда переехала сюда к твоей матери. Мне больше ничего не нужно.

– Да ну, конечно, нужно. Рождество наступит – и оглянуться не успеешь, а тебе понадобится хорошее платье. Да, у нас с коллегами из НКС на следующей неделе будет благотворительный вечер. Тебе понадобится что-нибудь миленькое. Тебе тут ничего не понравилось? Только по-честному – я очень хочу, чтобы ты выбрала что-нибудь.

– Если ты уверена… может быть, это красное платье? Только оно выглядит совсем как новое.

– Если это то, о котором я думаю, то я купила его из чистого каприза и ни разу не надела.

Вай с головой залезла в сундук и появилась с тем самым платьем, которым только что восхитилась Руби – темно-красным, в мелкий белый горошек. У платья была длинная юбка, расширявшаяся книзу, не слишком пышная, короткие рукава-пуфы и глубокий вырез сердечком. Спереди его украшал ряд перламутровых пуговиц.

– На мне этот цвет ужасен, – сказала Вай, – а на тебе оно будет замечательно выглядеть. Я просто настаиваю, чтобы ты его взяла.

Платье, потребовавшее лишь минимальной переделки, Руби надела в следующую пятницу вечером на представление НКС, о котором говорила Вай. Свой концерт они давали в театре «Фортюн» в Ковент-Гардене рядом с шотландской церковью, где проходила поминальная служба по Мэри. Ванесса тоже пришла, и ее совсем не обрадовали слова билетерши, сообщившей им, что их места наверху.

– Ваши места на балконе, мадам. Это вверх по лестнице до самого конца. Билетер наверху поможет вам найти ваше место.

– Я не думала, что мы сидим на Олимпе, – проворчала Ванесса, когда они плелись по лестнице.

– Да, но зато нам все будет видно, – весело сказала Руби, которая пребывала в таком восторге, что ее ничуть не волновало, где они будут сидеть. – Это то же самое представление с участием Вай, которое показывают рабочим заводов?

– Кажется, сегодня будет расширенная версия, – ответила Ванесса, чуть запыхавшись. – Они уже давали такое несколько раз для сбора средств.

Наверху билетерша вручила им программку и показала, где их места. Подъем наверх стоил того – они сидели в первом ряду балкона, откуда открывался превосходный вид на всю сцену.

– Вот она, – сказала Ванесса, показывая на имя Вай в программке.

НКС с гордостью представляет

Шоу-варьете

В помощь Британскому Красному Кресту

Участвуют Дэнни Стайлс и его джаз-группа

Мортон и Милли

Артур Латимер

Ева и старлетки

Джимми Коул

Мисс Виола Тремейн

* * *

Во время короткого антракта вы сможете перекусить в баре

Мистер Стайлс и его оркестр начали представление с популярной музыки, гвоздем их программы была «Чаттануга чу-чу» – одна из самых популярных мелодий. Руби с трудом сдерживалась, чтобы не вскочить с места и не затанцевать в проходе. После оркестра выступали Мортон и Милли, пара танцоров-чечеточников, которые продемонстрировали вполне достойное подражание Фреду и Джинджер[20], потом на сцену вышел Артур Латимер, исполнивший несколько коротких фортепьянных пьес на гигантском «Стейнвее», который выкатили из-за кулис на середину сцены.

После короткого перерыва на сцену вышли Ева и старлетки – танцовщицы-акробатки, а потом наступило время комика.

– Он ужасен, – предупредила Руби Ванесса, когда актер вышел на сцену. – Это худшая ура-патриотическая дрянь. Почему они его еще держат – для меня загадка.

– Жаль, что здесь нет Найджела. Ему, наверно, понравилось бы.

Ванесса не ошиблась. Комик оказался ужасно вульгарным, и после особенно гнусного лимерика про «япошек, макаронников и фрицев» Руби была готова заткнуть уши пальцами.

– Не могу понять – как люди могут смеяться над этим, – прошептала она в ухо Ванессы.

– Я думаю, он взывает к самым низменным инстинктам толпы. Но, по крайней мере – о, слава богу – он уже уходит.

Как только сцена снова опустела, погас свет, и в зале воцарилась тишина. Из темноты появилась фигура. Это была Вай в платье, которое переделала для нее Руби. Волосы Вай были откинуты назад и волнами падали на плечи.

– Всем добрый вечер. Меня зовут Виола Тремейн, и я хочу спеть для вас.

Она замолчала, поправила микрофон на подставке. И зазвенел ее голос, без сопровождения, мелодичный, искренний и мучительно прекрасный.

– «Я больше никогда не улыбнусь…»

– Я так люблю эту песню! – прошептала Руби в ухо Ванессы. Судя по одобрительным выкрикам из зала, она в своей любви была не одинока.

Вай дождалась, когда стихнут аплодисменты, улыбнулась и рассмеялась, когда солдаты из публики стали выкрикивать ее имя и названия песен, которые они хотели бы услышать. Потом она спела «Когда свет загорится снова», и от сладко-горького томления стихов у Руби перехватило дыхание.

Выдержав совсем недолгую паузу, Вай спела «Почему ты не хочешь, как все?» и «Я тебя буду видеть», еще одну песню, от которой у Руби слезы наворачивались на глаза.

– Спасибо вам за вашу щедрость, за то, что пришли сюда сегодня и поддержали работу Британского Красного Креста, – сказала Вай. – У нас осталось время на последнюю песню, на любимую песню моей дорогой подруги, которая сидит сегодня в этом зале. Руби – это тебе.

«Где-то над радугой…»[21]

На сей раз публика сама стала подпевать Вай, они пели о лимонных леденцах, птице счастья и всегда недостижимой радости. Стихли последние такты музыки, все вскочили с мест, зал взорвался оглушительными аплодисментами.

– Может быть, нам попытаться пройти за кулисы? – спросила Руби, когда аплодисменты стихли и публика направилась к выходу.

– Боюсь, мы туда не прорвемся. Там будут стеной стоять солдаты. А ее мы увидим в воскресенье.

Руби знала, что Вай хорошая певица – это стало ясно еще в убежище. Но та женщина, чье пение они слышали сегодня, была совсем другим существом, ее таланты настолько превозносили ее над всеми, кто выступал до нее, что те казались просто клоунами. Вай была одаренной подругой Руби, а мисс Виола Тремейн… она была звездой.

На следующий день Руби все еще пребывала в хорошем настроении, которое не могла испортить даже перспектива встречи с Найджелом. На работу она ушла рано, в надежде, что у нее будет какое-то время для себя: Ивлин наверняка уже будет на месте, а Найджел заявится ближе в девяти, а может, и позже, поскольку сегодня суббота.

Когда пришла Руби, в офисе было очень тихо, и она, повесив пальто и шляпку, прошла по коридору в кабинет Кача. Но когда открыла дверь, кресло за столом оказалось занятым.

Кач вернулся.

Она смотрела на него, и на глаза набегали слезы.

– Я думала, вы не вернетесь до конца декабря.

Он, склонив голову, делал пометки в статье, которую Нелл оставила для Руби вчера вечером, а когда посмотрел на Руби, ее начисто сразило выражение печали в его светлых, мудрых глазах.

– Я почувствовал себя лучше, – сказал он и улыбнулся. – Как ты?

– Увидев вас за вашим столом? Я чувствую себя гораздо лучше, чем вставая сегодня с кровати.

– Я смотрю, ты здесь обосновалась. Не возражаешь, если я восстановлю свои права на этот кабинет?

– Нет, конечно. Я сюда приходила, только когда мне требовалась несколько минут тишины.

– Или чтобы спрятаться от Найджела?

– И это тоже. Иногда. А вы… вам лучше?

Вопрос казался ей не вполне корректным, но все же лучше, чем делать вид, будто ничего не случилось.

– Лучше. Хотя по-настоящему хорошо мне уже никогда не будет. Потеря Мэри… след этой раны не излечится никогда. Я должен научиться жить с этой болью. Принять тот факт, что моя жизнь продолжается и у меня работа, нужная обществу. Я не говорю уже о друзьях, которые переживают за меня и желают мне добра.

– Да, желаем, – подтвердила Руби. – Мне следовало бы четче дать вам понять это. Нам всем следовало бы.

Он ответил на это театральной гримасой.

– Не забывай, что мы, все остальные здесь, англичане, и мы предпочтем жевать битое стекло, чем говорить о своих чувствах. – Он помрачнел. – Я сегодня утром пролистал последние номера. Мне предстоит теперь разгребать эти авгиевы конюшни.

– Я знаю, вы с Найджелом старые друзья, – начала она, не желая оскорбить или еще сильнее огорчить его, – но пока вас не было, тут происходил какой-то кошмар. Мы с Нелл считали дни.

– Я поговорил с ним – он уже написал заявление об увольнении. Его здесь больше нет.

– Господи, – воскликнула Руби, пораженная быстротой принятия решения. – А вы сможете найти кого-нибудь на его место?

– Думаю, смогу, но сначала я хочу поговорить с тобой. Это место за тобой, если хочешь. Если ты можешь отказаться от чисто журналистской работы. По крайней мере, временно.

– Вы уверены? Ведь Найджел мне особо и не давал ничего делать.

– Уверен, Руби, и снова хочу сказать: я отношусь крайне отрицательно ко всему, что он тут натворил. Но вопрос остается: ты хочешь занять должность заместителя главного редактора? Или предпочитаешь оставаться штатным корреспондентом?

Ее согласие позволило бы ей сделать шаг – большой шаг – по карьерной лестнице. Естественно, разумно было бы принять предложение Кача. Но она не хотела становиться редактором – она была корреспондентом до мозга гостей, именно этой работой ей и хотелось заниматься.

– Если я вам нужна, чтобы помогать в редакторской работе, я готова, но, откровенно говоря, я скучаю по авторской корреспондентской работе. Найджел предпочитал внештатных сотрудников. После вашего отъезда я не написала ни одного оригинального текста.

– Я знаю – и «ПУ» много потерял от этого. Можешь считать себя свободной от редакторского чистилища.

– Спасибо. И я останусь, пока вы не найдете человека на это место. Вы ведь вроде сказали, что у вас есть кандидат?

– Да. Старый друг. Чех по рождению, но он почти все свое детство провел здесь. Он несколько лет проработал в Германии – он знает с полдюжины языков – и нацисты некоторое время продержали его в тюрьме. К счастью, ему хватило ума перебраться сюда, как только его выпустили в начале тридцать девятого года. Если бы не это, один бог знает, где бы он теперь был.

– И где он работал, когда перебрался в Англию?

Лицо Кача потемнело.

– Нигде. В прошлом году его отправили в лагерь для интернированных, и, несмотря на все мои усилия, на усилия Гарри, Беннетта и многих наших друзей, он оставался в лагере до начала последнего лета. Все это просто нелепость – Эмиль самый ярый враг нацизма, каких я встречал в жизни. Есть еще одна тема, которой нам хорошо бы заняться, – условия пребывания в лагерях для интернированных. Я и прежде думал об этом. Как там относятся к людям. Эмиль говорит, что содержание там вполне пристойное, но его точка отсчета – нацистский лагерь. Я думаю, что в среднем для интернированного человека уже один факт лишения его свободы – немалая травма. Мы можем всех их разместить в отеле «Савой», но все равно это будет несправедливо.

– Вы уже говорили с ним?

– Нет. Я хотел сначала поговорить с тобой. Узнать, не хочешь ли ты занять это место.

– Тогда чего же вы ждете? Ему можно позвонить? Пригласите его на ленч в ближайший день. Так вы сможете представить его всем нам.

– И дать ему возможность принять решение, уточнив, хочет ли он работать в таком сумасшедшем доме?

– Да, Кач. Именно так.

Эмиль Бергман вскоре встретился с Качем и Руби в «Старом колоколе». Миниатюрный и стройный, он тщательно зачесывал волосы назад со лба и при разговоре отчаянно размахивал у лица изящными руками. Он казался намного старше Кача, хотя Руби подозревала, что они ровесники.

Он был дружелюбен, но сдержан, и принадлежал к той категории людей, которые выслушивают других, а когда предлагают свое мнение, то обдуманное и взвешенное. Он молча (если не считать изредка произносимых им «конечно, конечно») выслушал Кача, который поведал ему о трудностях, переживаемых журналом, о необходимости вернуть читателей, отвернувшихся от них за время катастрофического пребывания Найджела в кресле главного редактора.

– Ну? Что скажешь? Тебе это интересно? – спросил Кач.

– Интересно. Что касается того, чтобы вернуть журналу популярность, на это уйдет время. Для начала тебе нужна какая-то важная статья. Что-то такое, что привлечет внимание всех. Заставит читателей говорить. Но только дискурс не должен быть реакционным, как при прежнем редакторе.

– У тебя есть какие-нибудь идеи?

– Да. Предмет не из легких. Я думаю, твоим читателям нелегко будет читать об этом. И Министерство информации нужно будет убедить, чтобы материал пропустили. Но я думаю, все это можно уладить. Мне кажется, они согласятся с тем, что это пойдет на пользу в военном отношении.

– Ну, выкладывай.

Эмиль подался вперед, впившись взглядом в остатки пива.

– Прошлым летом католический епископ Мюнхена прочел проповедь, осуждающую так называемую программу эвтаназии неполноценных, проводимую нацистами. Эта так называемая программа представляет собой не что иное, как целенаправленное уничтожение невинных людей. Программа после этого была свернута, а иными словами, просто стала проводиться негласно, а епископа посадили под домашний арест. Я не удивлюсь, если он кончит жизнь в газовой камере.

– В газовой камере? – переспросила Руби.

– Так там убивают людей. Детей, калек и стариков, впавших в деменцию. Их убивают ядовитым газом. Десятки тысяч включены в официальную программу. И один бог знает, сколько еще нацисты убивают тайно. Число убитых станет нам известно только после войны, но я нутром чую, это будет кошмар кошмаров.

Кач снял очки, принялся тереть виски.

– У нас есть какие-нибудь сведения из первых рук? От кого-нибудь, кто может рассказать о реальных масштабах этого ужаса?

– Пока нет, но это вопрос времени. А пока я предлагаю напечатать перевод проповеди епископа и сопроводить его твоей редакторской колонкой. Это вызовет настоящий взрыв. Даже, может быть, этот вопрос поставят на обсуждение в палате общин. И такая статья напомнит читателям о том, что «Пикчер Уикли» – сила во благо этой страны.

– 18 –

7 декабря 1941

В последние месяцы у Руби вошло в привычку после обеда сидеть с Ванессой и Джесси в библиотеке, которая была меньше и уютней гостиной, к тому же здесь стоял радиоприемник в красивом деревянном корпусе.

В тот воскресный вечер Вай не пришла на обед – выступала на рождественском представлении для заводских рабочих где-то на севере города. Беатрис ушла в восемь – ей предстояло рано вставать утром, а Джесси отправилась в кровать, жалуясь на боли в спине.

Поэтому Руби и Ванесса остались в библиотеке вдвоем, тихо вязали и слушали довольно скучную вечернюю воскресную программу Би-би-си – церковные службы, гимны, проповеди, как стать лучше, и всякое такое. Руби некоторое время назад сделала потише звук, чтобы не слышать гнусавый голос и банальные слова священника, который болтал без умолку последние четверть часа. Но когда часы пробили девять, она вновь прибавила звук, чтобы они могли послушать вечерние новости.

«Новости для вас читает Алвар Лиделл».

– Тебе ведь нравится этот голос? «Новости для вас», – проговорила Ванесса, идеально подражая интонациям диктора. – Разве можно себе представить более сочный голос? Он словно каждый день полощет горло винтажным портвейном…

– Шшш, Ванесса. Что-то важное… – Руби сделала звук еще громче, наклонилась к динамику.

«…атаки на военную базу Соединенных Штатов в Тихом…»

– Бог ты мой, – выдохнула Ванесса. – Неужели это правда?

«…из Токио передают, что Япония официально объявила войну Соединенным Штатам и Британии. Японская авиация нанесла бомбовые удары по Гавайским островам и Филиппинам. Судя по сообщениям свидетелей, был поврежден американский военный корабль, сбиты несколько японских бомбардировщиков…»

– Когда это произошло?

– Это происходит сейчас, Ванесса… шшш!

«…Рузвельт приказал армии и флоту действовать в соответствии с имеющимися у них секретными приказами, он созвал совещание министров и готовит доклад конгрессу. В Лондоне мистер Уайнант[22] встретился с мистером Черчиллем, а обе палаты парламента были созваны на завтрашнее дневное заседание, чтобы заслушать заявление правительства о текущей ситуации. В дальнейших новостях мы…»

Пальцы Руби внезапно онемели, вязание выпало из ее рук, она успела его подхватить, но все спицы выпали из петель. Прижимая спутавшийся комок нитей к груди, она уставилась невидящим взглядом в приемник. Может быть, ей померещилось все это?

– «В дальнейших новостях», – пробормотала Ванесса, выключая приемник. – Если армии Оси не высадятся в Кенте, вряд ли мы еще услышим сегодня что-нибудь интересное.

В это трудно было поверить. Напряжение в отношениях между Японией и Штатами нарастало, но такого она и вообразить не могла. И в то, что Япония объявила войну Британии, тоже было невозможно поверить.

– Ты о чем думаешь? – тихо спросила Ванесса.

– Наверное, о том, что все это не укладывается в голове. Мы – я говорю о моей стране – воюем с Японией и, вероятно, с Германией. Мы будем вести войну на двух фронтах в разных частях света. И все же…

– Да?

– Я чувствую облегчение. Не ужасно ли это? Радоваться тому, что моя страна вступила в войну? Нет, я совсем этому не радуюсь. Вот совсем. Но знать, что мы теперь ваши союзники, что Британия не одна – это такое облегчение. По прошествии такого времени, после всего, что вынесла эта страна…

– Ну, больше сегодня ничего не случится, – сказала Ванесса. – Отложи свое вязание и отправляйся спать. Кач завтра тебя загоняет, так что тебе лучше хорошенько выспаться.

Ванесса была права. Кач утром из почти готового журнала изъял половину материалов, отправил всех на поиски новых сюжетов и полностью переписал свою редакционную статью. Окончательная корректура была отправлена в типографию во вторник за несколько минут до полудня, но все равно, хотя они и вымотались на работе, Кач потребовал, чтобы все вернулись на свои рабочие места к восьми часам завтрашнего утра.

Эмиль в эти хлопотные дни в начале декабря доказал, что он не зря получает жалованье. Он показал себя не только проницательным и чутким редактором, но еще и прекрасным стилистом. Работал он с большей отдачей, чем все остальные, задерживался допоздна каждый вечер. Когда Руби говорила ему, что пора бы отправляться домой, он неизменно возражал: нет ни одного другого места на земле, где он хотел бы оказаться.

– Я просто наверстываю потерянное время, – пояснял он. – Когда я сидел в лагере для интернированных, не мог делать настоящую работу и умирал от скуки, я себе пообещал, что, когда меня выпустят, я больше ни одного часа не потрачу зря. И я намерен исполнить это обещание.

Новости продолжали поступать и с каждым днем становились настолько хуже, что Руби тосковала хотя бы по одному спокойному дню, чтобы хоть час оставался на прогулку, когда она могла бы не думать об этом. Когда она сможет выкинуть из головы все и просто помечтать о рождественском обеде, о компании друзей и светлом будущем для всех них. Когда этот ужасный период ожидания и гадания о том, что их ждет, закончится, когда она и остальной мир смогут жить в уверенности в завтрашнем дне.

Дядюшка Гарри предложил всем отпраздновать Рождество не у Ванессы, а приехать на обед в его дом в Эденбридже. Помимо приятной перемены обстановки, аргументировал он в своем письме Ванессе, он еще избавит их с Джесси от необходимости готовить на всех еду.

Поезда ходили достаточно часто, а потому и поездка туда на обед представлялась вполне возможной. Они договорились встретиться на вокзале Виктория утром в день Рождества. Джесси вчера уехала к сестре в Уэппинг. Би появилась ровно в десять часов, как и договаривались, а Вай никого не удивила своим опозданием.

– Ты во сколько просила Вай прийти? – уже, наверное, в третий раз спросила Би. – Нужно было сказать – без четверти десять, – продолжила она, не дожидаясь ответа матери.

– Она придет, – отвечала Ванесса. – И она взрослая девочка. Опоздает на этот поезд, приедет следующим. Перестань дергаться.

И они ждали, посматривали на часы, на толпу людей, и когда вокзальные часы начали отбивать четверть часа, Руби показалось, что мелькнуло знакомое лицо. Она поднялась на цыпочки, вытягивала шею в одну, в другую сторону, желая, чтобы толпа немного поредела.

– Кажется, я ее вижу… да, вон она, – сказала Руби.

На Вай было лучшее из ее платьев, его светло-серый цвет прекрасно контрастировал с черными волосами и ярко-голубыми глазами Вай, на голове у нее сидела новая шляпка – Руби прежде ее не видела – кокетливая и маленькая, вызывавшая ассоциации с головными уборами моряков. Вай прошла по вокзалу, будто по своей земле, и была так прекрасна, так невероятно пленительна, что прохожие останавливались, смотрели и перешептывались.

– Наконец-то, Вай, – окликнула ее Би. – Мы уже начали волноваться.

– Я же успела – так что нет нужды суетиться. Всем счастливого Рождества. А где Кач и Беннетт? Или если их нет, то и волноваться не стоит?

– Если бы ты слушала меня, когда мы говорили по телефону, ты бы знала, что мужчины уже там. А теперь поспешим. Если опоздаем на наш поезд, то придется ждать еще час, а ты знаешь, как Гарри не любит опоздания к обеду.

– А Кач и Беннетт всегда проводят Рождество с вашей семьей? – спросила Руби, когда поезд уже тронулся.

– Почти всегда. На первое Рождество, когда Беннетт учился в университете, он спросил, можно ли ему привести друга, – поведала Ванесса. – Родители Кача, кажется, уехали жить за границу, и ему больше некуда было пойти. С тех пор он приезжает на каждое Рождество.

– А Беннетт?

– И Беннетт. Его мать умерла, когда ему тринадцать стукнуло. Она была самой моей дорогой подругой. А потом всего через несколько лет умер и его отец.

– А как вы познакомились с миссис Беннетт?

– Мы закончили одну частную школу в Швейцарии, и нас объединила общая неприязнь ко всем другим девочкам. Они все без исключения вели себя, как ужасные снобы. Вот тогда-то она и познакомилась с Дэвидом – отцом Беннетта, у них случилась любовь с первого взгляда. И неважно, что они друг другу совсем не подходили.

– Почему? – спросила Руби.

– Ну для начала она была француженка, очень пылкая, романтичная и склонная к широким жестам. А он был типичным старшим барристером. Ужасно правильным, в восторге от собственного голоса и не из тех, кто готов выносить дураков. Но они были счастливы вместе, а ее смерть просто убила его. Как и всех нас.

– А Беннетт?

– Мы с мужем взяли его под крыло. Ему требовалось внимание, которого какое-то время отец не мог ему дать, и место, где он мог просто побыть ребенком. Он нашел его здесь, как и в Эденбридже, рядом с дядюшкой Гарри. Со временем его отец пришел в себя, и они снова стали близки, но вскоре беднягу добила какая-то необнаруженная болезнь сердца.

– А каким он был мальчишкой? Беннетт?

– Таким забавным, – сказала Би, воспоминания нахлынули на нее, и она хихикнула. – Помнишь, как он всех нас смешил своими историями?

– Я и в самом деле чуть иногда не лопалась с ним от смеха. А шалун был – просто ужас. Вечно в школе попадал в какие-то истории. Его отец устраивал ему головомойки, и Беннетт обещал исправиться, но в глазах у него при этом всегда сверкали искорки, обещавшие еще больше озорства.

– Он, наверное, изменился после смерти отца, – сказала Руби, в голове которой не укладывалось, что проказливый, веселый мальчик и тот Беннетт, которого она знала, один и тот же человек.

Но Ванесса покачала головой:

– Нет, даже это его не сильно изменило.

– Тогда что…

– Дюнкерк. Вот что на него повлияло. Вот тогда мы и потеряли того, старого Беннетта. – Она вздохнула, а потом распрямила плечи и ослепительно улыбнулась Руби. – Ох, не надо слушать мои грустные россказни. Да еще в рождественское утро. Поговорим о чем-нибудь повеселее. Вай, расскажи-ка нам, где ты выступала. Была недавно в каком-нибудь интересном месте?

– Кембриджшир-Фенс у нас считается интересным местом? Я там провела целую неделю.

Рассказами о путешествиях под дождем с одного пропитанного водой аэродрома на другой Вай развлекала их и во время пересадки в Ист-Кройдоне, и во время прибытия – вскоре после пересадки – в Эденбридж-таун. Никто, кроме них, не вышел в этом городке, где стояла такая тишина, что он казался заброшенным.

– Теперь уже рядом, – заверила Руби Ванесса. – Мы приезжали сюда чуть ли не на каждый праздник, верно?

– Мне казалось, что дорога короче, когда папа возил нас на машине, – заметила Беатрис.

– Да, но тогда он довозил нас до самого дома, и мы не получали удовольствия от прогулки. Мы пойдем не к главному входу. К главному входу нужно на север, но есть тропинка по лесу, она выведет нас к нижней части сада.

– Нужно будет привезти тебя сюда летом, – добавила Вай, взяв Руби под руку и ускорив шаг. – Когда цветут розы, клематис и лаванда, тут стоит такой божественный запах. Настоящий рай.

– Ты уже видела дядюшку Гарри? – спросила у Руби Би.

– Один раз. Он приходил в «ПУ», когда Кач взял отпуск. Но поговорить с ним у меня не было возможности.

– Он тебе понравится, – сказала Ванесса. – Такой милый старичок. Ни за что не догадаешься, что он был судьей. Теперь ни о чем, кроме рододендронов и азалий, и не говорит.

Они поднялись на вершину невысокого холма и увидели дом, древнее, довольно неуклюжее сооружение, которое точно отвечало всем ее предубежденным представлениям о том, как должен выглядеть английский коттедж. Его черепичная крыша поросла мхом и низко нависала над наполовину кирпичным, наполовину деревянным верхним этажом. Первый этаж был кирпичным, в нежно-розоватых тонах, с небольшими вставками темно-серого камня, а окна и двери были здесь вставлены в фасад с обаятельной беспорядочностью. Здесь, в этом доме, не просматривалось, насколько могла судить Руби, какого-то определенного стиля.

Ближе к дому сад перешел в огород, вдоль накрытых грядок выстроились ряды изящных в своей обнаженности фруктовых деревьев. На полянке, освещенной бледным зимним солнцем, под деревом, растянувшись во весь рост на каменной скамье, крепко спал капитан Беннетт.

– Я его разбужу, – сказала Руби. – А вы идите в дом.

Жалко было будить его. На лицо Беннетта во сне сошло умиротворенное выражение, морщины у глаз и более глубокие складки между бровями разгладились благодатью сна. Но он бы расстроился, если бы пропустил возможность увидеть их всех вместе после столь долгого отсутствия.

– Беннетт, – сказала она, присев на корточки у скамьи. – Это Руби. Пора просыпаться. Вы проснетесь, если я вас очень попрошу?

Его глаза открылись, он чуть напрягся, но вскоре неуверенно, словно она могла исчезнуть, протянул руку и провел пальцами по ее щеке.

– Если бы я не знал, что это не так, я бы решил, что вы – дриада, пришедшая похитить меня, – сказал он хрипловатым голосом.

– Дриада?

– Древесный дух. Хотя ни одну уважающую себя дриаду еще никто не видел в кардигане.

– Сейчас зима, моя накидка на лебяжьем пуху совсем не греет.

– Я так и подумал, – сказал он, и уголки его губ приподнялись в улыбке. – Который теперь час?

– Почти двенадцать.

Он сел, сцепил пальцы у себя на затылке, потянулся.

– Пожалуй, пора. Гарри начнет выдирать половицы из пола, если мы в ближайшее время не сядем за обед.

Он встал, взял ее под руку и повел к парадным дверям дома.

– Гарри всегда здесь живет? – спросила она.

– После отставки. Когда-то этот дом принадлежал моему отцу.

Она резко остановилась, удивленная его признанием.

– А сейчас домом владеет Гарри?

– Ну, не совсем так. Я унаследовал дом, но я рад, что он может здесь жить. Это позволяет ему свободно расходовать деньги на другие дела.

– Например, на «Пикчер Уикли»?

– Именно.

Они вошли в дом через широкие, тяжелые, почерневшие от возраста двери и оказались в просторном холле, битком набитом обувью, куртками и собаками всех мастей и размеров – собаки, увидев их, принялись лаять и скулить от радости.

– Я здесь, никуда не делся, – проговорил Беннетт. – Ну-ну, успокойтесь. Тихо, тихо… успокоились… молодцы. Поздоровайтесь с Руби. Ну-ка.

Она никогда не имела дела с собаками, а потому протянула руку, немного нервничая, и они одна за другой подходили к ней, обнюхивали и лизали ее пальцы.

– И как их зовут?

– Ну смотрите. Этого старого желтого лабрадора зовут Тилли, а его копия помоложе – Джои. Терьера зовут Дугал, вот эта ищейка – паренек странного вида, лохматый и длинноногий – зовется Микки. А это – он нагнулся, чтобы взять на руки маленькую толстую таксу – Шпиц. И уверяю вас, несмотря на имя, он никакой не немецкий шпион.

– А почему их так много? – спросила она, гладя длинную шелковистую шерстку Шпица.

– Гарри не способен отказать ни бродяге, ни дефектному щенку в помете. В какой-то момент здесь жило не меньше десятка собак, но в последние годы я стал уговаривать его подыскивать другие дома для собак, которых ему приносят.

– Мне они нравятся, – сказала она. – В особенности Шпиц. Даже если он похож на окорок на четырех ногах.

– Вы идите дальше, а я выпущу собак на улицу. Иначе у нас за обедом не будет ни одной спокойной минуты.

Руби, идя на звук голосов по коридору, дошла до гостиной, скромной комнаты с огромным камином, сразу притягивавшим взгляд. Своим убранством комната напоминала дом Ванессы – видавшие виды, но удобные кресла, полированные предметы старины и бессчетное количество картин маслом, чуть не закрывавших все стены.

Хозяин дома поднялся на ноги, когда она вошла.

– Руби, моя дорогая. Как я рад видеть вас снова.

– Счастливого Рождества, сэр. У вас прекрасный дом.

– Вы познакомились с моими собаками?

– Да, они просто прелесть.

– Я только что поговорил с кухаркой, она сказала, обед будет готов через час, – сообщил Беннетт, стоявший в дверях. – Ты не возражаешь, если я покажу Руби дом, прежде чем мы откроем подарки?

– Ничуть, – ответил Гарри. – А мы тут пока выпьем по глотку чего-нибудь легкого. Кач, ты не побудешь хозяином? У меня в подвале осталась последняя бутылка «Поля Роже».

Беннетт повел Руби назад тем путем, которым они пришли, через общую комнату и столовую, мимо нескольких комнат поменьше – одна из них, видимо, была библиотекой или кабинетом Гарри, потом они поднялись по узкой скрипучей лестнице.

