Рори Пауэр

Сожгите наши тела

BURN OUR BODIES DOWN

by Rory Power

© Марина Давыдова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2023

Text copyright © Nike Power 2020

Cover art copyright © Allison Reimold 2020

Я так гордилась, что не чувствую сердца.

С пробуждением приходит гнев.

Элиза Грисволд, Руины

Один

Я чиркаю зажигалкой, и между пальцев расцветает огонек. В такую-то жару. Стоит конец июня, и вездесущее солнце низко нависает над землей. Но меня это не останавливает. Пламя неровно трепещет в руке.

Свеча, которую я зажгла утром, стоит на журнальном столике. Ароматизированная, с запахом гвоздики и хвои, – мама стащила ее на работе еще в прошлом году, но мы до последнего оттягивали, жгли вместо нее остальные запасы. Простые чайные свечки или высокие церковные, которые мама принесла из церкви. Но запасы подошли к концу, и в коробке, которую она хранит под кроватью, осталось только это рождественское убожество с навязчивым, приторным запахом. Но правила есть правила. Правила нарушать нельзя.

Поддерживай огонь; огонь защитит тебя. Первое и последнее правило – я знаю их назубок. Она объяснила мне их, едва я научилась держать в руке зажигалку. Нашептывала их перед сном в темноте. Прижимала губами ко лбу вместо поцелуя. Поначалу я задавала вопросы – оно и неудивительно. Но с Джо Нильсен учишься быстро. Она ставит тебя перед выбором: или ответы, или она, но никак не все сразу, так что выбирать нужно с умом.

Я выбрала ее. И в итоге не получила почти ничего.

Я подставляю ладонь к открытому окну и проверяю, нет ли сквозняка. На улице полный штиль, но нужно убедиться, что свеча не потухнет. Мама делает вид, что ее это больше не заботит, что главное – это сам ритуал зажжения, и это действительно важно. Каждое утро, когда я зажигаю свечу, она наблюдает за мной с выражением, которого мне никогда не понять. И все-таки… Я помню, как сильно мы поругались, когда однажды она вернулась с работы и увидела голый почерневший фитиль. Больше я такого не допущу. Особенно сейчас, потому что в последнее время она напряжена, как взведенная пружина капкана.

Я сползаю с подоконника на пол и прячу голову в тени. Голая кожа липнет к половицам, на языке собирается соль. Под потолком, замазанным потрескавшейся штукатуркой, собирается голубоватый дым. Беспокоиться не о чем: детекторов дыма у нас нет. Мама сорвала их и заплатила кому-то в пожарной части, чтобы к нам не ходили с проверками. В тот же месяц нам отключили электричество, но оно того стоило. По крайней мере, с ее точки зрения. Я ходила в школу, а потом возвращалась домой и делала домашку при свете зажатого во рту фонарика. Подстроилась под ее закидоны, как подстраивалась всегда.

Я бы многое отдала, чтобы узнать, что с ней произошло, почему она такая. Надеюсь, что я не пойду по ее стопам.

Солнце уже село, и комната погрузилась в сумрак, когда я наконец слышу дребезжание ее универсала. Мама вернулась со смены. Она работает администратором в похоронном бюро: отвечает на звонки, помогает подобрать размер гроба и заказать на поминки виски.

На лестнице раздаются шаги, но я не двигаюсь с места. Тело разомлело, отяжелело, влажный воздух пригвождает к полу. Мама вполне способна донести продукты сама.

Она заходит в квартиру вся растрепанная. Всклокоченные волосы липнут к губам, на рубашке пятно от кофе. Мы с ней до того похожи, что нас часто принимают за сестер, и это отнюдь не комплимент. Одинаковый угрюмый рот, одинаковая седина на висках. Седые волосы у меня появились рано – я уже и не помню, как выглядела без них. Порой я ловлю на себе мамин взгляд. Порой она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Раньше я думала, что напоминаю ей моего отца – человека, о котором она никогда не рассказывает; человека, от которого я наверняка что-то да унаследовала. Но со временем я вообще перестала о нем думать. Вместо этого я начала интересоваться прошлым мамы. Гадать, от кого у нее это лицо, так похожее на мое.

– Привет. – Она щурится на меня поверх пакета, и я замечаю грязное пятно у ее левого глаза, прямо над тонким рельефным шрамом, который появился еще до моего рождения. Этот шрам – то немногое, чем мы с ней отличаемся.

Я отлепляю ляжки от пола и подтягиваю колени к груди. Пока все идет хорошо. Обе избегаем зрительного контакта, обе спокойны – но сейчас мы нарушим тишину и все испортим.

– Привет.

– Поможешь мне?

Она ставит пакет на шаткий столик у двери. Обводит квартиру взглядом. Все так, как она любит, и в центре комнаты ярко горит свеча, но она все равно морщится.

– Что, нельзя было закрыть окно?

Не дождавшись ответа, она проходит к окну, шаркая коленом по моему виску. Я слышу, как она грохочет рамой. Окно было приоткрыто на какой-то дюйм. Всего на дюйм, и другая мать на ее месте не сказала бы ни слова, даже не заметила бы, потому что никаких правил бы не было. Но она права. Окно надо было закрыть.

И все-таки могло быть и хуже. Она переплетает пальцы с моими и рывком поднимает меня на ноги. От этого прикосновения в груди что-то переворачивается. Бывает, мы не касаемся друг друга неделями: она отшатывается, если я подхожу ближе чем на пару ярдов.

– Помоги мне, – повторяет она и с заметным усилием улыбается. – Можешь перекладывать продукты в холодильник.

На кухне еще жарче, чем в комнате. Фруктовые мошки, от которых невозможно избавиться, облепили люминесцентные лампы под верхними шкафчиками. Мама убирает с лица волосы и начинает расстегивать рубашку, пока я заношу пакет. Всего содержимого не видно, но то, что лежит сверху, оптимизма не внушает. Ее нельзя отправлять в магазин одну: если за ней не проследить, она принесет домой сухарики и упаковку помидорок черри или минералку и косичку копченого сыра. Если повезет, на двоих.

Дело не в том, что она обо мне забывает. По крайней мере, я так думаю. Но ее энергии хватает только на то, чтобы заботиться о ком-то одном, и этот человек всегда она.

В школе проще. Я обедаю в столовой, общаюсь с людьми, которые называют меня подругой – по крайней мере, когда я стою рядом, – и ловлю на себе испытующие взгляды учителей, которые замечают, что я хожу в летней одежде до глубокой осени. В школе я могу делать вид, что мама ничем не отличается от других родителей, что в свободное от учебы время я живу полной жизнью, а не сижу дома и жду, когда снова стану ей нужна.

Потому что иногда я действительно чувствую себя нужной. Когда она прижимает меня к себе и шепчет: «Мы с тобой одни на всем свете». И это хорошо, потому что она решила, что все-таки любит меня, но одновременно и плохо, потому что крючки, которыми мы держимся друг за друга, засели слишком глубоко и вырвать их можно только с мясом. Но мне все равно. Мы друг для друга весь мир.

Сегодня она принесла домой шесть бутылок минералки и пакет со сладким перцем. Если бы такой набор принесла я, она сказала бы, что у нас есть водопровод, а овощи слишком дорогие, но я знаю, как она ведет себя в супермаркете, как застывает и как будто бы ничего не видит перед собой. Я молча убираю покупки в холодильник, к хот-догам и куску дешевого сыра, которые она принесла в прошлый раз.

– Чем будем ужинать? – спрашиваю я. Я уже представляю, как мы вместе готовим ужин – бестолковый и безвкусный, зато вдвоем.

Ошибка. Возможно, в другой день она бы отреагировала иначе, но не сегодня. Я вижу, как у нее сжимается челюсть и сужаются глаза.

– Чем ужинать? – переспрашивает она.

У меня еще есть шанс исправить ситуацию.

– Угу. – Я достаю из холодильника хот-доги, не обращая внимания на омерзительную жижу на дне упаковки. Надо показать ей, что я имела в виду, что сама приготовлю ужин на нас обеих. Что я не ожидаю от нее больше того, что она уже для меня сделала. – Я могу обжарить перец или…

– Если мои покупки тебя не устраивают, – рявкает она, – можешь съездить в магазин сама.

Она достает из кармана ключи и швыряет их на стол. Я запрещаю себе двигаться с места. Если я возьму ключи, мы поссоримся, и, чтобы закончить эту ссору, мне придется сесть в машину, доехать до заправки и купить пачку соленых крендельков. Иначе с мамой никак. И со мной тоже – этому я научилась у нее. Идти до конца, что бы ни случилось.

– Нет, – говорю я осторожно, – все нормально.

Но она уже завелась.

– Езжай и купи на мои деньги все что душеньке угодно. – Она подходит ближе и вжимает мне в грудь холодные жесткие ключи. – Давай. Не хочешь ехать – иди пешком.

Я сплетаю пальцы, чтобы не выхватить ключи, не клюнуть на наживку. Она чувствует вину. Потому и провоцирует меня на ссору. Но от того, что я это понимаю, легче не становится.

– Ну правда, – говорю я. – Я не это имела в виду.

Это не то, что ей нужно. Я это прекрасно понимаю. Но того, что ей нужно, я ей давать не хочу.

– Хочешь, я соберу тебе ужин? – предпринимаю я новую попытку. В моих силах закончить эту ссору. Я уже сто раз это делала. – Я не голодная.

– С каких пор тебя интересует, чего я хочу? – Она отворачивается, подходит к раковине, поворачивает кран и подставляет запястья под холодную воду, чтобы остудить кровь.

– Ну что ты такое говоришь! – Так и быть, если это поможет выйти из тупика, я готова немного уступить. Я возьму на себя очередную крупицу вины. Эти крупицы – единственное, что безоговорочно принадлежит мне. – Прости. Я сама виновата.

Поначалу кажется, что она не услышала. А потом она поднимает голову и устремляет на меня отсутствующий взгляд, как будто я одно из тел с ее работы. Вода продолжает струиться по ее бумажной коже, пока я не подхожу ее выключить.

Она хлопает глазами. Тянется к моей щеке, касается того места, где у нее шрам. Моя кожа горит под ее холодной, мокрой ладонью, и я невольно зажмуриваюсь.

Она подается ближе, и я чувствую рывок у линии волос. Она отстраняется, сжимая в пальцах длинный седой волос. Она поседела лет в семнадцать, позже, чем я, но я не помню, кто мне об этом рассказал, и мне вдруг кажется, что это никак не могла быть она.

– Ой! – Я выныриваю из секундного замешательства и вижу, что она обернула волос вокруг пальца, так туго, что покраснела кожа.

– Какая жалость, – шепчет она себе под нос.

Она оставляет меня разбираться с ужином и скрывается у себя в комнате. Всю ночь она проводит в ванне. Сперва я думала, что она пытается остыть, но когда я захожу утром почистить зубы, то вижу, что зеркало запотело, а краны еще горячие.

Как поддерживать огонь. Как заштопать ссору, чтобы от нее остался только шрам. Подобным вещам учишься с такой матерью, как у меня. Но чаще всего ты учишься чувствовать себя любимой без единого подтверждения любви. Я занимаюсь этим уже семнадцать лет и до сих пор не овладела этой наукой.

Два

Мама будит меня перед уходом на работу. Наши комнаты расположены рядом – по сути, это одна комната, и мамина кровать стоит за бежевой ширмой, не достающей даже до потолка, которую мы купили в канцелярском магазине. Сейчас, в сером утреннем свете, мама сидит у меня в ногах и держит в сложенных ладонях вчерашнюю свечу.

Я сажусь в постели, потирая глаза, и на ощупь тянусь к зажигалке на тумбочке. Ночная прохлада снова сменилась жарой, простыня липнет к ногам.

– Поживей, – говорит мама. – Я опаздываю.

Волосы у нее еще влажные после душа, и на сиреневую рубашку с кончиков капает вода. Она откроет окна в машине, и к тому времени, как доберется до похоронного бюро, они уже высохнут.

– Прости. Сейчас.

Над зажигалкой вспыхивает ровное яркое пламя. Раньше у меня дрожала рука, но это в прошлом. Я спокойно подношу зажигалку к фитилю и жду, когда свеча загорится. Без опаски гашу зажигалку и склоняюсь над свечой, чувствуя кожей горячий воздух.

Для мамы это особенно важная часть, и она наблюдает за мной. В хорошие дни на прощание она целует меня в висок и шепчет мне на ухо свое любимое правило. Гораздо чаще – просто молча наблюдает, и тогда мне кажется, что это проверка, которую я едва не провалила.

– Молодец. – Она встает, и свет свечи собирается у нее под подбородком. – Спи.

Свечу она оставляет на тумбочке у кровати. Я ложусь, поворачиваюсь к ней спиной. Рано или поздно мы спалим дом и сгорим сами. Я даже не уверена, что проснусь.

Второй раз я просыпаюсь поздним утром. Телефон даже не проверяю: трафик закончился, да и кто меня будет искать? Начались каникулы, и у меня больше нет ни дел, ни компании. Впереди долгая череда дней, которые нечем заполнить. Раньше мама брала меня с собой на работу. Я сидела у нее под столом и смотрела, как двигается ее живот, как она втягивает его всякий раз, когда звонит телефон. Помню просветы между пуговицами на ее рубашке, бледную кожу с красными полосками поперек живота. Долгое время я представляла маму именно так. Тень, мягкий контур и запах похоронного бюро – запах пудры, пыли и роз.

Я встаю. С кухни доносится свист чайника. Едва слышно, но отчетливо, и я выглядываю в гостиную, откуда видно кухню. Так и есть, на плите горит конфорка. Наверное, мама забыла выключить. Я представляю, как она в спешке допивает некрепкий чай – без завтрака, потому что нормальной еды она не купила. Закрываю глаза, стараясь не замечать, как кольнуло в груди.

Когда ее нет, я люблю ее гораздо сильнее.

Вчерашняя ссора – обычное дело. Их были сотни, и еще столько же будет. Но после каждой такой ссоры меня мутит, и я всякий раз пытаюсь выжать из этого города хоть какую-то компенсацию, потому что знаю, что от нее извинений не дождешься. Впрочем, от Калхуна тоже многого ждать не стоит. Почему мама решила поселиться именно здесь – за пределами моего понимания, хотя, наверное, то же можно сказать о любом другом месте. За всю мою жизнь у меня ни разу не создалось впечатления, что маме нравится находиться там, где она находится.

Я выключаю газ. Быстро одеваюсь, натягиваю футболку и шорты, заплетаю волосы в косу. На середине косы я на секунду замираю и думаю о седине на висках, о том, как сильно она будет бросаться в глаза. Мама не любит, когда видно седину. Но я и без того много для нее делаю.

Я обуваюсь и спускаюсь на первый этаж. Из открытой двери веет легким ветерком, но липкая, пульсирующая жара не отступает, и едва я выхожу на улицу, как волосы становятся влажными от пота.

Мы живем над заброшенным магазином – фасад выложен безвкусной бирюзовой плиткой, а из всех вывесок уцелела только наклейка «Вход» на двери. Так выглядит бόльшая часть Калхуна: время в нем остановилось, и там, где когда-то была жизнь, зияют провалы разбитых окон. По соседству с нами парикмахерская – как всегда, открыто. Как всегда, ни одного посетителя. Через дорогу склад – пустое кирпичное здание с выбитыми стеклами, разрисованное краской. Я нахожу свое любимое ярко-розовое граффити: «ТЫ УЖЕ УМИР» – и иду дальше, щурясь на солнце.

Я направляюсь в условный центр города, который находится в одном квартале от шоссе. В это время дня на улицах ни души. Даже в закусочной Редмана тишина – только один посетитель, и тот стоит у бара и бессмысленно пялится в чашку кофе. Иногда, когда мама на грани, я хожу к Редману, чтобы убить время, и смотрю, как мои одноклассники со скукой и надеждой в глазах шастают туда-сюда, окруженные кольцами сигаретного дыма.

Большинство из них живет в северной части города, в частных домах с отдельными лужайками. В начальной школе некоторые из этих ребят были моими друзьями, и после школы я ходила к ним в гости, сидела на их диванах, смотрела их телевизоры и ела их еду. Но рано или поздно они спрашивали, где живу я, и тогда я вспоминала свой дом, запах сырости и пустой холодильник, и наша дружба заканчивалась. Время от времени я встречаю их в школе и вижу их подержанные тачки у кинотеатра, который держится на плаву благодаря премьерам полугодовалой давности.

Владелица кинотеатра – хозяйка нашей квартиры, но мы не видели ее уже несколько месяцев, и мама перестала платить за аренду – и очень кстати, потому что чем больше у нее денег, тем меньше риск, что она заметит их пропажу.

Я делаю это не ради удовольствия. Я не трачу эти деньги, даже не смотрю на них. Просто прячу по несколько купюр в конверт, который храню под матрасом, и стараюсь не замечать ком в горле, когда представляю, как уезжаю от нее, и гадаю, что она будет делать, если однажды проснется в пустой квартире. Будет ли искать меня? Или наконец-то сможет расслабиться, потому что это именно то, на что она втайне надеялась?

Не то чтобы я никогда не пыталась уехать. Я давно обдумываю эту мысль. Иногда даже выхожу из дома, хотя мне всего семнадцать и впереди еще год учебы. Но потом в голове звучит: «Мы с тобой одни на всем свете». Это проклятие, которое мне не снять. И я остаюсь с мамой, потому что, кроме нее, у меня нет никого и ничего. Потому что она говорит, что мое место рядом с ней, и, что ею движет, злой ли умысел или любовь, я не знаю – я уже перестала их различать.

И все-таки я продолжаю искать варианты. Если мне не хватает сил уйти в никуда, значит, мне нужен человек, который захочет меня принять. Еще один Нильсен. Еще одна попытка обрести семью.

Однажды я спросила об этом маму. Всего один раз. Мне было десять, и одноклассница угощала нас на свой день рождения капкейками, которые испекла ее бабушка. Я знала, что у других есть бабушки и дедушки, и про отцов знала тоже, но, когда она положила передо мной капкейк, меня стошнило в мусорное ведро у учительского стола. И когда школьная медсестра спросила, не болею ли я, я сказала, что болею, потому что это было проще, чем объяснять. Проще, чем сказать: я только что поняла, что в моей жизни есть огромная незаполненная дыра.

Я вернулась домой и спросила маму про нашу семью. Начала с отца: мне показалось, что так будет проще, что это менее больная тема, и я оказалась права: она просто отмахнулась. Потом я заговорила о ее родителях. В тот момент я впервые в жизни ее не узнала.

Сперва она ничего не ответила. Но встала, заперла входную дверь и села на диван, сложив на груди руки.

– Мы не сдвинемся с места, – сказала она глухо, глядя мне прямо в глаза, – пока ты не поклянешься, что больше никогда не поднимешь эту тему.

Я тогда рассмеялась, потому что решила, что она шутит. Нам ведь нужно будет поужинать, сходить в туалет, лечь спать. Но она не шевелилась, и смех замер у меня в глотке.

– Мы не сдвинемся ни на дюйм, – сказала она. – Мы здесь умрем, Марго. Мне все равно. Обещай.

Если бы этот разговор происходил сейчас, я бы не позволила ей победить. Мы бы сидели в гостиной до зимы, выжидая, пока одна из нас сдастся. Но я была совсем ребенком и к тому же хотела есть.

– Ладно, – сказала я. – Прости. Я обещаю.

Естественно, при первой же возможности я отправилась на поиски. Купила блокнот, написала на первой странице свою фамилию и направилась в библиотеку изучать отсканированные газетные архивы. Единственное, что мне удалось найти, – старый телефонный справочник, но половина номеров оказалась недоступна, а на второй половине трубку брали другие Нильсены, которые знать не знали ни Джозефину, ни Марго.

Я сдалась. Решила сосредоточиться на более важных вещах. Например, на нас с мамой. Так что теперь в блокнот, который хранится под матрасом рядом с деньгами, я записываю все, что с ней связано. Наши ссоры, слово в слово. Моменты, когда она смотрела на меня так, будто действительно хочет, чтобы я была рядом. Все это доказательства, что это было на самом деле, что я ничего не придумала. Иначе с ней нельзя: она скорее будет отрицать случившееся, чем признает, что причинила мне боль.

Пожалуй, вчерашняя размолвка упоминания не стоит. До конца лета таких будет еще много. Ссора за ссорой, а следом – тягостное примирение. Все это мы уже проходили.

И когда я могу как-то облегчить этот процесс, я это делаю. Вот почему в кармане у меня несколько украденных купюр из заначки, вот почему я смотрю на витрину через дорогу. Добрую половину ассортимента в ломбарде Хартленда составляют мамины вещи. Это замкнутый круг: она спускает все деньги на продукты, которые не будет есть, а потом продает Фрэнку шкатулку, полную позолоченных сережек; не платит за аренду и на сэкономленные деньги выкупает половину сережек назад. Чистой воды идиотизм, ведь выкупать всегда приходится дороже, к тому же я сомневаюсь, что кто-нибудь позарится на ее украшения. Их смело можно оставить в ломбарде лет на пятьдесят, и никто на них даже не взглянет. Но попробуй объясни это ей.

Я не знаю, на что хватит денег, лежащих у меня в кармане. Что-нибудь да куплю. Принесу ей и, если повезет, выиграю несколько дней тишины. Несколько дней, когда решение остаться не будет казаться ошибочным.

Я перехожу дорогу, даже сквозь кеды чувствуя раскаленный асфальт, и ныряю в ломбард. Колокольчики на двери тихонько звякают. Внутри царит полумрак, вентилятор в углу без остановки гоняет воздух, и в первую секунду мне хочется просто сесть на пыльный серый ковер и никогда больше не шевелиться. Но тут из глубины ломбарда доносятся шум и негромкое фальшивое пение Фрэнка.

На Фрэнке привычная рубашка в клетку – сразу вспоминается Рождество – с коротким рукавом и свежими пятнами пота под мышками. Фрэнк славный. Никогда не отказывает маме, хотя она приносит ему всякое барахло. Правда, и скидок не делает, когда она приходит его выкупать, но я бы на его месте поступала так же.

– Марго. – Он жестом приглашает меня подойти к прилавку, где перед ним разложен ворох чеков. – Мама придет?

Такого правила у нас нет, но мне не полагается ходить сюда одной. В конце концов, в этих коробках вся ее жизнь, ее прежняя жизнь до моего появления. Я раздумываю, не пойти ли домой. Нет, я ведь просто хочу ее порадовать. Она будет довольна. Я выкуплю какие-нибудь сережки или старую одежду, которую можно перешить у портнихи.

– Не сегодня, – говорю я, проходя глубже в магазин. Вдоль стен выставлены стеклянные витрины, левую половину помещения разделяет пара стеллажей, заставленных всякой всячиной. С каждым поворотом вентилятора ценники слегка колышутся; на каждом от руки написана цифра, а под ней, через косую черту, новая цена со скидкой.

Я подхожу к витрине у дальней стены, с кассой и табуретом Фрэнка с одного краю.

– Как ваша жена?

– Пока не ожила, – отзывается Фрэнк по своему обыкновению и ждет моей реакции, хотя я никогда не смеюсь. – Сама-то как?

Я закатываю глаза.

– Лучше не бывает.

Интересно, произнесу ли я когда-нибудь эти слова всерьез.

Фрэнк убирает чеки и наклоняется ко мне, опираясь ладонями на витрину.

– Ну-с, чего изволите?

Надо было пересчитать деньги снаружи. Но я забыла это сделать, а выворачивать карманы перед Фрэнком я не собираюсь. Скорее всего, там пара двадцаток – мама давно не платит за аренду одной купюрой, но Фрэнку это знать необязательно.

– Пока не знаю. – Я отступаю к витрине, где обычно выставлены мамины вещи. – Я просто посмотреть.

– Ее вещей там нет. – Фрэнк выходит из-за прилавка и встает рядом со мной.

– В каком смысле? – Нахмурившись, я оглядываю витрину. На месте маминых вещей какие-то замусоленные бейсбольные карточки и пара запонок с фальшивыми бриллиантами.

– В таком, – нетерпеливо поясняет Фрэнк, – что только вы с ней их и покупали. Много на таком товаре не выручишь.

– И куда вы их убрали? – В голосе против воли прорезаются панические нотки, все тело готовится к конфликту. Если ее вещей больше нет, если он их выбросил, виновата буду я. Не знаю как, но буду.

Он смотрит на меня так же, как смотрит большинство в городе после знакомства с мамой. С недоверием и легким беспокойством – это беспокойство я ненавижу больше всего: какое право они имеют обо мне беспокоиться? Она моя мама, и, когда мне больно, ей тоже больно.

– Просто убрал в подсобку. – Он кивает на дверь позади прилавка. – Не трясись так.

– Простите. – Я сглатываю ком в горле, заставляю себя расслабиться. – Можно взглянуть?

Он жестом приглашает меня следовать за ним. Подсобка набита снизу доверху, и кажется, что без всего этого барахла здание попросту обрушится. Одежда, книги, целые горы часов – хватит, чтобы закрыть обе мои руки до локтя. У дальней стены стоит стол – на вид антикварный, а на деле наверняка ДСП, – на котором стоят пять или шесть помятых, расходящихся по краям коробок. На каждой выцветшими черными чернилами написано «Нильсен».

– Вон, гляди, – говорит Фрэнк. – Говорил же.

– Спасибо. – Мне вдруг становится холодно, и я нерешительно останавливаюсь на пороге. – Вы можете вернуться в магазин, я сама справлюсь.

– Чтобы ты вынесла за пазухой половину материнских вещей? – фыркает он. Как будто в шутку, но при этом встает на пороге, сложив на груди руки. Я смотрю на его колени, торчащие из-под шортов, и меня почему-то начинает мутить. – Решай, что будешь брать. Ценники я не снимал.

Я непринужденно, стараясь не выдавать волнения, подхожу к столу. Это вещи мамы, которые она определила в категорию ненужных. Я никогда их не разглядывала – она делает это сама, пока я жду там, где сейчас стоит Фрэнк. Если я и прихожу сюда одна, то по своим делам – как правило, чтобы узнать, не согласится ли Фрэнк продать мне телефон получше со скидкой. До сих пор не соглашался ни разу.

– Ты не торопись, не торопись, – говорит Фрэнк, нетерпеливо постукивая по циферблату ближайших наручных часов.

– Можно подумать, у вас там очередь из покупателей, – говорю я. Фрэнк не заслужил грубости, но я слишком взвинчена, к тому же это правда. – Дайте мне пару минут.

Я открываю первую коробку и заглядываю внутрь. Почти пусто, только на дне несколько непарных столовых приборов и сковородка, покрытая слоем застарелого жира. Я закашливаюсь, глаза начинают слезиться. Фрэнк весело ухает у меня за спиной.

– Да, прошибает будь здоров, – говорит он, когда я поворачиваюсь, чтобы отдышаться.

– На кой черт вы согласились ее купить? Я не знала, что вы занимаетесь благотворительностью.

– Зря ты так, – говорит он и гордо выпячивает грудь. – Перед тобой самый великодушный человек на свете.

Я снова поворачиваюсь к коробкам с мамиными вещами. Если в остальных то же самое, Фрэнк не так уж и неправ. Это мусор. Ничего, кроме мусора. И это довольно грустно. Это жизнь моей мамы. Неужели в этих вещах – вся ее жизнь за тридцать пять лет? Я знаю, что она родила меня рано, но об этом легко забыть, когда между нами такая пропасть. Легко забыть, что до моего рождения, до своих восемнадцати она толком не успела пожить.

Горло сжимается, но я придвигаю к себе самую маленькую коробку. Эту я раньше не видела. Внутри какие-то тряпки, и сперва я думаю, что это одежда и ее можно перешить, как я и планировала. Но потом я тяну за краешек и понимаю, что это не одежда. Это одеяло. Маленькое, мягкое, нежно-розовое одеяло.

– Что, выбрала? – спрашивает Фрэнк. – Вот это? За такое я много не возьму.

Я не отвечаю. Не могу. Это было мое одеяло. Я это знаю. Ни инициалов в углу, ни моего имени на белом ярлычке, но вся эта коробка – это мои детские вещи. В горле встает ком, глаза начинает щипать. Первые месяцы моей жизни, запакованные в коробку и проданные старьевщику, потому что она не могла оставить их себе, но не могла и выбросить. Совсем как со мной.

– Нет, не это, – говорю я хрипло.

– Как хочешь. Давай поживей.

Я откладываю одеяло на стол и перебираю оставшиеся в коробке вещи. Книжка-картинка из плотного картона с отсыревшими волнистыми краями. Кое-как перешитые из футболки ползунки для кого-то невозможно маленького. Для тебя, напоминаю я себе. Это твои вещи. Но думать об этом слишком больно. Зря я вообще все это затеяла. Пора идти.

Прежде чем сдаться, я заглядываю в коробку последний раз. В тусклом свете лампочки на самом дне что-то вспыхивает. Я осторожно достаю книгу в белой обложке с золотым тиснением. Это Библия. Не такая, как те, что мне доводилось видеть в церковной лавке, куда я от скуки заходила во время богослужений. Эта больше и красивее, с орнаментом на обложке, с позолоченным обрезом и плотной бумагой. Корешок хрустит, когда я открываю книгу. На первой странице синими чернилами выведено витиеватым почерком:

Если возможно, да минует меня чаша сия;

впрочем, не как я хочу, но как Ты.

Дорогой дочери в двенадцатый день рождения.

С любовью, мама. 8.11.95

Я долго искала доказательства того, что до мамы был кто-то еще. Что наша семья существовала на самом деле. Вот и оно. Кто-то написал эти слова. Моя мама когда-то была ребенком. Я знала это и раньше, конечно, знала, но совсем не так, как знаю теперь.

– Вот это, – говорю я. – Сколько это стоит?

– Там есть ценник, – ворчит Фрэнк, но подходит ближе и протягивает к Библии руку. Я не отдаю. Просто поворачиваю к нему корешком.

– Библия? – Он вскидывает брови, и я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимое выражение. – Странный выбор.

– Она продается или нет?

– Да это я так, просто. – Он наклоняет книгу и вглядывается в верхний угол титульной страницы, где подписана цена. – Сорок.

Мне бы стоило поторговаться, но я больше не могу здесь находиться. Я выуживаю из кармана купюры (оказывается, ровно сорок у меня и есть), пихаю их Фрэнку и выхожу из ломбарда. Кожаный переплет Библии липнет к груди, солнце слепит глаза. Это ошибка, говорю я себе. Ошибка, ошибка, ошибка.

Три

Домой идти не вариант. Что там делать – ждать, когда вернется мама? Я изведусь от страха и нетерпения. Вместо этого я иду в закусочную Редмана и занимаю дальний столик. Мне приносят стакан воды, но за еду мне платить нечем. Будь народу побольше, меня бы выставили. Но, кроме меня и официантки, в закусочной только тип у бара, да и тот какой-то полудохлый.

Я смотрю, как капля конденсата стекает по стеклянному стакану в лужицу на столе. Без маминых вещей перед глазами паника мало-помалу отступает, но в груди разливается тяжесть, а во рту – горечь, потому что я поняла, зачем я это делаю.

Иногда на это требуется время. На то, чтобы понять. Мне было бы приятно получить подарок от мамы, а значит, и ей будет приятно получить подарок от ее матери. Так я говорила себе у Фрэнка. Но мама бежала от своего прошлого всю жизнь, а потому это вовсе не подарок. Я наказываю ее. Я пытаюсь ее задеть.