– И сколько лет этому дому? – спросила Руби.

– Самые старые его части построены в начале пятнадцатого века. Он немного хаотичен, как вы, вероятно, уже заметили.

– Ну и что? Я думаю, он очаровательный.

Они поднялись на площадку в конце длинного и очень кривого коридора.

– Вот, кстати, об этом. Если бы вы знали, сколько раз я разбивал себе голову о всевозможные балки в этом доме. У меня, вероятно, вмятина в черепе, – проворчал он.

Она рассмеялась и прикоснулась кончиками пальцев к его лбу, провела по нему, словно ища следы травм. Их взгляды встретились, и она снова увидела, какой необыкновенной голубизны у него глаза.

Ее рука соскользнула.

Он сделал шаг назад и откашлялся.

– Давайте я покажу вам, что тут у нас есть.

Экскурсия по дому заняла некоторое время, потому что Беннетт хотел показать ей все: от средневековой росписи на витражном стекле до отметок на дереве, оставленных плотниками, обтесывавшими потолочные соединения пять веков назад, и расхлябанной половой доски в его бывшей спальне, где он в детстве прятал свои разнообразные сокровища.

– И сколько вы здесь прожили?

– Всего до тринадцати лет. После смерти мамы мы вернулись в Лондон, а Гарри занял этот дом. Я приезжаю сюда на праздники, но давно здесь не живу.

– А как вы думаете, когда-нибудь вы вернетесь сюда жить? – спросила она, хотя это было совершенно не ее дело.

Он обвел взглядом свою старую комнату с ее укрытой чехлами мебелью и покачал головой:

– Не знаю. Трудно теперь заглядывать вперед больше чем на несколько недель. Но в детстве мне здесь было хорошо. Если я когда-нибудь…

– Что?

– Да нет, ничего. Лучше нам вернуться к остальным.

Узнав, что на рождественский обед они едут в Эденбридж, Руби распустила старые кашемировые кардиганы, откопанные на чердаке Ванессой, и связала мужчинам шарфы. Они заявили, что в восторге от подарков, а Ванесса с дочерьми, в свою очередь, восхитились изящными кружевными шалями, которые она связала из халата тонкой овечьей шерсти, принадлежавшего когда-то сэру Николасу. В ответ она, к своему удивлению, получила в подарок авторучку от Кача, алмазную брошку от Ванессы, бутылку десертного вина «Сотерн» от Гарри и экземпляр «По ком звонит колокол» от Ви и Беатрис.

Последний подарок, который она открыла, был от Беннетта, и у нее, когда она его увидела, перехватило дыхание. Маленькая картина маслом, размером не больше листа бумаги для пишущей машинки, с видом на собор Святого Павла с берега Темзы. Огромный купол собора чуть не терялся в тумане дождливого дня.

– Я думаю, художник стоял на мосту Блэкфрайарс, – сказал Беннетт. – Но картина написана до строительства железнодорожного моста, значит, где-то около тысяча восемьсот пятидесятого года или даже раньше. Продавец больше ничего и не знал, а подпись мы не смогли разобрать. Так или иначе, надеюсь, она вам нравится.

– Нравится. Очень. – Руби могла бы сказать гораздо больше, но умолкла, чтобы не смутить их обоих. – Спасибо.

Когда все получили свои подарки, наступило время обеда, и они направились в столовую и там заняли места за просторным столом. Его полированная поверхность не была закрыта скатертью, но напротив каждого стула лежали кружевные салфетки, а в центре стоял в сверкающей хрустальной вазе букет хризантем. Тяжелые серебряные приборы лежали по сторонам бело-голубых фарфоровых тарелок, а над накрытыми блюдами поднимались аппетитные запахи.

Гарри устроил роскошный пир: жареный фазан, присланный родственником, имеющим охотничий домик в Шотландии, жареная картошка и брюссельская капуста с пугающим количеством бекона, приготовленные кухаркой. И, наконец, рождественский пудинг с тертыми яблоками, морковью и горсткой драгоценного изюма, и все это как следует сбрызнуто бренди, бутылку которого Беннетт обнаружил в самом конце шкафчика с напитками.

– Ну, приступаем к еде, а то пропустим королевское послание.

В три часа они собрались у радиоприемника в общей комнате, где все встали так, как их расставил Гарри.

– В мои времена мы слушали послания суверена стоя. Мы стояли и выпивали за него, когда он заканчивал речь.

– Так и поступим, Гарри. А теперь тише, а то не услышим.

И они стояли и слушали, и каждый раз, когда король замолкал, прежде чем произнести трудное слово, они все задерживали дыхание, но он справился с речью без особых затруднений. Руби не помнила, откуда она узнала о его заикании и тех мерах, которые он предпринимал, чтобы преодолеть свой недуг, и вот теперь эти меры, казалось, возымели действие[23].

– Как вы думаете, он сам пишет свои речи или нет? – спросила она.

Кач встряхнул головой.

– Сомневаюсь, что сам. У него для этого есть какой-нибудь конюший.

– Я думаю, эта речь была прекрасна, – сказала Ванесса.

– Ты так всегда говоришь, мама. И ты всегда говоришь, что он был так храбр, и так замечательно говорит, и всякое такое.

– Хватит, Би, – прозвучал голос Беннетта. – Твоя мать права. Речь была хорошая, и король хорошо ее прочитал. А вы заметили аллюзии на «Дуврский берег»?

Кач застонал.

– Ох, опять ты со своей поэзией.

– «Ни любви, ни жалости»? Это ясно, как божий день.

– О каком стихотворении вы говорите, Беннетт? – спросила Руби, ничуть не заботясь о том, что может выставить себя самой невежественной в мире.

– «Дуврский берег». Оно написано почти сто лет назад, хотя слова Мэтью Арнольда вполне можно отнести к нынешней войне. Вот несколько последних строк:

Пребудем же верны,

Любимая, – верны любви своей!

Ведь мир, что нам казался царством фей,

Исполненным прекрасной новизны,

Он въявь – угрюм, безрадостен, уныл,

В нем ни любви, ни жалости; и мы,

Одни, среди надвинувшейся тьмы,

Трепещем: рок суровый погрузил

Нас в гущу схватки первозданных сил[24].

– Как это великолепно торжественно с твоей стороны, – заметила Ванесса, и Беннетт, немного смутившись, шутливо поклонился. От затянувшейся неловкости их спасло своевременное появление пирожков с фруктовой начинкой и чая. И только когда все получили свою порцию и лишь один пирожок остался на большом блюде, Руби заметила, что Беннетт исчез.

– Никто не видел, куда делся Беннетт? – спросила она Кача.

– Скорее всего, ушел в сад. А если не туда, то в библиотеку.

Она нашла его на том самом месте, где он спал, когда они приехали – сидел на скамье в облаке сигаретного дыма. За все время, что она его знала, он ни разу при ней не курил, и дымом от него никогда не пахло. Почему-то ее расстроило, что он курит, хотя дымила добрая половина ее знакомых.

– И с каких пор вы курите? – спросила она.

– Я почти никогда не курю, – сказал он. – Это дурная привычка, от которой я, как мне казалось, отделался много лет назад. – Он уронил сигарету на землю и растоптал ее каблуком. – Ванесса мне голову оторвет, если узнает. Курево убило дядю Ника. Бедняга сгорел за шесть месяцев. Тогда я и бросил курить в первый раз.

– Я вынуждена согласиться с Ванессой, – сказала она, садясь рядом с ним. – Если я посижу какое-то время рядом с курильщиком, мне потом становится плохо.

Он повернулся к ней и усмехнулся:

– Я и понятия не имел, что вы такое чувствительное существо, мисс Саттон.

– Почему вы убежали?

Улыбка сошла с его лица.

– Я никак не могу уловить настроение в то или иное время. Мне нравятся эти стихи, но с моей стороны было идиотизмом читать их вот так. Словно кто-то нуждается в напоминании о том, какой мрачной стала наша жизнь.

– Я бы не сказала, что это было идиотизмом. Хотя в послании короля чувствовалось немного больше надежды, чем в вашем стихотворении.

– Это очень похоже на вас, – пробормотал он. – Вы, писатели, всегда так романтичны.

Он запрокинул назад голову, она тоже, и они вместе стали смотреть в бесконечный звездный купол, накрывший вечернее небо.

– Наводит на разные мысли, правда? Насколько мы ничтожны. Как мало наши страдания и заботы значат для вселенной. Мы пылинки, и все наши мечты…

– Что наши мечты? – прошептала она.

– Они бессмысленны, верно? На то они и мечты. Я…

Руби ждала и ждала, молчание между ними натягивалось сильнее тетивы лука, и наконец она почувствовала, что больше не вынесет ни секунды.

– Когда вы снова уезжаете? – спросила она. Дурацкий вопрос, потому что он, конечно, ответил бы – скоро.

– Завтра.

– А к Новому году вернетесь? Ванесса так надеялась, что вы…

– Сомневаюсь.

– То, чем вы занимаетесь, опасно?

– Пожалуйста, Руби, не надо.

– Я же не спрашиваю, что вы делаете. Я только спрашиваю, нужно ли мне волноваться.

– Я не стою ваших волнений. Богом клянусь: не стою.

Она протянула руку в темноту, положила ему на колено.

– Это не в ваших силах – вы не можете приказать мне не беспокоиться.

– Вероятно, не могу.

– И что, как вы думаете, будет теперь? – спросила она, возвращая руку на свое колено.

Он, наконец, повернулся к ней лицом.

– Теперь – сегодня вечером? Или теперь – в ближайшем будущем?

– Второе.

– Понятия не имею. Разве что война не кончится в следующем году. Или даже еще через год. Все эти разговоры последних нескольких недель о том, что теперь все пойдет как по маслу, что летом мы устроим парад в Берлине – чистой воды вздор.

– Я никогда не думала…

– Если мы когда и высадимся в Европе, нам придется сражаться за каждый ярд, за каждый дюйм земли. Грядущие годы будут кровавыми, а мы еще даже не начали осознавать всех ужасов, которые происходят с гражданским населением на территории стран Оси. Та статья, что вы напечатали в «ПУ» о нацистской программе эвтаназии – это всего лишь вершина айсберга. Если бы я сказал вам все, что знаю, вы бы перестали спать.

– Беннетт, сегодня Рождество, – взмолилась она, ее сердце сжималось от тревоги за него. Неужели он не может снять груз со своих плеч, пусть хотя бы на несколько коротких часов?

– Я знаю, знаю. Но как я могу найти в себе место для радости, когда я знаю то, что знаю? С какой стати мне переживать о том, что курение может меня убить через двадцать лет?

– Об этом переживаю я, – прошептала она. – А поводы для радости все равно есть и сейчас.

– Назовите хоть один.

– Рождественский пудинг, который на вкус совсем как настоящий. Шарфики ручной вязки. Небо, усыпанное звездами. Друзья, которые вас любят.

– Не надо. Пожалуйста… не надо.

Ответить ему после этого так, чтобы не дрожал голос, было нелегко.

– Что ж, не буду. Но веселого Рождества. Но счастливого Рождества.

Он ответил ей не сразу, а просто сидеть, ждать и думать, что происходит в его голове, было невыносимо. Она встала, собираясь уже поспешить в тепло и беззаботность гостиной, к друзьям, которые ждут их, но почувствовала, как он схватил ее за рукав.

– Руби… постойте. Я прошу прощения.

Он поднялся на ноги и мимолетно поцеловал ее, на миг, не более, прикоснувшись своими губами к ее губам.

– Счастливого Рождества, – прошептал он.

И тут же исчез, проскользнул через штору затемнения и вошел в дом, а она осталась одна в саду, в этом своем перевернутом мире, под защитой одних только звезд.

Часть третья

В «Савойе» вечером в понедельник американские корреспонденты всем подняли настроение, похлопывая людей по спинам и подпевая «О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах…»[25] Вечером в четверг не было ни веселья, ни пения. Повисло ощущение, что с этого момента война станет еще более жестокой, что продлится она дольше, чем предполагают люди, что этой стране и Америке может достаться так, что потеря одного-двух крупных кораблей будет казаться мелочью.

Молли Пантер-Даунс,

колумнист газеты «Нью-Йоркер».

(20 декабря 1941)

– 19 –

Апрель 1942

Часы показывали шесть. Был вечер пятницы, конец долгой недели, на которой почти не было хороших новостей, когда зазвонил телефон на столе Руби.

– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.

– Руби, это Дэн Мазур. Как поживаешь?

В последний раз она видела своего коллегу из «Америкен» на прощальной вечеринке. Он тогда напился до чертиков и собирался затолкать одну из секретарш в гардеробную нишу. Она почти забыла о его существовании.

– Прекрасно, спасибо. Ты когда сюда приехал? Я так полагаю, ты звонишь из Лондона.

– Конечно. Прибыл пару дней назад. Ну и пароход – ад кромешный. Не понимаю, почему они не наскребли денег на самолет. Но дело не в этом. Я тут в одном занюханном отеле на Кокспур-стрит, черт его знает, где это…

– Возле Пиккадилли, – сказала она ему. – Этот отель должен быть не из самых плохих. За углом наше посольство, а чуть дальше – Уайтхолл.

– Ну, тебе виднее. Я, по правде говоря, пока еще не выходил из отеля. Так о чем это я? Ах да… Митчелл сказал, чтобы я нашел тебя. Сказал, ты можешь меня просветить немного, как тут дела делают. Я знаю, ты сидишь на женских страницах и все такое, но…

– В «Пикчер Уикли» нет женских страниц, Дэн. Я пишу те же статьи, что и все остальные. Я уж не говорю о моей колонке в «Америкен».

– Я бы не брал это в расчет. Во время войны нет места для пустяков. Митчеллу нужно что-то серьезное, а не…

– Я бы не стала называть репортажи о Блице пустяками, Дэн.

– Ну, хорошо, хорошо, успокойся. Я ничего обидного не имел в виду. Так что скажешь? Не хочешь где-нибудь встретиться?

– Как насчет вечера понедельника? – предложила она, поразмыслив. Ей пришлось сжать зубы и напомнить себе, что он коллега и с ее стороны помощь ему будет проявлением простой вежливости и любезности. Не то чтобы он когда-либо был вежлив и любезен с ней. Она вдруг вспомнила, как он один раз с наглой ухмылочкой потребовал, чтобы она налила ему кофе, хотя кофеварка стояла от него на расстоянии вытянутой руки.

– Я смогу уделить тебе время после работы. Неподалеку от тебя есть «Лайонс Корнер Хаус», это на пересечении Ковентри и Руперта. Я буду ждать там тебя в половине седьмого.

– Ну вот, это уже похоже на план. До встречи.

В понедельник она ушла с работы пораньше, объяснив Качу свои обязательства перед коллегой.

Кафе было набито по самые балки, и, судя по тому, что увидела Руби, война никак не отразилась на этом бизнесе. Помогло делу и то, что пайковые нормы не распространялись на рестораны, а поскольку стандартное меню укладывалось в приемлемые один и шесть, заведение пользовалось успехом как среди семей, так и среди молодых пар. Она, случалось, заходила сюда, в последний раз с Вай, на которую произвела впечатление черно-белая униформа официанток и их изящные шапочки. По какой-то забавной причине их называли «кузнечиками» – возможно, они заслужили это прозвище тем, что со скоростью кузнечиков перепрыгивали от одного стола к другому.

В двадцать минут седьмого Руби заказала чашку чая, яйцо всмятку и два тоста с маслом. Она почти доела яйцо – первое за несколько недель, – когда в четверть восьмого появился Дэн.

– Извини, опоздал, – сказал он, пожал ей руку и сел по другую сторону столика. – Заблудился. Они, кажется, никогда не заморачивались – строили город как попало.

– Пожалуй, да. Хотя такие старые города, как Лондон, всегда строились бессистемно.

– Справедливо. Так, что тут у них есть? Жратва в отеле просто ужас. – Он открыл меню, быстро прочел, отложил в сторону. – И это все?

Она посмотрела на свое меню – такая же брошюрка, как у него.

– Я бы сказала, что ты избалован выбором. Это стандартное меню, за один и шесть – это полтора шиллинга, что равно приблизительно тридцати центам, – ты покупаешь главное блюдо, десерт и чашку чая или кофе. Можешь попробовать горячие овощи в горшочке. Есть еще сосиски с пюре, если хочешь что-нибудь более сытное.

Он скорчил гримасу, снова пробежал меню.

– Я надеялся на стейк. Или хотя бы свинину на кости. Я готов себе руку отъесть.

– Мясо здесь в дефиците уже некоторое время. Ты понимаешь, что мы на острове? На острове, который два с половиной года живет в блокаде?

– Ха-ха, это объясняет, почему все вокруг такое занюханное. Ну, ладно.

Он подозвал «кузнечика» и сделал заказ, хотя перед этим дотошно расспросил ее о составе сосисок.

– Я слышал всякие истории про здешние сосиски. Будто они набиты опилками и кониной.

Добродушная улыбка «кузнечика» сменилась гримасой ужаса.

– Уверяю вас, сэр, что в наших сосисках нет ничего, кроме лучшего…

– Пожалуйста, извините его, – вмешалась Руби. – Он не местный – только что приехал. Я ему все объясню.

– Хорошо, мадам.

– Так ты, значит, – сказала Руби, обращаясь к Дэну, – говоришь, что хочешь выслушать мои советы, как тебе тут крутиться?

– Это Митчелл предложил, – сказал он обиженно. – Сказал, что ты расскажешь мне, как тут все устроено, – ты ведь тут уже пожила, слава богу.

– И я буду рада сделать это. Начнем с основ. У тебя уже есть пресс-карта? Нет? Тогда тебе нужно поспешить в Министерство информации и уладить этот вопрос.

– Похоже, с этим не должно возникнуть никаких трудностей.

– Еще тебе понадобится удостоверение личности, продовольственная книжка и книжка на одежду, – продолжила она. – Не знаю, где здесь ближайший полицейский участок, но это тебе в отеле скажут. Еда в ресторанах без ограничений, но если ты решишь, что тебе следует питаться в отеле трижды в день или, скажем, только завтракать, то тебе придется отдать продовольственную книжку им.

– А ты как живешь? – спросил он. – Питаешься в отеле?

– Теперь нет. Я живу с друзьями, и мы объединили наши книжки. Это дешевле, чем питаться в ресторанах.

«Кузнечик» принесла заказ, который выглядел и пахнул удивительно аппетитно, и Дэн, потыкав несколько раз в сосиску вилкой, преодолел свои сомнения и начал есть с удовольствием.

– Что касается разрешения на печать, – продолжала Руби, – то тебе придется получать его у чиновника в Министерстве информации. Не могу тебе сказать, каким будет процесс одобрения.

– Мне нужно получать одобрение британского правительства на статьи, которые будут печататься в американском журнале? Ты шутишь.

– Дэн, послушай меня. Я не шучу. Никому из нас не нравится цензура, но здесь это факт нашей жизни, и я могу спорить на годовое жалованье, что вскоре цензура станет таким же фактом и у нас дома. Мои статьи отправляются в МИ – это рутина, и статьи, которые оказываются в «Америкен», уже отцензурированы здесь. Не пытайся ни при каких обстоятельствах отправить что-нибудь в Нью-Йорк без одобрения. Иначе тебя мигом лишат пресс-карты – это я тебе гарантирую.

– Значит, я должен буду работать, а мне в шею будет дышать какая-то канцелярская крыса из их правительства?

– Тут сетовать бесполезно. Узнай требования прикрепленного к тебе чиновника и не пытайся делать какие-то обходные маневры.

– И как ты это выносишь? Весь этот надзор над тем, что ты пишешь? Даже над тем, что ты ешь?

– У меня нет выбора, – сказала она. – Так зачем я буду скулить и жаловаться? Ну вот, если у тебя больше нет вопросов, то я, пожалуй, отправляюсь домой.

– И ты оставишь меня в одиночестве доедать эту жалкую сосиску? И пить ту бурду, которую они называют кофе?

– Оставлю, но перед уходом я тебе открою один маленький секрет. Британцы много чего вынесли за последние годы. Да и я тоже немало вынесла. И я не жалуюсь. Я просто констатирую факт. В сороковом году я пережила пятьдесят семь ночных бомбардировок, как и большинство людей, сидящих в этом ресторане. Я потеряла все, что у меня было, когда мой отель разбомбили в декабре. Но я с этим живу. Обхожусь без кофе и шоколада. И еще сотни других маленьких прелестей, которые я принимала как само собой разумеющееся. И я не собираюсь ныть по этому поводу. Этим я бы только впустую тратила время и раздражала людей.

Она встала, готовясь позвать «кузнечика» и оплатить свой заказ. Было уже поздно, она устала, и она гораздо больше предпочитала компанию Ванессы, чем Дэна Мазура, которого не желала терпеть больше ни минуты.

– Руби, подожди. Извини. Я искренне. Просто… я немного нервничаю, только и всего. Я в первый раз за границей, и я никак не думал, что все здесь будет настолько по-другому.

Руби села, глубоко вдохнула и напомнила себе, что она тоже нервничала и чувствовала себя неуверенно, когда только приехала в Англию.

– Да, здесь по-другому, – согласилась она, – но это не какие-то глубинные различия, просто другое произношение, незнакомые слова и теплое пиво. А суть такая же. Вопросы, которые ты задаешь, – такие же вопросы ты бы задавал и дома. «Как дела?», «Что вы думаете?», «Как это работает?»… На самом деле все просто, когда ты поваришься в этом.

– Пожалуй, ты права. Знаешь, Руби – только пойми меня правильно, – я был чертовски удивлен, когда именно тебя отправили сюда. Ты почти ничего не успела написать для журнала. И вид у тебя был такой, будто ты упадешь в обморок, если услышишь плохое слово. Я понять не мог, почему Митчелл выбрал тебя.

– Спасибо.

– Позволь, я закончу, – сказал он, поднимая руки в покаянном жесте. – Так я думал тогда. Но я читал статьи, которые ты присылала, и они прекрасны. Они правда хороши. И я рад, что Митчелл отправил тебя сюда. Хотя бы только потому, что ты в Лондоне единственный человек, которого я знаю.

– Ты меня знаешь, и у тебя вскоре будут другие друзья. Ты просто придержи в себе свои жалобы, по крайней мере, пока не познакомишься с человеком поближе.

К тому времени, когда она добралась до дома, ее раздражение прошло. Она села на кухне с Ванессой и все ей рассказала, и только теперь ей пришло в голову, что она, возможно, безо всякого злого умысла по приезде в Англию задевала чувства других людей.

– Надеюсь, что я не вызывала ни у кого раздражения в такой степени.

– Я тоже так думаю, – тихо сказала Ванесса. – Иначе Беннетт или Кач одернули бы тебя.

– И Мэри, – сказала Руби, вспомнив о нежелании своей подруги терпеть рядом дураков. – Вы можете себе представить, как бы она себя повела, будь она со мной сегодня в том ресторане?

– Я думаю, дело кончилось бы кровавой баней.

– Не сомневаюсь. Ах, Ванесса, если бы вы видели выражение на лице «кузнечика», когда Дэн обвинял ресторан в том, что они делают сосиски из конины и опилок. Она не знала, что делать, бедняжка.

– Я бы его просто прибила, пусть бы меня потом арестовали. Но ты молодец – поставила его на место. И сделала это в некотором роде гораздо лучше, чем любой другой. Молодец.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

14 апреля 1942 года

…Местные здесь никогда не жалуются, и об этом не стоит забывать Америке, которая привыкает к жизни во время войны. Они могут выражать недовольство, выпуская таким образом пар, но они никогда не хнычут. Они живут с этим, а значит, штопают носки, пока те из носков не превратятся в тряпку, и пьют чай по большей части без сахара или молока, а иногда и без чая…

Следующее утро выдалось ярким и светлым. Светило солнце, и Руби вполне могла в первый раз в этом году выйти из дома без пальто, а еще ее поиски новых носков увенчались успехом. Вай позвонила и сказала, что в «Селфриджесе» продаются новые носки из фильдекоса и из вискозы, и хотя вторник в «ПУ» был самым напряженным днем, Руби не сомневалась ни секунды: когда двери универмага открылись в то утро в восемь часов, она была там, и ей удалось купить целых три пары – достаточно, чтобы пережить лето и даже осень, если аккуратно носить.

Завершив это критически важное дело, она пошла на север по Бейкер-стрит. Быстрее было бы добраться на метро от Оксфорд-Серкус, но она не хотела лишать себя редкого солнца.

Она в первый раз оказалась в этой части Лондона. На самой Бейкер-стрит не было ничего примечательного – длинный, скучный ряд офисных зданий, кварталы жилых домов и витрины магазинов. Некоторые здания были такими новыми и современными, что даже немного напомнили ей Манхэттен.

Она потом не могла сказать, что привлекло ее внимание в этом человеке, который переходил улицу перед ней. На нем была форма, как и на многих других, мимо которых она прошла сегодня, но что-то в его осанке показалось ей знакомым. Этого не могло быть, но это было, потому что, когда он на миг повернул голову, чтобы посмотреть, нет ли машин, она узнала его профиль. Беннетт.

От удивления она резко остановилась и почти не заметила, что человек, шедший сзади, врезался в нее и, выругавшись вполголоса, прошел мимо, чуть не сбив ее с ног. А она все стояла, замерев, и ее сердце колотилось. Он был слишком далеко от нее – она никак не смогла бы привлечь его внимание или крикнуть, чтобы он услышал, а потому она поспешила за ним, ускорила шаг, почти побежала.

Но она не успела его догнать – он исчез в одном из ничем не примечательных зданий. Если бы она не видела, как он вошел внутрь, она бы прошла мимо этого здания, потому что ничто в нем не привлекало глаз. Ничто, кроме маленькой доски у двери, на которой было написано: МЕЖВЕДОМСТВЕННОЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЕ БЮРО. Именно там он, по его словам, и работал.

Она несколько минут постояла на тротуаре, пытаясь придумать хоть одно убедительное объяснение, почему имеет право последовать за ним внутрь. Название организации было странно неопределенным даже для правительственного учреждения, и ничего в этом здании или тех людях, которые входили или выходили в эту дверь, не вызывало ни малейшего подозрения или даже интереса.

Хватит тут без толку ошиваться у этих дверей, это не только бесполезно, но и глупо, решила она и направилась на север к станции метро в начале улицы, а вскоре уже была на работе. Весь день она была занята – они в спешке готовили номер в печать, – и не позволяла себе отвлекаться на другие вопросы.

Беннетт в этот день не позвонил. Не позвонил он и вечером – он даже Качу не позвонил, хотя всегда связывался с ним, возвращаясь в город. Что он делал в городе, когда ей и всем его друзьям дал понять, что находится совсем в другом месте? И что за работу он выполняет в Межведомственном исследовательском бюро? Был ли он какой-то мелкой сошкой в одной из невразумительных чиновничьих организаций? Или за совершенно непримечательным фасадом скрывалось нечто большее, чем простое бюро?

На следующее утро она наконец улучила момент проверить свои подозрения. Первым делом она позвонила знакомому из Министерства труда.

– Не могли бы вы связать меня с кем-нибудь из Межведомственного исследовательского бюро? – попросила Руби. – Мы хотим написать статью о том, как различные министерства и департаменты уменьшают расходы бюджета за счет сотрудничества между собой.

– Да. Хорошо. Оставьте мне ваш телефон, я с вами свяжусь попозже.

Несколько часов спустя зазвонил ее телефон, но звонила ей не женщина из Министерства труда, а тот самый чиновник из Министерства информации, который цензурировал большинство ее статей. Он был скользок, как угорь, но несколько раз, когда ей требовалось общаться с ним напрямую, он оказывал ей помощь.

– Мисс Саттон? Это Роберт Таттл. Вы спрашивали про МИБ?

– Да, вы могли бы связать меня с кем-нибудь из сотрудников?

– К сожалению, нет. МИБ является научным подразделением, работы которого засекречены. Вы знаете, как это бывает.

– Догадываюсь.

– Что это за статья, над которой вы работаете? Может быть, я смогу вам помочь?

– Это… Я… Я хотела поговорить с кем-нибудь о тех мерах, которые принимаются во избежание дублирования действий различных правительственных структур. Как вы путем координации высвобождаете рабочую силу и ресурсы, чтобы перенаправить их в военную сферу. Вот о чем-то таком хотелось написать.

– Понимаю. Может получиться очень интересная статья. Что ж, вот что я могу вам предложить навскидку…

Две недели спустя Руби ждала пресс-конференции в Сенатском доме Лондонского университета. Там в Макмиллан-холле располагался штаб пресс-центра Министерства информации. Она пришла заранее – пресс-конференция по результатам визита Черчилля в Вашингтон и его встречи с президентом должна была начаться только через двадцать минут. У нее оставалось достаточно времени, чтобы набросать несколько вопросов и перечитать несколько строк, которые она наскоро записала по дороге, чтобы не забыть.

Она подсознательно отметила, что у нее за спиной уселись два человека – один американец, другой англичанин, но, поскольку голосов она не узнала, то и не стала здороваться с ними.

– Вы думаете, что Гейдриха прикончила команда с Бейкер-стрит? – прошептал американец.

– Это невозможно выяснить, – последовал такой же тихий ответ. – Уж я-то точно не буду об этом спрашивать.

– Можете вы себе такое представить? – сказал первый человек, говоривший с неуловимым заокеанским акцентом. Он либо прожил в Англии некоторое время, либо специально придал своей речи соответствующий акцент. – «Позвольте узнать, принимал ли кто-либо из людей Межведомственного исследовательского бюро участие в планировании и осуществлении убийства Рейнхарда Гейдриха?» Можете не сомневаться – все будут смотреть только на вас.

Руби не могла поверить своим ушам. Это было уже слишком.

– Я недавно услышал новое название организации под прикрытием. Министерство сельского хозяйства и рыбной промышленности, – сказал англичанин.

– Это для меня тоже в новинку. Есть Межведомственное исследовательское бюро, Межведомственное подразделение связи, Объединенный технический совет, Министерство экономических военных действий…

– Вы когда-нибудь там были?

– В их управлении на Бейкер-стрит? Да пусть меня озолотят – я туда и близко не подойду, – сказал американец. – Вы видели, какие типы туда входят? У меня от них мурашки по коже.

– Я с вами согласен. Знаете, я от одного парня слышал – он сотрудничает с ними, но знает достаточно, чтобы навлечь на себя неприятности, если вы понимаете, что я имею в виду. Так вот, он мне сказал, их отправляют на задание с одной таблеткой цианида, чтобы покончить с собой, если что, и с гарротой, чтобы прикончить любого, кто встанет у них на пути.

У нее перехватило дыхание. То, о чем они говорили… туман рассеялся, и реальность предстала перед ней. Жуткая, страшная реальность.

– Слава богу, они на нашей стороне.

– Надеюсь. И все же… впрочем, давайте-ка пока оставим этот разговор. Никогда не знаешь, чьи уши могут оказаться поблизости.