Ее послушать, так я постоянно пытаюсь ее задеть. Обычно это выходит случайно, но на этот раз я действую сознательно, хотя и не сразу это понимаю. Я покажу ей Библию и скажу: «Гляди, что я нашла. Все это время я нарушала твои правила. Ты не сможешь вечно скрывать от меня мою семью».

Я снова открываю книгу, очерчиваю пальцем края подписи. Двенадцатый день рождения. Я не могу представить маму ребенком. Не могу представить даже, чтобы она читала Библию. Может, мама водила ее в церковь? Читала ей на ночь Писание?

Ее мама. Я прижимаю ладони к глазам и стараюсь дышать глубоко. Моя бабушка. Эта женщина – моя бабушка. У меня ее фамилия, ее кровь. Она была на самом деле. А может, и сейчас есть.

Нужно только ее найти.

Я перелистываю несколько страниц. Местами на полях встречаются рукописные комментарии. Подчеркнутые абзацы, партия в крестики-нолики поверх одного из заголовков.

– Принести что-нибудь еще? – спрашивает официантка. Я подпрыгиваю от неожиданности и поспешно захлопываю Библию, ударив себя по пальцам.

– Спасибо, не надо.

Она многозначительно смотрит на пустое место, где должна быть тарелка с едой. Я улыбаюсь.

– Разве что еще воды.

Она берет со стола мой полный стакан и ставит его обратно.

– Прошу.

Едва она уходит, я снова открываю Библию. Что-то вроде закладки выглядывает между страниц. Я осторожно перелистываю до нужного места, почти в самом конце книги.

Это фотография. Края жесткие и хрустящие, но глянцевая поверхность покрыта отпечатками, как будто кто-то просидел над ней немало времени, обводя пальцем запечатленную картинку. Я склоняюсь ниже. На снимке виден дом, а может, часть дома, выкрашенного свежей белой краской, гордо сияющей на фоне неба; яркое солнце засвечивает все остальное. Бескрайние поля, запорошенные снегом, размытые деревья на горизонте. Всё, кроме девочки на переднем плане. У нее по-детски круглое лицо и гладкая чистая кожа, и она тянет руки к человеку по ту сторону объектива и улыбается так широко, что можно разглядеть дырку на месте выпавшего переднего зуба.

Мама, думаю я. Девочка похожа на нее. На меня в детстве. Должно быть, это дом, в котором она выросла.

Я осторожно отделяю снимок от страниц. Маме я про него говорить не буду. Библию пусть забирает, но фотографию я оставлю себе. Когда-то она была совсем как я, но я такой, как она, не стану.

Я переворачиваю фотографию, чтобы сложить и спрятать в карман. На обратной стороне тоже есть подпись. Почерк тот же, что на титульной странице Библии. Эти слова писал один и тот же человек. Моя бабушка.

«Фэрхейвен, 1989 г., ферма Нильсенов».

И ниже:

«Помнишь, как это было? Я буду ждать. Приезжай, когда сможешь».

А еще ниже – сегодня определенно мой счастливый день! – телефонный номер.

Я улыбаюсь, и с губ срывается смешок. Я искала так долго, а оно всегда было рядом. Кто-то наконец позвал меня домой.

В Калхуне только один таксофон, в центре города. Я бы предпочла воспользоваться своим старым кнопочным телефоном без определителя номера, но у нас тариф без абонентской платы, и в этом месяце я уже потратила все деньги, пока полдня играла в библиотеке в игру, забыв подключиться к вай-фаю. Придется воспользоваться автоматом в торговом центре, и именно сейчас, пока мама на работе, а улицы пусты. Если повезет, меня никто не увидит и мама узнает обо всем этом чуть позже.

Будка, как обычно, свободна. Я протискиваюсь внутрь, кладу Библию на пластиковую полку под телефоном, достаю из кармана фотографию и осторожно ее расправляю. Номер на месте. Я ничего не придумала.

Неужели это действительно будет так просто? Найти фотографию в книге, стащить в закусочной четвертак из банки для чаевых – и вот она, моя семья на другом конце провода?

Может, номер уже не обслуживается. Может, мне ответит другой Нильсен, который впервые слышит мое имя. А может, это будут родители моей мамы, которые ждали меня, ждали и хотели со мной познакомиться.

Я закрываю глаза на секунду, расправляю плечи. Кончай мяться, говорю я себе. Делай то, за чем пришла. Жизнь с мамой всегда будет одинаковой, а это твой шанс изменить хоть что-нибудь.

Но, даже сняв трубку, я продолжаю слышать ее голос: «Мы с тобой одни на всем свете».

Одни, одни, одни.

Трубка оттягивает руку, и я изо всех сил стискиваю пластик в липкой от пота ладони. Четвертак из «Редмана» лежит в кармане. Мои родные ждут, когда я их найду. Действуй, Марго. Сейчас, пока мама не вернулась, пока дверь, которую ты сумела приоткрыть, не захлопнулась.

Я опускаю монетку в щель и набираю номер. Глубоко вдыхаю и жду, когда меня соединят.

Секунду ничего не происходит. Внутри волной поднимается тревога: номер слишком старый, не обслуживается, я никогда не найду свою семью, – но тут что-то щелкает, и я слышу гудки. Один. Второй. Еще и еще, и наконец…

Тишина. Мягкий шелест чьего-то вдоха. А потом совсем рядом, прямо в ухе, я слышу женский голос:

– Дом Нильсенов, Вера.

Я открываю рот. Жду, когда слова польются изо рта, но ничего не выходит. Надо было порепетировать, продумать, что буду говорить, но разве к такому можно подготовиться? К голосу другого Нильсена, к ответу, который я ждала услышать с десяти лет?

– Алло?

Но я не могу выдавить ни слова, и в повисшей тишине женщина на другом конце – Вера, ее зовут Вера! – произносит:

– Джозефина? Это ты?

У меня замирает сердце. И здесь она меня опередила.

– Нет, – говорю я. Выпрямляю спину, стараюсь вернуть себе хоть крупицу самообладания. – Это…

– Кто это? Вы что-то продаете? Мне такое не интересно. – Нетерпение и резкость в низком, загрубевшем с годами голосе. Похож на мамин, только у мамы никогда не было такого стального стержня. Это она. Женщина, которая подписала Библию и оставила маме свой номер. Моя бабушка.

Нужно просто сказать ей, просто представиться. Но я хочу, чтобы она поняла сама, узнала мой голос. Хочу удостовериться, что значу для мамы достаточно, чтобы рассказать обо мне другим людям. Пусть даже тем, от кого она всю жизнь меня прятала.

– Это я. – Вот и все, что я могу ей дать. Пожалуйста, пусть она поймет. Пожалуйста.

Я слышу судорожный вдох. Не знаю чей, мой или ее.

– Марго. Это Марго.

Какой-то крюк поддевает меня под ребра и тянет, тянет так сильно, что ощущение отдается во всем теле. Наверное, так бывает, когда получаешь желаемое.

– Да, – говорю я, и мне становится стыдно: мы едва обменялись парой слов, а я почти плачу. Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь представить эту женщину, но перед мысленным взором появляется лицо матери. – Это я.

– Это ты, – говорит она, и я готова поспорить на все деньги, что лежат у меня под матрасом, что она тоже на грани слез. – Моя малышка. Внученька. Господи, как я рада услышать твой голос, милая.

У меня вырывается придушенный смешок, и я смахиваю слезы. В ее голосе звучит искренность.

– А я – твой.

– Я очень на это надеялась, – говорит она. Повисшую паузу я узнаю инстинктивно: она взвешивает риски, выбирает, что сказать дальше. Возможно, мама научилась этому у нее? Возможно, это тоже наследственное, как ранняя седина? – Твоя мать совсем прибрала тебя к рукам, – наконец говорит она. – Но я все это время думала о тебе.

– Я тоже, – говорю я так поспешно, что даже неловко, но это уже не важно. Это моя бабушка. Моя семья. Другие родственники, не мама.

– Где вы сейчас? Как поживаете?

Как много ей известно? О нашей жизни, о маме, обо мне?

– У нас все замечательно, – говорю я с толикой раздражения. У нас все замечательно, а если и нет, это наши проблемы.

– Хорошо, – мягко отвечает бабушка. – Рада это слышать.

До сих пор у меня не было даже образа этой женщины, даже того пустого контура, который от нее остался. Я понятия не имею, как к ней обращаться.

– Мне… – Я покашливаю. – Мне называть вас Вера или…

Она смеется, громко и резко. Я все испортила. Выставила себя на посмешище.

– Предлагаешь мне выбрать?

Ах вот оно что.

– Ага.

Ей просто смешно. Она смеется не надо мной и не над моими словами. Ей просто смешно.

Я начинаю думать, что это самый приятный разговор в моей жизни.

– Только не баба Вера, – фыркает она. На фоне как будто поскрипывают половицы. – А «бабуля» звучит слишком слащаво.

Это происходит по-настоящему. Это правда, потому что она это сказала. Это доказательство, думаю я, и мне хочется записать эти слова в свой блокнот.

– Может, просто «бабушка»? – предлагает она.

Возможно, вежливее было бы первое время обращаться к ней по имени. Но, раз уж она предлагает сама, я отказываться не буду.

– Мне нравится.

– Мне тоже, – говорит она. Моя бабушка. Думать о ней как о бабушке оказывается на удивление легко. Впрочем, я ведь мечтала об этом всю жизнь. – Марго, я так рада, что ты позвонила.

Я чувствую, как по лицу разливается краска, а губы сами растягиваются в робкой улыбке.

– Правда?

– Ну конечно. Я очень давно хотела с тобой встретиться, но твоя мать… Сама понимаешь.

– Я могу приехать, – вырывается у меня. Наверное, я навязываюсь, но второго шанса у меня не будет. – Я приеду погостить на лето.

– Я бы очень этого хотела, – говорит бабушка, – но я не могу отнимать тебя у Джозефины. Приезжайте вдвоем.

Я едва сдерживаю смех. Чтобы мы с мамой приехали в гости к бабушке, как нормальная семья?

– Я не уверена… – начинаю я, но она уже все решила.

– Мы слишком долго не виделись. Приезжай в Фален и привози маму, моя хорошая.

Фален. Видимо, там и находится ферма Фэрхейвен. Туда мне и надо.

– Я постараюсь, – говорю я. Это наполовину правда. Я собираюсь попросить бабушку, чтобы она дала обещание, чтобы поклялась, что будет меня ждать, но тут за спиной у меня скрежещут тормоза и хлопает дверь машины. Двигатель продолжает тарахтеть, и в будку просачивается запах бензина.

– Какого черта ты делаешь?

Четыре

Я застываю. Мамин голос разрезает горячий воздух и впивается мне между лопаток. Она должна быть на работе, севернее школы, на другом конце города.

– Марго? – окликает бабушка в трубке, но я не отвечаю. По коже пробегают мурашки, и мне становится трудно дышать. Продолжая прижимать трубку к уху, я стискиваю провод в кулаке и оборачиваюсь.

Мама стоит на тротуаре перед припаркованной машиной. Руки в карманах рабочих брюк, голова чуть наклонена. Меня начинает трясти от ужаса. Она слишком расслаблена. Верный знак, что дела у меня хуже некуда.

Солги, говорю я себе. Солги и извинись первая, пока она не потребовала извинений. Если я сама выдерну чеку, взрыв будет не таким разрушительным.

– А я как раз звоню тебе на работу, – говорю я. Ее не было в офисе, она не узнает, что это неправда. – Хотела спросить, не принести ли тебе обед, но…

– Дай сюда.

Она протягивает руку. Бабушка молчит, в трубке слышно только ее дыхание. Она тоже ждет.

– Там уже автоответчик…

Но мама просто говорит:

– Трубку.

И от одного этого слова меня отбрасывает в сторону быстрее, чем я успеваю сообразить, что вообще пошевелилась. Мама подходит к телефону, и я протягиваю ей трубку.

Она не говорит ни слова. Просто смотрит на полку, на Библию, которую я выкупила у Фрэнка. На фотографию Фэрхейвена с подписью.

Она знает. Она не может не понимать, кому я позвонила, что я сделала. И все-таки она прикладывает трубку к уху и спрашивает: «Кто это?», словно надеется, что ошиблась.

Но она не ошиблась. Должно быть, бабушка что-то говорит, потому что у меня на глазах мама вдруг превращается в меня. Взгляд становится затравленным, поза – неуверенной; она вжимает голову в плечи и обхватывает живот рукой. Это я. Это то, чему она меня научила: защищаться и прятаться.

Такой матерью ее сделала Вера. В глазах мамы мелькает сочувствие, узнавание. Она понимает. Понимает, каково мне приходится, и все равно делает это со мной.

– Нет, – наконец говорит она в трубку. Ее голос слегка дрожит. – Я не могу.

Происходит нечто странное. Я не должна наблюдать эту сцену. Но я не могу отвести взгляд, потому что мне приходилось видеть маму в гневе и в страхе, с огнем между пальцев и с улыбкой на лице, но я никогда не видела ее такой. До этой минуты она для всех была незнакомкой. Даже для меня.

Пауза. Бабушка что-то говорит. Мама отворачивается к стене. Мне видно, как она сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

– Нет, – говорит она снова. – Я еще тогда сказала, что не вернусь, и обсуждать тут нечего.

Бабушка что-то коротко спрашивает, и мама мотает головой.

– Нет, – говорит она. – Ни за что. – Ее голос крепнет. Она готова стоять на своем. И если у нее получится, я никогда не увижу бабушку, никогда не пройду по мосту, который мы только что построили. Голос Веры становится громче, но я не могу разобрать слов. Если как следует прислушаться, если сильно-сильно захотеть, то можно предположить, что она произносит мое имя. «Приезжай, Марго, – говорит она. – Возвращайся домой».

Мама отнимает трубку от уха. Секунду мы с ней стоим неподвижно, затаив дыхание, но вот она вешает трубку с такой силой, что та слетает с крюка и повисает на проводе, покачиваясь взад-вперед.

– Эй, – говорю я как можно мягче, но мама резко поворачивается, хлестнув меня по щеке кончиками волос, и я торопливо отступаю под палящее солнце.

– Зачем ты это сделала? – выкрикивает она, вся красная от злости – только шрам выделяется белой полосой. За ее спиной поблескивает на солнце Библия. – Ты была у Фрэнка? Рылась в моих вещах? Я же запретила ходить туда без меня, Марго. Я же говорила.

– Что говорила? – Эту ссору определенно нужно будет записать. – Ты ничего не говорила.

– Нет, говорила.

– Так же, как говорила про нее? – Я киваю на телефон. – Как говорила про Фален?

Она вздрагивает. Разумеется, ей знакомо это название. Это место, от которого мы бежали всю мою жизнь.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. – Ее губы изгибаются в почти что зверином оскале, и, будь я умнее, я бы испугалась. – Даже не представляешь, Марго. Думаешь, поговорила с ней полминуты и теперь имеешь право поливать меня дерьмом?

– За то, что ты мне лгала? Да, имею. – Из груди рвется вопрос, который я хотела задать с того самого дня, когда написала в блокноте нашу фамилию. – Почему ты не рассказывала, что у меня есть бабушка?

– Я не собираюсь обсуждать это здесь. – Она приглаживает рубашку, заправляет волосы за ухо. – Я не буду ругаться с тобой посреди улицы.

Она пытается закрыться, но я ей этого не позволю. Вокруг ни души, горячий воздух дрожит над пустым тротуаром. Я слишком долго терпела. Вплоть до сегодняшнего дня, когда услышала, как бабушка называет меня по имени.

– Ты не хотела, чтобы я знала, что у меня есть семья? – У меня начинает дрожать голос. Ненавижу, когда такое происходит, когда я позволяю ей увидеть, что мне не все равно. – Не хотела, чтобы я знала, что где-то есть люди, которые меня любят?

– Эта женщина, – шипит мама, – тебя не любит.

У меня вырывается истеричный смешок.