Руби во время пресс-конференции не сделала ни одной записи, не задала ни одного вопроса. Весь день, весь вечер она не могла думать ни о чем другом. Она только пыталась собрать в единое целое те обрывки разговора, что слышала. Если предположить, что все, ими сказанное, правда, а кроме того, допустить, что Беннетт участвует во всем этом, то что ей теперь делать?

Ничего. Встало солнце, начался новый день – ответ у нее был готов. И она давно знала его. Если она и дальше будет задавать вопросы, продолжит рыть, пытаясь докопаться до истины, то она поставит под удар Беннетта. Ее действия даже могут привести к катастрофическому провалу, нарушению режима секретности.

Речь шла не о выполнении ее журналистского долга, не о выяснении правды, даже не о попавшем ей в руки материале, обещавшем сенсацию. Ничего из этого не имело значения, когда речь шла о безопасности Беннетта и его товарищей. Настанет день – и правда станет известна всем, но тогда эту историю будут освещать другие журналисты. И эту цену она была более чем готова заплатить.

– 20 –

Октябрь 1942

Прошла неделя после прибытия в Лондон миссис Рузвельт, и Руби вместе с другими журналистами, сопровождавшими первую леди во время ее визита доброй воли в Великобританию, падала с ног от усталости. Миссис Рузвельт поднималась с первыми лучами рассвета, каким бы трудным ни был ее предыдущий день, и как только открывались ее глаза, внутри нее словно включался вечный двигатель.

Вчерашний день прошел как в тумане, и новый день не обещал никаких послаблений. Кач сказал Руби, чтобы она не очень волновалась, если не сможет побывать везде. Если только ей и Франку удастся осветить какой-нибудь один представительный образец деятельности миссис Рузвельт, для статьи этого будет более чем достаточно. Но такой вариант казался Руби проявлением слабости, а она никак не могла примириться с мыслью, что она, позволив себе расслабиться, упустит что-нибудь воистину важное. Вчера, например, жена президента не просто посетила американский контингент ВВС на аэродроме Бовингдон, но еще и забралась в пилотскую кабину «В‐17», а это для высокой и плотно сложенной дамы на шестом десятке дело не шуточное.

Не без труда, но Руби все же вытащила себя из постели вовремя и к восьми часам уже появилась на работе. Была суббота, значит, рабочий день сокращался вполовину, после чего она могла отправиться домой и надолго залечь в кровать. Если, конечно, у миссис Рузвельт не имелось других планов.

Ивлин, которая никогда не опаздывала и всегда была безукоризненно одета, встретила Руби понимающей улыбкой.

– Вот, только что прибыло для тебя, – сказала она и протянула Руби маленький конверт.

– Спасибо. – Руби кинула взгляд на конверт, обратного адреса на нем не было. – От кого бы это могло быть?

– Открой – узнаешь.

30 октября 1942

Уважаемая мисс Саттон,

Миссис Элеонор Рузвельт будет рада вас видеть на неформальном ленче для американских журналистов, который состоится завтра, 31 октября, в 11:30 утра в американском посольстве, дом 1 на Гросвенор-сквер.

Искренне ваша,

Дорин Уолфорт

по поручению Мальвины Томпсон[26]

– Бог ты мой. Это приглашение на ленч с миссис Рузвельт! Сегодня.

Руби обвела взглядом сегодняшний наряд – сносно, но ни в коей мере не привлекательно. Туфли нужно было почистить, а шляпку она надела одну из самых ее простых и старых.

– Так сойдет? Или ехать домой переодеваться?

Ивлин покачала головой:

– Я бы не стала беспокоиться. Я не хочу оскорбить миссис Рузвельт, но она не из тех, кого можно назвать щеголихой. Ты думаешь, для нее это имеет значение? Или даже что она обратит внимание?

– Вряд ли. И там наверняка будет столпотворение. Мне повезет, если я смогу пожать ей руку, но не больше.

Столпотворения там не было, но приемная посольства была плотно набита журналистами, и Руби почти никого из них не знала. Конечно, она же проработала в «Америкен» всего несколько месяцев до своего отъезда в Лондон, а с тех пор не общалась с другими журналистами за пределами ее малого круга контактов. Если не считать обеда с Дэном Мазуром, она с другими американцами не сталкивалась, разве что в прямом смысле этого слова во время пресс-подходов.

Сегодня все они были сама воспитанность, все они старались изо всех сил, чтобы выглядеть ответственными и серьезными. Но это никак не отменяло того факта, что почти любой из них столкнул бы любимую бабушку с платформы под поезд метро за возможность услышать вживую ответ на свой вопрос от миссис Рузвельт.

В дальнем конце приемной открылась дверь, и суета, последовавшая за этим, послужила более чем достаточным доказательством появления первой леди. Вперед вышла стайка помощников, кто-то в гражданской одежде, кто-то в форме Красного Креста. Они выстроили приглашенных в длинную очередь, растянувшуюся почти на всю длину помещения. Иначе миссис Рузвельт рисковала быть раздавленной в приемной посольства.

Руби оказалась в конце очереди – наглости или отчаяния, чтобы втиснуться в начало, ей не хватило, и теперь, когда тикали секунды, она начала беспокоиться, что миссис Рузвельт или ее помощники решат: всё, достаточно, и ей пора спешить на следующее мероприятие.

Но наконец эта выдающаяся женщина оказалась перед Руби; она была гораздо выше, чем представляла себе Руби, в том же самом невзрачном наряде, в котором появлялась повсюду, с огромной горжеткой из лисьего меха на шее и в ужасной круглой шляпке из темного велюра, которая сидела у нее на макушке, как очень морщинистый блинчик. И миссис Рузвельт пожимала ей руку, руку девочки, которая не имела права находиться с ней в одном помещении, не говоря уже о том, чтобы пожимать руку самой знаменитой женщине в США. И Руби представилась первой леди:

– Руби Саттон, мадам, я корреспондент лондонского журнала «Пикчер Уикли».

– Рада с вами познакомиться, мисс Саттон, – сказала миссис Рузвельт, на ее доброжелательном лице появилась улыбка.

Люди постоянно говорили о ее наружности – она и впрямь была далеко не красавицей, пока на ее лице не появлялась улыбка. Улыбка у нее была такая теплая, такая абсолютно искренняя, что у Руби возникло ощущение, что первая леди и в самом деле рада знакомству с ней. Словно это мгновение контакта между ними двумя было апогеем дня миссис Рузвельт.

Следующий человек в очереди был одарен такой же, не менее искренней улыбкой, а за ним и следующий, пока первая леди не обошла всех, и самые смелые из приглашенных не окружили ее, и вскоре Руби могла видеть только вершину ее ужасной шляпки.

В такой толпе у нее не было шанса подойти поближе или хотя бы услышать, что говорит миссис Рузвельт, а уж о том, чтобы задать ей вопрос, и речи быть не могло. И еще это означало, что возможность поговорить с первой леди у Руби и остальных гостей появится лишь в буфете. Еда была не ахти какая, всего лишь сандвичи с солониной и маринованные овощи, но ей этого должно было хватить на весь день.

Она оглядела гостей, но Дэна Мазура среди них не увидела. Насколько она знала, он все еще находился в Лондоне. Может быть, он решил, что ленч с первой леди, а не с самим президентом, не стоит его внимания. Может быть, он заблудился по дороге на Гросвенор-сквер. Последняя мысль вызвала у нее улыбку, которая тут же исчезла, когда Руби посмотрела на часы, – они показывали двенадцать пятнадцать, а в двенадцать тридцать она должна была быть на пресс-конференции для английских журналистов, которую проводила все та же миссис Рузвельт.

Она пока еще не опаздывала, потому что почетная гостья все еще стояла в дальнем конце приемной. У нее оставалось время, при условии, конечно, что пресс-конференция не будет проводиться за тысячу миль отсюда. В отличие от первой леди, Руби нужно было добираться к месту пресс-конференции на метро или автобусом.

Руби поставила свою тарелку на опустевший столик и выбежала в коридор. Она покопалась в сумочке, но так и не нашла программку, полученную на этой неделе, с адресом, где будет проходить пресс-конференция. Вчера программка была здесь, что же могло с ней случиться за это время?

Программки нигде не было. Нужно позвонить в офис, может быть, она лежит где-то у нее на столе. Если нет, тогда, возможно, она оставила ее у себя в комнате, вот только Ванесса сейчас, вероятно, в больнице со своей волонтерской миссией, а Джесси такая тугоухая, она слышит звонок телефона, только если стоит рядом.

– Черт, черт, черт, – пробормотала она, борясь с искушением зашвырнуть куда подальше свою сумочку с ее неполноценным содержимым. – И именно в этот день…

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – раздался приятный голос. Руби повернулась и увидела подходившую к ней группу женщин, две из них в форме Красного Креста, одна – в гражданском.

– Простите, бога ради, – сказала Руби, глуповато улыбаясь. – Я должна быть на пресс-конференции миссис Рузвельт, она вот-вот должна начаться, но я потеряла программку с адресом. Убить себя готова.

– Но разве эта пресс-конференция не для британских журналистов? – спросила приветливым голосом одна из женщин в форме Красного Креста.

– Да, для британских, но я работаю в английском «Пикчер Уикли». Так что я, можно сказать, едина в двух лицах.

Женщина в гражданской одежде, лицо которой было смутно знакомо Руби, оторвала взгляд от ежедневника и сказала:

– Вы можете пойти со мной. – Она протянула руку Руби: – Меня зовут Мальвина Томпсон.

– Вот спасибо, мисс Томпсон, – пробормотала Руби – теперь она поняла, почему это лицо показалось ей знакомым. – Такая любезность с вашей стороны.

Мисс Томпсон. Томми Томпсон. Личный секретарь миссис Рузвельт, пресс-секретарь, первый помощник – и все это одна очень деятельная персона. Мисс Томпсон, которая только что предложила Руби подвезти ее по городу.

– Меня это нисколько не затруднит – мы все туда направляемся. Эти дамы посадят вас в машину, а я скоро приду.

Руби покорно последовала за женщинами в форме на парковку у посольства, где ждала огромная черная машина. Ее охраняли два весьма серьезного вида солдата.

– Не могу пропустить вас дальше, мисс.

– Все в порядке, рядовой Данн, – сказала одна из женщин в форме Красного Креста. – Мисс Томпсон обещала ее подвезти.

– Понятно. Нам нужно увидеть ваше удостоверение, мисс.

Руби снова залезла в сумочку и, к счастью, сразу же нащупала свою записную книжку.

– Вот моя пресс-карта и удостоверение личности.

Она про себя молилась, чтобы он не стал спрашивать что-нибудь еще, потому что ее паспорт, свидетельство о рождении – все погибло в «Манчестере».

– Ну что ж, все в порядке, мисс Саттон. Садитесь. Скоро поедем.

Она поблагодарила рядового Данна и женщин из Красного Креста и села в машину. Салон был огромен, гораздо больше, чем черные такси. С ее стороны было бы наглостью садиться на одно из сидений лицом к движению, поэтому она перевернула одно из откидных и уселась на него, размышляя, скоро ли появится мисс Томпсон.

Дверь машины открылась. Руби порадовалась, что села на откидное сиденье, потому что перед мисс Томпсон в машину села сама миссис Рузвельт.

– Как у нас со временем, Томми?

– Всего на несколько минут выбились из графика, миссис Р. Ничего, отрежем от пресс-конференции кусочек. Да, это мисс Саттон из «Пикчер Уикли». Мы ее подвозим.

– Хорошо, хорошо. Вы уж извините, что у нас было так мало времени поговорить, мисс Саттон.

– Ну что вы. Какие могут быть извинения, мадам. Вы сейчас самая занятая женщина в Англии.

– Ха! Я бы так не сказала, но я рада, что вы так считаете.

Если Руби была восхищена миссис Рузвельт во время представления в посольстве, то сейчас первая леди окончательно ее покорила. Она, конечно, обратила внимание на особенности внешности миссис Рузвельт, о которых неизменно говорили критики: торчащие зубы, немодная одежда, даже высокий и несколько певучий голос. Она заметила все это, но тут же забыла, потому что эти внешние подробности меркли перед тем, что было по-настоящему важно: живым взглядом миссис Рузвельт, ее дружелюбностью, искренностью ее интереса к человеку перед ней.

И только тут Руби осенило, что само небо послало ей эту возможность, и она будет никудышной журналисткой, если не соберется и по крайней мере не попытается задать несколько вопросов.

– А начало этого дня у вас тоже было занятым? – спросила она.

– Я бы сказала, что довольно занятым. Как считаешь, Томми?

– Вполне себе занятым, миссис Р.

– Сначала мистер Уайнант меня возил на фотовыставку. Очень интересно – фотографии разрушений, которые нанесли Королевские ВВС оккупированной Европе. Потом у меня с визитом побывали президент и министр иностранных дел Чехословакии, а потом был короткий визит голландской королевы. Я думаю, с ее стороны было очень любезно приехать в Лондон, чтобы встретиться со мной. Ты согласна, Томми?

Миссис Рузвельт продолжила, не дожидаясь ответа секретарши, которая делала пометки в пачке каких-то документов.

– Потом мы посетили Британский Красный Крест, видели посылки, которые готовят военнопленным. Меня расстроило, что посылки отправляются только тем, чьи семьи могут их оплатить. Томми, запиши это у себя, чтобы мне потом напомнить – я этим займусь. А последним в списке был ленч, который только что закончился. Вы поели что-нибудь? – спросила она Руби с материнской заботой, оживившей ее лицо.

– Да, мадам, спасибо.

– Теперь у нас эта пресс-конференция, она должна получиться интересной, а потом мне нужно заехать к герцогине Кентской, бедняжка она[27]. Хотела бы побыть с ней подольше. А что у нас потом? – спросила она у Томми.

– Мы обещали посетить какой-нибудь из центров Христианской ассоциации молодых женщин, а после этого будут танцы в честь Хэллоуина для обслуживающего персонала.

Восемь мероприятий за один день, ни минуты свободной, чтобы присесть или хотя бы выпить чашечку кофе.

– Я откровенно не могу понять, как вам это удается, миссис Рузвельт, – сказала Руби. – Мы тут, все мы – пресса, которая освещает ваш визит, я о ней говорю, – мы просто с ног валимся, но не поспеваем за вами.

Это вызвало особенно широкую улыбку первой леди.

– Тут, видите ли, есть один секрет. Нужно просто встать, начать день и продолжать в таком духе. Вы не устаете, потому что у вас нет времени уставать. Если бы я могла, я бы сделала больше, но Томми мне не разрешает.

– Это ради вашего же блага, – сказала мисс Томпсон, не отрываясь от бумаг.

Ничего ей не ответив, миссис Рузвельт снова обратилась к Руби:

– Как получилось, что вы работаете на британские газеты, мисс Саттон?

– Меня отправили в командировку, если можно так выразиться, из «Америкен». Им нужен был кто-то в Лондоне, а «Пикчер Уикли» требовался корреспондент.

– При этом вы по-прежнему пишете для «Америкен»?

– Да, но они теперь печатают мои статьи гораздо реже, чем раньше. Главным образом потому, что у них есть теперь другой корреспондент. «ПУ» теперь загружает меня полностью.

– И как давно вы в Англии?

– С лета 1940 года, мадам.

– Так вы были здесь в самые трудные времена, – заметила миссис Рузвельт.

– Во время Блица? Да. Было ужасно, просто ужасно, но я рада, что была здесь. Это было… Я не уверена, как это сказать. Привилегией? Я хочу сказать, сколько человек получило возможность быть свидетелем столь экстраординарных событий, увидеть столько и плохого, и хорошего?

– И что же хорошего вы видели?

– В самом Блице не было ничего хорошего – я говорю не об этом. Я имела в виду то, как люди реагировали на происходящее. Мужество, которое я наблюдала каждый день. Как бы страшно ни было ночью, утром люди вставали и шли на работу. Даже если им приходилось добираться туда по руинам. Даже если приходилось пройти не одну милю. Я видела, как люди работают в офисах и магазинах с выбитыми окнами, но при этом шутят на свой счет. Я помню одно объявление в магазине: «Еще более открытый бизнес». А у этого магазина были выбиты все окна, даже входную дверь вырвало. Однако они открылись и работали, как в обычный день.

– Вы говорите это так, словно вы не сделали того же самого, – заметила миссис Рузвельт.

– Ну, офису «Пикчер Уикли» повезло – никакого ущерба мы не претерпели. У нас выбило стекла в нескольких окнах, но ничего более серьезного не случилось.

– Вы переживали те же ночные бомбежки, что и все, верно?

– Да, мадам.

– Ваш дом был поврежден?

– Да. Я жила в отеле «Манчестер», он сгорел в конце сорокового года. Это была та самая ночь, когда чуть не разрушили собор Святого Павла.

– Да, – мрачно сказала миссис Рузвельт, кивнув. – Я помню ту ночь.

– Но мой друг сразу же нашел мне другое жилье. Мне повезло с семьей, которая меня приняла. Так что я не могу жаловаться.

– Я думаю, вы очень отважная молодая женщина, – решительно сказала миссис Рузвельт.

– При всем моем почтении, мадам, я не смелее всех остальных, – возразила Руби. – Я приехала в Лондон, чтобы освещать войну, и я знала, здесь будет опасно. Так что я вряд ли могу вести себя иначе, когда пришла опасность.

– Хорошо сказано, мисс Саттон.

– Спасибо, миссис Рузвельт. Но дело в том, что если что-то случится со мной, земля не перестанет вертеться. Ничуть. А вот вы очень рискуете, путешествуя через океан, выматывая себя так, что чуть с ног не падаете, и некоторые люди говорят, что вам лучше было бы оставаться дома или что вам лучше ограничить себя той работой, которой традиционно посвящали себя первые леди. Что бы вы сказали таким людям?

Руби приготовила блокнот и карандаш в надежде услышать такие слова, что все английские журналисты умрут от зависти.

– Да, конечно, работа нелегкая. Все по-настоящему достойное дается с большим трудом и затратами, а подчас и грозит опасностями. Но мира можно достичь только через жертвы и тяжкий труд, и я верю в то, что должна быть примером, которому могут последовать другие.

– Могу я у вас спросить, что вы думаете об Англии и ее народе?

– Я отношусь к ним с глубочайшим почтением. Я не могу не восхищаться их чувством долга – я вижу это повсюду. За то время, что я здесь, я у всех, начиная с простого человека с улицы до самого короля, видела неколебимую приверженность своему долгу любой ценой. И я твердо верю, что такая преданность долгу принесет победу в войне.

– Мы приехали, миссис Р, – сказала мисс Томпсон.

– Хорошо, прекрасно. Ну, вы получили от меня достаточно, мисс Саттон?

– О да, мадам. Более чем достаточно.

Машина мягко остановилась; снаружи уже ждала толпа репортеров и фотографов. Миссис Рузвельт приосанилась, поправила свою жуткую шляпку, с силой лесоруба пожала руку Руби.

– Я была рада поговорить с вами, мисс Саттон. Я буду приглядывать за вашей работой.

– Спасибо, миссис Рузвельт. И отдельное спасибо, что позволили мне быть с вами.

– Ну, это заслуга мисс Томпсон. Вперед, Томми?

– И вверх, миссис Р, – ответила ее верная помощница.

Дверь машины открылась, толпа подалась вперед, миссис Рузвельт вышла и направилась к толпе. Она пожимала всем руки и радовала своим вниманием.

– Вы идете, мисс? – спросил рядовой Данн, обойдя машину и заглянув внутрь.

– О да – извините. Забылась немного. Она всегда такая?

– Всегда. Никогда не забывает имен, всегда улыбается. Всегда делает для нас что-нибудь приятное. Сегодня утром спросила у меня: «Как поживаете, рядовой Данн? Получили на этой неделе письмо от жены?»

– Я всегда думала, что истории о ней… ну, что они слишком хорошие, чтобы быть правдой.

– А теперь?

– Теперь? Теперь мне хочется пройтись колесом по улице!

– И непременно пройдитесь, мисс Саттон… но только после пресс-конференции. Вам лучше поторопиться. Время, прилив и миссис Рузвельт никогда никого не ждут.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

3 ноября 1942 года

Странное испытываешь чувство, когда сидишь в машине напротив самой знаменитой женщины в мире, которая дарит тебе несколько своих минут. Она ведь и самая занятая женщина в мире, и она за день успевает сделать столько, сколько большинство из нас не успевает за неделю. Если когда-то в мире и была женщина, подходящая для своего места в истории, то наша первая леди принадлежит этому времени и этому месту…

– 21 –

Июнь 1943

Эксклюзивное интервью, которое миссис Рузвельт дала Руби, было встречено с удивлением и немалой завистью коллег и соперников, тоже освещавших визит миссис Рузвельт. А кроме того, это интервью имело последствия еще более крупные и приятные. После той публикации дать интервью Руби пожелали Клементина Черчилль, которая оказалась любезной женщиной; Нэнси Астор, которая оказалась ужасной, а Мира Гесс, организатор классических музыкальных концертов в Национальной галерее, пригласила Руби в свой дом в Хэмпстед-Хите, экспромтом исполнила для нее концерты Бетховена и Шумана и отправила ее домой с банкой домашнего айвового варенья.

И только сегодня Руби взяла интервью у маркизы Ридинг, подруги миссис Рузвельт и необыкновенно энергичной основательницы Женской волонтерской службы Его величества. Леди Ридинг, будучи очень дружелюбной, явно преследовала какие-то свои цели, а это означало, что немалая часть интервью была посвящена ее миссии, текущей работе и долгосрочным целям ЖВС. Руби почти весь блокнот заполнила своей стенографической скорописью.

На следующий день она собиралась сесть за расшифровку записи, потому что сейчас перед сном хотела прослушать последние известия по радио. Она только-только включила радио, когда раздался стук в дверь дома.

– Вы кого-то ждете? – спросила она Ванессу.

– Да нет. Наверное, кто-то из соседей. Не посмотришь, кто там?

Она, полная дурных предчувствий, открыла дверь и увидела на крыльце двух мужчин. Один, полный и лысеющий, был в гражданской одежде, другой, с довольно непримечательным лицом, – в форме капитана Британской армии.

– Добрый вечер, – сказала она. – Чем могу помочь?

Человек в гражданской одежде заговорил первым:

– Я инспектор уголовного розыска Виккерс, Лондонская полиция. – Своего спутника он не представил. – Нам нужно поговорить с мисс Робертой Анной Саттон.

– Я – Руби Саттон, – сказала она, чувствуя, как ее пронзает страх. Они пришли сообщить ей о Беннетте. Пришли сказать ей, что Беннетт убит.

– Нам нужно задать вам несколько вопросов о причинах вашего пребывания в этой стране.

Гора свалилась с плеч, но тут же предчувствие, холодное и липкое, поползло по ее позвоночнику.

Человек в форме вышел вперед.

– Вы задерживаетесь в соответствии с положениями Акта о защите королевства. Вы должны пройти с нами.

– Что тут, черт побери, происходит? – Ванесса подошла и заслонила собой Руби. – Я леди Тремейн, предъявите ваше удостоверение.

Детектив Викерс протянул ей удостоверение, и когда она осмотрела его, принял документ назад без комментариев.

– Что произошло? Почему Руби должна идти с вами?

– Мы не имеем права разглашать эти сведения, – сказал человек в форме. – У вас есть одна минута, чтобы взять пальто и сумку, мисс Саттон.

– Сейчас принесу, – сказала Ванесса. Она вернулась через несколько секунд. – Что мне делать? Как я могу помочь?

Беннетт неизвестно где, но даже если он в Лондоне, возможно, не в его силах вмешаться в это, поскольку его возможности ограничены секретностью его военной работы. Помочь ей мог только один человек.

– Позвоните Качу.

– Куда вы забираете Руби? Я требую, чтобы вы мне сказали. – Ванесса говорила самым своим властным голосом, от которого простые люди замирали на ходу, но эти двое проигнорировали ее. Они уже положили руки на плечи Руби и повели ее вниз по ступеням крыльца.

– Если вы будете вести себя подобающе, нам не придется надевать на вас наручники, – сказал детектив Виккерс. Руби, не желая оказаться закованной, покорно шла между ними и даже не возражала, когда ее усадили в полицейскую машину, стоявшую у дома. Она сидела между капитаном и полицейским и даже не видела, куда ее везут, выбора у нее не было – только подчиниться. Если она будет уступчива, если будет делать то, что ей говорят, то, может быть, кто-то решит объяснить ей, что происходит.

По слабому, приглушенному, по случаю затемнения, мерцанию голубого света у полицейского участка она поняла, что они добрались до пункта назначения. Машина свернула во двор и резко остановилась, после чего Руби повели по темному лестничному пролету, через две двойные двери, по длинному пустому коридору.

Открылась одна из дверей. Из рук Руби вырвали сумочку. Толкнули ее вперед, в маленькую комнату, залитую светом голой покачивающейся лампы. Дверь с лязгом закрылась, щелкнул замок, Руби осталась одна. Камера была меньше, чем ее каюта на «Синдбаде», безо всякой мебели, если не считать узкой скамьи вдоль одной стены. Ее колени вдруг подогнулись, и она села на скамью. Знает ли Ванесса, как найти Кача в такой час? И вообще – есть ли у нее его рабочий телефон?

Она сегодня помогала Джесси мыть посуду и сняла часы с руки, а потом забыла их надеть, а в камере, конечно, никаких часов не было. Время тянулось медленно, и спустя какое-то время – она не знала, сколько прошло: то ли полчаса, то ли полночи – она вдруг ощутила страшную усталость. Решив, что у нее нет причины не спать, пока есть такая возможность, она сняла пальто, кардиган, сложила его, превратив таким образом в подушку, и, вытянувшись на скамье, укрылась пальто.

Но в камере было холодно, а лампа горела ярко, и ей никак не удавалось пресечь свои страхи, прокладывавшие ядовитую тропу к ее сердцу. Поэтому она села, дрожа, и принялась ждать того, что случится.

Дверь неожиданно широко открылась, заскрипев на петлях.

– Вставайте, – сказал детектив Виккерс. – Идемте со мной.

Она взяла свои вещи и прошла с ним по коридору в комнату побольше. Там за большим столом сидел армейский офицер, которого она уже знала.

– Садитесь, мисс Шрейбер, – сказал он, указывая на стул против его стола.

Руби замерла. Она столько лет не слышала этой фамилии.

– Вы меня не слышали? Садитесь.

Детектив Виккерс сел рядом с безымянным офицером.

– Мы выяснили, что вы оказались в этой стране под фальшивым предлогом. Мы считаем, что вы второго июля 1940 года сознательно проникли в Великобританию по поддельным документам с целью, которая еще подлежит выяснению…

– Мой паспорт был подлинным, – сказала она. – Мой наниматель сам организовал его получение.

– Правда? Может быть, вы предъявите его, чтобы мы смогли проверить?

– Нет. Паспорт был уничтожен во время бомбежки. Все мои вещи сгорели в конце сорокового года.

Детектив Виккерс нахмурился, записал что-то в блокноте, который вытащил из кармана.

– Понятно. Есть у вас какие-то другие подтверждающие документы? Свидетельство о рождении, например?

– Нет, – ответила она. – Свидетельство тоже сгорело во время пожара.

– Таким образом, вы ничем не можете подтвердить, что вы – Роберта Анна Шрейбер, она же Руби Саттон, прежде проживавшая в Нью-Йорке.

– Не совсем так.

– А имя Шрейбер – оно вам знакомо? – спросил армейский офицер.

– Да, – ответила она, хотя и понимала, что это компрометирует ее. – Это моя фамилия при рождении.

– Значит, Саттон – ваша фамилия в замужестве?

– Нет. Я… я поменяла фамилию.

– Поскольку Шрейбер – немецкая фамилия, – подытожил офицер.

– Нет… я хочу сказать, да, это немецкая фамилия, но поменяла я ее по другой причине. И сделала это задолго до моего приезда в Англию.

И опять заговорил офицер:

– С намерением внедриться в английский журнал? И таким образом распространять в ваших статьях лживую, а может быть, зашифрованную информацию?

– Что? О господи – нет. Конечно, нет. Я поменяла фамилию, потому что решила, что с моей нынешней, которая звучит по-американски, мне будет легче найти работу.

– Вы официально поменяли фамилию? – спросил детектив Виккерс. – Как я предполагаю, в Соединенных Штатах, как и у нас, есть механизмы для таких изменений.

– Нет. Я… мне и в голову ничего такого не приходило. Но что с того, что я поменяла фамилию? Многие так поступают. Вы ведь ни в чем не обвиняете Кэри Грант или Джона Уэйна?

– Если бы мы обнаружили, что они предъявили фальшивые документы с целью получения паспорта и проникновения в нашу страну, то обвинили бы и их, – сказал офицер. – А вы именно это и сделали. Ваш паспорт, зарегистрированный при въезде в страну, был выдан на имя Роберты Анны Саттон, родившейся 12 июля 1916 года, уроженки Нью-Йорка. Все верно?

Она кивнула.

– А поскольку вы уже признались, что поменяли фамилию в обход закона, то вы могли получить ваш паспорт, предоставив властям Соединенных Штатов фальшивое свидетельство о рождении.

Он поймал ее в ловушку.

– Да, – признала она.

– И вы сделали это для того, чтобы получить паспорт для въезда в эту страну.

– Да, но единственно для того, чтобы иметь возможность занять предложенное мне место. Если бы я сказала мистеру Митчеллу правду, это место отдали бы кому-нибудь другому.

Детектив Виккерс и офицер обменялись понимающими взглядами.

– Под «правдой» вы имеете в виду правду о вашей фамилии? – спросил офицер. – Или была еще какая-нибудь ложь? И не одна?

Детектив Виккерс подался к ней над столом, угрожающе нахмурив брови.

– Должен вас предупредить, мисс Шрейбер, вы здесь на очень опасной почве. Если вы не будете предельно честны…

– Я солгала, подавая заявление о приеме на работу в «Америкен». Я сказала, что училась в колледже Сары Лоренс, но я там не училась. И выросла я в Нью-Джерси, а не Нью-Йорке.

– Где именно в Нью-Джерси, мисс Шрейбер?

– В сиротском приюте Святой Марии. В Ньюарке. – После ее слов они снова схватились за ручки и принялись делать записи в своих блокнотах.

– Я сделала это только для того, чтобы получить работу, – добавила она, хотя и понимала, что им неинтересны ее объяснения. – Я делала попытки раз за разом, но меня никто не брал. Если бы у меня была более американская фамилия или воспитание получше, они бы меня взяли, даже без бакалавриата. Но все мои недостатки каждый раз и сразу же помещали меня в самый конец списка кандидатов.

– Ваш наниматель здесь, в Англии, знает об этих махинациях? – спросил детектив Виккерс.

– Нет, конечно, не знает!

– Нам придется позвонить ему. Узнать, что ему известно.

Если этим они рассчитывали поколебать ее самообладание, то они добились своего.

– Он ничего не знает, – продолжала она, повысив голос. – Он не имеет к этому никакого отношения. И никто из моих друзей не знает. Могу я… могу я поговорить с адвокатом?

– Нет, – сказал офицер.

– Тогда что вы собираетесь делать? Держать меня здесь до бесконечности?

– Только до того времени, когда решим, что нам с вами делать, – сказал он тоном, в котором явно слышалось его полное безразличие. – Если будет признано, что вы наносите вред интересам национальной безопасности, вы будете отправлены в лагерь для интернированных. Если нет, вы будете депортированы в Соединенные Штаты и, вероятно, предстанете там перед судом.

Ее песенка спета. Руби, ссутулившись на стуле, закрыла лицо руками и попыталась собрать остатки своего достоинства. Плакать она не будет. Что бы ни случилось, она возьмет себя в руки и не станет плакать.

Раздался стук, детектив Виккерс встал и вышел, закрыл за собой дверь. Из-за двери доносились звуки бурного разговора детектива с тем, кто стучал. Минуту спустя армейский офицер поднялся со стула и присоединился к шумному выяснению отношений в коридоре. Разговор продолжался, такой тихий, что Руби могла разобрать только отдельные слова.

Потом дверь снова открылась. На пороге появился офицер. Он стоял, устремив взгляд в точку на дальней стене.

– Вы свободны, – сказал он.

– Что? Я не понимаю.

– Было признано, что вы не несете угрозу общественной или национальной безопасности. Если вы пройдете со мной, я верну вам вашу сумочку.

Она встала, все еще не понимая, что произошло. Он посторонился, когда она проходила мимо, его губы искривила гримаса отвращения.

– …друзья… высший свет… – пробормотал он.

– Простите? Я не слышала, что вы сказали?

– Ничего. Идемте.

Кто-то вернул ей сумочку, которую тщательно обыскали, и детектив Виккерс с таким же неодобрительным выражением на лице, как и у офицера, проводил ее к выходу.

Не желая задерживаться – вдруг они передумают – Руби сбежала по ступенькам и поспешила уйти подальше от полицейского участка. Она остановилась, когда отошла не меньше чем на сотню ярдов. Она освободилась от этих двоих, но она понятия не имела, где находится.

– 22 –

Руби шла в темноте в надежде увидеть какой-нибудь из немногих оставшихся дорожных знаков, не снятых на время войны, но на ближайшем перекрестке ничего такого не обнаружилось. Наверно, ей следует не задерживаться, а идти дальше. Может быть, она увидит какой-нибудь еще не закрывшийся паб или узнаваемую достопримечательность.

– Вот и вы, – раздался знакомый голос. Она повернулась, прищурилась в полумраке и сумела различить фигуру мужчины, стоявшего рядом с мотоциклом всего в нескольких ярдах от следующего перекрестка.

– Кто это? – спросила она.

– Вы прекрасно знаете, кто, – ответил человек. Он сделал шаг вперед, потом еще один, наконец из мрака появилось его лицо. Беннетт, мрачный и решительный.

– Как вы меня нашли? – спросила она.

– Это, вероятно, самый глупый из ваших вопросов за все время, что я вас знаю. Идемте. Я отвезу вас домой.

– Что – сзади на этой штуке?

– Да. Машины у меня нет, и времени искать такси тоже не было. Ничего в этом такого нет. Просто садитесь сзади, и все.

– А если я упаду?

– Я думаю, это самая малая из ваших проблем. Садитесь. Быстро.

Он уже убрал боковую подставку мотоцикла, ударил ногой по кик-стартеру. Двигатель, взревев, ожил, оглушил Руби.

Она забралась на сиденье за ним, и ее страхи подтвердились: езда на мотоцикле не доставила ей ни малейшего удовольствия. Она, сидя верхом на этой машине, чувствовала себя ужасно незащищенной, ее юбка взлетала так высоко, что становился виден верх чулок. Несмотря на тепло его спины, а она тесно прижималась к нему, она замерзла в считаные секунды.

Он был точным и осторожным водителем, легко ехал по темным улицам, хотя оснащенная шторкой по правилам затемнения фара на его мотоцикле освещала не больше узкого ярда дороги впереди. «Почти приехали», – крикнул он ей после того, как они преодолели, по ее ощущениям, многие и многие мили пути, но она так и не увидела ни одного узнаваемого ориентира.

Он свернул на узкую боковую улочку и почти мгновенно остановился. Если они находились рядом с домом Ванессы, то Руби в этой части квартала еще не успела побывать.

– Слезайте, – сказал он ей и выключил зажигание. Он поставил мотоцикл на центральную подставку на стоянке, а потом, схватив Руби за руку, потащил ее назад на главную улицу и еще почти полквартала. Он остановился у скромного входа в лавку сапожника, отпер дверь и показал ей – входите.

– Наверх, – скомандовал он.

Она поднялась по одному пролету, по второму, а потом он обогнал ее и отпер еще одну дверь.

– Где мы? – спросила она.

– На Грейс-Инн-роуд. Это моя квартира. – Он жестом пригласил ее войти. – Нам с вами нужно поговорить. Но я не хочу это делать в присутствии Ванессы, а на публике говорить мы не можем.

Он включил свет, и она увидела маленькую скудно обставленную гостиную. На стенах здесь не висели картины, не было ни фотографий, ни безделушек, ни полок с книгами.

– И давно вы здесь живете? – спросила она.

– Сто лет. Но я тут почти не бываю. Большинство моих вещей в доме в Эденбридже. Хотите что-нибудь выпить?

– Нет.

– Отлично. Пожалуй, я позвоню Ванессе. Надеюсь, она еще не умерла от испуга.

На одиноком столе в комнате стояла бутылка виски, несколько стаканов и телефон. Беннетт набрал номер одной рукой, плечом прижимая трубку к уху, а второй рукой тем временем щедро наливая виски в один из стаканов.

– Ванесса? Это Беннетт. Она в порядке. Я вскоре привезу ее домой – она вам все объяснит. Не беспокойтесь. Да, обещаю. Да. Доброй ночи.

Он повесил трубку, сделал хороший глоток виски, его темные глаза сверкали от обуревавших его эмоций.

– Вы сердитесь? – спросила она, хотя прекрасно знала, каким будет ответ.

– Киплю. – Он одним большим глотком допил остаток виски, снова взял бутылку и налил в стакан еще на дюйм, потом подошел к одинокому креслу и сел.

– Почему? – спросил он. – Скажите мне, ну почему вам никогда не пришло в голову рассказать мне правду? Скажите, чтобы я понял.

– Конечно, вам трудно понять. Вы выросли в окружении любящих людей. У меня не было никого. После смерти матери не осталось ни одного человека в мире, которому было не все равно – жива я или мертва. Ни одного.

Он указал на диван:

– Садитесь и расскажите мне все.

Она села на диван и глубоко вздохнула. С чего начать?

– Моя мать была горничной в отеле в Атлантик-сити, – сказала она наконец. – Я не знаю, кто был моим отцом. Она так и не назвала мне его имени. А я была еще совсем маленькой, когда она умерла… я ее почти не помню, если честно.

– Что с ней случилось? – спросил он чуть мягче.

– Она умерла через несколько лет после войны. В одну из более поздних эпидемий гриппа. Мне тогда было пять. Я, наверное, тоже болела, но я этого не помню.

– И никакой другой семьи у вас не было?

Она покачала головой:

– Никого. Или никого, кто согласился бы меня удочерить… Меня отправили в сиротский приют Святой Марии в Ньюарке.

– Настоящая Джейн Эйр, – заметил он.

– Я бы не сказала. Святая Мария – это вам не Ловуд[28]. Да, я читала Бронте, не смотрите на меня удивленным взглядом.

– Ну и как там было?

– Монахини были вполне приличные, кроме одной, которая возненавидела меня с первого взгляда. Сестра Бенедикта была жуткой, а остальные относились ко мне вполне по-доброму. Меня никто не заставлял часами стоять на табурете[29]. – Это вызвало у Беннетта слабую улыбку, но она исчезла при следующих словах Руби. – Мы почти все время ходили голодные и холодные. Одевали нас в какое-то тряпье.

– А школа? Вы получили какое-то образование? – спросил он.

– Самое скудное. Я думаю, монахини понимали, что учить нас нет смысла, и нас всех в четырнадцать лет отправили работать. В основном в качестве прислуги, хотя некоторые девочки попали на фабрики, изготовлявшие одежду. Мне повезло.

– Каким образом?

– Я попала в один дом горничной с проживанием. Семья не обращала на меня особого внимания. Я выполняла свою работу, и их не интересовало, что я делаю по вечерам. Я стала откладывать заработанные деньги и посещать вечерние занятия. Я училась четыре года, чтобы получить диплом в секретарском колледже. А потом переехала в Нью-Йорк, где нашла работу стенографистки.

– Но стенографисткой вы не остались.

– Нет. В колледже я познакомилась с женщиной, которая работала в журнале и любила свою работу. Когда она рассказывала об этом, я видела себя на работе в журнале или газете. Я хотела писать статьи и этим зарабатывать себе на жизнь. Делать то, что мне действительно нравилось.

– Но? Я чувствую, здесь есть какое-то но.

– Мне не удавалось никуда устроиться. Я подавала заявления в разные места, но меня и ответа не всегда удостаивали. Те немногие, что отвечали, говорили, что мне нужно набраться опыта. Это у них был такой способ отказывать мне. И только раз меня удостоили собеседования. Это было место помощника редактора в женском журнале. На него претендовала и еще одна девочка. Она не имела никакого опыта в журналистике, но у нее была степень бакалавра. И у нее было простое американское имя. Эмили Миллер – я до сих пор его помню. Конечно, работу получила она. И тогда я задумалась: может быть, именно это мне и нужно. Другая фамилия.

И я сделала это. Я изменила фамилию и сказала, что у меня есть степень. Я поступила плохо. Я знала это тогда, знаю и теперь. Но я сделала то, что мне в то время казалось правильным. Вы можете сказать, что вы бы поступили иначе?

Повисло молчание.

– Нет. Не могу.

– Я солгала один раз после пяти лет безуспешных попыток и больше не лгала ни разу. Я надеялась, что смогу оставить это в прошлом – я говорю о лжи. Я решила, что, если когда-нибудь захочу сменить работу, то расскажу потенциальному нанимателю о своих годах работы в «Америкен», и этого будет достаточно.

– Ложь – вещь опасная. Она съедает человека изнутри.

– Правда, Беннетт? Правда? Потому что вы – последний человек, который имеет право говорить мне о честности. Вся ваша жизнь – обман…

– Замолчите…

– Вы искренне считаете, что кто-то из нас думает, будто вы служите клерком в каком-то таинственном министерстве? Я случайно услышала разговор. О ложных названиях и липовых департаментах. И что на самом деле вы стая…

– Замолчите. Просто замолчите. Вы знаете, я не имею права говорить об этом. Начать с того, что если я нарушу запрет, если об этом узнают, я могу надолго оказаться в тюрьме. Это не преувеличение, с целью выставить себя этаким таинственным и отважным джентльменом – это реальность. Но дело еще и в том, что я принес клятву – торжественную клятву молчать о моей работе. Это я и делаю – молчу. Я не солгал вам ни разу. Назовите хотя бы один случай.

– Вы говорили, что работаете в Межведомственном исследовательском бюро.

– Это одно из многих названий ветви правительства, которое использует мою работу. Большего я сказать не могу. Что-нибудь еще?

– В тот раз, когда у вас был синяк под глазом и все лицо исцарапано. Вы сказали, что врезались в ветку дерева и упали с мотоцикла. Именно так и было?

– Да. Так я и получил эту травму. И если уж мы говорим друг другу правду, то я признаю, что за время войны я получал и другие травмы, но ни одной серьезной. Никогда ничего такого, чтобы меня продержали в госпитале дольше нескольких дней.

– Вы когда-нибудь покидали Англию? Исполняя те обязанности, которые накладывает на вас ваша работа?

– Да.

– Это опасно? Вас могут убить?

– Да. Но это относится ко всем солдатам и офицерам этой войны.

– Они меня отпустили по вашему требованию?

Он смотрел не ей в глаза, а на остатки виски в его стакане.

– Не непосредственно, – сказал он. – У меня есть несколько друзей со связями. Я поручился за вас, и этого было достаточно.

– Но почему? Вы прежде сказали, что сердитесь – почему вы не позволили им просто меня депортировать или отправить в лагерь для интернированных?

Он посмотрел на нее с выражением ужаса на лице.

– Неужели вы обо мне, о нашей дружбе такого дурного мнения? Неужели вы думаете, я мог допустить такое? Я был – и остаюсь – зол на вас, но не потому, что вы солгали о вашей фамилии и образовании, не потому, что попали в Англию по подложным документам. Мне на это наплевать. Я сержусь, потому что вы своей глупой ложью поставили под угрозу ваше будущее, всю вашу карьеру. Если бы вы мне только сказали, я бы вам помог. Я бы вам поверил.

– Я знаю, – сказала она. – Я хочу в это верить. Я хочу, чтобы у меня были друзья, которым я доверяю. Дело только в том… что я долгое время была одна. Я научилась быть осторожной. Такую привычку трудно преодолеть. Это вы, по крайней мере, можете понять?

– Могу. Ну а вы можете понять, что я ваш друг? Что мне не безразлично, что происходит с вами?

Это было не заверение в любви, не совсем заверение, но его слова все равно проникли ей в самое сердце.

– Могу, – сказала она наконец.

– Хорошо. Пожалуй, пора отвезти вас домой.

– Наверное, Ванесса будет ждать.

– У двери. Если не на крыльце. И вы должны знать – я этим сейчас не выдаю никаких секретов. Я помогу вам. Мне не составит особого труда получить копию вашего оригинального свидетельства о рождении, а когда у вас будет копия, я смогу подать заявление на новый паспорт в вашем посольстве. Я обеспечу вам отсутствие всяких препятствий.

– И я снова стану Руби Шрейбер? Я уже и не чувствую эту фамилию своей.

– Я не вижу причин, по которым вам нужно отказываться от своего псевдонима – пишите и дальше как Руби Саттон. Хотя Шрейбер – подходящая фамилия для человека вашей профессии.

– Правда? Я ни слова не знаю по…

– Оно означает «писатель», – сказал он с мимолетной улыбкой. – Поэтому ваша фамилия и подходит вам.

– 23 –

Как и надеялась, но не отваживалась допускать Руби, Ванесса отнеслась ко всему, что произошло, с пониманием, без тени осуждения. А еще она злилась – такой Руби еще никогда ее не видела – на грубость людей, приехавших ее арестовывать.

– Мне плохо становится, когда я думаю о том, что могло случиться. Что, если бы у нас не было такого друга, как Беннетт? Эти негодяи так бы тебя еще и держали, а мы все оставались бы в неведении.

– По правде говоря, я себя чувствую виноватой, – сказала Руби. – Нет, не говорите, что я не должна чувствовать за собой никакой вины. Я так чувствую. И должна так чувствовать. Я и в самом деле нарушила закон, хотя и не по тем причинам, которые они называли.

– Но они обращались с тобой…

– Вот поэтому я и чувствую себя виноватой – у меня был друг, который вмешался. А что происходит с теми, у кого нет Беннетта? С людьми, которых увозят ночью и начинают допрашивать, а если они не дают прямых ответов, помещают в лагерь для интернированных или сажают на корабль до Канады или Австралии. Что происходит с ними?

– Я думаю, тебе хватит волнений на сегодня. И еще на много ночей вперед, – сказала Ванесса. – А теперь иди, прими ванну. Сделай воду погорячее и лежи сколько хочешь. А я соображу тебе что-нибудь поесть. А потом – в кровать.

– Вы правы. И мне нужно прийти на работу пораньше, чтобы поговорить с Качем. Я понятия не имею, что ему сказал Беннетт. Мне невыносима мысль, что Кач переживал за меня всю ночь.

– Ты сама не переживай. Уже два часа, и глазом не успеешь моргнуть, как поговоришь с ним.

К собственному удивлению, Руби спала хорошо и проснулась без труда в семь утра. Она быстро оделась, проглотила завтрак и через четверть часа уже бежала в метро, а в офис вошла за несколько минут до восьми.

Когда Руби открыла дверь, Ивлин только-только повесила свое пальто.

– Доброе утро, Руби.

– Доброе утро. Кач уже пришел?

– Нужно ли мне отвечать?

Он был на месте, его грива песчаного цвета волос была растрепана еще больше обычного, он сидел, сгорбившись над низким столом, писал что-то, забыв обо всем на свете. И когда он только спит? Ванесса не сказала, где застала его вчера вечером – дома или все еще в офисе? Она хотела надеяться, что все-таки дома.

– Кач? – прошептала она, боясь испугать его. – Кач? Можно к вам?

– Да. И закрой дверь, – сказал он, не поднимая глаз. – Дай мне закончить мысль.

Он писал еще целую минуту, может быть, самую долгую минуту в ее жизни, потом надел колпачок на ручку, положил ее на стол и изумленно уставился на Руби.

– Так ты, значит, жива? Это хорошо.

– Спасибо за вчерашнюю помощь. Беннетт вам сказал… что случилось?

– Он позвонил мне вчера вечером из своей квартиры, после того как отвез тебя домой. Он сказал, что решил проблему, а ты расскажешь мне остальное. Итак?..

– Меня задержали, потому что я представила поддельное свидетельство о рождении для получения паспорта, – сказала она, про себя молясь о том, чтобы ей хватило самообладания рассказать ему все до конца. – Потом я по этому паспорту приехала в Британию, а удалось мне это благодаря лжи, а вернее, благодаря целому ряду обманов, с помощью которых я получила работу в «Америкен». Моя настоящая фамилия Шрейбер, а не Саттон, и у меня нет университетского образования. Я закончила школу в четырнадцать, а потом ходила на секретарские курсы в вечерней школе, но это все.

Он ничего не сказал, и она продолжила – ей отчаянно нужно было довести до конца свое признание и, таким образом, узнать, какая последует кара.

– Я раскаиваюсь. Всей душой раскаиваюсь. Вы и все остальные были так добры со мной, в особенности вы, и то, что я сделала, мой обман, не заслуживает прощения.

Он по-прежнему молчал, и теперь вся ее решимость иссякла.

– Мне идти собирать вещи?

Он покачал головой, как проснувшийся лев, и ткнул в ее сторону указательным пальцем:

– Оставайся на своем месте. Разве я сказал что-нибудь о твоем увольнении?

– Нет, не сказали, но вы так долго молчали…

– Я просто пытался разобраться в том, что ты говоришь. Ты изменила фамилию со Шрейбер на Саттон. Верно?

– Да.

– Предположительно потому, что считала: с типичной американской фамилией тебе будет легче найти работу.

– Да.

– Ну, это можно понять, – сказал он. – Я, вероятно, единственный человек в Англии, который знает, как произносить мою фамилию. А что еще? Ах да – ты подделала свою биографию, сказала, что училась в университете.

– Да, я собиралась поступить в университет, но сначала нужно было подкопить денег. А для этого – найти работу, которую оплачивали бы получше.

Он кивнул, сложил пальцы двух рук треугольником, посмотрел между ними на столешницу.

– И это все?

– Не совсем. Худшее, что я сделала – это подделала свидетельство о рождении, чтобы получить паспорт. Я пошла к парню, который вместе со мной воспитывался в сиротском приюте. Дэнни умел такие дела делать. Возможно, меня будут судить за это, когда я вернусь домой.

– Сомневаюсь. Беннетт сделает так, чтобы тебя больше не трогали.

– Вы не представляете, как они могли докопаться до этого? Я дума…

– Представляю, – устало сказал он. – Я почти не сомневаюсь, что это сделал Питер Друри.

– Питер? Но я думала… Мы ведь всегда чуть ли не дружили. Бред какой-то. Зачем ему это понадобилось?

– Не уверен. Когда Беннетт позвонил вчера ночью, он спросил, нет ли у нас кого-то, у кого был бы зуб на тебя. Кто-нибудь, кому твое присутствие здесь пошло во вред. Мне это предположение показалось нелепым, но потом я вспомнил слова, которые Питер сказал несколько месяцев назад. Он пришел как-то утром, закрыл дверь, спросил, почему ты решила приехать сюда. Почему именно тебя из всех журналистов в «Америкен» отправили сюда, ведь ты была так молода и неопытна, по крайней мере, в сравнении с другими, кого могла заинтересовать эта работа. Мне его вопрос показался странным, и не в последнюю очередь потому, что он никогда не демонстрировал интереса к этому в начале твоей работы в Англии.

– И что вы ему сказали?

– Я ему сказал, что просил именно женщину, а они, естественно, выбрали тебя, потому что ты была лучшей из их женщин-корреспондентов.

– Вообще-то я подошла потому, что у меня одной не было ни мужа, ни семьи, которым нужно…

– Руби, через день-другой я приглашу тебя на ленч и просвещу кое в каких делах. Как бы там ни было, я думал, что дело ограничится теми несколькими вопросами, что он задал мне тогда, но он постоянно донимал меня. Хотел, например, узнать, почему именно тебе предоставили возможность проинтервьюировать миссис Рузвельт.

– Просто так получилось, а вообще-то это было чудо. Я вдруг оказалась в ее машине…

– Я ему так и сказал. И тогда он… Эй, что там у вас происходит?

Офис всегда был шумным местом, но сейчас голоса за дверью становились громче обычного. И злее. Дверь распахнулась. В кабинет ввалился Питер, пытаясь освободиться из удерживающих его рук Эмиля, при этом своими собственными руками он размахивал вовсю.

– Я знал это! Я знал, что ты здесь, рассказываешь Качу свою историю, хочешь убедить его в своей лжи.

– Почему, Питер? – спросила Руби. – Почему ты это сделал? Я думала, мы друзья. Ты ведь был так любезен со мной в самом начале.

– И что я за это получил? До твоего появления Кач приглашал на ленч меня. Мне он оказывал доверие. Я был его другом здесь, в «ПУ».

– Нет, – возразил Кач, покачав головой. – Ничто не изменилось, когда приехала Руби. Если я и относился к ней как-то по-особенному, так только потому, что она была одна, сама по себе. Она была здесь чужой и нуждалась в друзьях.

– Все изменилось, – гнул свое Питер, и его голос становился все громче, – и я ничего не мог с этим поделать. Мне оставалось только стоять и принимать как должное то, что лучшие темы достаются ей, она получает все самое перспективное. А когда я попытался с ней подружиться, чтобы получше ее узнать, она дала мне понять, что слишком хороша для меня. Что для нее предпочтительно какое угодно времяпрепровождение, только не несколько минут после работы со мной. Но потом я столкнулся с Дэном Мазуром и…

– С кем? – недоуменно спросил Кач.

– Журналист из «Америкен», – вставила Руби. – Не помните? Я встретилась с ним как-то раз, когда его командировали сюда. Я бы не сказала, что мы с ним враги, но и не совсем чтобы друзья.

– Слышали бы вы, что он мне рассказал про нее, – Питер ухмыльнулся. – Он сказал, что не мог понять, как Руби вообще получила работу в «Америкен». Он сказал, что обратил внимание на странный акцент, на который она иногда срывалась. Он заинтересовался. Ни одна девушка, окончившая колледж, так не разговаривала. Он, по его словам, догадался, что она что-то скрывает. Распутать все это не составило труда, – продолжал Питер, не замечая – а может, не желая замечать, – что его коллеги стали посматривать на него как на скунса. – Я написал в «Америкен», попросил их прислать мне копию биографии Руби. Там говорилось, что она закончила колледж Сары Лоуренс. Я, будучи неплохим репортером, проверил эту информацию, и в колледже мне ответили, что у них нет сведений об учебе в их заведении студентки с таким именем и фамилией. И тут я задумался: а что еще она может скрывать, и решил узнать, а где она родилась. И оказалось, что ни в Нью-Йорке, ни в Нью-Джерси, ни в Коннектикуте, ни в Род-Айленде и ни в одном другом из близлежащих штатов сведений о рождении двенадцатого июля 1916 года Роберты Анны Саттон нет.

– Ты рехнулся, – с горечью в голосе сказал Кач.

Питер ничего ему не ответил и продолжал рассказ:

– И тогда я написал в регистратуры этих штатов другой запрос: не родилась ли в этот день девочка с похожим именем. Так я узнал, что в этот день в Ньюарке у женщины по имени Анни Шрейбер родилась дочь по имени Роберта Анна Шрейбер. Имени отца в ее свидетельстве о рождении не было, что меня не удивило…

– Хватит! – взревел Кач.

– Она воспитывалась в сиротском приюте. Она скрыла свою настоящую фамилию, она солгала о своем образовании, обо всем, а вы приняли ее, как обретенную после долгой разлуки сестру. Вы даже отдавали ей лучшие темы…

– Она сама писала эти статьи, – вмешался Эмиль. – Если ее мысли оказались лучше твоих, то претензии ты можешь предъявлять только себе самому.

– Куда бы я ни сунулся, повсюду наталкивался на нее. Она даже на похоронах Мэри сидела рядом с Качем. А где был я? Стоял в последнем ряду, будто я никто. Как ты мог так поступить со мной?

– Убирайся, – сказал Кач. – Собирай свои вещи и убирайся.

– Это она должна убираться, а не я! Я обо всем рассказал полиции. Они мне ответили, что она совершила тяжкое преступление и будет депортирована.

– Ничего такого с Руби не случится. Эмиль? Ты не поможешь Питеру собрать его вещи?

– С удовольствием, – сказал Эмиль, подошел к Питеру, схватил его за руку.

– Не имеете права, – крикнул Питер, вырывая руку. – Я обращусь в газеты. Я им расскажу все.

Кач с удивительной для такого грузного человека скоростью обошел свой стол. Он остановился перед Питером, посмотрел на него сверху вниз с холодной яростью во взгляде – он являл собой устрашающее зрелище.

– Ты ничего не скажешь.

– Попробуй, останови меня, – пропищал Питер, мобилизуя остатки своего куража.

– Я, может, тебя и не остановлю, но у меня есть друзья, которые сделают это. И я пойду на то, чтобы обратиться к ним за помощью, а уж они сделают так, чтобы ты помалкивал. Я не позволю твоей ущербной гордыне погубить жизнь Руби.

Питер посмотрел на Руби, и его лицо исказила такая гримаса ненависти, что не осталось почти ничего напоминавшего о том дружелюбном коллеге, которого она когда-то знала.

– Так это Беннетт, да? Ну конечно, он. Он по шею…

– Еще. Одно. Слово, – отчеканил Кач, и его слова упали, как камни в безмолвное озеро. – Если ты скажешь еще хоть слово, я сейчас вызову его. Ты этого хочешь? Да? Ты должен знать, какие будут последствия.

– Нет, – пробормотал Питер, его лицо побледнело и покрылось пóтом. – Я ухожу. – Он, шаркая ногами, пошел к дверям. Кач кивнул Эмилю, и тот последовал за Питером.

Руби задержалась – она не хотела входить в общий кабинет, пока там остается Питер. К тому же у нее еще оставалось немало вопросов к Качу.

– Я думала, вы будете в бешенстве, – сказала она, когда они остались одни.

– Вчера вечером поначалу так и было немного. Но только поначалу. Если не считать твоей фамилии, то в остальном ты мне не лгала. В твой первый день здесь за ленчем ты мне сказала, что выросла в Нью-Джерси и закончила секретарский колледж. Ты не говорила, что училась в университете.

– Вы помните? Даже три года спустя?

– Я помню все, – сказал он, его светлые глаза встретились с ее глазами. – А теперь иди. Нам нужно готовить журнал к выходу, а у нас на одного сотрудника стало меньше. Пора заняться работой.

– 24 –

Декабрь 1943

На летучке в среду, последней в календарном году, Эмиль уже почти закончил перечислять свой список тем для следующего выпуска.

– Я не уверен насчет последнего. Мы получили приглашение из Эссекса от детского дома «Коттеджный поселок» в Хорнчерче. Они хотели бы, чтобы мы написали статью о ежегодном рождественском празднике, который они устраивают для детей. Праздник состоится в субботу, восемнадцатого, так что мы могли бы вписаться. Что скажешь, Кач?

– Ммм. Теоретически я не возражаю, но я не хочу слащавой истории про розовощеких сироток. Я не…

– Я напишу, – сказала Руби, удивив даже себя.

– Ты уверена? – вид у Кача был какой-то необычно взволнованный.

– Мне нравится тема. И я думаю, что слащавой я эту статью не сделаю – нет ни малейшего шанса.

– Это верно, – согласился он. – Отлично. Дай мне знать, как у тебя пойдут дела. Франк – ты не возражаешь, если я тебя отправлю с Руби?

– Ничуть.

Утром в субботу Руби и Франк по «Дистрикт», лондонской ветке метро, отправились в медвежий угол Эссекса. Дорога, считая с момента выхода из офиса «ПУ», заняла у них вряд ли больше часа, а выйдя из метро, они обнаружили, что директор детского дома прислал за ними машину с водителем.

– Это хороший знак, – прошептал Франк, и ей оставалось только надеяться, что он прав.

Коттеджи представляли собой крепкие двухэтажные дома, построенные лет пятьдесят-шестьдесят назад. Они стояли на значительном расстоянии друг от друга, так что между ними оставалось достаточно зеленого пространства. В общем и целом детский дом казался вполне приличным, но Руби не торопилась выносить окончательное суждение до встречи с живущими здесь детьми.

Их машина остановилась перед сооружением, похожим то ли на часовню, то ли на административный корпус. К ним вышел сам директор мистер Олдхам, человек лет семидесяти с обезоруживающе дружелюбной улыбкой.

– Добро пожаловать, мисс Саттон, мистер Госсадж. Добро пожаловать в Хорнчерч, и счастливого Рождества вам обоим. Позвольте мне пригласить вас в дом.

– Здесь у вас будет праздник? – спросила Руби.

– Да. Административный корпус – единственное наше сооружение, которое может вместить всех детей. Нас сейчас около трех сотен.

Первое, на что обратила внимание Руби, войдя в дом, был шум. Она ожидала тишины – в приюте Святой Марии монахини тут же наказывали всех, кто во время мессы, на собраниях или даже в спальнях хотя бы слово прошептал. Но здесь дети разговаривали, смеялись, их голоса сливались в общий счастливый хор, и никто, казалось, не боялся реакции взрослых.

У девочек, в соответствии с заведенным здесь порядком, были короткие стрижки – чтобы никакой возни с косичками и лентами, но одеты все были аккуратно, туфли у всех начищены, лица чистые. Руби не увидела ни синяков, ни других свидетельств дурного обращения с детьми. Впрочем, они вполне могли быть скрыты под одеждой. Ей, конечно, нужно будет поговорить с…

– Вы не согласны, мисс Саттон? – спросил мистер Олдхам.

– Простите, бога ради, не слышала, что вы сейчас говорили. Увлеклась – разглядывала детей.

Франк, как она теперь увидела, пробрался в дальний конец зала и незаметно для детей делал фотографии.

– Я говорил, что один только свежий воздух здесь, за городом, кажется, способствует проявлению в детях лучших их свойств. Понимаете, большинство из них из Клеркенуэлла, и они попадают к нам в довольно плачевном состоянии[30].

– Я знаю эту часть Лондона, – сказала она, поворачиваясь к директору. – Я прежде жила тут неподалеку. Все здешние дети сироты?