– Да что ты знаешь о любви? – Нельзя, нельзя, нельзя так распыляться, у меня достаточно вполне конкретных поводов для злости. Я должна быть тихой, должна быть послушной, но я родилась на войне и не могу вечно избегать боя. – Ты даже не вспоминаешь о моем существовании. Я сама о себе забочусь – ради тебя. Да ты меня благодарить должна.

– Я должна благодарить тебя? – Она улыбается. Не сдержавшись, я улыбаюсь в ответ. Во время ссор я чувствую нашу связь сильнее всего. Она ослабляет бдительность и подпускает меня ближе, чтобы ужалить побольнее.

– Да, – говорю я. Я нутром чую, что это ловушка. Я не должна в нее попадаться. Но после того, как я поговорила с бабушкой и убедилась, что мама ни капли не раскаивается в том, что разлучила нас, что-то во мне ломается. Раз ей все равно, почему должно быть не все равно мне? Почему я должна сдерживаться ради нее? – Да, скажи мне спасибо. За то, что я пытаюсь обеспечить нам обеим нормальную жизнь.

Сперва кажется, что я задела ее за живое. Но это невозможно. Разве мои слова хоть раз пробивались через стену ее безразличия? И действительно, в следующую секунду иллюзия исчезает, сменяется мрачной решимостью на ее лице. Мне почудилось. Должно быть, просто игра света.

– Послушай меня очень внимательно, – цедит она сквозь стиснутые зубы. – Я твоя мать. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что твоя жизнь принадлежит мне. Я подарила тебе жизнь. И я единственная, благодаря кому ты все еще жива. Я защищаю тебя. Так что это ты скажи спасибо мне.

Она дарит мне возможность закончить эту ссору, и раньше я всегда принимала протянутую мне руку. Всегда уступала, чтобы заключить перемирие, потому что оно того стоило. Потому что, кроме нее, у меня никого не было. Но теперь кое-что изменилось.

– А как же все остальное? – спрашиваю я. – Ты подарила мне жизнь, но этого мало, чтобы называть себя матерью.

Она мотает головой.

– Не смей.

Но меня уже не остановить. Я наконец-то могу озвучить все, что пульсировало в моих жилах столько лет.

– Не делай вид, что не понимаешь. Ты постоянно делаешь мне больно, мам.

– По-твоему, мне не больно? – Ее глаза сверкают, трясущиеся руки смахивают с лица волосы. – А? Как по-твоему? Как же я, Марго?

Как будто мы не отвечали на этот вопрос всю мою жизнь. И это становится последней каплей. В одну секунду я принимаю решение. Я стою перед ней, задыхаясь от боли и одиночества, а она спрашивает: «Как же я?»

– Не знаю. Тебе видней, – говорю я. Наверное, мне должно быть сложнее говорить с ней в таком тоне. Но мне вдруг становится очень легко – как будто ветерком обдало. – Вот правда, мам. Мне все равно.

Я жду какой-нибудь реакции. Боли или, может быть, ответного облегчения. Но она лишь смеется. На ее лице появляется то самое безразличное выражение, которым заканчивается каждая наша ссора. Не понимаю, как ей удается так быстро переключаться, как получается, что за считанные секунды важные вещи перестают иметь для нее значение.

– Я уже сказала, Марго. Я не буду это обсуждать. У меня обеденный перерыв, маленькая ты засранка, и я не буду тратить его на такие вещи. – Она кивает на телефонную будку, на Библию и фотографию. – Верни ее Фрэнку. Не знаю, сколько ты за нее заплатила, но она того не стоит. О том, откуда у тебя деньги, мы еще поговорим.

Она не понимает, что только что произошло. Я убеждаю себя в этом, когда она садится в машину и отъезжает от тротуара. Она не понимает, что этот разговор, это ее отрицание – ровно то, что мне было нужно. Теперь я готова уйти.

И даже если она поняла, я не уверена, что она попросит меня остаться.

Остаток дня я провожу в закусочной и жду, когда стемнеет, чтобы вернуться домой. Мама уже спит. Она не просыпается, когда я прокрадываюсь в спальню, чтобы достать из-под матраса остальные деньги. Не просыпается, пока я меряю шагами гостиную в ожидании рассвета.

«Мы с тобой одни на всем свете». Она считает, что так будет всегда. Раньше я тоже так думала.

Наконец горизонт светлеет, и я понимаю, что время пришло. Я вкладываю три двадцатки между страниц Библии и прячу ее в шкафчике над плитой, а фотографию и остатки налички убираю в карман. Если ей понадобятся деньги, она их найдет. Это то, что я могу для нее сделать.

На улице еще держатся остатки ночной свежести. Я распускаю косу, и волосы рассыпаются по плечам. У меня нет ни телефона, ни паспорта, но меня манит свет фонарей вдоль шоссе. Мимо проносится машина, и я даже не знаю, в какую мне сторону, на восток или на запад, но зато точно знаю, куда мне нужно. В Фален.

Пять

Утро застает меня в кузове пикапа, который я поймала у «Сэйфвея» в Калхуне, и, если бы его водитель задержал взгляд на моих голых ногах на полсекунды дольше, я бы к нему не села. Он предложил мне поехать в кабине или на грузовой платформе. Я выбрала платформу.

Джонни – так он представился – впервые слышал про Фален, но погуглил и, сверившись с картой, сказал, что может высадить меня прямо в центре. Я не ожидала, что Фален окажется так близко – каких-то три часа по проселочным дорогам. Я думала, что он где-то на востоке, у Омахи или даже в другом штате, но по меркам Небраски Фален оказался буквально по соседству с Калхуном. Мама бежала прочь без оглядки, но убежала не слишком далеко.

В конечном счете дорога заняла больше времени, чем я прикидывала. Перед самым Кроуфордом Джонни решил сделать остановку и вздремнуть, и все это время я провела как на иголках, готовая подорваться в любой момент, если на парковку свернет кто-нибудь еще. Но теперь осталось совсем немного. Я держусь за прицепленный к борту трос, привалившись к бесформенной куче брезента и мешковины; над головой – бескрайнее чистое небо.

Добраться бы только до Фалена и найти бабушку. А дальше она обо всем позаботится.

Здесь, на северо-западе Небраски, земля не так уж сильно изрезана полями. Всю дорогу нас окружали невысокие рубленые холмы, поросшие травой. Постепенно рельеф выравнивается, и в паре миль от дороги начинают мелькать одинокие дома.

Жизнь продолжается, как будто ничего не произошло. Интересно, чем занимается мама. Заметила ли она, что меня нет? Может, она уже едет за мной?

Я стискиваю трос так, что он врезается в ладонь. Ничего подобного. Мама наверняка рада моему исчезновению не меньше, чем я рада отъезду. Мне все равно. Я оставила ее в прошлом. Я обрела нечто новое.

Бабушку, а может, и не только. Возможно, у меня есть дедушка, тети, дяди, двоюродные и троюродные братья и сестры. Настоящая семья, как на картинках. Пока мы не приехали, я могу сколько угодно строить предположения и надеяться.

Если я правильно помню карту, мы должны въехать в город с востока, через зеленые поля, но моему взору предстает давно не паханный пустырь. Раньше эту землю обрабатывали, но она отдала все, что могла, и теперь бесплодна.

Город появляется словно из ниоткуда, выныривает из черной земли по обе стороны от разбитого шоссе. От самого Калхуна дорога в обе стороны была однополосной, но здесь, в городе, обочина рассыпается, расщепляется на куски, и в освободившиеся пустоты вклиниваются дома со знакомой архитектурой, как будто Фален и Калхун проектировали по одним чертежам. Взгляд скользит по фасадам. Фэрхейвена, дома с фотографии, не видно. Это Фален, но еще не земля Нильсенов.

Через несколько кварталов дома заканчиваются, и мы выезжаем на городскую площадь. Джонни высаживает меня у прачечной, и его пикап, напоследок обдав меня выхлопами, от которых першит в горле, скрывается за поворотом.

Время близится к полудню. Вокруг тихо, безветренно и безлюдно, и, щурясь против солнца, я оглядываю город. Посередине носовым платком расстелен квадрат ухоженного сквера с круглой, вымощенной кирпичом площадкой по центру и двумя выступающими из земли трубами фонтана, из которых высокой аркой бьет вода, обдавая радужными брызгами бронзовые статуи играющих детей.

Как и Калхун, Фален – пустынный, обветшалый провинциальный городок, но в нем есть незнакомое мне очарование. Парк окружают магазины с низкими витринами и выгоревшими на солнце навесами, которые когда-то давно были выкрашены в яркие лубочные цвета, как в миниатюре или книжке с картинками. Большинство из них отсюда кажутся пустыми. Супермаркет – на покосившейся вывеске одно название, на большой стеклянной витрине краской написано другое. Аптека с неоновой вывеской «Хеллман» – в ней, по крайней мере, видно какое-то движение. За спиной у меня прачечная – за распахнутой дверью видно стены, выложенные желтым кафелем, и вспученный линолеум на полу. Женщина за кассой с закрытыми глазами слушает рекламу по радио.

Добро пожаловать в Фален.

И это все?

Я сказала себе, что не ожидала ничего особенного. На самом деле, конечно же, ожидала. В глубине души я была уверена, что, едва ступив на родную фаленскую землю, почувствую, как она тянется ко мне невидимыми корнями. В глубине души я была уверена, что бабушка меня встретит.

Она где-то здесь. Я ее найду.

Из аптеки вываливаются несколько ребят моего возраста или чуть старше, и до меня долетает их смех. Я прячу руки в карманы и начинаю медленно обходить сквер, двигаясь в их сторону. Как минимум узнаю у них, где здесь можно позавтракать.

Чем ближе я подхожу, тем больше могу разглядеть. Трое обступили четвертую – девушку с длинными темными волосами, собранными в такой тугой хвост, что больно смотреть. Она держит что-то в руках и, звонко хохоча, оглядывается назад, на аптеку.

– Ни фига, – говорит кто-то из них, – мы теперь магазины обносим шутки ради?

Она поворачивается к говорящему.

– Это просто жвачка, Илай, – говорит она парню, который стоит чуть в стороне. Голос у нее низкий и хриплый, словно она орала всю ночь или только что проснулась. – Хеллман, на минуточку, арендует помещение у моего отца. Ты правда думаешь, что он вызовет полицию?

– С чего ты взяла, что его зовут Хеллман? – спрашивает он, пока она раздает жвачку. – Что, по-твоему, в «Стокманне» всех продавцов зовут Стокманнами?

Девушка закатывает глаза. Я уже достаточно близко и вижу, что она красива своеобразной, какой-то потаенной красотой. Широко поставленные карие, в тон волосам, глаза, бледные тонкие губы. Она одета почти как я, в шорты и свободную футболку, но ее одежда, в отличие от моей, будто только что из примерочной, а шорты явно порваны специально.

– Успокойся. – Она забрасывает жвачку в рот и начинает чавкать, сверкая до неприличия белыми зубами. – Она стоит-то полтора бакса. Заплачу в следующий раз.

Юноша – он явно старше нас, но назвать его мужчиной не поворачивается язык – поддевает носком трещину в бордюре и вздыхает. Подобное смирение испытываешь, когда понимаешь, что изменить другого человека тебе не под силу. Мне оно знакомо по маме.

– Привет.

Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня поверх голов друзей, выглядывает из-за их выгоревших на солнце волос. Никто из них ко мне не повернулся и вряд ли повернется. Ничего страшного. Мне они интересны не больше, чем я им.

– Привет, – говорю я. Получается как-то неправильно. Я знаю, как вести себя с родителями одноклассников, когда те спрашивают об отце, и с библиотекаршами, которые вечно норовят всучить мне какую-нибудь шоколадку, но мои ровесницы для меня загадка. Как и с мамой, с ними всякое слово имеет какое-то скрытое значение, которое я никогда не могу угадать правильно.

Сердце пропускает удар, когда я вижу, что девушка отделилась от друзей и делает шаг в мою сторону. Минуту назад я бы сказала, что она безупречна, но теперь могу разглядеть пот у нее на лбу, влажный блеск на шее и сколы на бледно-розовых ногтях. Цвет лака совпадает с цветом жвачки, которую она держит в руке.

– Будешь? – Она протягивает мне жвачку. Голова набок, голос слишком невинный, слишком дружелюбный. Но улыбка на ее лице меня подбадривает. И я толкую эту девушку как умею – а как иначе, если много лет живешь с пустотой, которую некому заполнить: она ждет того, кто согласится присоединиться к ней, играть по ее правилам, катить с ней на великах по ночным улицам прочь из этого города.

Да, думаю я. Я могла бы стать для тебя таким человеком.

Но я не успеваю ничего ответить: пожав плечами, она отворачивается к остальным. Я смотрю, как она снова вплетается между подруг и они, обнимая друг друга за пояс и путаясь в ногах, переходят дорогу и ступают на траву. Они передают смех по цепочке, как косяк, и юноша, помедлив, неохотно следует за ними. На секунду я представляю себя среди них. Четвертая девушка в этом ряду. Моя ладонь в чужом кармане.

Все это не имеет значения. Я встряхиваю головой, привожу мысли в порядок. Девушка с ногами как спички и кожей, которую она не прячет от солнца, – вот что напрягает меня больше всего. Меня ужасает то, что я хочу быть такой. Хочу быть с такой. Хочу вскрыть ее и заглянуть внутрь, чтобы понять, как устроена ее жизнь.

Стараясь не вслушиваться в долетающие из сквера голоса, я захожу в аптеку. Мощный поток воздуха из кондиционера сдувает волосы на глаза, и секунду я стою в дверях, пока он выгоняет из меня лето.

В глубине аптеки за длинным прилавком сидит фармацевт и, подперев щеку рукой, листает каталог. Я ныряю в боковой проход. Я не прячусь. Просто не люблю ту первую секунду, когда меня замечает кто-то из взрослых и я набрасываю на себя образ хорошей девочки. Как покрывало на диван, честное слово.

Разумеется, я выбрала ряд с тампонами. К щекам приливает кровь, и я с пылающим лицом устремляюсь мимо прокладок и прочих вещей, которые не должны меня смущать – и не смущали бы, если б моя мать не вела себя так, будто существование моего тела оскорбляет ее чувства.

– Вам помочь? – окликает меня фармацевт, когда я собираюсь свернуть в соседний проход. Я замираю, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в вежливой улыбке. К тому моменту, как я поворачиваюсь к нему лицом, я излучаю дружелюбие.

– Да, пожалуйста. – Я с уверенным видом направляюсь к нему. – Я ищу Фэрхейвен. Или Веру Нильсен.

Я ожидаю, что он пожмет плечами. Лениво махнет в нужную сторону. Но едва я подхожу ближе, с его румяного лица вдруг спадает краска.

– Нильсен? – Он выпрямляется. – А вы ей кто?

– Никто, – быстро говорю я, повинуясь врожденной маминой осторожности. Слишком поздно. У него округляются глаза и отвисает челюсть.

– Боже мой, вы с ними просто одно лицо, – говорит он, и я думаю о маме, о ее лице, которое я унаследовала. Выходит, бабушка тоже похожа на нас. И, судя по реакции фармацевта, ничего хорошего в этом нет.

– Ну ладно. – Мне уже не терпится уйти. – Я, наверное, свернула не туда.

– Нет, постойте. – Его голос звучит дружелюбно, но рука тянется к стационарному телефону рядом с кассой. – Я позвоню в участок. Там вам помогут, если вы подождете пару минут.

Я не хочу ждать. Продолжая улыбаться, я ныряю в поток холодного воздуха из кондиционера и выхожу на улицу. Меня уже ждут.

Шесть

Та самая девушка стоит у аптеки с телефоном, бликующим на солнце. Услышав, как хлопнула стеклянная дверь у меня за спиной, она поднимает глаза от экрана.

– Ты не местная, – говорит она. Ее друзья расположились на траве в центре сквера, одна из девушек снимает футболку. Под футболкой оказывается купальник, и она визжит, когда парень толкает ее в фонтан.