– Некоторые – да, но не все. У многих есть оставшийся в живых родитель, но ему просто не поднять ребенка.

– А какое образование получают здесь дети?

– Такое же, как и все остальные, бюджетное. В четырнадцать они покидают наше заведение, к этому времени для большой части подыскивается работа – кто-то попадает в частные дома в качестве прислуги, кто-то, в основном мальчики, уходит в ученичество того или иного рода.

– Могу я поговорить с кем-нибудь из детей?

– Конечно, конечно. Только я вас попрошу поделикатнее с вопросами. Пожалуйста, не надо о родителях или о том, как они здесь оказались. Такие вопросы расстраивают даже самых уравновешенных детей.

– Не сомневаюсь. Я обещаю задавать им только деликатные вопросы.

По большому счету, разговор с детьми не особенно отличается от других интервью. Она спрашивала, как их зовут, сколько им лет, хорошо ли они себя вели, радовались ли приходу рождественского деда. А в ответ на их вопросы она объяснила, что у нее такой смешной голос, потому что она из Америки, что она не знает лично ни одну голливудскую звезду, что она, как это ни прискорбно, не привезла с собой из Америки ни жевательной резинки, ни шоколада.

– Я думаю, поделиться есть чем главным образом у американских солдат, – торжественно объявила она, – но я очень давно не была в Соединенных Штатах. Вы уж простите.

Она говорила с ними, записывала их ответы, но все время была начеку – не проявятся ли какие-нибудь признаки страха, однако ничего похожего она не обнаружила. Никто из администрации детского дома не парил рядом с ней, чтобы своим безмолвным присутствием пугать детей. Дети не боялись, не замыкались в себе и не умолкали, когда мимо проходили сестра-хозяйка или кто-нибудь из нянь. Веселее всего было, когда пришло время Панча и Джуди – они реагировали, как должны реагировать здоровые дети: визжали и смеялись, видя угрожающие выходки Панча, выкрикивали предупреждения другим куклам.

Наконец настал черед рождественского деда – он появился с огромным мешком, в котором нашлось по небольшому подарку для каждого ребенка. Костюм у него был слегка поеден молью, а борода из ваты выглядела очень неубедительно, но дети этого, казалось, не замечали или не хотели замечать.

– Как вам удается закупить столько подарков – на всех?

– Нелегко. В особенности в военное время. Но местные фабрики проявляют немалую щедрость. И наши церкви здесь, в Хорнчерче, тоже. К тому же наш персонал работает круглый год – вяжет варежки для детей. А еще всем по карандашу, по пакетику с конфетами – и они счастливы. Вернее, настолько счастливы, насколько нам удается сделать их счастливыми. Боюсь, но у детей такого рода заниженные ожидания не только в отношении Рождества, но и в отношении всего остального. Мы стараемся, как можем.

– Да, я вижу.

Праздник быстро закончился, Руби и Франк должны были возвращаться в Лондон. Как только они оказались в вагоне поезда, она откинулась на спинку сиденья, вздохнула и попыталась привести в порядок свои мысли и чувства.

– Ты в порядке? – тихо спросил Франк.

– Да. Понимаешь, этот детский дом вовсе не… я хочу сказать, он лучше, чем я ожидала, – ответила она несколько секунд спустя.

– Это правда.

– Ты знаешь, что я?..

– Что ты выросла в сиротском приюте? Знаю. Да и как не знать, когда Питер в тот день орал об этом на весь офис.

– Да, – сказала она. – Конечно.

– Я сам вырос в одном из домов доктора Барнардо[31]. Мой отец умер, когда я был маленьким, а мать не могла заботиться обо всех нас. И потому она отдала меня и моего младшего брата в детский дом. Четырех старших оставила с собой.

– Я тебе сочувствую, Франк.

– Я был маленьким, но до сих пор помню этот день. Им пришлось вырывать меня из ее рук. Я лягался и кричал, как банши[32]. – Он принялся возиться с пряжкой на футляре для камеры. – Я не люблю говорить об этом. Думаю, в Америке не лучше. У людей появляется такое выражение лица, когда они узнают об этом.

– Верно. Ты потом видел ее?

– Нет. Она умерла, когда мне было десять или одиннадцать. Но это уже случилось, когда я давно оставил надежду ее увидеть.

Руби кивнула.

– Я помню это чувство. Хотя моя мать умерла и монахини не переставали напоминать мне об этом, я все еще надеялась. А потом, в один прекрасный день, я просто оставила это.

– Оставила надежду?

– Да. Ужасная вещь, если подумать. Чтобы такой маленький ребенок чувствовал такое невыносимое отчаяние.

Франк кивнул, и несколько минут они оба молчали.

– Время от времени в приют приезжали люди, – начала Руби, когда полузабытые воспоминания переполнили ее. – Семейные пары хотели усыновить ребенка. Они ждали в приемной, и монахини выводили им нескольких детей для знакомства. Когда я стала постарше, я спросила одну из монахинь, которая была подобрее, почему меня никогда им не показывают. Я уже успела сообразить, что я далеко не красавица, и думала, что именно это она мне и скажет. Но она сказала…

Франк взял Руби за руку, и уверенность его прикосновения, дружелюбие, исходившее от него, помогли ей продолжать.

– Она сказала, что моя мать была падшей женщиной. Шлюхой, как она сказала, хотя я знала, что мать работала горничной в отеле. Я помню ее в форме горничной, помню, как она уходила на работу. Поэтому я знала: сестра Джоан говорит неправду.

– А кто присматривал за тобой, когда мать была на работе?

– Не знаю. Я не помню никого рядом. Может быть, она оставляла меня одну. В той комнате, в которой мы жили. Но я, вероятно, каким-то образом понимала, что не должна плакать…

Она остановилась на этом, потому что не была уверена, что голос не изменит ей. Она сжала руку Франка и улыбнулась ему лучшей своей улыбкой.

– Сегодняшний детский дом далеко не идеален. Да и не бывает идеальных детских домов, – сказала она. – Но дети… мне показалось, что они вполне счастливы.

– Мне тоже так показалось.

– Ты видел их лица, когда появился рождественский дед? Вот тогда я поняла, что с ними все в порядке. Что о них заботятся.

– Как поняла?

– Они все еще верят. Все эти улыбающиеся, доверчивые лица… эти дети каким-то образом, несмотря ни на что, верят.

Беннетт появился снова в начале нового года, вошел в офис «ПУ», когда Руби уже собиралась уходить домой.

– Привет, Руби.

– Привет, – сказала она, вдруг почувствовав себя неловко, хотя и сама не понимала, откуда взялось это чувство. – Вы вернулись.

– Вернулся. Вы свободны? Пообедаем вместе?

– Нет. Я имею в виду – да, но я просто не одета подходящим образом.

– Я думал, мы можем сходить в кафе «Победа». Посмотреть, что у них есть в сегодняшнем меню.

– Я с удовольствием.

– Хорошо. Я только загляну к Качу, перед тем как идти. Это всего минута.

Когда они выходили из офиса, на улице уже потемнело, но луна в небе стояла полная и яркая, она проливала достаточно света – по крайней мере, для привыкших к затемнению глаз Руби – чтобы можно было разглядеть детали уличного ландшафта во всех подробностях.

Беннетт не повернул налево – он помедлил, глядя через плечо на руины церкви Святого Брайда, и спросил:

– Не возражаете?

– Если мы зайдем? Ничуть.

Хотя шпиль церкви высоко поднимался над ними, церковь внизу представляла собой пустое пространство. Крыши не было, она сгорела в тот же день, что и отель «Манчестер», а в нефе не осталось ничего, кроме голого, покрытого сажей камня.

– Все говорят о том, что собор Святого Павла устоял, – сказал Беннетт, когда они подошли к огороженным забором руинам, и обвел их взглядом. – Но во время Блица было уничтожено, кажется, шестнадцать реновских церквей. Вы только посмотрите сюда.

– Вы сюда приходили до бомбежек?

– Много раз. Я человек далеко не религиозный, но мне нравилась эта церковь. И это только один из примеров того, что уже было и еще будет уничтожено. Когда эта война закончится, Европа превратится в огромное кладбище.

– Но это только здание, Беннетт. Я не знаю… Я не чувствую такого уж отчаяния. Совсем другое, когда погибают люди. Столько уже погибло. Столько народу страдает и голодает.

– Я согласен. Беда в том… никто не помнит человеческих страданий прошлой войны. Я уж не говорю о том, что горе всех нас поставило на колени. И не имеет значения, что мы поклялись тогда: эта война положит конец всем войнам. И вот, пожалуйста, четверть века спустя мы снова воюем, мы все забыли. Вся скорбь смыта в небытие вместе с нашими воспоминаниями.

– Война не будет продолжаться вечно. Вы знаете это. А когда она закончится, можно будет создать новые воспоминания. Счастливые.

– Хотелось бы мне поверить в ваши слова. Хотелось бы…

– Нам пора, – сказала она, хотя ей и не хотелось прерывать его.

– Да, вы правы. Хватит мне разглагольствовать. Я приехал на мотоцикле – вы не возражаете?

– Нет, – сказала она, хотя мотоцикл немного пугал ее. В то же время ей хотелось сесть у него за спиной, обхватить его за талию, почувствовать тепло его тела.

Джимми и Мария радостно приветствовали их, а их еда – в точности такая же, как в день ее приезда в Лондон – была превосходной, как и тогда.

Руби рассказала ему о Рождестве с Тремейнами, Качем и дядей Гарри, как они разделались с тушеным кроликом и с – ужас ужасов – бузиновым вином, выпив его в честь короля, так как в винном погребе Гарри ничего другого не осталось. Беннетт признался, что никакой рождественской трапезы у него не было, и хотя сердце у нее защемило при мысли о том, что он в тот день был один и остался без обеда, она не стала выпытывать у него подробности. А потом за бутылкой кислого вина, раскопанного где-то хозяином заведения, они говорили ни о чем и обо всем понемногу, пока почти в десять часов она не увидела, что глаза Беннетта ввалились от усталости.

В доме стояла тишина, когда он привез ее к Ванессе, и ей была невыносима мысль о том, что он сейчас, вот так сразу, уйдет, поэтому она попросила его остаться немного и выпить с ней чашечку чая на кухне. Пока они сидели за чаем, а коты вертелись у них под ногами, у Руби возникло странное и совершенно ненадежное ощущение, что в мире все хорошо. Но может быть, всего лишь может быть, она почувствовала вкус будущего, жизни, которая еще может сложиться.

– Вы опять уезжаете, – сказала она наконец.

– Да. Какое-то время меня не будет.

– Но вы вернетесь к нам? Ко… мне?

Он прижал ее к себе.

– Надеюсь. Я в жизни ничего так не хотел.

– И я тоже хочу этого. Я хочу, чтобы вы были в безопасности, живой и здоровый. И свободны от тех обязательств, которые забирают вас у меня. Но вы должны знать – я понимаю, что вы должны сдержать данные вами обещания. Понимаю. Потому что, если вы их нарушите, вы перестанете быть тем человеком, которого я знаю. Человеком, которого я… – она запнулась, не в силах закончить.

Он кивнул, но не стал ничего говорить, просто заглянул ей в глаза и долго еще ничего не говорил.

– Я должен идти.

Они двинулись вверх по лестнице. Руби шла впереди на несколько шагов, но, когда они прошли всего половину пути, он взял ее за руку и нежно привлек к себе.

– Руби, – сказал он, глядя на нее потемневшими от печали глазами. Он взял ее лицо в свои большие ладони, такие теплые и нежные, и поцеловал ее так сладко, с таким томлением, что ей показалось, она сейчас непременно умрет от боли этого поцелуя.

Наконец он отстранился от нее, прикоснулся губами к ее уху:

– Не провожай меня до двери. Не оглядывайся.

И она подчинилась ему. Позволила ему пройти мимо, слушала его шаги по коридору, – щелчок замка на двери, закрывшейся за ним. И только тогда ее колени подогнулись и она опустилась на ступени лестницы, девочка, которая никогда не плакала, позволила слезам литься, пока их больше не осталось и она уже не могла плакать.

Часть четвертая

А потом мы увидели берег Франции, мы увидели поблизости танковый лихтер: на его палубе была натянута веревка, на которой сушилось белье, на лихтере вовсю гремело радио, и между взрывами мин на берегу мы слышали звуки музыки. Мы видели аэростаты заграждения, похожие на смешных игрушечных слонов, танцующих на ветру над массой кораблей, мы слышали рев невидимых за серым потолком туч самолетов. С больших кораблей на тяжелые баржи или легкие суда перегружались войска, а на берегу по коричневым дорогам, рассекавшим холмы, лязгали гусеницами наши танки, неторопливо и неостановимо продвигаясь вперед.

Марта Геллхорн,

корреспондент «Кольерс Уикли»

(5 августа 1944)

– 25 –

Июнь 1944

Когда Руби утром появилась на работе, все в «ПУ» стояли у приемника в главном кабинете.

– Что там? – спросила она.

– Шшшш, – проговорила Нелл. – Началось. Наши высаживаются во Франции.

Руби уронила пальто на пол и встала поближе к приемнику.

«“Началась новая фаза воздушной наступательной операции союзников”. Эти слова были вступлением к тому, что описывалось как исключительно важное предупредительное радиооповещение нашей Европейской службы, сделанное сегодня утром одним из членов штаба верховного главнокомандования Союзных экспедиционных сил. Эта новая фаза, заявил спикер, в особенности затронет людей, которые живут в двадцатипятимильной прибрежной полосе. Верховный главнокомандующий Союзных экспедиционных сил указал, что в тех случаях, когда это возможно, такие предупредительные оповещения будут выходить…»

– Эмиль, мне нужно, чтобы ты сегодня утром был в Министерстве информации, – сказал Кач. – И звони мне с новостями так часто, как это будет возможно. Может быть, нам удастся к полудню сварганить более или менее приличную статью.

– А не лучше будет опубликовать то, что уже есть? – осторожно заметил Эмиль. – Насколько больше информации может появиться к полудню?

– Я не говорю, что мы должны брать все, – сказал Кач. – Я перепишу мою редакционную статью. Скажи, что мы собирались сдавать материал в печать, как только начнется высадка, но на следующей неделе у нас будет специальный выпуск. Если удастся найти картинку, достаточно сильную для обложки, мы ее используем и привяжем к моей статье. В таком случае этот выпуск не будет казаться устаревшим, когда пойдет в продажу.

– А что, если на обложке опубликовать карту? – предложила Руби. – Показать на ней места высадки и графику, сопроводить ее всей возможной…

Кач покачал головой:

– Это хорошо внутри журнала, но не на обложке.

– Что я могу сделать? – спросила она.

– Вы с Нелл ступайте в лабораторию. Поищите, нет ли у нас приличных фотографий Эйзенхауэра. Еще лучше, если найдете его рядом с Черчиллем или королем. Франк, ты садись на телефон, обзванивай агентства, нет ли у них вчерашних фотографий. Солдаты в полной экипировке ждут посадки на корабли, например.

Времени на разговоры и даже на размышления обо всем, что выходит за пределы непосредственной задачи, не было. Руби и Нелл несколько часов просматривали контрольные листы до начала 1942 года, но сколько они ни искали в этой горе возможностей, нарыли они всего ничего.

В час дня все опять собрались у приемника. Новости внушали надежду по крайней мере в отношении тех сведений, которые сообщались. Кач никого не удивил, проявив свой обычный скептицизм.

– Как идут дела на самом деле, нам пока не сообщат, – утверждал он. – Они пока не будут говорить о потерях, а потери наверняка немалые. Я бывал на морских берегах Нормандии. Они плоские и каменистые, укрыться там негде. Что тут совсем недавно говорил Черчилль? «Огонь артиллерийских батарей на берегу в основном подавлен»? Может быть, но не до начала высадки. Один господь знает, сколько народу погибло, прежде чем они высадились во Франции.

Они выслушали сообщение до конца и вернулись к работе еще на час. Кач собрал их в два часа и сообщил радостную новость: Эмиль откопал несколько фотографий, снятых вчера, – солдаты, ожидающие посадки на корабли перед путешествием во Францию.

– Они пока проходят контроль в Министерстве информации, – устало добавил Кач. – Но Эмиль уверен: они пройдут.

Этого было достаточно. Они убрали двухстраничный разворот с первых страниц, заменили его редакционной статьей Кача, несколькими фотографиями и картой высадки, которую нарисовал мистер Данливи. На обложку поставили фотографию американского солдата: на земле перед ним его рюкзак, он смотрит вдаль – на горизонт.

– Прекрасная работа, всем спасибо, – сказал Кач. – Я уезжаю к полиграфистам. А вы по домам, отдыхать. Все, кроме Руби. Ты мне нужна на минуту.

Она последовала за ним в его кабинет, где Кач принялся рыться в ящиках стола. Потом, обойдя стол, он жестом пригласил ее сесть, протянул ей конверт.

– Что это?

– Мне вчера вечером позвонил дядя Гарри. Он тревожится за Беннетта. Видишь ли, когда Беннетт «отсутствует», Гарри получает открытку первого числа каждого месяца. Это своего рода формальность, которая подтверждает, что он пребывает в добром здравии или что-то в этом духе.

– Гарри не получил карточку в этом месяце, – сказала Руби таким спокойным голосом, что сама удивилась.

– И за предыдущий месяц не получил. А раньше они приходили как по часам. Но каждый раз, когда Беннетт отсутствовал, месяц за месяцем исполнял свой долг, открытки приходили.

– Вы думаете, с ним что-то случилось? – спросила Руби. Хорошо, что она сидела, потому что иначе ноги не удержали бы ее.

– Я не думаю. В отсутствие реальных доказательств я отказываюсь думать, что Беннетт ранен или убит. Но я дал ему обещание и теперь исполняю его.

Кач передал ей конверт.

– Он сказал мне про эти открытки перед своим последним отъездом. Он просил меня передать тебе этот конверт, если открытки перестанут приходить.

– А что там?

– Я не знаю, но тебе лучше прочесть это здесь. Я сейчас должен ехать к полиграфистам, но вечером буду дома. Можешь позвонить мне домой, если захочешь о чем-нибудь поговорить.

Он сжал ее плечо, словно предупреждая. И ушел.

Моя дорогая Руби,

Я не раз собирался написать Вам это письмо, но всегда что-то останавливало меня – страх сказать слишком мало. А может быть, слишком много. И я всегда был уверен, что вернусь к Вам, всегда, до этого дня. Через несколько часов я снова покину Англию, и у меня нет уверенности, что я вернусь.

Я пишу это не для того, чтобы расстроить Вас, причинить Вам боль – напротив. Только чтобы подготовить Вас, если Вы все же получите известие о моей смерти, потому что Вы и без того вынесли немало потрясений за время этой жуткой и страшной войны.

Вы были моим другом, Руби, и больше, чем другом, я думаю. Вы были моей Северной звездой, моей точкой света на темном небе, верным маяком, указывающим мне путь домой. (Уж простите меня за такую жалкую поэзию, но именно эти слова приходят мне на ум, когда я покидаю Вас.)

Будь я посмелее, я бы сказал Вам эти слова в лицо, в Ваше прекрасное лицо, которое преследует меня во сне и стоит перед глазами, когда я бодрствую. И потому я решил облегчить мое сердце и признаться во всем, когда мы сидели вечером в кухне у Ванессы после ужина в кафе «Виктория». И я почти смог.

Я надеюсь вернуться к Вам – я хочу этого больше всего в жизни – и все же я знаю, это маловероятно. А потому я прощаюсь и благодарю Вас за Вашу дружбу и расположение и, если не ошибся, за Вашу любовь.

Я прошу Вас теперь только об одном: будьте счастливы – не оглядывайтесь и не скорбите о том, что могло бы случиться, но не случилось. Живите и будьте счастливы, и никогда не переставайте писать, что бы ни случилось. Пишите Ваши статьи и раскрывайте мир, а если будете думать обо мне, то думайте только о том, что я любил Вас, только Вас и ничего больше. Только Вас.

Беннетт

Когда Руби пришла домой почти в восемь часов, Ванесса и Джесси на кухне готовили поздний ужин. В чистке картошки и морковки было свое утешение, и к тому времени, когда все сели есть, она немного успокоилась, если не повеселела. Она знала, что по-настоящему веселой больше никогда не будет, пока не убедится, что Беннетт жив и в безопасности.

За едой они говорили о пустяках, чтобы дать себе передышку после тяжелых событий дня, но, когда время подошло к девяти, Руби последовала за Ванессой в библиотеку и встала у приемника в ожидании новостей. Новости начались с обращения короля к народу и империи, и это его послание было гораздо более уверенным и твердым.

«И снова мы должны пройти через решающее испытание. На сей раз это не сражение за выживание, мы сражаемся, чтобы одержать окончательную победу за правое дело. И опять от нас требуется нечто большее, чем смелость, чем выносливость. Нам необходимо возрождение боевого духа, новая непобедимая решимость».

– И опять прекрасная речь, – сказала Ванесса, наклоняясь к приемнику, чтобы выключить его. – Наш дорогой король очень старается, но это оказывает такое… Руби? Что случилось? Почему ты плачешь?

– Вот, – сказала она, вынув из кармана письмо Беннетта. – Это мне Кач передал. Беннетт пропал. Он, я имею в виду, дядя Гарри, не получал от Беннетта новостей. Он обычно получает открытку со службы Беннетта в начале каждого месяца, но теперь вот уже почти два месяца ничего.

Ванесса прочла письмо, а когда подняла глаза, они тоже были полны слез.

– Моя дорогая девочка.

– Если бы только я сказала ему, что я чувствую. Если бы только… я не знаю, как вынести это.

– Таким был его выбор, – сказала Ванесса, взяв руки Руби в свои. – Он, конечно, никогда ни словом не обмолвился о том, чем он занимается, это был его выбор. У него не было ни жены, ни детей, и его родители умерли. Он говорил, что лучше жизнью будет рисковать он, чем человек, у которого есть родня, зависящая от него.

– А вы? – спросила Руби сквозь всхлипы. – Для вас он как сын, а для девочек – брат. И что теперь будет с Качем? Сначала Мэри, теперь лучший друг?

– А ты, моя дорогая? Разве тебе он не нужен?

– Ванесса, не надо. Пожалуйста.

– Хорошо-хорошо. Я понимаю. Да. И я не думаю, что ты должна сдаться. Несколько открыток, не пришедших вовремя, – это не извещение о смерти. Я пока буду верить, что он жив. И я думаю, ты тоже должна верить. Ты должна сосредоточиться на работе, что наверняка делает сейчас и он…

– И обрести новую непобедимую решимость.

– Да, точно, как сказал король. Обрети свою решимость, и она поможет тебе.

– 26 –

С началом операции «Нептун»[33] начались и обстрелы снарядами «Фау‐1» – их прилетало до сотни штук в день. Хотя причиняемый ими ущерб не шел ни в какое сравнение с тем, что делали убийственные бомбардировки времен Блица, паника, которую они вызвали, была не менее жуткой.

Никакого предупреждения об атаках не было. Вскоре Руби уже потеряла счет тем случаям, когда она шла по улице в более или менее неплохом настроении, солнце светило ей в лицо, а в следующий миг она уже пряталась за ближайшим почтовым ящиком или припаркованной машиной, потому что здание в конце квартала вдруг взрывалось пламенем. Люди в шутку стали называть эти снаряды хрущами, но она не видела ничего смешного в летающих бомбах и ужасе, который они сеяли.

Прошел месяц, еще один, дядя Гарри с тех пор так и не получил ни одной почтовой открытки. Но Руби не могла перестать надеяться, пока не поступят достоверные сведения о том, что случилось с Беннеттом. Она цеплялась за кроху веры, за этот спасательный круг надежды в океане отчаяния.

Еще одним утешением была работа, хотя ее вскоре начали раздражать те ограничения, что Кач накладывал на нее и всех остальных в «ПУ». Сколько бы она ни просила отправить ее во Францию, чтобы она могла присылать сообщения откуда-нибудь с безопасного места, далекого от передовой, как это делают многие другие, в ответ она слышала одни отказы. Кач предпочитал полагаться на материалы внештатных сотрудников, присылаемые из Франции, и заявлял, что для журнала так дешевле, по крайне мере, до тех пор, пока союзники твердо не закрепились в Европе.

Руби пыталась быть терпеливой, но для нее было мучительно оставаться на задворках, тем мучительнее, что она прочла статью Марты Геллхорн о санитарах, доставляющих раненых на корабли-госпитали, или драматические свидетельства Ли Миллер о полевых госпиталях, разрушенных французских деревнях и очагах немецкого сопротивления на превращенных в руины улицах Сен-Мало. Самым сильным ударом для нее стал экземпляр «Америкен», присланный Качу Майком Митчеллом, в котором передовой была статья Дэна Мазура, посвященная освобождению Шербура.

– Это не статья, а пережаренная куча всякой дряни, Руби. Не понимаю, почему тебя это так волнует, – спокойно заметил Кач.

– Вы знаете, почему. Вы знаете, что я бы в десять раз лучше написала этот материал.

– Да, но меня не очень заботит, что случится с Дэном Мазуром. А если убьют тебя, то у меня до конца жизни не будет спокойной ночи.

– Будь я мужчиной, вы бы меня отпустили, – настаивала она. – И вы бы не говорили с ним так, чтобы он чувствовал себя виноватым за то, что обратился к вам с этой просьбой.

– Может быть. Не знаю. Но причины, по которым я удерживаю тебя здесь, не имеют никакого отношения к твоему полу. Ты способнее многих журналистов-мужчин, каких я встречал. И ничуть не уступаешь им в цепкости и отваге. Этот кретин Дэн Мазур рядом с тобой просто никто.

Она ничего не сказала в ответ на его похвалу, хотя воспоминания о его словах согрели ее потом, когда она вечером улеглась в кровать и попыталась уснуть.

– Ну так и что же? Если я настолько хороша…

– Ты хороша. Но мы оба знаем, что военное министерство отказывается аккредитовать женщин в качестве военных корреспондентов. А без их разрешения ты во Францию не попадешь.

– Обещайте мне, что отпустите меня, если они все же начнут давать аккредитацию.

– Хорошо. Я тебя отправлю, но только когда ты получишь разрешение и я соглашусь, что ты там будешь в безопасности.

Июль сменился августом, и сопротивление военных сил Оси постепенно, хотя и кроваво, подавлялось по всей Франции, и к этому времени возражения Кача перешли в фатальную готовность смириться с неизбежным.

– Я вчера столкнулся с главредом «Ивнинг Стандарт», – сказал как-то утром Кач. – Он сказал, что они обратились с просьбой дать аккредитацию своему военному корреспонденту Ивлин Айронс.

– И что – дали? – взволнованно спросила Руби.

– Нет пока. Военное министерство явно думает над этим. Но, может быть, теперь стоит попробовать и подать запрос на тебя. Бог знает, сколько времени им потребуется, чтобы принять решение.

– Так я могу прямо сейчас пойти в Макмиллан-холл?

– Дай-ка я сначала поговорю с Франком. Не можешь же ты одна ехать во Францию – и даже не думай мне возражать в этом вопросе. К тому же какой смысл в статьях без сопроводительных фотографий? Но ты же знаешь Франка. Он терпеть не может никуда уезжать из родной страны, так что наверняка устроит скандал.

Трудно было представить, что добродушный и кроткий Франк будет активно возражать против чего бы то ни было, и в конечном счете его протесты вряд ли были такими уж категорическими, потому что Кач разрешил им обоим этим утром, чуть позже, отправиться в Макмиллан-холл. В одиннадцать часов они сидели по другую сторону стола от капитана Таттла, самого симпатичного Руби чиновника Лондонского отделения Министерства информации, того самого чиновника, который морочил ей голову, когда она запросила информацию о таинственном работодателе Беннетта.

– Получение разрешения на допуск вас, мистер Госсадж, в зону Европейского театра военных действий не составит проблем, – сказал он, когда они подали документы на аккредитацию. – Но, к сожалению, для вас, мисс Саттон, я этого сделать не могу.

– Я же наверняка не единственная женщина-журналистка, которая обращается к вам с таким запросом, – возразила Руби. – Не можете же вы отказывать всем нас.

– Мы и не отказываем всем. Мы рассматриваем заявление от некоторых – от весьма немногочисленных некоторых, – но только для работы вдали от линии фронта. Но и в этом случае, должен вам сообщить, мое начальство не приводит в восторг такая идея.

– И что же мне тогда делать? Просидеть остаток войны в Англии?

Капитан Таттл наклонился к ней, перешел на заговорщицкий шепот.

– Вы спрашиваете меня, что бы я гипотетически сделал, оказавшись на вашем месте?

– Да. Гипотетически, – прошептала она в ответ.

– В таком случае я бы как американец поговорил с кем-нибудь из отдела по связям с прессой в ГКСС[34]. Я бы спросил, как мне найти капитана Зилински. Вот что бы я сделал, если бы хотел до конца месяца попасть во Францию.

– А где находится ГКСС? – спросил Франк. – По пути в Буши-парк? За Твикенхэмом? Это более часа езды на поезде в одну сторону.

Капитан Таттл покачал головой:

– К счастью, у них есть филиал здесь, в Макмиллан-холле. Кажется, капитан Зилински сегодня на месте. – Он откинулся на спинку стула и заговорил нормальным голосом, собирая заполненные документы Франка: – Ваш пропуск корреспондента-фотографа будет готов к концу недели, мистер Госсадж. Я могу помочь вам двоим чем-нибудь еще? Нет? В таком случае приятного дня, и удачи, мисс Саттон.

Полчаса спустя они говорили с капитаном Зилински. Тот внимательно выслушал Руби, которая рассказала о себе, о своем журналистском опыте работы.

– Что ж, меня все это вполне устраивает. Я могу дать вам аккредитацию на тридцать дней со дня вашего отплытия во Францию. Вы знаете, когда вы хотите отправиться туда?

– И это все? Вам больше ничего не нужно? Я не должна заполнять никакие бланки?

– Нет. Вам придется расписаться на вашем корреспондентском пропуске, но это все. Я знаю вас, мисс Саттон. Я несколько лет читаю вашу колонку в «Америкен». Вы наверняка сможете отправить домой достойные материалы, в отличие от тех халтурщиков, что уже там работают. В любом случае, когда вы планируете отплыть?

– Не знаю. Кач не сказал.

– Давайте спросим у него. Какой у вас номер в «ПУ»?

– Центр 1971.

Капитан начал набирать, когда она еще не успела назвать последнюю цифру. Через несколько секунд он уже говорил с Качем.

– Мистер Качмарек? Говорит Тим Зилински из отдела по связям с прессой ГКСС. Здесь ваша сотрудница, мисс Саттон. Мы хотим узнать, каким числом мне выпустить пресс-карту для нее. Да… да. Угу. Тридцать дней. Хорошо, я не возражаю. Нет, не думаю, что они откроют пресс-городки для женщин. Да, понял. Хорошо. Спасибо. Сейчас этим и займусь.

Он повесил трубку и улыбнулся Руби.