Девушка прочищает горло. Я слишком долго тяну с ответом.

– Да. – Я оглядываюсь через плечо. Фармацевт прижимает к уху телефонную трубку и что-то говорит, не сводя с меня глаз. – Марго, – добавляю я, снова поворачиваясь к ней. – Я Марго.

– Просто Марго? – Не дождавшись ответа, она самодовольно и весело улыбается. Если она и знает, кто я, не похоже, чтобы она удивилась, как фармацевт. Она просто склоняет голову набок, так что ее лоснящийся хвост падает на плечо. – Я Тесс.

Из парка доносится смех. Я поглядываю в сторону ее друзей, но Тесс даже не шелохнется. Она продолжает смотреть на меня, надувая и лопая пузыри украденной жвачки.

– Откуда ты? – спрашивает она.

Мне нельзя оставаться на виду у фармацевта. Я не знаю, кому он звонит. Возможно, в полицию, и если я останусь здесь, то они найдут меня и могут отправить назад, к маме.

– Округ Калхун. – Обогнув Тесс, я выхожу на дорогу. Как выяснилось, прямота не всегда лучшая тактика. Я вполне могу выяснить все, что мне нужно, но действовать надо аккуратнее. – Ты не знаешь, где здесь можно поесть? Или, может, у тебя есть что-нибудь, кроме жвачки?

– Да, «Омни» открыт. – Она указывает на супермаркет с двумя названиями по ту сторону сквера.

– Покажешь мне? – Эта девушка знает о своем городе все, она может весь Фален спрятать в карман не моргнув глазом. В Калхуне тоже такая есть, но она никогда не подходила ко мне ближе чем на три фута. И все-таки я не думаю, что с Тесс будет сложно. Пожалуй, я смогу разговорить ее и выяснить, где находится Фэрхейвен.

Тесс удивленно вскидывает брови – вот же он, «Омни», рукой подать, – но улыбается снисходительно, как будто мне лет пять.

– Без проблем.

Я следую за ней, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что на звонок аптекаря никто не приехал. Но на улице пусто. Только стрекот сверчков да палящее солнце, и я легко могу представить, что Тесс, ее друзья и фармацевт – единственные живые души в этом городе.

Приятель Тесс провожает нас взглядом, когда мы огибаем сквер и проходим мимо. Он слишком далеко, чтобы утверждать наверняка, но, кажется, он хмурится. Тесс должна быть там, загорать на траве. Вместо этого она здесь, со мной.

Супермаркет похож на аптеку до степени смешения. Такой же кирпичный фасад. Такая же просевшая на петлях дверь, которая жалобно скрипит, когда мы заходим внутрь. Даже освещение внутри точно такое же – жужжащие желтые флюоресцентные лампы. Кондиционер не работает, и кассирша обмахивается дешевым журнальчиком.

– Привет, Лия, – говорит Тесс. Кассирша не реагирует, но Тесс совершенно не смущается. Она уверенно шагает мимо полок – наполовину пустых, как будто магазин только что обнесли, хотя, скорее всего, тут всегда такой выбор. Тесс ведет меня в самый конец, к ряду пустых холодильников у дальней стены.

Она прислоняется к одному из холодильников, и ее сложенные на груди руки покрываются гусиной кожей. Я отворачиваюсь и принимаюсь изучать ценники на ящиках с помятыми овощами.

– Марго, – говорит она так, будто пробует мое имя на вкус. – Так за что тебя?

– Обычно так спрашивают в тюрьме, – говорю я хмуро.

Тесс только смеется.

– Куда, по-твоему, ты попала?

Что-то сжимается у меня внутри. Я не знакома с этой девушкой, я не знаю о ней ровным счетом ничего, зато знаю, как выглядят деньги и как звучат люди, не осознающие своих возможностей.

Иди к черту, думаю я. Я бы многое отдала за то, чтобы сидеть в такой камере.

– А что здесь плохого? – спрашиваю я и беру мягкий почерневший банан. Кажется, надави слегка, и кожура разойдется. Я быстро кладу банан на место.

– Ну как тебе сказать… – Тесс выпрямляется, и пряди из ее хвоста липнут к дверце холодильника. Заметив, что я смотрю на нее, она улыбается. – Жуткая глушь. Скучища. Хотя насчет скучищи еще можно подумать, если ты приехала в Фэрхейвен.

Я замираю.

– Куда?

– Да брось. Серьезно?

Неужели это настолько очевидно? Если бы не разница в возрасте, нас с мамой считали бы сестрами, а то и близняшками, и, возможно, с бабушкой та же история, но я не ожидала, что меня кто-то узнает.

Может быть, стоит ей рассказать. Когда я приехала в Фален, у меня не было причин что-то скрывать. Но едва аптекарь потянулся к телефону, я испугалась, и меня до сих пор не отпустило. «Опасно, опасно», – пульсирует в висках.

– Ну, дело твое, – говорит Тесс, когда становится ясно, что ответа не последует. У меня на глазах ее интерес улетучивается, а на лицо возвращается безмятежная улыбка.

Ей все равно. Если я не стану ее развлекать, значит, я не стою ее времени. Но мне все еще нужно найти бабушку. И Тесс может мне в этом помочь; надо только придумать, как задать вопрос, не выдавая лишнего.

Попробую ее разговорить. Пусть расскажет о себе.

– Этот магазин тоже принадлежит твоей семье? – спрашиваю я и беру с полки пакет чипсов. Тесс хмурится, и я быстро объясняю: – Я слышала тебя на улице. Дочка владельца.

– Это я. – Она ослепительно улыбается, но тут же закатывает глаза. – Да, они полгорода выкупили.

Наверное, она имеет в виду магазины. Или заброшенные поля, которые я видела на въезде в город.

– А поля тоже ваши? Мне показалось, что они довольно запущенные.

Тесс забирает у меня чипсы, вскрывает пакет и запускает в него руку.

– На востоке-то? Если запущенные, то не наши. А вот остальное – да. Но у нас тут везде разруха. При Нильсенах это был крупный сельскохозяйственный центр, но после засухи земля испортилась, и обрабатывать ее стало слишком дорого.

Я проглатываю накопившиеся вопросы. Еще рано.

Тесс отправляет в рот горсть чипсов, на пол летят крошки.

– Ты же видела? На въезде в город?

Я киваю. Такое может погубить целый город. Огромные поля, в одночасье превратившиеся в бесплодную пустошь. Людей много, работы мало. Может, и бабушка от этого пострадала.

– Сажать-то мы, конечно, сажаем, – продолжает Тесс, – и Вера тоже, хотя на ее ферму без слез не взглянешь. Это бессмысленно, но попробуй ей это объясни. – Она качает головой. – Честное слово, не понимаю, какой смысл оставаться в этом городе.

– Так уезжай, – говорю я. Мама уехала из Фалена. Я уехала от мамы. Если очень захотеть, уехать можно откуда угодно.

– Ага, – говорит она после секундной заминки. Что-то мелькает за ее улыбчивой маской, что-то не предназначенное для чужих глаз. – Ну ладно.

Она подходит к кассе и машет кассирше, выуживая из пачки очередную горсть чипсов. Я иду следом.

– Доллар пятьдесят, – бросает кассирша, не поднимая головы от журнала, который теперь разложен на ленте.

– Спасибо, Лия, – говорит Тесс и выходит с моими чипсами. Я со вздохом оплачиваю чипсы и, дождавшись сдачи, выхожу за Тесс.

– Можно? – спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, забираю у нее чипсы. – Слушай, насчет Веры…

– Тесс!

Мы обе вздрагиваем, и я вслед за Тесс смотрю в сторону сквера, где несколько минут назад были ее друзья. Теперь там только парень, и он стоит у велосипедной парковки, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– Сейчас! – кричит она и снова поворачивается ко мне с почти виноватым выражением. – Это Илай.

Я повидала достаточно парней, и мне хватает одного взгляда, чтобы понять, что Илай из тех ребят, которые вроде как должны мне нравиться, но какое мне дело до его смазливого лица, если в мире есть такие девушки, как Тесс? Я прочищаю горло.

– А вы с ним…

Она смеется, ведет плечом.

– Смотря кого спрашивать.

Я спрашиваю тебя, хочется сказать мне. Но ее уже нет – она машет мне с противоположной стороны дороги, приглашая за собой.

Когда мы подходим ближе, Илай кивает в моем направлении – должно быть, так принято здороваться у фаленских парней – и молча протягивает свой телефон Тесс. Она берет телефон, закусив губу, пробегает взглядом по экрану и смеется.

– Охренеть, – говорит она. – Серьезно?

– Угу. Уилл говорит, что проезжал мимо по пути на работу.

Я чувствую себя ужасно глупо, не понимая, о чем речь, и, чтобы себя занять, запускаю руку в пакет. С оглушительным хрустом я заталкиваю в рот горсть чипсов. Илай оборачивается на меня. Ну и пусть. Я голодная.

– Сгоняем посмотреть? – Тесс разве что не приплясывает на месте и сияет улыбкой. – Раз это снова случилось.

Что случилось снова?

Илай забирает телефон, прячет его в карман и подходит к одному из двух велосипедов, стоящих на парковке.

– Снова ты за свое. Ты ведь знаешь, как я этого не люблю. – Мне хочется спросить, что он имеет в виду, но он уже машет Тесс. – Поехали, найдем себе другое развлечение.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– О, ты должна это видеть, – говорит Тесс, игнорируя возмущенное хмыканье Илая. – Кто-то снова поджег поля Нильсенов.

Паника накрывает меня с такой силой, что ее слова доходят урывками. Бабушка. Это земля бабушки, и она горит.

– Поджег? – Наконец мозг с запозданием обрабатывает остаток фразы. – Снова?

– Да. Такое уже бывало. Новый пожар у Нильсенов, в честь твоего приезда.

Для нее это что-то вроде захватывающей байки. Но это не байка, а реальность. Она знает, кто я. И прямо сейчас ферма моей бабушки горит. А если огонь перекинется на дом? А если что-то случится с бабушкой?

– Никто не пострадал? – кое-как выдавливаю я.

Она пожимает плечами.

– Уилл не сказал.

Я слишком близко, чтобы все потерять. Я этого не допущу.

– Поехали, – говорю я. – Поехали туда.

Семь

Когда мы выезжаем по главной дороге в сторону окраины, солнце уже стоит высоко. Тесс едет первая, привстав на педалях. Илай ровно сидит в седле, положив руки на руль по обе стороны от меня. Сидеть на раме неудобно, и чувствуется, что ему мое соседство тоже не в радость, но после первого квартала я позволяю себе немного расслабиться, прекращаю концентрироваться на том, чтобы не касаться его кожи, и начинаю смотреть по сторонам.

За пределами центра город состоит в основном из одинаковых ветхих домов, которые мы проезжали утром. Облезлая краска, похожая на змеиную кожу в сезон линьки, покосившиеся балки – город как будто плавится от летней жары. Некоторые дома наглухо заколочены, на ступенях копится почта. Другие стоят нараспашку, и я успеваю увидеть кухню, какую-то женщину, которая отряхивает фартук от крошек, проверяя микроволновку, и пунцового от крика годовалого ребенка, оставленного без присмотра на своем высоком стульчике.

Мама жила здесь. Я легко могу представить ее на любом из этих крылец, в любом из этих домов. Интересно, откуда взялось желание уехать? Родилось ли оно вместе с ней или это сам город сделал все, чтобы она захотела сбежать? Возможно, уже тогда по Фалену ходили истории про Нильсенов. Возможно, это были истории про нее.

Еще три квартала, и город заканчивается. Вот так просто. Дома, улицы, когда-то, наверно, засаженные деревьями, и мусорная россыпь машин вдруг сменяются засеянными полями и невыносимо пустым небом над головой.

– Ой, – вырывается у меня, и я чувствую спиной, как грудь Илая вздрагивает от смеха.

Тесс говорила, что ее семья еще сажает и моя бабушка тоже. Или, по крайней мере, пытается. Должно быть, это и есть ее – или мои – поля. Темная, иссохшая, пыльная земля и желтое море кукурузы. В это время года она должна быть по грудь высотой, цвета молодой зелени. Я знаю, о чем говорю: в окрестностях Калхуна достаточно кукурузы. Но здесь она другая. И я понимаю, что имела в виду Тесс, когда описывала бабушкину ферму. Здесь не так все.

Кукуруза слишком высокая, футов восемь, и какого-то странного тускло-желтого оттенка, как будто умирает, не успев вырасти. Я все жду, когда полотно полей прервется и мы увидим уходящие за горизонт тропы между рядами кукурузы. Но троп нет. Поле заросло напрочь, превратилось в непролазные кукурузные джунгли, и от переплетенных стеблей исходит горьковатый, почти химический запах. Мне хочется зажмуриться и представить, что Фален может дать мне нечто большее, но ничего не выходит. Потому что на горизонте густым черным облаком поднимается столб дыма.

– Довольна? – кричит Илай поверх моей головы. – Насмотрелась?

– Не-а, – кричит Тесс в ответ. – Давай поближе.

– Это опасно, Тесс.

– Ты хотел сказать «круто».

– Ебануться, – бормочет Илай себе под нос. – Это же пожар.

Вряд ли он рассчитывал, что я услышу, но я услышала и рада этому, и, когда он налегает на педали, чтобы догнать Тесс, мне становится чуточку легче: в ожидании ссоры я всегда чувствую себя увереннее.

Конечно, он прав. Тесс ведет себя так, будто все происходит в сотне миль, будто это кино, а может, сон. И наверное, я бы испугалась, если бы не чувствовала почти то же самое. Тело отключается, работает только мозг, полный желания и тревоги.

Мы едем дальше. Небо опускается все ниже, затягивает дорогу горьким серым облаком, и вот уже кожу печет от пульсирующего жара, вот уже пламя ревет в ушах, и ветер гонит его в нашу сторону, а Тесс все мчит вперед, и хвост развевается у нее за спиной.

Дорога расширяется, и сбоку выныривает посыпанная щебнем обочина, которая вдается в заросли кукурузы. Тесс резко сворачивает, и Илай бьет по тормозам, так что я едва не кувыркаюсь через руль.

– Прости, – бормочет он, но мне больше нет до него дела, потому что отсюда видно огонь. До него каких-то полмили, а то и меньше, и он несется по полю как пуля, подгоняемый ветром.

Всю жизнь я провела с зажигалкой в руке, но такой огонь вижу впервые. Дикий, яркий и красный, красный, красный – и он врезается в кукурузные стебли, как волны, и рассыпается брызгами искр и пепла.

– Черт, – говорит Илай. – Надо валить.

Тесс оставляет нас позади и подходит к самому краю обочины. Шоссе проложено по насыпи, и поля по обе стороны от дороги сперва ныряют вниз, в канаву, и только потом выравниваются. Оттуда, где мы стоим, поверх кукурузы видно, что огонь с каждой минутой охватывает все больше земли.

– Где пожарные? – спрашиваю я. – Разве они не должны приехать?

Тесс сует палец в рот и скребет ногтем по внутренней стороне зубов, потом глотает, и я забываю отвернуться.

– Они нескоро приедут, – говорит она. – Если вообще соберутся. – И широко улыбается без намека на сочувствие или хотя бы что-то похожее. – Земля Нильсенов у них не в приоритете.

– Все эти поля принадлежат Вере?

Тесс кивает.

– Ее дом в той стороне. – Она показывает в сторону пожара и, хотя дым слишком густой и мне ничего не видно, продолжает: – А вон там мой.

– Не боишься, что огонь перекинется к вам?

Должна же она беспокоиться хотя бы за свой дом. Но она только плечами пожимает.

– Да вряд ли, – говорит она так, словно до сих пор эта мысль не приходила ей в голову. – Ветер-то в сторону города.

Илай подходит к Тесс, встает рядом. Обнимает ее за плечи, а она прислоняется к нему, и у меня екает сердце. Выходит, они все-таки вместе? Или это просто дружеский жест?