– Все улажено. Мы договорились о дате начала вашей командировки – двадцатое августа. Идемте со мной – сделаем фотографию для вашего пропуска. Возьмем ваши знаки различия на воротник и пилотку, наплечный бейджик, закажем для вас личный жетон. Но форму вы должны будете приобрести сами – кто-нибудь из наших девушек скажет вам, где ее заказать. Ну вот, пожалуй, и все. Да, постойте – вам еще понадобится полевой устав. Все наши правила и инструкции.

Во второй половине дня Руби вернулась в офис в великолепном настроении.

– Видите? – сказала она Качу, показывая ему свой пропуск военного корреспондента. – Аккредитация на тридцать дней. А вот мои знаки различия и личный жетон. Мне нужна еще форма – мундир и юбка, но тут есть портной…

– Об этом потом. Зилински сказал тебе, куда он тебя посылает?

– Я не могу останавливаться в официальных пресс-городках, потому что они закрыты для женщин, поэтому меня направляют в эвакуационный госпиталь. Его номер сто двадцать восьмой – это на полпути между Парижем и местом высадки. А потом, когда Париж освободят – а он сказал, это вопрос нескольких дней, – мы сможем побывать там. Вы можете себе представить? Париж!

– Но только после того, как я дам разрешение, и если там будет безопасно.

– Да, да. Конечно, только если безопасно.

– И никакого героизма, никаких прогулок по неизвестным местам. Даже не думай выходить с наступлением темноты. И чтобы Франк повсюду ходил с тобой, как приклеенный. Ясно?

– Ясно. Спасибо, Кач.

– Постарайся, чтобы я гордился тобой, Руби.

– 27 –

Ванесса стоически встретила известие о предстоящем путешествии Руби во Францию, но, когда пришло время прощаться, не смогла скрыть опасения.

– Как я вынесу, если с тобой что-то случится? Я и без того не сплю ночами из-за Беннетта, а теперь еще и ты туда же, а о том, сколько там нацистов разгуливает на свободе, одному богу известно…

– Ванесса, послушайте меня. Я еду в эвакуационный госпиталь, а это далеко от линии фронта, во многих-многих милях. А в Париж я поеду, только когда его освободят и смогут обеспечить там безопасность. И со мной все время будет Франк.

– Он хороший мальчик, но не могу себе представить, как он сможет тебя защитить.

– Я сама себя смогу защитить. Я крепкая, как гвоздь, и вы это знаете.

– Наверное, ты права.

– Конечно, права. Ну-ка, вы так и не сказали, что думаете о моей форме. – Руби сидела с Ванессой на диване, но теперь встала и отошла на несколько шагов. – Ну, как я вам нравлюсь?

Портной, рекомендованный одной из служащих Женского армейского корпуса, работавшей с капитаном Зелински, выдал ей женский мундир и юбку защитного цвета, брюки для холодной и дождливой погоды и две мужских форменных рубашки самого маленького размера с мужским галстуком цвета хаки. Когда знаки различия были пришиты к ее мундиру, а к ее аккуратной форменной пилотке пришпилен значок, Руби по-настоящему почувствовала себя аккредитованным военным корреспондентом.

Она отправлялась в путь налегке, взяла с собой только вещевую солдатскую сумку с одеждой и туалетными принадлежностями и пишущую машинку в жестком футляре. Складная модель была гораздо легче и удобнее для переноски, чем ее прежняя машинка, хотя Руби при каждом взгляде на нее вспоминала Беннетта, и ее охватывала тревога.

В дверь раздался стук – приехало такси, чтобы отвезти ее на вокзал.

– Обещай писать как можно чаще, – сказала Ванесса, в последний раз заключая Руби в объятия.

– Непременно. Попрощайтесь от моего имени с Джесси. Я надеюсь, она не очень огорчена. – Джесси удалилась на кухню – она была слишком расстроена, чтобы остаться и видеть, как уйдет Руби. Саймон тоже не удостоил ее прощания, хотя тщательно обследовал ее упакованную сумку и даже попытался забраться внутрь.

Наконец она вышла, села в такси, едва успела опустить окно, чтобы помахать на прощанье женщине, которая стала для нее матерью. Руби даже не подозревала, насколько сильно нуждается в таком человеке, как Ванесса.

Франк ждал ее на вокзале Ватерлоо; они вместе сели в поезд на Саутгемптон, куда прибыли во второй половине дня. Корабль, который должен был доставить их во Францию – «Герцог Аргайл», – только что пришвартовался, и сейчас с него выгружали раненых в санитарные машины, которые подгоняли по широкой пристани прямо к трапу. Руби вскоре потеряла счет раненым на носилках, но их явно было не меньше (а то и больше) нескольких сотен.

Корабль, старенький пароход, до войны, вероятно, служивший паромом, теперь был выкрашен в белый цвет с красными крестами, указывающими на его статус госпиталя. Руби и Франка провели на борт в офицерскую столовую и велели никуда не выходить оттуда до конца плавания, поскольку команда будет чистить и готовить судно к перевозке следующей партии раненых.

Руби ничего не ела на ленч, опасаясь морской болезни, и ей удалось подавить тошноту, сосредоточившись на виде, открывавшемся в большие окна столовой. Шесть часов спустя она пробудилась от дерганого сна – время уже перевалило за полночь, – и обнаружила, что они пришвартовались в гавани Малберри на Золотом берегу в Нормандии.

– Мы на месте, Руби, – сказал Франк, тряся ее за плечо. – Лучше нам сойти с корабля, пока они его не развернули, чтобы идти назад.

Ночь они провели в гавани, спали в палатках рядом с медицинским персоналом, а с первыми лучами солнца их подняли, чтобы ехать в эвакуационный госпиталь номер 128. Грузовик перевозил медицинские принадлежности для госпиталя, и водитель был готов подвезти их, но только если для этого не нужно было ждать. Они сели в машину, голодные и усталые, и их долгое путешествие до Сенонша началось.

– Часа четыре нужно, – сказал водитель. – И это при условии, что не придется совершать никаких объездов из-за повреждения дороги. Или из-за того, что фрицы принялись стрелять в нашу сторону из тяжелых орудий.

Дороги, по которым они ехали, были после артобстрелов перепаханы выбоинами и воронками такой глубины, что у Руби от тряски чуть все зубы не выбило. Повсюду их окружали мрачные картины разорения, и Руби едва не расплакалась, увидев первый разрушенный город на их пути. Увидев десятый, она даже и не моргнула.

На одном из заболоченных полей, мимо которого они проезжали, британские солдаты копали могилы для стада убитого скота. Животные – около дюжины – лежали на спинах, задрав кверху ноги. Их тела были раздуты.

– Взрывная волна, – объяснил водитель. – Сколько хорошего мяса пропало.

Они ехали час за часом, остановились только раз, чтобы облегчиться у дороги. Они знали о минах и других сюрпризах, оставленных отступавшими немецкими войсками для неосмотрительных местных жителей, поэтому Руби присела на корточки у задних колес машины, молясь, чтобы никто не появился на дороге и не застал ее, отдающую дань природе.

До госпиталя они добрались с рассветом, и к этому времени желудок Руби опустел настолько, что принялся урчать. Но с едой им пришлось подождать: первым делом они должны были найти полковника Уайли, который распорядился, чтобы они по прибытии сразу показались ему.

– Вы не первые журналисты, приезжающие к нам, – сказал он вполне любезным тоном. – И не последние. Я не возражаю против вашего присутствия здесь, поскольку это способствует победе и все такое, но, если вы будете мешать мне или кому-то из моих людей, я вас следующим же утром отправлю в Англию. Вам ясно?

– Да, сэр.

– У нас нет ни времени, ни терпения нянчиться с вами, так что вот вам несколько простых правил. Не приставайте к моим людям, когда они работают, а когда они свободны, не надоедайте им, если у них нет желания говорить. Не разговаривайте с ранеными без разрешения дежурного врача. Не покидайте пределы госпиталя. И – нет, я не смогу выделить вам джип для поездки в Париж, так что не злите меня отныне этой просьбой.

Руби получила отдельную кушетку в палатке медсестер, а Франка разместили с младшими офицерами. Подружиться с сестрами не составило труда – они были дружелюбными, открытыми, интересовались работой Руби и сразу же пригласили ее пообедать с ними в столовой, где ели все – и рядовые, и офицеры.

Спустя три дня она сидела с ними рядом, слушала их разговоры о доме и о том, чего им не хватает больше всего.

– А тебе, Руби?

– Мне? Я бы сказала – кофе. Даже тот кофе, что вы здесь пьете, не так уж плох. И все, что угодно, будет лучше чая. Даже простая горячая вода. Я, случалось…

– Привет тебе, Руби Саттон!

Она повернула голову и поразилась: голос принадлежал Дэну Мазуру.

– Черт побери, – пробормотала она себе под нос.

– Твой друг? – спросила у нее одна из медсестер.

– Ну, это с большой натяжкой. Но он неплохой парень… Дэн! Как поживаешь?

– Ничего себе. Удивлен, что ты здесь. Мне показалось, бритты не очень-то приветствуют женщин-корреспондентов.

– Они и не приветствуют, – сказала она, показывая на американский наплечный знак для журналистов. – Ты только что приехал?

– Сюда – ты говоришь о Сто двадцать восьмом? Да. А высадился я на десятый день после Дня Ди, – сказал он, явно гордясь этим. – Где только ни побывал с того времени. Только что вернулся из Фалеза. Был там некоторое время с канадцами, а когда стало потише, я решил провести денек-другой в ожидании марша на Париж в местах поспокойнее.

Старшая из медсестер, капитан армейского сестринского корпуса, которая была за океаном с лета 1942 года, посмотрела на него и вскинула брови.

– Поспокойнее? Вы считаете, что тут у нас поспокойнее?

– Я забыла о правилах вежливости, – сказала Руби в надежде, что Дэн замолчит и перестанет раздражать сестер своими глупостями. – Позвольте мне вас представить. Дамы, это Дэн Мазур, он работает в журнале «Америкен». До моего отъезда в Лондон мы работали там вместе. Дэн, это медсестры, которые знакомили меня со своей жизнью и работой здесь и отвечали на мои вопросы. Капитан Глэдис Кей, первый лейтенант Салли Грин, первый лейтенант Эдит Геллер. Они ветераны кампании в Северной Африке и Сицилии. И они были первыми сестрами, прибывшими в Нормандию. В какой это было день?

– Шестой после Ди, – пугающе холодно ответила Глэдис.

– Что ж, здорово, – сказал Дэн. – У вас наверняка куча всяких историй.

– Полковник Уайли дал мисс Саттон разрешение наблюдать за работой одного из хирургов, – сказала ему Глэдис. – Если хотите присоединиться к нам, он вряд ли будет возражать.

Дэн беспокойно проглотил слюну, но все равно кивнул.

– Конечно. Когда?

Глэдис посмотрела на свои часы.

– Да вот прямо сейчас. Ты готова, Руби?

– Готова.

– 28 –

Они последовали за Глэдис, Салли и Эдит в предбанник операционной палатки, где стояли раковины, в которых сестры и врачи могли мыть руки. Руби, следуя инструкциям сестер, вымыла руки до локтей карболовым мылом, от которого у нее потекли слезы из глаз, подняла их перед собой, не вытирая, как ей было сказано.

Глэдис вытерла руки Руби чистым полотенцем, потом тщательно расправила халат, лежавший наверху аккуратно сложенной стопки, и показала Руби, что та должна вставить руки в рукава. Застегнув халат, она натянула перчатки на руки Руби, надела на ее голову шапочку, завязала хирургическую маску, закрывавшую рот и нос.

– Стой здесь и ни к чему не прикасайся, – сказала Глэдис. – Иначе придется все повторить сначала. Мне нужно снова помыть руки и одеть мистера Мазура, а потом – мистера Госсаджа.

Глэдис повторила процедуру на Дэне и Франке, а потом, еще раз помыв руки, протерла камеру и штатив Франка хлопчатобумажной тряпочкой, смоченной в спирте. Объяснила, что, хотя Франк и будет стоять в операционной на некотором отдалении, его камера все равно должна быть дезинфицирована. А вот Руби и Дэну, которые будут гораздо ближе к раненому, придется обойтись без блокнотов.

– Не могу обработать бумагу, – объяснила Глэдис, – карандаши и ручки тоже грязные. Мистер Госсадж, помните: вы не должны приближаться к хирургам.

– Не забуду. Да и смысла нет приближаться. Цензура не пропустит ничего, где будет описываться кровь и внутренние полости.

– Хорошо. А теперь стойте здесь, пока я мою руки.

Они втроем стояли, как статуи, пока Глэдис мыла руки и облачалась в халат с помощью другой сестры. У раковины к ней подошел майор Юинг, один из хирургов госпиталя и тот человек, который должен был стать героем их статьи.

– Майор Юинг, сэр, это журналисты, которые сегодня составят нам компанию. Руби Саттон и Франк Госсадж из «Пикчер Уикли» и Дэн Мазур из «Америкен».

– Добро пожаловать. Я полагаю, капитан Кей уже зачитала вам закон о бунтовщиках.

– Да, сэр, – поспешила ответить Руби.

– Тогда начнем.

Они последовали за ним в операционную, размеры которой позволяли вместить четыре операционных стола на достаточном расстоянии друг от друга. У трех столов доктора и сестры уже работали.

– Ну вот, – сказал майор Юинг, приближаясь к операционному столу и анестезиологу, который сидел на табурете у кровати пациента. Глэдис, ассистировавшая хирургу, заняла место рядом с майором. – Мисс Саттон, мистер Мазур, вы можете встать в ногах моего пациента. Чуть подальше. Вот так хорошо.

Пациент, уже в наркотическом сне, был укрыт простынями, на виду оставалась только его правая нога от колена. Пространство в нескольких дюймах вниз от колена почти до самой щиколотки было покрыто толстыми марлевыми тампонами. Его нога располагалась так близко к Руби, что она видела тонкие светлые волоски на пальцах.

– Что с ним случилось? – тихо спросила она, не уверенная, захочет ли майор Юинг отвечать на ее вопросы.

– Не знаю пока. Получу представление, когда хорошенько рассмотрю, что там под марлей.

– А разве санитары не дали вам никакой информации?

– Той, которую я бы смог прочесть, – нет. Он немец.

Дэн издал какой-то странный сдавленный звук.

– Вы оперируете фрица? Когда американские солдаты ждут своей очереди на столе?

– Мне насрать, за какую страну он сражается… простите мой французский, мисс Саттон, капитан Кей. Передо мной мужчина, что уж там, мальчишка, которому, как и любому другому, нужна наша помощь.

– Он, кажется, очень молод.

– Они все очень молоды. Ему вряд ли больше восемнадцати. Ну, посмотрим, что можно сделать с его ногой. Дайте мне немного времени разобраться, и я вам скажу, что обнаружил.

Он снял слой за слоем марлю, бросил их на металлический поднос в руках Глэдис. От раны поднялся дурной запах, похожий на запах голубого сыра, только гораздо сильнее, и несколько жутких секунд Руби казалось, что она сейчас упадет в обморок.

– Вдыхайте воздух ртом и выдыхайте носом, – посоветовала Глэдис. – Это поможет.

Рана, представшая их взглядам, оказалась точно такой ужасной, как опасалась Руби. Она была глубокой и широкой, а среди разорванной плоти и сочащейся крови что-то белело. Кости его ноги, как она догадалась, торчали из раны под немыслимым углом.

Майор Юинг тихонько переговаривался с другим хирургом. Разговаривая, они осторожно прикасались к ране металлическим инструментом, похожим на пинцет.

– Вы хорошо видите внутреннее поле раны? – спросил майор Юинг.

– Да, спасибо, – ответила Руби. «Даже слишком хорошо», – подумала она.

– Я предполагаю, что виновником этой раны с учетом ее размера и неправильной формы был осколок снаряда. Видите, как раздроблена малая берцовая кость. И большая тоже, хотя на ней переломы чище. Просто какой-то кошмар.

– А запах? – спросила Руби. – Это нормально?

– Это признак инфицирования. Вы когда-нибудь чувствовали запах испорченного мяса? Вот так же пахнет и человек, когда начинает гнить его плоть. И это проблема, очень серьезная проблема. А кроме того, мы наблюдаем местное снижение кровоснабжения – ишемию – видите, как посерела кожа, какая она холодная. Плохой знак. А еще… о господи. Еще одно осложнение. Рана явно гноилась гораздо дольше, чем мы предполагали. Вот, посмотрите сюда. Эти ребятки за одну ночь не вылупляются.

Он поднял хирургический инструмент, с помощью которого зондировал рану. Между кончиков ножек пинцета находилось что-то живое, маленькое и серо-белое, и оно чуть заметно двигалось.

– Черт побери, – пробормотал Дэн. – Это личинка?

– Да. Встречается довольно часто в ранах, которые не обрабатывались несколько дней. Я мог бы несколько часов работать с этой ногой без всякой надежды на ее спасение. Я думаю, оптимальный вариант в данном случае – ампутация.

Руби украдкой посмотрела на Дэна. Его загорелое лицо побледнело, по лбу ползли капельки пота. Он посмотрел на майора Юинга.

– Так вы ему отрежете ногу?

– Да. Оставаться вам не обязательно, но, если вы хотите посмотреть, как это происходит, вы увидите кое-что интересное. Мне нужно сохранить его колено, ведь от этого в огромной степени будет зависеть качество его будущей жизни. При наличии колена подогнать протез гораздо проще.

– Ясно, – сказала Руби. Лампы, освещавшие стол, давали сильный жар, запах стоял невыносимый, как бы старательно она ни вдыхала через рот и ни выдыхала через нос. Как это выдерживают доктора и сестры?

Она услышала слабый стон, за которым последовал удар тела об пол. Она повернулась и увидела, что Дэн лежит без сознания.

– Майор Юинг?..

– Я сразу увидел, что он слабак. Он придет в себя через минуту-другую. А теперь расскажите мне, как вы жили в Англии. Я ведь до войны жил в Лондоне. Работал в больнице в Ист-Энде. От того, что я там видел, можно поседеть…

Руби сосредоточилась на разговоре с майором Юингом и, старательно глядя в точку над его плечом, не позволяя себе смотреть на операционный стол, сумела удержаться и не упасть в обморок, хотя и с большим трудом. Особенно тяжело пришлось, когда перемешанная масса костей и плоти мальчика была отрезана и унесена прочь, а на том месте, где прежде была нога, теперь возникла пустота; но она собрала в себе остатки воли и не опозорилась, упав, как Дэн.

– Так. Я думаю, мы почти закончили, – объявил наконец майор Юинг. – Мы оставим рану открытой на несколько дней – так легче наблюдать за инфекцией. Я иду в столовую на ленч. Хотите присоединиться ко мне? Мисс Саттон? Мистер Госсадж?

Франк покачал головой, вид у него тоже был неважный.

– Спасибо за приглашение, но я хочу полежать немного.

– Мисс Саттон?

– Я с радостью присоединюсь к вам. Хотя не думаю, что мне что-то полезет в рот.

Как только они вышли из операционной палатки, оставили позади эту вонь и изнуряющую духоту, Руби стало лучше, но не настолько, чтобы начать с аппетитом поглощать пищу, как майор Юинг.

Он чем-то напоминал ей Беннетта, хотя волосы майора уже начали редеть и серебриться. Как и Беннетт, майор был слишком худ и выглядел так, будто толком не спал много лет. Она подозревала, что морщины усталости, бороздившие его лицо вокруг рта и глаз, не имели никакого отношения к возрасту. Она видела перед собой человека, который с июня постарел лет на десять.

– Вы не будете возражать, если я стану делать записи во время нашего разговора? И потом я все сверю с вами, прежде чем включить их в какую-нибудь из моих статей.

– Валяйте, – сказал он, безуспешно пытаясь подавить зевоту.

– Мне кажется, вы падаете с ног от усталости. Я не преувеличиваю?

– Вы преуменьшаете, – ответил он с едва заметной улыбкой. – За две недели во Франции через наш госпиталь прошло около трех тысяч раненых. Приблизительно девяти из десяти требовалась хирургическая операция. Времени на сон не оставалось. Я выпивал очередную чашку кофе и продолжал работать.

– А где размещался госпиталь после высадки?

– В Бутвилле. В шести милях от берега Юта-Бич[35]. Ужасное место. В конце июня непрерывно шел дождь. А потом, через пять минут после каждого дождя, налетали пылевые тучи, пыль покрывала все. А потом эти чертовы фруктовые сады. И никого, кто бы ухаживал за ними – яблоки повсюду начинали гнить. И мухи, бог мой, сколько мух. Неудивительно, если повсюду трупы людей и скота. – Он посмотрел на свою тарелку, оттолкнул ее. – Никогда не забуду тех мух.

– А после вашего переезда сюда – как оно было?

– В целом лучше. Хотя прошлая неделя выдалась тяжелой. И еще предыдущая, когда заканчивалась Фалезская операция. Я надеюсь, что эта передышка продлится еще немного. Мы все надеемся.

– И давно вы работаете врачом?

– Пятнадцать лет назад я окончил медицинский факультет. Некоторое время работал в Бостоне, делал там в одной большой больнице общие и торакальные операции. Потом мне пришло в голову, что я хочу посмотреть мир, и вот я несколько лет назад приехал в Лондон. История долгая, но так или иначе я оказался в лондонской больнице в Уайтчепеле. Слышали про такую?

– Слышала. Это отличная больница. Весь персонал следовало бы наградить за их работу во время Блица. Я только хочу понять… почему вы оказались там. Я знаю с полдюжины других больниц в Лондоне с гораздо более современным оборудованием и удобствами.

– Все верно, но я хотел работать с врачом, возглавлявшим отделение общей хирургии. Я читал его статьи в медицинских журналах и хотел у него поучиться.

– И удалось? Поучиться?

– О да. Он один из самых прекрасных людей, каких я знал. Он был полевым хирургом на фронте во время прошлой войны, и, хотя он редко вспоминал о тех днях, но говорил, что медицина с тех пор далеко ушла вперед отчасти благодаря тому, что он и другие хирурги многому научились во время войны.

– Как его звали?

– Роберт Фрейзер. Я часто его вспоминал, после того как оказался здесь. Думал о том, что он, вероятно, повидал, что делал, что вынес. И каждый день я думаю о том, как мне повезло, что такие доктора, как он, вымостили дорогу для таких докторов, как я[36].

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

24 августа 1944 года

…Раненые солдаты, которых я видела в 128-м эвакогоспитале, настоящие мужчины – некоторые в силу возраста, но большинство в силу того, что они пережили и сделали за месяцы и годы, прошедшие с того времени, когда они оставили позади гражданскую жизнь. Некоторые так молоды, что у них еще пушок на щеках, и они краснеют, когда я говорю с ними. Но все они теперь мужчины, их юность украдена у них, и они будут сражаться и умирать, как мужчины, на этой чужой земле…

На следующий день за завтраком весь госпиталь гудел, получив новости из Парижа: сегодня утром войска свободной Франции и союзников вошли в город, не встретив сопротивления. День освобождения наконец-то настал.

Руби радовалась за парижан и была более чем взволнована перспективой прислать в журнал впечатления из освобожденной столицы, но ни она, ни Франк все еще не знали, как им добраться туда.

– Не знаю, что и делать, – пожаловалась она Глэдис. – Попросить джип у полковника Уайли я не могу, а выходить на дорогу и просить кого-нибудь подвезти как-то не хочется…

– Я тебя подвезу. – Дэн подошел и встал у нее за спиной. Это ужасно ее разозлило, и она поначалу даже не поняла, что он предлагает. – Тебе нужно добраться до Парижа, ведь так? – продолжал он.

– Конечно, нужно, да. Спасибо огромное.

– Ну, ты ведь помогла мне, когда я только приехал в Лондон, а потом еще раз недавно, а ведь могла лишить меня очков. Но ты этого не сделала. Поэтому я и предлагаю.

– Говоря «не так давно», ты имеешь в виду тот случай, когда грохнулся в операционной?

– Да, тот. Спасибо, что так напрямую и сказала. Мне сразу стало лучше.

– И когда ты собираешься отбыть? – спросила Руби. – Мы с Франком можем быть готовы через несколько минут.

– Мой джип с водителем прибывают сегодня вечером. Извини, но раньше не получится.

– Мы будем готовы. И спасибо еще раз, Дэн. За мной должок.

Как только он отошел так далеко, что уже не мог их услышать, Глэдис рассмеялась…

– Ну, он, конечно, только что искупил свои грехи. Хотя я все равно считаю, что он тот еще засранец.

– Может быть, – согласилась Руби. – Да пусть он будет он хоть самым большим придурком в мире, я не стану сетовать. Если он доставит меня в Париж.

– 29 –

Хотя выехали они, когда уже шел одиннадцатый час, Руби надеялась, что к полуночи они все же успеют добраться до Парижа. Даже если ехать южным маршрутом через Шартр в обход зоны недавних боев, дорога длиной в семьдесят с небольшим миль от Сенонша до окраин Парижа должна была занять максимум два часа.

Но она забыла о состоянии дорог, настолько изуродованных войной, что скорость более тридцати миль в час могла стать самоубийственной, а еще Руби не учитывала, что их водитель может заблудиться через несколько минут после того, как они покинут госпиталь.

В час ночи, когда они находились все еще милях в двадцати от города – в двадцати милях по ее приблизительной оценке, потому что в темноте она не могла толком разглядеть карту, которую ей дал мистер Данливи, – водитель заявил, что он слишком устал и не может вести машину дальше, и резко съехал на обочину.

– Я не спал три дня, сэр, и если мы поедем дальше, то закончим путь в кювете, а то и где похуже. Дайте мне поспать до рассвета, а там поедем дальше.

Водитель – Руби узнала, что его зовут Томми и родом он из Нью-Джерси – вытянулся на земле рядом с джипом и мгновенно заснул, как и Дэн, невзирая на все его возражения. Франк начал клевать носом уже давно и даже не проснулся, когда они съехали на обочину, а потому Руби решила не трогать его. Она чувствовала себя незащищенной, сидя в открытом джипе, поэтому села на землю и прислонилась спиной к заднему колесу машины. Ночь, к счастью, стояла теплая, а ей доводилось спать в условиях и похуже. По крайней мере, в эту ночь никто не бросал в нее бомбы.

Она посмотрит несколько минут на звезды, сказала она себе, и будет надеяться на то, что Беннетт, где бы он ни находился, может быть, тоже на них смотрит. Когда-нибудь она встретится с ним и спросит у него.

Она на мгновение закрыла глаза, а когда вновь открыла, увидела первые бледные лучи рассвета. Вокруг машины расхаживал Томми, пытаясь разогнать остатки сна, а Дэн и Франк зевали и потягивались.

– Сколько, вы думаете, нам нужно времени, чтобы добраться до Парижа? – спросила она у Томми.

– Незадолго до нашего привала мы проехали мимо одного знака. На нем было написано, что до Парижа тридцать километров. Это сколько – около двадцати миль?

– Вроде того, – согласился Дэн.

В семь часов утра двадцать шестого августа они через Орлеанские ворота въехали в город. На улицах, все еще забросанных увядшими цветами, трехцветными розетками и флагами, было тихо и пугающе безмятежно, несмотря на беспорядочные артиллерийские выстрелы, доносившиеся сюда издалека. Им нередко приходилось объезжать остатки баррикад, по большей части представлявших собой груды обломков, бревен, выломанных ворот и оград.

– Черт возьми, ну почему я не напугал водителя на день раньше, – сокрушался Дэн, которому мрачные мысли не давали покоя с момента выезда из 128-го. – Все остальные уже написали материалы, один только я остался за бортом. Меня Митчелл с потрохами сожрет.

– Все равно ты никак не мог первым донести эту новость до читателя, – сказала ему Руби уже, наверное, в двадцатый раз. – Не забывай, ты работаешь в еженедельнике. Как бы ты ни спешил, то, что ты пишешь, будет опаздывать по сравнению с ежедневниками. Так что перестань волноваться и начинай делать записи. Тут куча материалов для статьи.

– Например?

– Да брось ты. Не мне тебе объяснять. Начни с того, что ты видишь, и от этого пляши.

Он с того момента и до конца их путешествия оглядывался в поисках чего-нибудь такого, но она упорно отказывалась предложить ему какую-нибудь идею. А у нее самой идей возникло немало, начиная со свидетельских наблюдений за парижанами и их городом.

На вид казалось, что Париж в лучшем состоянии, чем Лондон. Здания, мимо которых они проезжали, хотя и имели неухоженный вид, сохранили то величие, которое она надеялась увидеть. В особенности это было заметно, когда они добрались до центральных районов. Бульвары города широко уходили вдаль, здания по-прежнему представляли собой образец утонченного изящества, а соборы и церкви – древнего великолепия.

Страдания Франции читались в другом – в изможденных лицах ее граждан, ни один из которых, однако, не отказал себе в удовольствии остановиться и помахать Руби и ее друзьям, ехавшим через город на север.

– Я остановлюсь в отеле «Скриб», – сообщил Дэн, когда они приблизились к Сене. – Почти все журналисты там останавливаются.

– Тогда мы тоже попытаемся снять там номера.

– Они все забронированы представителями крупных газет и информагентств. Но, может, вам удастся найти что-нибудь поблизости.

Название «Скриб» отлично подходило для отеля[37], от подвала до чердака набитого журналистами, стучавшими по клавиатурам пишущих машинок, сражавшимися за доступ к телефонам, которых, конечно, не хватало на всех, и спорящими с цензорами, которые открыли тут свою лавочку и вычитывали все материалы до единого. Те, кто в данный момент не печатал на машинке, не искал подходящую тему, не преследовал чиновников по связям с прессой, собрались в баре рядом с вестибюлем, и самым громким был Эрнест Хемингуэй.

Он и его коллеги заняли столик и, хотя не было еще и девяти часов утра, уже допивали бутылку бренди. Знаменитость трудно было не заметить: его крупная фигура в пропитанной пóтом униформе цвета хаки сразу бросалась в глаза. Его голос заглушал все другие голоса, когда он рассказывал (вероятно, уже не в первый раз), как вчера лично освободил отель «Ритц».

Руби долго стояла в очереди к портье и в конечном счете только получила подтверждение слов Дэна: весь отель был забронирован.

– Позвольте мне предложить мадам посетить одно из заведений на рю Дону? Там, к сожалению, довольно скромно, но у них есть свободные номера. А мы вас, конечно, приглашаем воспользоваться нашими услугами для работы.

Первые два отеля, куда они зашли с Франком, были переполнены, но они нашли два номера в третьем, в котором, к сожалению, не было лифта, а на весь этаж имелась всего одна ванная.

– Давай ты первая, – любезно предложил Франк. – Я догадываюсь, ты уже не первый день страдаешь из-за отсутствия настоящей ванны.

– Очень мило с твоей стороны. Обещаю, что оставлю тебе горячую воду.

Руби не теряла времени, пока сохли ее волосы – она работала: на основе своих записей написала короткую вещицу о въезде в Париж с рассветом. Франк незадолго перед этим постучал в ее дверь, сообщил, что ложится вздремнуть и не хочет, чтобы его беспокоили, поэтому она решила вернуться в «Скриб» и встала в очередь к цензорам. Получив разрешение на свою заметку, она могла отправить ее в «ПУ» воздушным курьером, и, хотя фотографии Франка задерживались, Кач мог приложить к ее заметке что-нибудь, взятое из агентств.

Фойе «Скриба» было переполнено больше (если такое возможно), чем утром, и пока она стояла в очереди к цензорам, ее толкали и пихали локтями столько раз, что она уже была готова гаркнуть на следующего грубияна, который протиснулся мимо нее.

И в этот момент чей-то локоть чуть не сбил ее с ног, она отлетела в сторону и ударилась о проходившего мимо человека, выронив листки со своим опусом, которые мгновенно исчезли из вида, разлетевшись под ногами проходивших мимо людей.

Человек, об которого она ударилась, вместо того чтобы идти дальше, куда шел, присел на корточки и принялся помогать Руби собрать упавшие листы. Он был старше большинства других журналистов – ему наверняка перевалило далеко за пятьдесят, его каштановые волосы поседели на висках.

– Вы не ушиблись?

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, сказала она. – Руби Саттон. Из «Пикчер Уикли».

Он пожал ее протянутую руку.

– Сэм Говард. Из «Ливерпуль Геральд».

– Это газета Джона Эллиса. Я с ним встречалась. Ой, давно это было, в конце сорокового, кажется. Может быть, в ноябре. Я приехала в Ливерпуль, чтобы написать о катастрофе на Дернинг-роуд, и он был так любезен, помог мне.

– Постойте, – сказал мистер Говард, его лицо озарил свет воспоминания. – Вы же работаете у Кача. Извините – сразу не догадался. Я знал его много лет назад, он тогда только начинал, и я несколько раз пересекался с ним. Как он поживает?

– Он в порядке, – ответила она. – Вы давно уже в «Геральд»?

– Двадцать лет. Моя жена англичанка, вот почему я искал работу по эту сторону пруда. Большую часть времени мы жили во Франции, но осенью тридцать девятого перебрались в Лондон. Думали, там будет безопаснее. А потом начался Блиц. И у нас появилось такое чувство, будто мы со сковородки прыгнули прямо в огонь.

– Но вы все?.. – осторожно спросила она, готовя себя к неизбежной истории утраты и горя.

– Мы все живы. Отделались разбитыми окнами. А вы? Давно вы в «ПУ»?

– С лета сорокового года. Мой отель разбомбили в декабре, с тех пор живу у друзей. Если сравнивать с кем-то другим, так мне очень повезло. Как вы думаете – вы вернетесь жить во Францию?

– Когда-нибудь – да. Элли очень хочет вернуться, но война еще не закончилась. А я не хочу ставить под угрозу ее и детей. Хотя они уже считают себя взрослыми. Старшая, как только возраст позволил, поступила во Вспомогательную территориальную службу, и теперь все уик-энды разбирает двигатели грузовиков.

– Вы здесь остановились? – спросила она.

– Нет. По другую сторону улицы. В «Гранде». А вы?

– В маленькой гостинице на рю Дону. Это больше подходит для нашего скромного бюджета в «ПУ».

– Следующий! – раздался голос цензора, и Руби, посмотрев вперед, поняла, что она уже первая в очереди.

– Кажется, следующая – это я.

– Рад был познакомиться, мисс Саттон. Передайте мой привет Качу, когда вернетесь. И берегите себя. Париж освободили, но не все этому рады. Будьте осторожны на улице, в пути. Обещаете?

– Обещаю. До свидания, мистер Говард. И удачи.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

26 августа 1944 года

В отличие от Лондона, у Парижа такой вид, будто ему, чтобы вернуться к жизни, требуется всего лишь хорошее мытье и несколько ведер свежей краски. Но я говорю только о городе, его зданиях и площадях, широких бульварах. Состояние французов гораздо хуже, и я даже представить себе не могу, сколько времени уйдет на то, чтобы они пришли в себя после четырех лет нацистского угнетения и террора…

К часу того же дня Руби и Франк были на Елисейских Полях, где, как было объявлено, должен состояться парад победы. Пробраться в первые ряды оказалось совершенно невозможно, толпа стояла в десять рядов, но с того места, где они находились – в полумиле от площади Согласия, – открывался хороший вид на авеню, ведущую к Триумфальной арке на западе, и Руби, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, могла наблюдать парад важных персон и военной мощи союзников почти на всем его протяжении.

Только что прошел сам Шарль де Голль, которого невозможно было не заметить благодаря росту и королевской осанке, и Руби, чтобы не забыть ни одной детали, наклонила голову и принялась писать в своем блокноте.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили ее за плечи и развернули к себе. «Руби», – услышала она голос, шепчущий ей в ухо, и лицо человека отодвинулось от нее настолько, что она смогла его разглядеть. Лохматая борода и усы скрывали его черты, но оно все равно оставалось чудесно знакомым. Беннетт.

Он страстно поцеловал ее, одной рукой придерживая ее затылок, а люди вокруг них принялись топать и выкрикивать одобрительные возгласы.

– Твой номер в отеле, назови, – прошептал он ей в ухо.

– Тридцать второй.

– Я там буду в девять.

Он исчез в толпе, а она, не успев больше сказать ни слова, осталась стоять среди незнакомых людей. Онемевшая от потрясения, она пыталась понять смысл случившегося.

Беннетт был жив. Жив и здоров, и через несколько часов она увидит его снова.

Испуганный голос вернул ее на землю.

– Ты в порядке? Скажи что-нибудь – что с тобой сделал этот тип?

– Все в порядке, Франк. Просто я в прекрасном настроении. Только и всего.

– Он меня напугал, здорово напугал, когда я увидел, как он тут тебя крутит-вертит. Я пытался поскорей протиснуться к тебе, но между мной и им было с полдюжины других людей. Извини.

– Все в порядке. Честно. И к тому же я сомневаюсь, что это последний мой на сегодня поцелуй от незнакомца.

Она оказалась права. Поскольку оба были в униформах армии союзников, они тут же стали объектами пылких и несдерживаемых проявлений любви парижан, которые, судя по выражению их лиц, сами удивлялись своему порыву приветствовать совершенно незнакомых им людей с таким обескураживающим отсутствием всяких приличий. Но удивление не мешало им обниматься, целоваться и танцевать на улице.

Вырвавшись из толпы вокруг Елисейских Полей, Руби и Франк пошли на север в направлении отеля. В стороне от парадного маршрута улицы были не так забиты людьми, не так шумны, не так выходили за рамки привычного.

Руби улыбалась так, что мышцы лица свело болью, сжимала в руках многочисленные цветы, что ей всучили, и безуспешно пыталась найти кого-нибудь, кто говорил бы по-английски, чтобы расспросить его о том, как Париж пережил эти несколько недель. Люди, к которым она подходила, не понимали ее вопросов, а может быть, просто не хотели говорить о серьезных вещах в такой день.

Они шли и шли, и Руби рассматривала людей и заполняла свой блокнот наблюдениями. Солнце стало клониться к западному горизонту, она посмотрела на часы – они показывали почти семь.

– Не хочешь поесть где-нибудь? – спросила она Франка, который пытался освободиться из объятий крупной и чрезмерно любвеобильной монахини.

– Да, пожалуйста! – прокричал он, и Руби схватила его за руку и потащила к ближайшей тихой улице. Здесь хватало кафе и ресторанов; проблема, однако, состояла в том, что большинство из них было закрыто.

Они остановились перед одним из таких закрытых заведений, пытаясь собраться с силами и идти дальше, когда двери вдруг распахнулись, и перед ними появился молодой человек в фартуке, на котором была нарисована улыбавшаяся физиономия.

– Vous êtes américains? Anglais?

– Oui, – сказала Руби, а потом произнесла единственную известную ей полезную фразу по-французски: – Est-ce que vous parlez anglais?

– Да-да, конечно, мы говорим по-английски с нашими американскими друзьями! Пожалуйста, входите и позвольте нам вас накормить. Мы будем вам рады. Пожалуйста, входите.

Они сразу поняли, что персонал ресторана открыл заведение только ради них – кроме них двоих в зале не было никого. И еще им стало очевидно, что их кормят по первому разряду, лучшими блюдами шеф-повара и его помощников.

Откусив хлеб, свежеиспеченный, смазанный настоящим маслом, Руби сразу поняла, что эта еда будет сниться ей многие годы. Им принесли жареную курицу, молодую картошку, зеленые бобы и даже торт с кусочками свежих абрикосов. Когда Руби выходила из ресторана, у нее кружилась голова от объятий и благодарных слов персонала, и ей казалось, что она плывет в воздухе.

Прогулка до отеля помогла ей прийти в себя, успокоить нервы, а когда они добрались до него за несколько минут до девяти, Руби чувствовала, что, может быть, всего лишь может быть, она сумеет, если Беннетт появится в течение ближайшего часа, увидев его, не разрыдаться или как-то иначе не смутить их обоих.

– Я пошел спать, – сказал Франк, когда они взяли ключи у портье. – А ты? Собираешься посетить бар в «Скрибе»?

– Пожалуй, не сегодня, – сказала она и пошла за ним вверх по лестнице. – Доброй ночи, Франк.

Она дождалась, когда он исчезнет в своем номере и она останется одна в коридоре. Она дождалась, когда ее слух сможет воспринимать что-то еще, кроме стука ее сердца. И тогда, только тогда, она открыла дверь и вошла внутрь.

– 30 –

Беннетт был уже там, ждал ее, как она надеялась и верила. Он сидел на единственном стуле в комнате перед маленьким столом у окна, а теперь встал лицом к ней. Между ними громоздилась кровать, достаточная для одного человека, но узковатая для двоих. Она надеялась, что эта кровать не из тех, что начинают скрипеть, стоит тебе глубоко вздохнуть на ней.

На Беннетте была рабочая одежда, чистая, но рваная, его куртка аккуратно висела на спинке стула. Его волосы отросли за те месяцы, что она его не видела, и теперь курчавились – она всегда такими их себе и представляла. В его усах и бороде виднелись серебристые пряди, а руки и лицо стали бронзовыми от загара.

Она несколько долгих секунд разглядывала его лицо, любовалась его чертами, его фигурой, всем в нем. Он сильно похудел, выглядел слишком усталым, но на вид казался невредимым.

– Как ты нашел меня в толпе? – спросила она.

– Я присматривал за тобой с того дня, как ты высадилась во Франции.

Конечно, он за ней присматривал.

– Я прочла твое письмо, – сказала она.

– Я знаю. Я жалею, что написал его. Когда я оглядываюсь назад, мне это кажется до смешного эгоистичным. Оставить тебя с письмом в качестве прощания. Лучше было бы просто исчезнуть.

– Нет, – возразила она. – Никогда так не говори. Я храню это письмо, как самую большую драгоценность. Ты можешь поверить, что я его выучила наизусть? Как ты свои стихотворения.

– В этом письме не было ничего выдающегося, – проворчал он.

– Я не согласна. Но какое это теперь имеет значение? Мы здесь. Мы выжили. Что ты скажешь на это?

Он улыбнулся, его зубы сверкнули белизной на фоне его загорелого лица и темной бороды, и он сделал шаг к Руби, потом еще один, пока наконец его колени не уперлись в кровать.

Она тоже пошла к нему, сердце бешено колотилось в ее груди, и она, опасаясь, что передумает, расстегнула пуговицы своего мундира, сбросила его на пол, и глаза Беннетта, когда он увидел, как ходят мышцы ее плеч, потемнели от желания.

– Руби, – пробормотал он, и она услышала, что его голос стал хриплым от страсти. – Если бы ты только знала, сколько раз я думал об этом мгновении. Пытался представить все до последней детали. Размышлял, есть ли у меня хоть малейший шанс.

– Я знаю, – сказала она, чувствуя, как от эмоций сводит горло. – Я тоже думала об этом.

Она расстегнула пуговицы на манжетах рубашки, вытащила ее из юбки и ни разу не отвела взгляда от его лица. Еще шаг вперед, и она встала коленями на кровать. Еще мгновение, и его руки обхватили ее тело, она была в его горячих объятиях, он целовал ее, его губы прижимались к ее губам со все большей, почти отчаянной настойчивостью, его борода приятно щекотала ее трепещущую кожу.

Она расстегнула его рубашку, стянула с него, нижнюю рубашку тоже. Не считая загорелых предплечий и шеи, его кожа была бледной, резко контрастировала с темными, чуть вьющимися волосами на груди. Тем легче Руби было увидеть отметины, которые рассказали ей о его работе больше, чем она когда-либо хотела знать.

Всех синяков было и не сосчитать – некоторые из них были свежими, некоторые выцветали. По мускулистому животу тянулся длинный, кривой, недавно заживший шрам. Он позволил ей водить пальцам по свидетельствам его прошлых ран, не сопротивляясь, даже когда она коснулась отметины на его ключице. Это был застарелый шрам, круглый и припухший, размером не больше, чем ноготь ее мизинца.

– Это от пули? – спросила она, легонько – из боязни, что ему все еще будет больно – поглаживая шрам.

– Да. Ему сто лет.

Она провела руками по его спине, ища шрам на выходном отверстии, но не нашла ничего – только гладкую кожу.

– Пуля все еще в тебе? – спросила она, чувствуя сухость во рту.

– Нет. Ее вытащили. Мне стыдно признаться, но я потерял сознание, прежде чем она закончила.

– Она?

– Деревенская повивальная бабка. И к тому же монахиня, кстати. Рисковала жизнью, спасая меня.

– Может быть, настанет день, и ты сможешь вернуться и поблагодарить ее.

– Может быть, – согласился он. – Ты закончила свой осмотр?

– Почти. А что это – у тебя на животе?

– А что? Я ведь выжил, верно? И выглядели они хуже, чем теперь. На мне даже малейшая царапина оставляет отметину.

– Это не царапины, – прошептала она, прикасаясь губами к каждому из его шрамов. – Это знаки доблести.

У него была удивительно чувствительная кожа, он чуть заметно дергался, когда губы Руби к ней прикасались, но она не останавливалась, даже не думала о том, чтобы остановиться, пока он не приподнял ее подбородок и не заглянул в ее глаза.

– Я не хочу думать об этом сегодня, – сказал он и поцеловал ее снова, его губы провели огненную линию по ее коже от губ до нервного места под мочкой уха, спустились ниже, до ключиц и холмиков грудей.

Она начала расстегивать пуговицы на своей рубашке, но на сей раз он отвел в стороны ее руки и сделал это сам. Расстегнул на ней юбку, стащил через голову, прежде чем она успела возразить, и теперь на ней остался только бюстгальтер, трусики, пояс с резинками и чулки.

– Ты так прекрасна, – благоговейно сказал он. – Все в тебе прекрасно. Все.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Мне кажется, я тебя всегда любила.

– Я знаю. Я тоже тебя люблю. Это такой подарок – иметь возможность сказать это тебе в глаза. А сколько раз я думал, что у меня никогда не будет такого шанса.

– Сколько времени у нас есть? Я имею в виду, на сколько ты можешь остаться?

– Только до утра.

– Тогда чего мы ждем? – спросила она, и теперь настала ее очередь целовать его.

Руби проснулась до рассвета; она лежала головой на плече Беннетта, чувствуя такое удовлетворение, что не могла себе вообразить, что вдруг захочет пошевелиться. Занавески на окнах, тонкие и обветшалые, ничуть не защищали от солнечного света, который разгорался все ярче, но ей было все равно, потому что она хотела запомнить каждую черточку лица любимого человека, прежде чем он снова исчезнет.

Все в нем нравилось ей, от мягких темных волос на груди до россыпи веснушек на бледных плечах. Прекрасны были и его руки, его длинные, прямые пальцы.

И только теперь она заметила шрамы на его запястьях, жуткие рубцы, разорванные и покрытые струпьями в нескольких местах.

– Что это? – прошептала она, и горло у нее перехватило.

Прошла почти минута, прежде чем он ответил, плотно закрыв глаза:

– Меня поймали. Били. На стене был крюк. Меня подвесили на него на несколько дней. И продолжали бить ногами и кулаками. После этого у них не осталось подозрений в мой адрес, иначе меня бы здесь не было.

– Когда это случилось?

– Несколько недель назад.

– А когда ты говоришь «у них», ты кого имеешь в виду?

– Milice. Милицию коллаборационистов. Если бы я попал в гестапо, меня бы уже не было в живых.

– И в чем они тебя обвиняли? – спросила она, чувствуя такую тошноту, что готова была рвануть в ванную.

– Ни в чем. Они мне ни одного вопроса не задали. Уже того, что я шел по улице без всякой униформы, было достаточно. Может, они скучали и занялись мной, чтобы провести время.

– Тебе было страшно?

– Конечно, было. Только дураки забывают бояться. Но я знал: есть шанс, что меня отпустят, если я выдержу все это. Мои бумаги были в порядке, по-французски я говорю без малейшего акцента. Просто мне нужно было выдержать, пока они не найдут кого-нибудь другого для издевательств.

– И все те разы, когда ты уезжал, ты был во Франции?

– Иногда. Большего я тебе не могу сказать.

– Я как-то раз стала свидетелем разговора двух мужчин. Они сказали, что таким, как ты, дают таблетку цианида и гарроту, а больше ничего.

– Нож лучше. Тише и быстрее.

– Значит, ты… тебе приходилось убивать людей?

– Да.

– И это самое тяжелое из того, что тебе приходилось делать?

– Я… нет. Не самое. – Он заслонил глаза предплечьем, словно, блокируя свет, он блокировал и самые мучительные воспоминания. – Дело не в том, что я скрытничаю. Я не хочу, чтобы ты знала о таких вещах, чтобы и на тебе они лежали тяжелым грузом.

– Но это проявление любви. Разделить бремя с тем, кого любишь. Если хочешь мне сказать – говори. Я выдержу.

Он проглотил слюну, мышцы его челюсти конвульсивно задергались, и ее рука, лежавшая на его груди, начала вздрагивать от ударов его припустившего галопом сердца.

– Я работал с еще одним человеком. Его схватило гестапо. Он покончил с собой, прежде чем они успели что-то выпытать из него, и они решили отомстить. У меня было достаточно времени, чтобы спрятаться. Я сидел высоко на крыше, с которой была видна деревенская площадь. Они притащили несколько молодых людей из тех, что там оставались – большинство было увезено в трудовые лагеря – и повесили их на платанах по периметру площади. Вешали их одного за другим, а их матери рыдали, просили, умоляли немцев. Они повесили семерых, младшему было пятнадцать лет. Всего пятнадцать. И мне пришлось смотреть, как их вешают. Я ничего не мог сделать. Я бы сдался им, чтобы спасти этих ребят, но я должен был отправить сообщение. У моего коллеги не хватило времени сделать это – его схватили. Я не могу тебе сказать, о чем извещало это сообщение, просто поверь, что оно было жизненно важным. Я знал, что оно спасет тысячи жизней, а может быть, десятки тысяч, если я смогу его отправить. Это случилось больше года назад, но, когда я закрываю глаза, их лица снова передо мной.

– Если бы тебя поймали, – осторожно спросила она, – мы бы узнали об этом? Кто-нибудь позвонил бы дяде Гарри?

– Да. Ты бы узнала, что я умер, но больше ничего.

– Мы начали волноваться в начале лета. Гарри перестал получать открытки с твоей службы.

Он крепче прижал ее к себе.

– Прости. Они потеряли мои следы, а я сильно рисковал, если бы дал им знать, что жив. Один раз мне удалось передать послание, я сообщил, что жив, но это случилось меньше недели назад. Ты уже переправлялась во Францию.

– Что теперь? Что будет дальше?

– Мы будем любить друг друга. Мы попрощаемся. А потом вернемся к нашей работе: я – к своей, ты – к своей, и оба будем делать все возможное, чтобы выжить.

– А после войны?

– Я вернусь домой, к тебе. Может быть, пройдут еще месяцы или даже годы, но я вернусь домой, к тебе.

– 31 –

Руби и Франк вернулись в Англию спустя тридцать дней, в середине сентября – они приехали в Саутгемптон в то самое утро, когда истекал ее корреспондентский пропуск. У нее было достаточно времени до отправления поезда в Лондон, чтобы позвонить домой, сообщить о своем возвращении, и когда такси Руби остановилось перед домом Ванессы, та уже ждала у дверей.

Как только Руби освободилась от долгих и почти удушающих объятий, Ванесса указала ей в сторону лестницы.

– Я сгораю от нетерпения выслушать все до последней детали, но сначала ты должна принять ванну и поесть что-нибудь. Джесси греет тебе суп.

– Вы просто прочли мои мысли, Ванесса. Спасибо.

Час спустя она сидела в общей комнате на диване, а Саймон лежал на ее коленях. Ванесса уселась совсем рядом, и теперь пришло время рассказать историю о том, как она провела месяц в роли аккредитованного военного корреспондента, пусть даже благоразумно опустив некоторые подробности.

Хотя она писала Ванессе из Франции каждые несколько дней, к личной встрече Руби приберегла историю постыдного обморока Дэна Мазура в операционной, и если она в своем рассказе преувеличивала его грехи, то только для того, чтобы развлечь Ванессу. А еще она во всех подробностях, какие могла вспомнить, рассказала о великолепном обеде, каким ее и Франка удостоили в Париже, о прекрасных зданиях, в которые они заходили, и о бескомпромиссном чувстве достоинства французов.

– Ты пока ничего не сказала о Беннетте, – заметила Ванесса. – Как он тебе показался?

– Он выглядел вполне здоровым. Жив, слава богу.

– Вы встретились в твой первый день в Париже?

– Да. Он нашел меня в толпе. Но он не смог долго побыть со мной.

– Ну, я надеюсь, что достаточно долго!

– Ванесса!

– Не обращай на меня внимания. Впрочем… на чем вы расстались?

– Он обещал вернуться домой, ко мне. И я верю, он вернется.

– И я верю.

Минуту-другую они посидели молча, слушая урчание Саймона.

– Вы читали мои репортажи? Французские? – спросила Руби, которой вдруг захотелось услышать одобрительные слова Ванессы.

– Конечно, читала – от первого до последнего. Я пришла в восторг от статьи об американском госпитале. Просто замечательно. У тебя такой дар видеть самое главное. Мне и в самом деле к концу стало казаться, что я знаю этих медсестер и доктора. И бедных мальчиков, которых они пытаются спасти. У меня сейчас, как подумаю об этом, слезы на глаза наворачиваются.

– А в номере за прошлую неделю читали мой репортаж?

– О здании, в котором гестапо пытало людей? Да. Не представляю, как ты сумела это вынести.

– После того как мы с Франком закончили там, увидели все то, что французы пожелали нам показать, мы вернулись в отель. Путь оттуда до отеля всего полмили, но нам показалось, что мы шли целую вечность. Я вернулась в мой номер и почувствовала, что должна очиститься. Смыть грязь того места с моей кожи. И я пошла по коридору, налила в ванну побольше воды и скреблась и оттиралась, пока вода не остыла и у меня не кончилось мыло.

Стоя перед этим внешне ничем не примечательным зданием на рю де Соссэ в то утро, она имела лишь туманное представление о том, что узнает внутри. Французские власти сказали, что здесь место заключения, пыток и казней. Она достаточно четко слышала эти слова, но не поняла сути сказанного.

И поняла она, только пройдя одну за другой все камеры, заглянув в зарешеченные окна, из которых открывался вид на внутренний двор, в котором после многодневных безжалостных пыток расстреляли, привязав к столбу, бессчетное число мужчин и женщин. Их проводник по этому дому сказал, что отсрочка казни ждала только тех, кого отправляли в путешествие в один конец – в нацистские лагеря смерти на востоке. Никто не избежал дома номер 11 по рю де Соссэ.

Во многих камерах на оштукатуренных стенах остались надписи; как поняла Руби – своего рода эпитафии. «J’ai peur», – гласила одна. «Мне страшно». Авторы других надписей прощались с близкими или, бросая вызов палачам, проклинали жестокость нацистов. Сильнее всего тронула Руби надпись, которая просто утверждала: «La vie est belle».

«Жизнь прекрасна».

Легкое прикосновение к ее руке вернуло Руби в дом Ванессы.

– И после этого ты уехала из Парижа? Отправилась дальше на север?

– Нет. Во многих районах Франции пока небезопасно. И мне, вероятно, не позволили бы приближаться к зоне боевых действий. Франк мог бы легко попасть туда, но он отказался меня оставлять.

– Такой хороший парень. Я думала о том, что он там с тобой, и мне становилось спокойнее на душе.

– Ему так хотелось вернуться домой, к жене. Надеюсь, он даст себе передышку на несколько дней.

– А ты? – спросила Ванесса. – Завтра на работу?

– Да. Я несколько дней назад отправила Качу телеграмму – просто дала знать, что мы возвращаемся. Он тут же отправил мне ответную телеграмму, в которой говорилось, что он получил письмо от моего прежнего главреда в «Америкен». Мистер Митчелл спрашивает, когда я вернусь в Штаты.

Ванесса, судя по ее виду, была готова расплакаться.

– Только, пожалуйста, не говори мне, что у тебя мысли такие есть. Я этого не вынесу.

– Я и не говорю. Я люблю мою страну, очень люблю, но все люди, которые что-то значат для меня, живут здесь. Если я вернусь в Нью-Йорк, я снова останусь одна.

– И мы не можем допустить, чтобы это случилось, – сказала Ванесса, прогоняя слезы.

– Не можем. Я зашла слишком далеко.

На следующее утро, как и всегда, за несколько минут до восьми Руби вошла в офис «ПУ». После восторженных приветствий Ивлин она обошла всех в кабинете и пообещала чуть позже подробно рассказать о своих приключениях. А потом с удивлением обнаружила, что стоит перед открытыми дверями в кабинет Кача.

– Я вернулась.

– Я знаю. Заходи, садись – мне нужно закончить одну мысль.

Она сидела, участливо глядя, как он пишет. Наконец он положил перо и посмотрел на нее, его светлые глаза светились нежностью.

– Рад тебя видеть. Твое воссоединение с Ванессой, надеюсь, было счастливым?

– Счастливейшим.

– А как Беннетт?

– Он был жив-здоров. По крайней мере, в тот момент, когда мы с ним попрощались.

– У него есть хоть какое-то представление о том, когда он вернется в Англию?

– Нет, – ответила она, покачав головой. – Впрочем, я не могу себе представить, чтобы это случилось до конца войны.

– Да, кстати, о конце войны. Ты уже думала о том, чем бы ты хотела заниматься после нее?

С этими словами в кабинет вернулся Кач-редактор, и в его серьезном выражении лица появилось что-то, отчего Руби выпрямила спину.

– Да, – ответила она. – Вы спрашиваете об этом в связи с письмом от Майка Митчелла?

– Отчасти да. Понимаешь, он желает знать, когда я отправлю тебя назад. Он, похоже, считает, что тебя в «Америкен» ждет блестящее будущее. Впрочем, откровенно говоря, я тоже так считаю. Если, конечно, ты тоже этого хочешь.

– А если не хочу? – спросила она. – Если я хочу остаться здесь?

– Ты, безусловно, можешь остаться. Ты знаешь, что можешь работать у меня, сколько тебе хочется. Еще тебе полезно будет узнать, что у меня в «ПУ» не действует запрет на браки.

Если бы Руби было легко вогнать в краску, ее лицо сейчас запылало бы.

– Запрет на браки?

– Да. Допотопное соглашение, согласно которому женщин, заключивших брак, увольняют с работы. Я никогда…

– Я знаю, что это такое. Я не понимаю, почему мы говорим об этом сейчас.

Теперь настала очередь Кача краснеть.

– Извини. Я предположил, что вы с Беннеттом пришли, хм-м… к пониманию.

– Мы не пришли. То есть это не совсем так… пожалуйста, можем мы поговорить о чем-нибудь другом?

– Конечно. Давай поговорим о том, что ты можешь работать здесь, сколько твоей душе угодно. Так тебя устроит?

– Да.

– И ты этого хочешь? Когда война останется позади.

– Я думаю, да. Я хочу сказать… Я никогда не задумывалась о том, что будет после войны. Я знаю, что хочу остаться здесь. И я знаю, что люблю Беннетта. Но больше я пока ни в чем не уверена.

– А больше ни в чем и не надо быть уверенной. Только это и имеет значение. У тебя здесь дом, друзья, которым ты небезразлична, работа, которую ты любишь. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. – И от осознания этого, от уверенности в правоте Кача у нее защемило сердце. – Вы помните мой первый день? Как я нервничала? Я понятия не имела, каким корреспондентом хочу стать. Я уж не говорю, каким человеком.

– А теперь?

– Теперь я знаю. Тогда я была так не уверена в себе. Словно мне еще предстояло все доказывать, а терять было нечего.

Он кивнул, ласково и понимающе глядя на нее.

– Но то было пять лет назад. Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Волнуюсь. Все еще немного нервничаю. Готова к тому, что случится завтра.

– Хорошо, – решительно сказал он. – Ну что – начинаем летучку? Чтобы ты поскорее вошла в режим? А потом ленч в «Старом колоколе»?

– Я бы ни за что в мире его не пропустила.

Когда они вернулись с ленча, ее ждала телеграмма. Она знала – паниковать нет причин, потому что плохие новости о Беннетте никогда не придут телеграммой. Он сказал ей об этом, когда поцеловал на прощание тем утром в Париже.

– Я тебе каждую неделю буду слать телеграммы – плюс-минус один день, если мне не удастся вовремя добраться до какой-нибудь экспедиционной службы. Если со мной что-то случится, ты узнаешь об этом от Гарри, который, скорее всего, сообщит эту новость Качу. Так что не волнуйся, когда к тебе придет первая телеграмма.

Она осторожно вскрыла конверт, потому что боялась порвать тонкий листок бумаги внутри. Он уже три раза отправлял ей такое послание, и нынешнее, так же как и предыдущие, безгранично ее утешило.

ДОРОГАЯ Р. ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ ДОМОЙ. Б.

– 32 –

8 мая 1945

«Вперед, Британия! Да здравствует дело свободы! Боже, храни короля!»

Когда в День победы прозвучали последние слова обращения премьер-министра к народу, Кач достал бутылку виски и щедро налил всем в кружки, которые Ивлин поставила в центре стола главного кабинета.

– За победу!

– Ура-ура!

– За его величество короля!

– Ура-ура!

– И за отсутствующих друзей!

– Ура-ура!

Руби сделала большой глоток виски – она в первый раз пила его, и от неожиданного потока расплавленной лавы в горле ее глаза заслезились, а легкие едва не разорвались, требуя воздуха.

– Ну-ну, не спеши, – ласково произнес Франк. – Не всё сразу. А то будешь шататься.

– А теперь я хочу, чтобы все вы разошлись по домам, – отдал команду Кач. – Номер готов к печати, всем спасибо за ударную работу вчера вечером. Вы можете начать праздновать с чистой совестью.

Руби не нужно было повторять дважды. Обнявшись еще раз с друзьями на прощание и поцеловав колючую щеку Кача, она понеслась к двери, а ее выход на улицу совпал с первыми радостными ударами церковных колоколов. Она слышала их в первый раз с тех пор, как вернулась в Англию.