Я отворачиваюсь, смотрю вдаль. Мама родом из этих мест. А где-то за пожаром, за полями – женщина, которой я дорога.

И в этот момент я кое-что замечаю. Макушки кукурузы покачиваются, и в океане желтого и золотого мелькает что-то белесое. Сощурившись, я силюсь разглядеть что-нибудь в дыму. Поначалу ничего не видно, и я с колотящимся сердцем и тяжелым дыханием вглядываюсь в заросли, пока кукуруза не вздрагивает снова.

– Вы видите? По-моему, там кто-то есть.

– Чего? – переспрашивает Илай.

Я едва его слышу. В поле кто-то есть, и к нему стремительно приближается огонь. Слишком медленно. Этот кто-то движется слишком медленно, если вообще движется. Ему не успеть.

Не успев осознать, что делаю, я бросаюсь вперед. Сбегаю вниз по насыпи, увлекая за собой лавину щебенки. Кукуруза колышется и потрескивает, подманивая ближе, и я слышу крик Илая – но кому-то нужна помощь.

Я ныряю в заросли, поднимаю руки к лицу, чтобы защититься от хлестких ударов листьев; стебли изгибаются и смыкаются над головой, закрывая небо. Чем дальше, тем больше в воздухе пепла, и я уже не помню, где именно видела движение, где мелькнула чья-то голая кожа. Дышать становится больно: дым льется в горло, как вода.

– Эй! – кричу я сипло. Ответа нет, а может, мне просто его не слышно, и я продолжаю двигаться вперед. Жар лупит по коже, огонь наползает как туман. Руки уже покраснели, во рту пересохло. Разумнее было бы вернуться. Разумнее было бы вообще сюда не соваться.

Но я, согнувшись в три погибели, продираюсь вперед, вглядываясь в густой дым. Незаметно для себя я подобралась к пожару вплотную и чувствую под ладонями тепло, когда опускаюсь на четвереньки, чтобы лучше рассмотреть то, что вижу, – человека, лежащего на боку. Это девушка, девушка с длинными темными волосами, и она не шевелится.

– Эй! – кричу я и ползу вперед. Между нами ярдов тридцать. Встать уже не получится: наверху дышать невозможно. Небо скрылось окончательно, легкие работают из последних сил. До девушки осталось совсем немного. Она слишком бледная, слишком неподвижная. – Ты меня слышишь?

Выцветшее платье ей явно мало: швы расходятся, впиваются ей в ребра. Наконец я могу до нее дотянуться. Я протягиваю черную от сажи ладонь и трясу ее за плечо. Она не двигается.

– Ты жива? Эй!

Огонь трещит, шипит и плюется, и я вскидываю руку, защищая глаза от веера искр. Ветер разносит его слишком быстро – если не поспешить, пламя отрежет дорогу назад, и я окажусь в ловушке. Но я не могу ее тут бросить. Я не знаю, кто она и как сюда попала; просто знаю, что не могу ее бросить.

Я поднимаюсь на ноги, согнувшись пополам, чтобы легче было дышать, но это не помогает. Язык махрится от вкуса дыма, глаза слезятся. Я хватаю девушку за руку, другой рукой прижимаю ко рту футболку и тяну изо всех сил. Ее тело чуть-чуть сдвигается. Волосы свешиваются на лицо, черты размыты в дрожащем воздухе. Я тяну снова, но мне удается подвинуть ее всего на пару дюймов. Я отпускаю руку, пытаюсь отдышаться.

Она слишком тяжелая, а дым слишком густой. Мне нужна помощь. В одиночку я не справлюсь. Обычно справляюсь, но только не в этот раз. Огонь слишком близко. Я не справлюсь сама.

– Эй! – кричу я через плечо. – Илай! Кто-нибудь!

Кто-то кричит, и, обернувшись, я вижу высокую фигуру: Илай пробирается ко мне через серую пелену, прикрывая лицо локтем.

– Тебя слишком долго не было, – кричит он, и я готова заплакать. Он пришел за мной.

– Тут девушка, – говорю я, когда он подходит ближе. Воспаленные глаза, на щеке копоть. – И ей плохо. – Или хуже, но сейчас это не имеет значения. – Помоги мне ее поднять.

– Я ее возьму, – говорит он и обходит меня. – А ты иди вперед.

Но я не могу ее бросить и поэтому смотрю, как он наклоняется, поднимает ее так, словно она ничего не весит, и закидывает на плечо. Ее голова свисает вниз, пальцы слегка согнуты.

Порыв ветра. Мимо свистит язык пламени, и мы отшатываемся назад. «Беги! Беги, Марго!» – вопит Илай сорванным от ужаса голосом, и я бегу. Бегу так, что каждый шаг отдается в костях и я забываю дышать, а когда все-таки делаю вдох, воздух выжигает мне легкие. Это не тот огонь, который я знаю. Он пожирает поле, иссушает кожу, вытягивает жизнь. Я беспомощно хватаю ртом воздух, но, попав в легкие, кислород превращается в пыль. Илай где-то сзади, но если я оглянусь, то увижу, как тянется ко мне пламя, а мне нужно бежать дальше.

Впереди в дыму появляется просвет, и я вижу обочину, засыпанную щебнем и битым стеклом. Тесс прижимает телефон к уху, сине-красная в свете полицейских мигалок. На другой стороне дороги припаркована патрульная машина, и вой сирены заглушает рев пламени.

Еще шаг. И еще. Я справлюсь.

– Вон они! – кричит Тесс, заметив меня.

Мужчина в форме опускается на колени у края насыпи и протягивает мне руку.

– Пойдем-ка, – говорит он, не сводя глаз с Илая у меня за спиной. Я хватаюсь за протянутую руку. Он рывком поднимает меня на дорогу и тут же отпускает, и я падаю на четвереньки.

Свежий воздух обжигает легкие холодом. Кажется, я разучилась дышать.

Кто-то приседает рядом со мной.

– Ты жива!

Это Тесс, и ее лицо искажено страхом.

– Помогите! – доносится до меня крик Илая, и я пытаюсь подняться, но Тесс удерживает меня на земле.

– Они сразу за тобой, – говорит она, поглаживая меня по лбу. Я закрываю глаза и делаю очередной жадный вдох.

– Черт, – говорит один из полицейских. Я открываю глаза и вижу, как он фуражкой сбивает с платья девушки огонь, который уже прожег ткань и докрасна опалил кожу. Илай с плотно сжатыми губами и круглыми глазами поспешно передает девушку на руки другому полицейскому.

Тесс помогает мне подняться на ноги. Ее лицо выглядит иначе, словно в суматохе она забыла надеть то отточенное скучающее выражение, которое носила прежде.

Мимо нас проносится пожарная машина, хотя проку от нее, наверное, будет немного. Огонь распространяется слишком быстро. Он пожрет это поле и то, что за его пределами, и затухнет по своей воле, а не потому, что кто-то его потушит.

– Я положу ее на землю, – говорит полицейский с девушкой на руках. – До приезда скорой.

Илай без сил опускается на щебенку.

– Скорая не понадобится.

Я подхожу к девушке. Платье в цветочек, с высоким горлом и пышными рукавами, которые впиваются в руки. Такие носили лет двадцать назад. Или сто. Я опускаюсь рядом на колени, игнорируя окрик полицейского.

Ее голова смотрит в другую сторону, а волосы закрывают лицо, и мне видно только слегка приоткрытый рот. Я поворачиваю ей голову. Она еще теплая, тепло ее тела вытекает мне на руки. Один из полицейских хватает меня за плечо и велит прекратить, но поздно: волосы с седыми прядями на висках соскальзывают с лица…

– Черт!

Хватая воздух, я отползаю назад, пока не упираюсь в ноги полицейского.

Бледное веснушчатое лицо. Прямой нос, жесткий подбородок. Глаза широко распахнуты – темные, пронзительные и пустые, пустые, пустые. Мне знакомо это лицо. Это мое лицо. Лицо моей мамы.

Земля Нильсенов, мелькает в голове нелепая мысль. Мертвая Нильсен на земле Нильсенов. Полицейские что-то обсуждают, а Тесс произносит мое имя, и я чувствую ее ладонь на плече, но это не имеет значения.

Потому что передо мной лежит незнакомка с моим лицом. И она мертва.

Восемь

В одну секунду я переворачиваюсь на четвереньки и извергаю на обочину съеденные чипсы в потоке желчи.

– Господи, – говорит один из полицейских, и его голос, чужой голос, возвращает меня к реальности. Руки полицейского смыкаются у меня повыше локтей и рывком поднимают меня на ноги. В следующую секунду рядом возникает лицо Тесс с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

– Кто это? – спрашивает она. – Я не понимаю.

Я тоже не понимаю: ведь вот она я, живая, и я же распростерлась на дороге в старомодном платье, и какую-то секунду, а может, целую вечность я пытаюсь понять, кто есть кто. Я – та, что жива, или другая? «Сестра, сестра», – стучит в висках, но ведь это невозможно. Я бы знала, если б в мире была другая я. Разве нет?

«Нет, – шепчет голос в голове. – Откуда бы? С самого твоего рождения мать выстраивала вокруг вас стены». И возможно, вот почему.

– Отойдите, мисс Миллер, – говорит Тесс полицейский, который держит меня за плечо. Коннорс, судя по значку на груди. Я концентрируюсь на затертых исцарапанных буквах – по крайней мере, они реальны. Другую руку он как будто ненароком положил на кобуру. Очень неубедительно. – Сейчас же.

– Зачем? – спрашивает Тесс. Илай тянет ее в сторону. – Марго. Марго, ты…

– Я сказал, отойдите, – повторяет Коннорс жестче.

Он все еще меня не отпустил. И вряд ли в ближайшее время отпустит. Я не знаю, о чем он думает, но ситуация явно не в мою пользу. Я бы хотела объяснить им, что произошло, но как увязать все это в правдоподобную версию? Девушка все так же лежит на земле. Все так же таращит в небо невидящие глаза. Кто она – моя сестра, которую мама бросила, когда уехала из Фалена? Или это мой мозг подсунул мне мою мечту в виде ночного кошмара?

Первый полицейский, Андерсон, встает передо мной, загораживая тело. На секунду меня охватывает облегчение, но тут я ловлю его взгляд. Недоверчивый, обвиняющий взгляд, и, хотя мне это не нравится, по крайней мере, это что-то знакомое. Я не раз видела его у мамы.

Он высокий. Лицо загорелое, темная форма пропитана потом.

– Я бы спросил, как тебя зовут, – говорит он, – но могу и сам догадаться.

– Марго, – отвечаю я, и тут до меня доходит, что он имел в виду. Нильсен. Кем еще я могу быть, с моим-то лицом?

– Давай-ка их в участок, – говорит Коннорс. – А здесь пусть разбираются криминалисты.

Андерсон не двигается с места.

– Подожди. – Он не сводит с меня глаз. – Значит, так, Марго. Ты можешь рассказать, как все было? Что вы делали в поле?

Мимо с пронзительным воем проносится еще одна пожарная машина, и ее сирена, кажется, сотрясает весь мир. Я чувствую, как тело пытается вернуться в норму, успокоиться, несмотря на бегущий по венам адреналин.

– Мы?

Наверное, он про нас с Илаем. Если только…

– Вы с сестрой, – уточняет Андерсон.

От этих слов внутри меня что-то переворачивается.

– Нет, – говорю я и успеваю сделать один шаг к нему, прежде чем Коннорс дергает меня назад, перехватывая покрепче за руку. – Нет, она мне не сестра. Я ее никогда раньше не видела. Ни разу. – Я не могу молчать. Я хочу, чтобы он это понял. Я должна понять это сама – то, что эта девушка мне не сестра. Она не дочь моей матери. Это невозможно.

– Никогда? – Андерсон поднимает брови. – Ни разу в жизни? Верится с трудом. Думаю, ты и сама догадываешься почему.

– Марго все утро была со мной, – вклинивается Тесс.

Он и ухом не ведет.

– И, думаю, ты понимаешь, почему мисс Миллер я тоже не верю.

– Она говорит правду. – Это Илай, все еще бледный и пришибленный. Он сжимает и разжимает кулаки, словно пытается избавиться от ощущения лежащего на руках тела. – Мы сами привезли сюда Марго. Это не она. – На секунду он встречается со мной взглядом. Я почти слышу, как он спрашивает: «Да ведь?»

– Клянусь. – У меня дрожит голос. – Я только этим утром приехала в Фален. – Мне дико стоять здесь и говорить об этом, когда на земле лежит мой двойник. Но для них ее существование вовсе не так нереально, как для меня. Для них это просто еще одна девушка, которую они видят впервые. Обыкновенная история. В поле уходят две девушки, а возвращается одна.

– Вон оно что, – говорит Андерсон с фальшивым пониманием. – Ты только что приехала и впервые в жизни видишь эту девушку. Предположим, что это правда. Что произошло?

– Тесс и Илай узнали про пожар. – Мне хочется посмотреть на Тесс, чтобы она подтвердила мои слова, но я знаю, что, если отведу взгляд хоть на секунду, Андерсон сочтет это доказательством вины. – Они хотели… Мы хотели посмотреть. Поэтому поехали сюда.

– Выходит, когда вы приехали, пожар уже начался?

– Да. – Я пытаюсь вспомнить, как все было. Тесс или Илай – кто из них получил сообщение? – Кто-то увидел пожар и рассказал нам.

– Потому что это земля Нильсенов. – Андерсон кивает на поля, на подступающий все ближе огонь. – Можешь выдумывать что хочешь, Марго, но вы с ней Нильсены. В нашем городе это кое-что значит.

– И что же? – спрашиваю я, и не только для того, чтобы бросить ему вызов: я должна знать.

Андерсон невесело улыбается.

– Проблемы.

Марево адреналина отступает, и на его место приходит покалывающая, пульсирующая, смазанная боль.

– Я не вру. Мы смотрели на пожар, и я увидела, что в поле кто-то есть. – Земля вдруг уходит из-под ног, жар накатывает волной и отступает снова. Мне нужна вода. Нужно присесть.

Вдох. Глаза на полицейского.

– И я пошла посмотреть.

– Просто взяла и побежала в огонь? – не отступает Андерсон. – И не испугалась?

Тут надо быть осторожнее. Я одна, и они неспроста не допрашивают Илая, который вынес тело с поля. Представь, что перед тобой мама, говорю я себе, и она в ужасном настроении. Что ты ей скажешь?

– Конечно, испугалась. Но я подумала, что кому-то нужна моя помощь.

– Понимаю. – Андерсон кивает, как будто поверил, но ни один мускул в его теле не расслабляется. – И ты побежала на помощь. Что дальше?

– Лиланд и Полк уже едут, – говорит Коннорс. Он кивает третьему полицейскому, который расставляет за спинами Тесс и Илая дорожные конусы. – Мезер их встретит. Поехали? Воды бы ребятам. И врача.

Врач. Я опускаю глаза на опаленные ладони и вдруг чувствую, как печет кожу на лбу, как будто тело только сейчас осознало, что ему больно.

– И что ты сделала потом? – давит Андерсон, наклоняясь вровень со мной. – Коннорс прав, тебе нужно получить первую помощь, но сперва мы должны расставить все точки над «i», Марго. Сейчас.

Не обращай внимания, твержу я себе, не обращай внимания на опаленную кожу и огонь, все еще ревущий в венах. Сперва нужно закончить с этим.

– Я попыталась ее поднять. Но не смогла. А потом пришел Илай. Он ее вынес. Потом приехали вы.

Секунду никто не двигается. Возможно, у меня получилось? Возможно, мы все просто оказались не в том месте и не в то время, и в этом нет нашей вины.

Андерсон вздыхает.

– Все было бы куда проще, если бы ты перестала врать.

– Я не вру, – говорю я. Это все, на что меня хватает. Я слишком устала и ничего не понимаю. Эти люди расспрашивают меня о пожаре, когда главный вопрос лежит на земле с распахнутыми глазами и остановившимся сердцем. Часть меня хочет снова упасть рядом с ней на колени, соприкоснуться с ней лбами, убедиться, что глаза меня не обманывают; другую часть начинает мутить от одной только мысли об этом.

– Ясно, – говорит Андерсон. – Раз так, поехали в участок.

Коннорс слегка ослабляет хватку на моем локте.

– И еще надо позвонить Вере.

– Само собой, – кивает Андерсон, покачиваясь на пятках. – Но это подождет. Сперва мы с Марго побеседуем.

– Послушайте! – Тесс сбрасывает с себя руку Илая и шагает к нам. Труп она обходит по широкой дуге, но в остальном по ней и не скажешь, что она вообще заметила лежащее на дороге тело. В ней нет ни капли того страха, что скрывается за всеми моими поступками. – Вы не можете ее увезти. Мы несовершеннолетние. – Она встает передо мной, слегка цепляя плечом. – К тому же я уже сказала, что Марго все утро была со мной. Не знаю, что вы там себе придумали, но это правда.

Андерсон на секунду прикрывает глаза.

– Прибереги эти сцены для участка.

– Она тоже поедет? – спрашиваю я.

– Естественно. Все трое. – Андерсон кивает Коннорсу, и тот, отвернувшись от нас, что-то говорит в пристегнутую к плечу рацию. – Оттуда сможете позвонить родным.

Родным. Маме. Я об этом даже не думала, а стоило бы. Я должна была беспокоиться об этом с самого начала, потому что они расскажут ей, где я, расскажут, что у меня неприятности, и она будет в бешенстве.

– Спокойно, – говорит мне Тесс, и я с удивлением вижу на ее лице серьезность. Наверное, мне никогда не понять эту девушку с краденой жвачкой и хитрой улыбкой. – Мой отец обо всем позаботится. Я с ним поговорю.

– Поговори, поговори, – улыбается Андерсон, и от веселья в его голосе мне становится не по себе. Он наслаждается этой ситуацией. Этот хаос, кошмар, труп неизвестной девушки – он этим наслаждается.

Меня ведут к ближайшей машине. Наверное, стоит сказать спасибо, что обошлись без наручников. С другой стороны, я ведь ничего не сделала. Я ни в чем не виновата.

Но перед глазами у меня стоит ее пустое лицо. Меня сажают на заднее сиденье, винил липнет к голым ногам, а раскаленный ремень врезается в кожу, но я продолжаю видеть ее лицо. Я вижу, как она смотрит в никуда и одновременно смотрит на меня.

Полицейский участок Фалена располагается в центре города, на углу напротив аптеки. Парковка общая с церковью и мэрией, двухэтажным кирпичным зданием с грязными окнами и табличкой, на которой не хватает половины букв.

Здание участка производит такое же унылое впечатление, но осмотреть его как следует я не успеваю: Андерсон вытаскивает меня из машины и, нигде не задерживаясь, проводит через вестибюль в просторный офис с кучей столов.

Он оставляет меня там, на неудобном пластиковом стуле у своего рабочего места, и скрывается за дверью примыкающей к офису переговорки – бросив напоследок, что в моих интересах сидеть смирно.

В участке холодно: кондиционер работает на полную мощность, и под окном уже скопилась лужа конденсата, пропитавшая ковер. Я обнимаю себя за плечи, с тоской вспоминая оставшуюся в Калхуне одежду. Так холодно мне бывало только зимой, когда нечем было платить за отопление и мы с мамой допоздна засиживались на диване. Мы жались друг к другу, и она невольно грела меня своим телом; это было лучшее проявление заботы, которое я от нее видела. То, что она дарила вынужденно.

Что она сделала, когда поняла, что меня нет? Попыталась ли дозвониться? Поняла ли, что я оставила телефон дома? Может, она вообще меня не ищет? А может, это ровно то, чего она ждала всю мою жизнь? Чтобы я ушла сама и ей не пришлось меня заставлять?

Я не знаю, что хуже. Я уехала, чтобы отделиться от нее и чтобы стать ближе. Порой я пытаюсь представить, как объяснить это другим людям. Да, все именно так, как они думают, и нет, все совершенно иначе, и еще миллион нюансов. Я всегда буду жалеть, что не была частью ее жизни, и всегда буду хотеть жить сама по себе, вот только пока не поняла, как сочетать эти желания.

Сегодняшний день еще больше все усложнит. Полицейские позвонят ей, расскажут, что произошло, и для нее это будет настоящий подарок. Причина держаться от меня как можно дальше. Я знаю то, чего знать не должна. Я видела то, что она не хотела мне показывать. Мою сестру.

Потому что это единственное объяснение. Можно было предположить, что сходство мне привиделось, но ведь остальные тоже его заметили. Андерсон сам это сказал. Я и моя сестра. Девушка, которую я никогда не знала. Никогда не узнаю.

Но все во мне противится этому объяснению. Картинка не складывается. Мама в роддоме с двумя младенцами в руках. Мама выбирает меня. Оставляет меня себе. Нет, это невозможно.

Почему она не отказалась от нас обеих?

И если у нее был выбор, почему выбрала меня?

Может быть, в этом все дело. Она ошиблась, выбрала не того младенца, и эта ошибка отравляла ее существование с самого моего рождения. Сгорбившись, я прячу лицо в ладонях. Я приехала сюда в поисках бабушки, в поисках семьи, и вот что я получила. И поделом.

Дверь открывается. Я выпрямляюсь и вижу, как в офис заходят Тесс и Илай в сопровождении Коннорса, на лице у которого написано горячее желание умереть.

– …Не терпится ему позвонить, – заканчивает Тесс и с торжествующей улыбкой поворачивается к Коннорсу, продолжая пятиться задом, из-за чего едва не врезается в стол. – Потому что вы обязаны сообщить нашим родителям. Мне всего семнадцать.

– Я в курсе, – устало говорит Коннорс.

– Мой отец захочет поговорить с вашим начальником. Они мигом разберутся. Как-никак, если дело затянется, придется отменить благотворительный прием, который мы организуем в поддержку полиции. – Она хлопает ресницами, улыбается мне, и я снова вижу перед собой девушку, которую встретила утром: бойкую на язык дочь маминой подруги. Наверное, такой же могла быть я, если бы выросла в Фалене. Хотя кого я обманываю? Я Нильсен, а значит, была бы той девушкой в поле. Телом в огне.

– О господи, – выдыхает Коннорс и указывает на свой стол рядом со столом Андерсона. – Сядь, пожалуйста, и посиди с закрытым ртом хоть минуту.

Он обходит Илая. Тот стоит с пустым взглядом, не вынимая рук из карманов. Возможно, его тоже мучит воспоминание о трупе.

– Куда же вы? – кричит Тесс вслед Коннорсу, который направляется к переговорке. – Разве вы не должны рассадить нас по разным кабинетам? Чтобы мы не договорились о показаниях?

За его спиной с грохотом захлопывается дверь. Через широкое окно видно, как он швыряет фуражку на стол и говорит что-то Андерсону, а тот закатывает глаза.

– Продолжай в том же духе, и кто-нибудь прикончит тебя в состоянии аффекта, – говорит Илай, тяжело опускаясь в кресло рядом со столом Коннорса.

Тесс довольно улыбается.

– Вот это будет смерть. – Но ее радость тускнеет, едва она поворачивается ко мне. Могу представить, что она увидела. Слой пепла на волосах. Красная, покрытая волдырями кожа. Я пробыла в пожаре слишком много времени.

– Черт. Ты как?

– Нормально. – Я нервно покашливаю. – Спасибо вам, ребята. За то, что заступились.

– Мы просто сказали правду, – говорит Илай. Он смотрит на меня так же, как смотрели полицейские. Настороженно. С подозрением. – Это ведь была правда?

– Конечно, – торопливо говорю я. – Я понимаю, как это выглядит, но…

– Отвали от нее, Илай, – перебивает Тесс. – Она только что чуть не сгорела.

Он хлопает ладонью по столу Коннорса.

– Как и я! Знаю, для тебя это просто байка, Тесс, но я тебя прошу: будь посерьезнее. У нас могут быть неприятности.

– С чего бы?

Я молчу, и Тесс встает между мной и Илаем. Она защищает меня. Не знаю почему, но она меня защищает. Я не собираюсь ей мешать.

– Я верю Марго, – продолжает она. – Она сказала, что приехала одна, значит, так оно и есть.

Илай мотает головой и рывком поднимается на ноги.

– Наивная.

– Я просто охренеть какая добрая.

Такое чувство, что они спорят по этому поводу не первый раз. Они сверлят друг друга взглядом, и я жду, когда напряжение перельется через край и разразится буря, как это бывает у нас с мамой. Но Илай смягчается.

– Да, – говорит он. – И это тоже.

Тесс оглядывается на меня и торжествующе улыбается.

– Он вообще-то бывает нормальным, – говорит она театральным шепотом. – Редко, но бывает. – Илай страдальчески вздыхает, и она снова поворачивается к нему. – Можешь попросить у них аптечку?

– Еще что-нибудь? – спрашивает он холодно.

– Кофе со льдом. Новую тачку. Мир во всем мире.

– Напомни, почему мы друзья?

– На безрыбье и рак – рыба.

– Охренеть какая добрая. – Перед тем как отправиться в переговорку, он с улыбкой показывает Тесс средний палец, и она отвечает тем же.

– Прости за все это, – говорит она и падает в кресло Андерсона. – У нас такое случается.

Кажется, ее ничуть не беспокоит тот факт, что она сидит в полицейском участке в ожидании допроса. Наверное, легко быть смелой, когда тебе принадлежит весь мир. Когда знаешь: что бы ни случилось, неприятности обойдут тебя стороной. Тесс ничего не грозит. И раньше не грозило, а теперь тем более: это не ее, а меня полицейские вели под руки, как преступницу. Меня, копию погибшей девушки.

– Ты правда мне веришь?

– Ты увидела ту девушку и блеванула. Такое сложно подделать. – На секунду Тесс становится серьезной и понижает голос, хотя от полицейских нас отделяет закрытая дверь. – Но ты ведь понимаешь, как это выглядит? Знакомы вы или нет, она наверняка твоя родственница.

Конечно, я это понимаю. На месте Тесс я бы задавалась теми же вопросами. Хотелось бы мне предложить ей объяснение, которое не развалится с полтычка.

Кто-то должен ее знать. У кого-то должно быть объяснение. Она была там, в поле. Не с неба же она свалилась, верно?

– Ты говорила, что живешь недалеко от Веры? – спрашиваю я. – Если ты никогда не видела эту девушку… Как думаешь, могла она все это время прятать ее у себя в доме?

Тесс откидывается на спинку кресла, косится на дверь переговорки, у которой ждет Илай.

– Такое сложно сохранить в тайне. А ведь она примерно нашего возраста. Вот ты смогла бы восемнадцать лет скрывать чье-то существование?

Я бы хотела задать этот вопрос маме, но решаю об этом не говорить.

Она пожимает плечами.

– С другой стороны, у Веры нечасто бывают гости. Я сама никогда у нее не была.

– Серьезно? Ни разу? – В это сложно поверить. Фален – город маленький. В таких с соседями стараются поддерживать добрые отношения.

– Она несколько раз бывала у нас дома, но мы к ней не ходим. – Тесс демонстративно ежится. – Кукуруза-горгона. Жуткая женщина. Скоро сама увидишь.

По телефону мне так не показалось. У меня создалось впечатление, что с бабушкой будет лучше, чем в Калхуне. Я стараюсь не обращать внимания на холодок в животе. Мы поладим. Я в этом уверена.

Я смотрю, как Тесс вертит в руках стопку цветных стикеров со стола Андерсона. Несколько штук прилеплено к ящикам шкафа для бумаг, и фамилия на одном из них напоминает мою. Я наклоняюсь ближе, но прежде чем успеваю что-то разглядеть, Тесс с размаху лепит один из стикеров мне на лоб.

– Идеально, – говорит она. – Интересно, они ей позвонят? Вере. Или твои родители тоже здесь? Обалдеть, вот это я понимаю – сила генетики. Ваши фотки можно печатать в журналах в рубрике «Найди десять отличий». – Она поджимает губы и окидывает меня критическим взглядом. – И это должна быть задача со звездочкой.

– Все. – Я срываю со лба стикер. – Хватит.

Тесс кривится, и я немедленно чувствую стыд. Илай может себе такое позволить, может слегка щелкнуть ее по носу, потому что они давние друзья. А я? Кто я такая?

– Чего тебе? – Коннорс наконец открывает дверь переговорки в дальней части офиса. Илай просит аптечку, не замечая, каким взглядом одаряют меня полицейские. Как бы ни пострадала в огне моя кожа, это меньшая из моих проблем.

– Так что насчет родителей? – спрашивает Тесс.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, о чем она говорит. Кому они будут звонить?

– Они могут позвонить маме, – говорю я. – Но это бесполезно.

Судя по выражению ее лица, то, что для меня очевидно, для нее звучит как бессмыслица.

– Почему?

Если и есть способ доходчиво объяснить наши с мамой отношения, я пока его не нашла.

– У нас все сложно, – говорю я. Конечно, они ей позвонят, но это не имеет значения. Мама не смогла даже рассказать мне о существовании Фалена, и уж тем более она не поедет сюда по просьбе полиции. – К тому же я приехала к бабушке.

Тесс оживляется. Вот что она хотела услышать. Подтверждение ее догадки. Да, я та, кто ты думаешь. Да, я ее внучка.

– Мама ничего мне не рассказывала, – говорю я. Я собираюсь мало-помалу вытянуть историю из Тесс, размотать этот клубок дюйм за дюймом. Но в этом нет необходимости.

– Да нечего тут рассказывать. После засухи Фален окончательно пошел ко дну. На Веру работал весь город. Можешь себе представить, что началось. – Тесс начинает обклеивать стикерами экран древнего монитора Андерсона. – А потом случилась эта заваруха с пожаром. – Она замолкает, склонив голову набок. – Наверное, теперь его надо называть старым пожаром.

– А что произошло во вре…

– А сегодняшний, – она наставляет на меня палец со стикером, – это новый.

– Да, я поняла. А что случилось во время старого пожара? – Если это из-за него все смотрят на меня так, будто мне что-то известно, я должна знать все, что знает Тесс.

Но она только пожимает плечами.

– Как тебе сказать… – Она понижает голос, вероятно, передразнивая родителей: – Мы не обсуждаем эту тему. Но суть в том, что в Фэрхейвене случился пожар, и Вера лишилась дочери.

Лишилась мамы. Выходит, поэтому она уехала из Фалена? Из-за пожара? Вряд ли все так просто. Она скрывала от меня этот город всю мою жизнь – на это должны быть причины посерьезнее. Неспроста вся эта секретность, неспроста моя фамилия для полицейских как красная тряпка.

– И поэтому Андерсон считает, что от Нильсенов одни проблемы?

– В том числе. Но вообще он просто козел. – Она кривит лицо. – Ну и труп этот, наверное, сыграл не последнюю роль.

И правда. Интересно, что думают обо всем этом полицейские. Отчасти представить нетрудно: мы с той девушкой были в поле и устроили пожар. Но ведь есть еще моя бабушка, и ее тень сопровождает каждое слово. Она должна что-то знать. Это должен быть ее секрет. Секрет Фэрхейвена. Я в этом уверена, просто не знаю пока, в чем он заключается.

– В любом случае, – продолжает Тесс, – Вера наверняка скоро приедет и все уладит, а до тех пор у тебя есть я. Андерсон и Коннорс могут говорить что хотят, но я была с тобой утром. Я уже говорила это и скажу снова. Они ничего не могут тебе предъявить, ясно?

Как же она уверена в своей правоте. Для нее не существует настоящих проблем. Но я вспоминаю, с каким лицом Андерсон сажал меня в машину, и я сомневаюсь, что для меня все закончится хорошо. И все-таки я говорю:

– Хорошо.