Ванесса ждала ее в прихожей.

– Не могла сдержаться – позвонила тебе в офис, а мисс Берридж сказала, что ты уже на пути домой. Ах, Руби – наконец-то! Наконец-то!

Они вместе протанцевали по коридору, потом по всему дому до общей комнаты, где рухнули на диван.

– Девочки приедут, – запыхавшись, с трудом проговорила Ванесса. – Мы пообедаем пораньше, а потом я подумала, мы могли бы посмотреть, как близко нам удастся подобраться к Букингемскому дворцу. Вот было бы здорово, правда?

Вай и Би влетели в дверь задолго до шести, и они, быстро перекусив бобами на тостах и как можно искреннее пообещав Джесси быть поосторожней, отправились в путь. Вай убедила мать ехать на метро, так как до дворца было всего две остановки, и иного способа ближе подойти к эпицентру событий у них не было. И хотя Ванессе всю дорогу пришлось держать дочь за руку, а к тому времени, когда они вошли в битком набитый вагон, она была бледна как смерть, бодрость духа вернулась к ней, как только они вышли со станции «Гайд-парк» и влились в бурлящее вокруг них веселье.

– Держитесь все вместе, – потребовала Вай. – Мы не хотим тут потеряться. И следуйте за мной!

Чтобы пробиться сквозь плотную толпу, требовалась целая вечность, но при настойчивости Вай они всего за сорок пять минут добрались до места, откуда уже был виден дворец. Еще десять минут у них ушло на то, чтобы добраться до Грин-парка, но здесь толпа была такая, что о дальнейшем продвижении вперед не могло быть и речи.

Руби, поднявшись на цыпочки, могла разглядеть балкон Букингемского дворца. Огромное открытое пространство вокруг памятника королеве Виктории и вдоль Молла было все заполнено радостными людьми, десятками тысяч людей, кричавших нараспев все громче и громче: «Короля! Короля!»

– Господи боже, – сказала вдруг Ванесса. – Чуть не забыла. – Она вытащила из сумочки подзорную трубу, похожую на ту, что лорд Нельсон прижимал к единственному глазу. – Эта штука лежала в библиотеке, и я подумала, что она может пригодиться. Би, ты самая высокая, скажи нам, что ты видишь.

Би раздвинула трубу и прижала к глазу в тот самый момент, когда толпа взревела.

– Что там? Ну, что там? – взмолилась Вай.

– Король! И королева!

– А принцессы? – спросила Ванесса.

– Нет, только король и королева – ой, они машут! – Она посмотрела еще несколько секунд, потом передала трубу Вай. – Сколько они еще там будут, никто не знает. Посмотри и передай другим.

Руби впервые, пусть и мельком, увидела короля, такого высокого и красивого в униформе, а рядом с ним фигуру поменьше – королеву в светлом платье и шляпке, отчего разглядеть ее на сером фоне балкона не составляло труда.

– Ну, что теперь? – спросила Би, и они все вместе решили идти на Трафальгарскую площадь, потому что спешить домой не было нужды, к тому же уличные фонари горели повсюду.

– После стольких лет затемнения кажется, что светло, как днем, – заметила Ванесса и не ошиблась: освещенный Лондон после почти половины десятилетия мрака и тьмы был самым вдохновляющим зрелищем, какое могла себе представить Руби.

Они около часа, а то и больше, бродили по Трафальгарской площади, смотрели, как люди плещутся в фонтанах и поют во все горло, и им удалось без труда убедить Вай встать между лап одного из громадных львов и оттуда запевать в хоре, который затягивал то «Иерусалим», то «Правь, Британия», то «Боже, храни короля».

– Еще! Еще! – кричали люди, но Вай уже почти лишилась голоса, к тому же они устали.

Потом они спустились к Темзе у Вестминстера, надеясь, что толпа здесь будет не такой плотной, и только когда добрались до палат парламента, Руби взглянула на восток по течению реки. Лучи прожекторов образовали огромную букву V в небе над куполом собора Святого Павла, а по самой Темзе сновали туда-сюда буксиры и брандеры, выпускавшие высоко в небо струи воды.

Всю дорогу до дома они прошли пешком, ноги у них болели от усталости, но на душе было легко, и они все болтали и смеялись, около полуночи возвращаясь домой.

– Это что – радио? – спросила Ванесса. – Что-то я не помню, чтобы мы его оставили.

– Может быть, Джесси слушала перед тем, как лечь спать, – предположила Руби.

– Наверное. Дайте-ка я его выключу и… Руби!

– Что случилось?

– Иди-ка сюда. А вы, девочки, марш со мной наверх. Но только тихо.

Думая о том, почему Джесси не выключила радио, Руби поспешила по коридору и резко остановилась, потому что ей предстало радостное зрелище. В мягком кресле рядом с приемником сидел Беннетт с Саймоном на коленях. Оба они крепко спали.

Она стояла в дверях и просто смотрела на него, наслаждаясь каждой чертой любимого лица. Бороду он сбрил, волосы снова были подстрижены коротко, на военный манер. Он, кажется, набрал немного веса по сравнению с тем, каким он был, когда она видела его в Париже, хотя униформа не позволяла сказать наверняка.

– Беннетт, – позвала она, но он не шелохнулся. Она прошла по комнате, встала на колени перед ним, провела кончиками пальцев по его бровям, потом вниз – по щекам.

– Беннетт, дорогой мой, ты вернулся домой, ты вернулся ко мне.

Его ресницы вспорхнули.

– Привет, – сказал он хрипловатым от сна голосом. – Я собирался присесть на минуту, послушать новости.

– Когда ты вернулся? – спросила она.

– Девяти еще не было. Хорошо провели время? Джесси сказала, вы ушли сразу после ужина.

– Верно. А время провели очень хорошо – мы даже короля с королевой видели.

– Как вам удалось так близко подойти?

– Мы не подходили близко. Ванесса взяла старую подзорную трубу Ника. Мы все по очереди смотрели в нее.

Он улыбнулся ее словам, потом встал, поднял с колен кота, аккуратно опустил на пол, повернулся к Руби:

– С того времени, когда я видел тебя в последний раз, прошло ровно двести пятьдесят пять дней.

Искорки в его глазах напомнили ей о той ночи, что они провели вместе, и о ночах, которые он обещал ей, когда кончится война.

– Я знаю, – сказала она хрипло. – Я тоже считала дни. Теперь ты останешься?

– Да, – сказал он и поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание и она задрожала всем телом, готовая к гораздо большему, чем то, что было возможно в доме, полном людей. Когда он оторвал свои губы от ее губ, то лишь для того, чтобы прижать ее к себе еще крепче. Прижавшись к его груди, она слушала биение его сердца.

– Руби, ты можешь сесть на минуту?

– А что? Что-то случилось?

– Шшш, – сказал он, когда она села на стул, и опустился перед ней на колени. – Я репетировал это у себя в голове много месяцев. Не сбивай с толку. – Он порылся в нагрудном кармане мундира и вытащил оттуда коробочку. – Я сегодня заезжал к себе домой, но за этим мне пришлось заглянуть в Эденбридж.

– Это?.. – недоуменно спросила она.

– Да, это оно. – Он открыл коробочку и вытащил оттуда кольцо. – Это кольцо моей матери, но, если оно тебе не понравится или не подойдет по размеру, мы найдем другое.

В колечке было три камушка в платиновой филиграни, в центре рубин, а по бокам от него бриллианты, и когда она увидела это прекрасное кольцо, у нее перехватило дыхание.

– Я думал начать с каких-нибудь стихов. Но я почти год ждал, когда же скажу тебе все эти слова, и больше не хочу их откладывать. Руби, ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – ответила она, довольная тем, как твердо прозвучал ее голос.

Он надел кольцо на ее палец – оно оказалось лишь чуть-чуть больше, чем нужно.

– Мы его подгоним по размеру. Оно тебе нравится?

– Очень. Когда…

– К вам безопасно зайти? – раздался голос Вай из коридора. – У нас есть шампанское. Руби, ты помнишь – то самое, что ты привезла из Франции?

– Что ты скажешь? Ты готова поделиться нашей новостью? – спросил Беннетт.

– Да. Главным образом потому, что мне хочется шампанского. Оно поможет стереть из памяти вкус виски, который так и стоит у меня во рту. Я сегодня днем в первый раз в жизни попробовала виски. Ужасная гадость.

– Я сделаю вид, что не слышал твоих слов, – прошептал он, а потом громко воскликнул, обращаясь к женщинам Тремейн: – Так где шампанское?

Они повернулись к Вай, Би и их матери; Беннетт обнимал Руби за талию, и ее сердце чуть не раскалывалось пополам при виде исполненного надежды предвкушения на лице Ванессы.

– Мы с Руби хотим поделиться с вами новостью. Минуту назад я попросил ее оказать мне честь – стать моей женой. И, к моему огромному облегчению, она согласилась.

Ванесса расплакалась, следом за ней не сдержала слез Руби, а следом за Руби – и Вай с Би. Пока они обнимались и плакали, пока Тремейны восхищались кольцом Руби, Беннетт открыл шампанское и наполнил их бокалы.

– За короля и страну. За счастливые дни, которые ждут нас, – сказал он.

– За счастливые дни.

Как только их бокалы опустели, Вай взяла мать под руку и потащила к двери.

– Пора позволить Руби и Беннетту поговорить. Ты дала им всего пять минут наедине, а потом настояла, чтобы мы взяли комнату штурмом.

Когда они остались одни – даже Саймон куда-то исчез, – Беннетт усадил Руби на узенькое канапе у окна.

– Ты счастлива? – спросил он, переплетая их пальцы.

– Очень. Что теперь?

– Пришло время планировать наше будущее. Ты когда-нибудь думала о том, где хочешь жить? Где работать?

– Ты позволишь мне работать?

Эти слова заслужила мягкий укоризненный взгляд, который, впрочем, сопровождался улыбкой.

– Роберта Анна Саттон! Что это за вопрос? Неужели ты совсем не знаешь меня? Конечно, позволю.

– Я хочу работать. И я останусь в «ПУ» – Кач недавно попросил меня.

– Ты и вправду хочешь жить здесь, в Лондоне?

– Да. Здесь я чувствую себя своей. Здесь мои друзья, моя семья. И здесь я хочу рассказывать мои истории.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

8 мая 1945 года

…Сегодня я со своими друзьями и семьей произнесла тост за счастливые дни, которые ждут нас, и впервые за многие годы я чувствую, что до этих дней уже рукой подать. Конечно, войну в Японии еще предстоит выиграть, и мир переживет еще немало тяжелых дней в ближайшие месяцы. Тем больше основания в этот День победы поднять бокал за родной очаг, за независимость и свободу, за тех, кого мы потеряли, за тех, кто еще находится в опасности, и за обещание счастливых дней впереди. И пусть они наступят скорее, чем кто-либо из нас отваживается надеяться. А пока доброй ночи вам из Лондона.

Благодарности

И снова я хочу поблагодарить тех, кто с энтузиазмом встречает мои книги. Мне очень повезло иметь таких преданных читателей, и я глубоко признательна вам – всем вместе и каждому в отдельности.

Собирая материалы для этой книги, я пользовалась фондами разных библиотек и архивов. В особенности мне бы хотелось поблагодарить Библиотеку Бодли в Оксфордском университете, Британский газетный архив, Архив массовых социологических наблюдений при университете Суссекса, Музей Лондона, Национальный архив (Соединенного Королевства), Национальную библиотеку Шотландии, Нью-Йоркскую публичную библиотеку и Торонтскую публичную библиотеку.

Еще я бы хотела снова выразить благодарность Аарону Оркину за его терпеливые ответы на мои вопросы, связанные с медициной, Сьюзан Коутс за то, что она своим острым редакторским взглядом пробежала окончательный вариант рукописи, и Стюарту Робсону за внимательное прочтение беловой рукописи.

Я бы хотела выразить мою благодарность женщинам, которые участвовали в проекте устной истории, который я запустила в 1993–1994 годах, работая над докторской диссертацией. Полученные тогда данные я использовала, готовя материалы для этой книги. Хотя я и не называю участниц моего проекта, держа обещание, данное четверть века назад, я никогда не забывала проведенные с ними часы и глубоко признательна каждой за то время, что они потратили на разговоры со мной, такие откровенные и честные.

Я снова от всего сердца благодарю моего литературного агента Кеван Лайон и ее коллег по Литературному агентству Марсал Лайон, в особенности Патрисию Нельсон.

Я глубоко признательна моему прежнему редактору Арманде Берджерон за те понимание и поддержку, которые она оказывала мне, пока шла работа над этой книгой, а также моему нынешнему редактору Тессе Вудвард за ее щедрые и дельные советы. Я также очень благодарна сотруднице редакции Элл Кек и моим рекламным агентам Камилле Коллинз, Мелиссе Новаковски, Эмили Хомонофф и Миранде Шнайдер.

Я бы хотела поблагодарить всех, кто поддерживает меня и мои книги в издательстве «Уильям Морроу», а в особенности Мартина Карлова, Серену Ванг, Дайаханн Стердже, Робина Бартелла, Амелию Вуд, Дженнифер Харт, Саманту Хейджербомер, Молли Ваксман и Карлу Паркер. Продюсеры из «ХарперАудио» снова создали прекрасную аудиокнигу, и я весьма им признательна за неустанную работу. Еще я хочу поблагодарить сотрудников отделов сбыта в США, Канаде и международных компаний, а также замечательную команду в «ХарперКоллинз Кэнада» и лично Лео Макдональда, Сандру Лефф, Кори Битти, Шэннон Парсонс и Кейтлин Винсент.

Ближе к дому: я хочу выразить благодарность моим друзьям за их любовь: Амуте, Анне, Кларе, Денизе, Эрин, Джейн Д., Джейн Е., Джейн М., Келли Ф., Келли У., Лиз, Мэри, Мэри Эллен, Мишеле и Рене. А также Кейт Хилтон, Мариссе Стейпли, Карме Браун, Шантел Гертин и Элизабет Рензетти, моим подругам по нашим сборищам; моя вам самая глубокая признательность за дружбу и поддержку.

Моя сердечная благодарность, как всегда, моей семье в Канаде и Соединенном Королевстве, в особенности тетушке Терри Линдсей и дядюшке Джону Муару, которые терпеливо отвечали на мои многочисленные вопросы о жизни и работе моей покойной бабушки; моим отцу и мачехе Стюарту и Мариел Робсонам, сестрам Кейт Робсон и Молли Робсон, моим прекрасным детям Мэтью и Даниэле.

А самое главное – я хочу поблагодарить моего мужа Клаудио, благодаря которому в очередной раз все это стало возможным. Я бы никогда не смогла совершить это путешествие, если бы тебя не было рядом.

Голоса из прошлого

Вопрос, который мне постоянно задают: «Как вы готовите материалы для ваших книг?» Это хороший вопрос, на который автор исторических романов непременно должен знать ответ.

Я готовлю материалы для моей художественной прозы точно так же, как когда-то готовила их для моей докторской диссертации, и большинство историков пользуются именно таким методом. Начинаю я с общих исторических обзоров, чтобы получить хорошее представление об эпохе в целом, о ее конфликтах или о том или ином регионе, где происходят события произведения. После этого я перехожу к специализированным исследованиям, тому роду книг, которые начинают жизнь в качестве основных положений для чьих-то других исследований. Для данной книги мне нужно было пристально рассмотреть такие разноплановые темы, как нормирование продовольствия, пропагандистские мероприятия Министерства информации и тайная работа агентов Управления специальных операций во Франции. И мне удалось найти много необходимой мне информации в специализированных исследованиях.

Этот этап изучения вторичных источников занимает у меня месяцы и включает просмотр десятков книг и статей, на основании которых я и пишу относительно убедительный портрет той жизни, которой жили в определенных местах и в определенное время. Но одних вторичных источников недостаточно. В лучшем случае они представляют собой обои в пустой комнате.

Чтобы заполнить эту комнату, попытаться понять людей, которые обитали в прошлом, мне нужно выслушать свидетелей ушедших событий, получить информацию из первых рук. Только их воспоминания дают мне надежду на то, что я смогу хотя бы приблизиться к правде и воссоздать истории, которые лягут в основу моей книги.

Когда я взялась за «Письма из Лондона», у меня не было никаких сомнений относительно того, с чего мне следует начать: с истории моей собственной бабушки – Миры Изабеллы Николсон Муар, известной друзьям как Никки.

Никки Муар с дочерью Венди, около 1943 года

Никки, родившись в Аллоа, Шотландия, еще девочкой эмигрировала с родителями в Канаду, где они обосновались в Ванкувере. Хотя путешествия ее раннего детства поселили в ней страсть к приключениям, Ванкувер времен депрессии давал мало поводов для радости. Окончив школу в шестнадцать лет, она поступила на секретарские курсы, там научилась печатать на машинке и стенографировать, а вскоре получила работу в ванкуверской «Ньюс-Геральд». Там она писала статейки для женских страничек: «Обычное место для женщин-репортеров», как она вспоминала впоследствии. «Ньюс-Геральд» перебивался с хлеба на воду, и это чувствовалось.

«Мы работали за нищенское жалованье на верхнем этаже старого здания на Хомер-стрит. Нужно было пройти по проулку и подняться по длинной лестнице в одну большую комнату. С одной ее стороны перегородки образовывали какое-то подобие кабинетов. Пишущих машинок было кот наплакал, и репортеры вечно сражались между собой за эти машинки, чтобы побыстрее напечатать свои статьи. Библиотеки, или морга, как это называют на жаргоне, у нас не было. Вместо нее мы полагались на пожилого корреспондента с феноменальной памятью.

Вскоре она познакомилась с моим дедушкой Регом Муаром, который работал в этой газете спортивным репортером. В 1940 году у них родилась дочка Венди, моя мать. В конце 1942 года Рега призвали в Канадские Королевские ВВС в качестве офицера по связи с прессой, и в конечном счете он был командирован в Лондон. Никки в целях экономии переехала к родителям, а потом вернулась в «Ньюс-Геральд» в качестве корреспондента. «Большинство физически годных мужчин, работавших в газете, исчезли, – вспоминала бабушка годы спустя, – я получала редакционные задания, какие никогда бы не получила, останься мужчины на своих местах. У меня были две крупные темы: правосудие и война». Работа, как она говорила, была интересная, но временами эмоционально изматывающая, и она вскоре научилась, берясь за очередную историю, подавлять свои чувства. «Я должна была заниматься работой, а не лить слезы или проявлять свои чувства. Я была наблюдателем, который должен записать для газеты то, что видел и слышал». А еще она научилась тому, что нет никаких извинений неспособности найти материал. «Если тебе дали задание, ты должна его выполнить, невзирая ни на что».

Она проработала всю войну, а после возвращения Рега из-за океана и его решения поступить на юридический факультет университета семья жила на те деньги, что зарабатывала Никки (моя тетушка Терри и дядя Джон родились после войны), работая в ванкуверской «Провинс» в качестве журналиста. В 1970-е, когда я была маленькой девочкой, она все еще работала журналистом.

Мне нравилось просматривать ее альбомы с вырезками, распухшие от многочисленных историй, которые она рассказывала на протяжении десятилетий, работая журналистом, хотя, как это ни печально, мне так и не приходило в голову задавать ей вопросы о ее работе. Откровенно говоря, она была не особо разговорчивой в том, что касалось работы женщины в области, где доминируют мужчины, и я подозреваю, что временами ей ох как нелегко приходилось. В эпоху, когда считалось, что женщины должны мириться с несправедливым, а иногда и откровенно унизительным отношением к себе, их сетования нередко рассматривались как безмолвное признание неспособности выполнять порученную работу. Если случалось, что на нее орал какой-нибудь несдержанный редактор самого неприятного типа, она сохраняла хладнокровие – в этом, как она чувствовала, ей помогал тот факт, что она выросла с пятью старшими братьями – и, когда редактор понимал, что ее так просто не сломить, наградой ей была улыбка и несколько редких слов похвалы.

Никки никогда не получала никаких наград за свою журналистскую работу, потому что работала в бизнесе, где ценится скорость, а не стиль, экономия, а не поэзия. Но она все равно была пионером в своей области, и она помогла вымостить дорожку для моих друзей, которые сегодня работают журналистами. Всегда любопытная, всегда готовая учиться, она даже после смерти Рега в 1980 году вернулась к учебе и вскоре после своего шестидесятидевятилетия получила бакалаврскую степень в университете Саймона Фрейзера.

«Письма из Лондона» никогда не задумывались как книга о Никки, и не в последнюю очередь потому, что она была довольно закрытым человеком, которому не нравилось быть в свете прожекторов; как и большинство журналистов, она предпочитала задавать вопросы, а не отвечать на них. Ее история стала моей отправной точкой, моим вдохновением, но она никогда не была историей Руби. Я начала с судьбы моей бабушки, но мне еще столько нужно было узнать.

В особенности я хотела понять, что чувствовали женщины, жившие в Британии во время войны, поэтому я вернулась к проекту «устные истории», который я осуществила в 1993 году, готовя материалы для моей докторской диссертации. Проект состоял из пятнадцати больших интервью с группой женщин, живших в доме престарелых в Оксфорде, и я, к счастью, оказалась достаточно предусмотрительной и сохранила те мои записи на всех компьютерах, которые покупала с тех пор. Прочтя сотни страниц интервью впервые за почти двадцать лет, я с восторгом обнаружила целую сокровищницу подробностей, которые придали жизни и достоверности моему роману.

Особенно живые воспоминания остались у меня о часах, проведенных с одной из женщин, некой миссис Э. Х. (Я обещала анонимность участницам в 1993 году и считаю себя обязанной держать это обещание и по сей день.) Она родилась в 1915 году в Кардифе, приехала вместе с сестрой в Лондон в конце 1930-х, обе они были уверены, как она вспоминала, что вскоре начнут «копать золото лопатами». Она работала секретарем в юридической фирме, а во время войны была дружинником убежища и волонтером Красного Креста. Дружелюбная и разговорчивая, обладавшая удивительной памятью на детали, она была неисчерпаемым источником сведений о Лондоне во время войны. Здесь она говорит об изнурительной рутине жизни во время Блица:

«Воздушные тревоги обычно начинали сигналить, когда мы выходили из офиса, когда мы выходили из метро – они обычно начинали в половине седьмого. Можно было считать, что тебе повезло, если ты до этого времени успевала прийти домой. Как только объявляли тревогу, мы должны были занимать свои места в убежище, а отбой тревоги давали в половине восьмого утра, и мы, таким образом, возвращались домой, чтобы помыться и сразу же нестись на работу. Но нам удавалось немного поспать – хотя и на бетонном полу».

Объем моего проекта «устные истории» бледнеет в сравнении с библиотечными материалами в Звуковом архиве Имперского военного музея, основанного в 1972 году и содержащего на сегодня шестьдесят тысяч часов профессиональных записей устных исторических свидетельств. Тысячи материалов были оцифрованы, и к ним легко можно получить доступ через сайт музея, и я, готовя материал для «Писем из Лондона», прослушала десятки интервью людей, живших во время Блица и служивших в вооруженных силах или вспомогательных подразделениях, людей, которые сохранили воспоминания о повседневной жизни во время войны.

Я также вернулась в архив, который был мне знаком еще по моим студенческим годам: Архив массовых социологических наблюдений при университете Суссекса. Массовые социологические наблюдения были исследовательской организацией, основанной в 1937 году, и действовали до конца 1950-х (впоследствии организация была восстановлена), их целью был сбор информации о повседневной жизни простых британцев. Я широко пользовалась этим архивом, работая над докторской диссертацией в начале 1990-х, а потом работала с менее обширной онлайновой версией архива. Именно там я нашла воспоминания, которые дали мне сведения, послужившие основой моих описаний жизни в Брайтоне и Ковентри во время войны после бомбардировок 1940 года и в ливерпульском пригороде Эдж-Хилл после катастрофы на Дернинг-роуд.

Личные воспоминания людей, которые пережили войну – непосредственные, яркие, временами поразительно трогательные, – сыграли важнейшую роль в моем понимании истории, которую я хотела рассказать.

Например, описывая обед во время войны, недостаточно сказать, что семья ела сосиски. Кого это интересует? Если же люди, поедающие сосиски, сетуют, что они невкусные, если они рассуждают за столом, из какой гадости эти сосиски могут быть сделаны, рассказывают о своем разговоре с мясником, и если все это основано на свидетельских воспоминаниях людей, которые сами вели такие разговоры, то эта сцена становится чем-то большим, чем простой нарратив. Она становится чем-то гораздо более близким правде.

Практически никого из тех, чьи воспоминания сохранились благодаря интервьюерам из Массовых социологических наблюдений, а также историкам из Имперского военного музея, уже нет в живых, или же они слишком слабы, чтобы выдержать длительное интервью с любопытным исследователем. Самой молодой из тех женщин, с которыми я разговаривала в 1993 году, теперь было бы далеко за сотню лет. Никки, моя бабушка, умерла в возрасте девяноста пяти лет в декабре 2014 года. Они ушли, но их воспоминания сохранились. Их истории живут.

Мне временами трудно было писать «Письма из Лондона», зная, что моя бабушка никогда не прочтет эту книгу. Я надеюсь, книга понравилась бы ей, может быть, ей втайне понравились бы некоторые обнаруженные ею параллели между ее опытом и опытом Руби. Но самое главное, я надеюсь, она догадалась бы, что я написала эту вещь как дань не только ей, но и моему деду, всем тем, кто столько сил отдал победе, всем, кто пережил эти долгие, трудные военные годы. Их жертвы не будут забыты.

Сноски

1

Название одного из лондонских вокзалов.

2

В британской традиции счет этажей начинается с цокольного, а первым называется следующий за ним этаж – по-американски второй.

3

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик, который перестроил центр Лондона после Великого пожара 1666 года.

4

«Королевский павильон» в Брайтоне (Великобритания) – бывшая приморская резиденция королей Великобритании, памятник архитектуры «индо-сарацинского стиля» 1810-х годов. Принц-регент, будущий король Георг IV, построил этот павильон в частности ради встреч со своей любовницей, Мэри-Энн Фитцгерберт.

5

Виктор Оливер фон Самек (1898–1964) – британский актер-комик австрийского происхождения, стал наиболее известен, выступая с комическими программами на радио.

6

Так назвали бомбардировки Лондона и некоторых других городов Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года, Блиц является частью Битвы за Британию.

7

Здесь обыгрывается исходное значение английского слова square (площадь) – геометрическое: «квадрат»; со временем оно перешло на обозначение городского пространства, имеющего форму квадрата, а потом и любого открытого городского пространства.

8

Имеется в виду Чарльз Эдвард Стюарт (1720–1788), известный также как Красавчик принц Чарли – предпоследний представитель дома Стюартов и якобитский претендент на английский и шотландский престолы как Карл III в 1766–1788 годах.

9

Имеется в виду Псалом 23 (в масоретской нумерации), начинающийся словами: «The Lord is my shepherd; I shall not want («Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться»), в синодальном издании книг Священного Писания имеет номер 22.

10

Смех Руби объясняется тем, что здесь она переиначивает известное в Англии выражение «Не стреляйте, пока не увидите белки их глаз». Эту фразу приписывают американскому полковнику времен американской революции, который отдал такой приказ своим солдатам в ожидании сражения с наступающей английской армией.

11

Парад, устраиваемый ежегодно в День благодарения крупной сетью магазинов «Мейси».

12

Имеется в виду бомбежка Ливерпуля 29 ноября 1940 года, в ходе которой погибло около 200 человек, а часть города превратилась в руины.

13

Ферстфут(ер) (от англ. first-foot – «первая нога») – старинная новогодняя шотландская традиция, согласно которой первый человек, который переступит порог дома после наступления Нового года, считается вестником удачи в наступающем году. В идеале первым должен быть брюнет с подарком – куском угля или «черной булочкой» (фруктовым пирогом по-шотландски). Считается, что неудачу приносят женщина и светловолосый мужчина. На Хогманай поется и популярная песня на стихи Роберта Бернса «Добрые старые времена».

14

Перевод А. А. Штейнберга.

15

Перевод С. Я. Маршака.

16

Жаба в норке (англ: toad-in-the-hole) – традиционное английское название мяса, запеченного в тесте.

17

Книга «Песнь песней» Соломона, Глава 2, стихи 10–13.

18

Название лондонского театра миниатюр и варьете на Грейт-Уиндмилл-стрит.

19

Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – британский политик, основатель Британского союза фашистов.

20

Имеются в виду легендарные голливудские актеры Джинджер Роджерс и Фред Астер, снявшихся в 30-е годы в нескольких популярных музыкальных комедиях.

21

Все названные здесь песни были популярны в 30 – 40-е годы прошлого века. Песня «Где-то над радугой» – баллада на музыку Гарольда Арлена и слова Эдгара Харбурга, написанная в 1939 году для мюзикла «Волшебник страны Оз».

22

Джон Гилберт Уайнант (1889–1947) – американский политик, в 1941–1946 годах посол США в Великобритании.

23

Король Георг VI страдал заиканием.

24

Перевод М. Донского.

25

Этими словами начинается американский гимн: «O say, can you see, by the dawn’s early light».

26

Мальвина Томпсон – личный секретарь жены американского президента Элеоноры Рузвельт.

27

Принцесса Марина Греческая и Датская (1906–1968), в 1934 году вышла замуж за принца Джорджа, герцога Кентского, и овдовела в 1942-м, когда ее муж, находясь на военной службе, погиб в авиакатастрофе.

28

В Ловуде в школе для девочек учится героиня романа Бронте Джейн Эйр.

29

Один из отрицательных персонажей романа «Джейн Эйр» мистер Брокльхерст наказал Джейн перед всем классом и бесчеловечно заставил ее стоять на табурете.

30

Клеркенуэлл во время войны подвергся жестоким бомбардировкам.

31

Томас Джон Барнардо – основатель (в 1866 году) благотворительной сети детских домов.

32

Банши – в ирландском и шотландском фольклоре феи, предугадывающие смерть. Банши издают пронзительные вопли, оплакивая смерть кого-либо из членов рода.

33

Одно из названий (другое название – День Ди) морской десантной операции, проведенной 6 июня 1944 года в Нормандии во время Второй мировой войны силами США, Великобритании, Канады и их союзников.

34

Главное командование союзных сил.

35

Кодовое название одного из мест высадки армии союзников.

36

Это самоаллюзия: автор отсылает читателя к своему роману «Где-то во Франции» о Первой мировой войне, одним из героев которого был военный врач Роберт.

37

Scribe в переводе с французского означает «писец», «переписчик».

Content

Дженнифер Робсон
Письма из Лондона

Часть первая

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

– 10 –

Часть вторая

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

– 18 –

Часть третья

– 19 –

– 20 –

– 21 –

– 22 –

– 23 –

– 24 –

Часть четвертая

– 25 –

– 26 –

– 27 –

– 28 –

– 29 –

– 30 –

– 31 –

– 32 –

Благодарности

Голоса из прошлого

Сноски