Она наклоняется ко мне через стол.

– Супер. Дай сюда руку.

– Чего?

Она кивает на экран монитора, заклеенный стикерами.

– Мне нужно чем-то заняться.

Я растерянно протягиваю ей левую руку ладонью вверх. Тесс расплывается в широкой улыбке и, хихикая, переворачивает мою руку тыльной стороной вверх, а потом методично рвет стикер на маленькие полоски и начинает приклеивать по одной на каждый ноготь.

– Я просто гений, – говорит она удовлетворенно, когда все готово. – У меня большое будущее в ногтевом сервисе.

– Я буду твоей моделью, – говорю я, и Тесс хрюкает от смеха. – Возьми меня с собой, когда поедешь в тур.

Кто-то вдруг покашливает. Я испуганно вскидываю голову и машинально прячу руки под себя; обрывки стикера разлетаются по полу. Я совсем забыла, где мы находимся. Забыла, что меня ждет.

Коннорс с ярко-красной аптечкой в руке подзывает меня к переговорке, а Илай, огибая столы, возвращается к нам.

– Заходи, – говорит Коннорс. – Обработаешь волдыри, а заодно и поговорим.

Девять

Поначалу мы просто смотрим друг на друга: Андерсон и Коннорс с одной стороны длинного стола, я – с другой. Открытая аптечка лежит передо мной. Несмотря на разрывающую кожу боль, я к ней не притронулась. Я не имею к этому никакого отношения. Ни к пожару, ни к девушке. Даже эту боль не согласна признавать.

– Сколько тебе лет, Марго? – наконец спрашивает Коннорс. Подается вперед корпусом, руки складывает в замок на столе.

Вроде бы без подвоха. К тому же это напомнит им, что они обязаны придерживаться протокола.

– Семнадцать.

– Паспорт с собой? – спрашивает Андерсон.

Я мотаю головой.

– Оставила дома.

– А дома – это где? – лениво интересуется Коннорс, как будто мы просто общаемся.

– В Калхуне. К юго-востоку отсюда.

Коннорс кивает.

– Знаю это место. Бывал там пару раз.

Ложь. В Калхун никто не ездит.

– Выходит, ты в Фалене недавно? – продолжает он, как будто начальник местного экскурсионного бюро.

Я стараюсь смягчить выражение лица. Нельзя, чтобы он увидел, как я волнуюсь. Он решит, что это чувство вины.

Я увидела кого-то в поле. Я побежала туда. Вот и все. Но для них, очевидно, этого недостаточно. Ведь есть еще пожар и мертвая девушка, которую никто раньше не видел. Девушка с моим лицом. Они считают, что это сделала я. Или мы.

Но она должна быть местной. Она не могла приехать издалека. Она как-то связана с бабушкой, с Фэрхейвеном. Я просто пока не понимаю как.

– Простите, – говорю я, – я просто… Как вы думаете, кто она? Вы наверняка видели ее раньше, или…

Андерсон хмурится и останавливает меня жестом.

– Сейчас вопросы задаем мы. И я спрашиваю, когда ты приехала в Фален.

Его не переубедить. Он будет считать меня виновной, пока я не отвечу на все вопросы и не докажу, что мне нечего скрывать.

– Сегодня утром. Я уже говорила.

– Во сколько?

Я перевожу взгляд с одного полицейского на другого. Коннорс поглядывает на меня настороженно. Как будто перед ним призрак девушки, погибшей в огне. Может быть, так и есть.

– Я… – Я не знаю. Я что, должна была засекать время? Я даже не знаю, когда начался пожар, не знаю, кто эта девушка и как она туда попала, и сейчас меня может подстерегать масса ловушек. Я делаю глубокий вдох. Я могу попытаться ответить на этот вопрос. По крайней мере, мы говорим о понятных мне вещах, а это капля в море по сравнению с теми вещами, которых я не понимаю. – Не очень рано. Часов в одиннадцать.

– И ты приехала одна?

Строго говоря, нет. Мама научила меня, что ложью можно назвать даже мельчайшую деталь.

– Я ехала автостопом из…

– Да или нет? – перебивает Андерсон.

– Да. Я приехала одна.

– Тебя кто-нибудь видел?

Я выглядываю из окна переговорки. Илай сидит за столом Андерсона, Тесс забралась на кресло с ногами и катается по проходу. Им все равно. Что бы ни говорила Тесс про поддержку, их эта ситуация не касается.

– Вот они. – Я киваю на окно. – Они были в сквере, когда я приехала.

Андерсон фыркает.

– Ссылаться на Терезу Миллер? Сомнительное алиби.

– Мне-то откуда знать? – огрызаюсь я. Я могу держаться долго, но, если уж веревка рвется, вся моя деликатность летит в пропасть. – Может, просто спросите о том, что вас интересует на самом деле?

– И что же, по-твоему, нас интересует?

– Я ли устроила пожар. Я ли убила эту девушку. – Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди. – К тому времени, как я доехала до полей, пожар уже начался, а когда я добралась до нее, она была уже мертва. Я не знаю, кто она и что там случилось, но это не имеет ко мне никакого отношения.

Андерсон хлопает ладонью по столу, и я подпрыгиваю.

– Лапшу мне на уши не вешай!

Стиснув зубы, я твердо отвечаю на его взгляд. Если это касается Нильсенов, то это мое дело. Не его. Пусть допытывается сколько угодно, я ничего ему не скажу. Сначала мне нужно найти семью, ради которой я приехала.

Коннорс устало трет переносицу.

– Боже. Яблочко от яблоньки…

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но на всякий случай улыбаюсь и говорю:

– Вот именно.

Андерсон встает из-за стола и заслоняет собой свет, заслоняет окно, и я невольно вжимаюсь в спинку стула, но тут из вестибюля доносится голос – и, хотя он приглушен дверью, он разрезает расстояние между нами, как нож масло.

– Прошу прощения, – произносит голос. – Где?

На лицах полицейских появляется одинаковое выражение: смесь отвращения, усталости и чего-то еще – чего-то незнакомого. Трактовать эту эмоцию можно, только зная человека, который ее вызывает.

– Помяни дьявола… – бурчит Коннорс.

– Твою мать. – Андерсон отходит от стола и проводит ладонью по короткой армейской стрижке. – Слишком рано приехала.

Я выворачиваю шею. Через окно переговорки видно, как Тесс и Илай вскакивают на ноги, а в офис влетает женщина. Высокая, как мама, в голубых джинсах и рубашке в цветочек с закатанными рукавами. Длинные седые волосы, свободно рассыпанные по плечам, морщинистая кожа, покрытая неровным загаром.

– Тереза, – читаю я по ее губам. Тесс кивает и указывает на переговорку. Она явно растерялась, что, похоже, случается с ней нечасто.

Женщина поворачивается. Смотрит на меня через окно и улыбается, улыбается, улыбается так широко, что земля уходит у меня из-под ног.

Я знаю тебя, думаю я. А ты знаешь меня.

Она заходит и приносит с собой запах дыма; на ковре за ее спиной остаются комья земли с сапог и кромки ее джинсов. Я не могу отвести от нее взгляд, и моя рука сама собой тянется к ней, едва она оказывается в переговорке.

– Господа, – говорит она. Голос из трубки. Это она. – Позвольте узнать, какого черта вы делаете с моей внучкой?

Видеть девушку на шоссе – это одно. У нее было мое лицо, но лицо неподвижное, пустое и мертвое. Видеть бабушку – совсем другое.

Мы похожи. Похожи как две капли воды. Это не должно меня удивлять – в конце концов, мы с мамой тоже похожи до степени смешения, – но после сегодняшнего утра это все равно поразительно. Видеть жизнь, видеть, как под ее кожей двигаются мускулы. Мы Нильсены. Аптекарь был прав. «Вы с ними просто одно лицо». Это правда. Вот почему все вокруг знают, кто я такая.

– Бабушка, – говорю я еле слышно. Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает отголосок той улыбки, которую я видела через окно.

Этого мало. Я не знаю, чего еще жду: объятий? Вздоха облегчения? Слез? Ничего этого я не получаю. Но в ней чувствуется определенность, которой я никогда не видела в маме. Она во всем разберется. Я ее совсем не знаю, но в этом даже не сомневаюсь.

Полицейские с другой стороны стола держатся рядом: Коннорс бледный и напряженный, Андерсон красный и надутый.

– Ты не имеешь права сюда вламываться, Вера, – говорит он, просунув пальцы в петли для ремня и растопырив локти.

– А вы не имеете права без причины задерживать мою внучку, – парирует она и только теперь отводит от меня взгляд. Надеюсь, она будет называть меня только так. Ее внучка. Ее. – Она несовершеннолетняя, без сопровождения взрослого. Вам повезло, что я приехала прежде, чем вы окончательно наломали дров.

– Дело серьезное, – говорит Андерсон. – У тебя снова случился пожар…

– Благодарю, об этом мне известно.

– И у нас на руках две девицы, за которых никто не может поручиться.

– Я вижу только одну, – говорит бабушка. – И я готова за нее поручиться.

Я расплываюсь в улыбке, но тут вспоминаю, где мы находимся и почему наша первая встреча выглядит именно так.

– Потому что вторая мертва, – говорит Андерсон. – Она тоже из ваших, тут сомнений нет. Ты правда думаешь, что мы могли ее не узнать?

Я наблюдаю за ней, жду знака, который подтвердил бы его правоту. Что девушка в поле действительно ее родня. Тогда картинка сложится: я с мамой и моя сестра с бабушкой. Но ее лицо ничего не выражает. Ни скрытой вины, ни удивления. Она лишь хмурится и говорит:

– Мне очень жаль, что она умерла. Но я не понимаю, с чего вы взяли, что она имеет ко мне какое-то отношение.

– Мы нашли ее на твоей земле, Вера. Ты прятала ее?

Он забрасывает наживку, но тщетно.

– В наше время бывает всякое, – говорит она бесстрастно. – Молодые девочки сбегают из дома, побираются по стране…

Андерсон фыркает, и на этот раз я разделяю его недоверие. Она врет. Эта девушка наверняка пришла из ее дома, с ее земли.

– Кому, как не тебе, знать про сбежавших из дома девочек, – говорит он. – И про все остальное. Хорошо, что я храню все отцовские записи о старых делах.

Должно быть, он намекает на маму. На маму и первый пожар. Видимо, отец Андерсона работал над этим делом, а теперь ситуация повторяется. Андерсон прав: картинка складывается. Знать бы еще какая.

– Хочешь ворошить прошлое – дело твое. Но твоему отцу пользы это не принесло, и я сомневаюсь, что тебе повезет больше.

– Почему же? – говорит Андерсон. – Что за игру ты ведешь?

– Я не играю в игры. – Она словно разочарована в нем за то, что он посмел такое предположить. – Я бы хотела вам помочь, но, если вы продолжите вести беседу в таком тоне, боюсь, это невозможно.

До чего же спокойно она это говорит. До чего бесстрастно. Мне бы хотелось уметь так же. Взять все, что я видела, и запрятать подальше вместе со всеми вопросами. Но бабушка должна знать, что происходит. Да, она лжет полицейским, но мне-то наверняка расскажет правду, когда мы будем одни. Наверняка.

– Ну что вы, в самом деле. – Коннорс без особого энтузиазма пытается изобразить дружелюбие. Сдается мне, для этого уже поздновато. – Если бы одна из вас рассказала, что произошло, мы бы в два счета замяли это дело. Но твоя внучка не желает нам помогать.

Помогать? Мне не показалось, что от меня ждали помощи. Но беспокоиться не о чем. Бабушку так просто не провести.

– Вам нужен козел отпущения, – говорит она. – Вот только искать его придется в другом месте.

В груди разливается тепло. Кто-то наконец заступается за меня. Кто-то снимает груз с моих плеч и берет его на себя. Неужели так и должно быть?

– В этом нет нужды. – Андерсон начинает кипятиться. – На этом деле большими буквами написана ваша фамилия. Что ты скрываешь, Вера? Чем ты занималась на этот раз?

Я смотрю на бабушку и жду ответа. Андерсон только что озвучил мои вопросы.

– Согласись, Томас, ты слегка перегибаешь палку, – говорит она, и он заливается краской. Она улыбается мне. – Марго планирует у меня погостить. Она только что приехала. Вот и вся история.

По крайней мере пока. До тех пор пока мы не останемся наедине.

– И первый день каникул она решила провести на месте преступления? – фыркает Андерсон. – Неплохое начало.

– О каком преступлении речь? – Бабушка вскидывает брови и, не дожидаясь ответа, продолжает: – На моей ферме случился пожар, и, если только вы не считаете, что это был поджог…

– Это не исключено.

– Милости прошу. Предъявите Марго обвинение. Предъявите моей внучке обвинение в том, что она устроила пожар на земле своей бабушки.

– Мы ее ни в чем не обвиняем, – мрачно говорит Андерсон.

– Рада это слышать, – улыбается бабушка. – Раз так, полагаю, вопрос закрыт. Что касается второй девушки – разумеется, это трагедия. И это все, что можно сказать об этой ситуации наверняка.

Впечатляет. Она сама вежливость, и при этом ее с места не сдвинуть. Я бы поверила ей без сомнений, если бы своими глазами не видела лица той девушки.

– Нет, не все. Мы можем с уверенностью сказать, что она из Нильсенов. – Андерсон вскидывает подбородок, и секунду они с бабушкой просто смотрят друг другу в глаза. – Да, у нас пока мало информации. Но это ненадолго.

Это угроза. Но, похоже, бабушку это ничуть не смущает.

– Буду ждать с нетерпением, – благодушно улыбается она и протягивает мне руку. – Пойдем, Марго.

– Ты не можешь ее увести, – говорит Андерсон. – У нее нет паспорта. У тебя нет доказательств, что ты ее законный представитель. Пока мы не свяжемся с ее семьей…

– Ты только что сам сказал. Она Нильсен. Я – ее семья.

Эти слова – лучшее, что я слышала в своей жизни, и они выжигают из меня все вопросы, заставляют вскочить со стула и подойти к ней. За это я готова пойти куда угодно. Сделать что угодно.

Она смотрит на меня, отводит прядь волос с моего виска, открывая седину. Слегка улыбается.

– Одно лицо.

С ней? С мамой? С девушкой в поле?

Наверное, это должно иметь для меня большее значение. Это должно меня пугать. Если кто и знает что-то про ту девушку, то это она. Но я ничему не позволю нас разлучить.

– Марго идет со мной, – говорит бабушка полицейским, не отнимая руки от моего виска.

Андерсон и Коннорс позволяют мне уйти. Перед лицом стихии, которую представляет собой бабушка, ничего другого им не остается.

Тесс и Илай все еще ждут в офисе. Илай поглядывает на меня из-за спины Тесс с выражением скучающего любопытства. Тесс, напротив, на седьмом небе. Я вспоминаю, как она описывала Фален: захолустье, в котором ничего не происходит. Наконец-то случилось что-то заслуживающее внимания. От этой мысли меня слегка мутит.

Бабушка останавливается перед ними. Ее взгляд без особого интереса скользит по Илаю и останавливается на Тесс.

– Я бы сказала, что рада тебя видеть, Тереза, но только не в нынешних обстоятельствах.

Тесс беспечно пожимает плечами, но по ней заметно, насколько ей не по себе от внимания Веры.

– Будем надеяться, в следующий раз обстоятельства будут повеселее.

– Боже мой, звучит зловеще, – кротко отвечает бабушка. – Пойдем, Марго. И пошустрее, пожалуйста.

Я пытаюсь представить, как это говорит мама, и меня разбирает смех. Может, мы и похожи внешне, но пока это единственное, что объединяет маму с бабушкой.

– Мне пора, – говорю я Тесс. – Но…

Она только отмахивается.

– Скоро увидимся. Мы ведь теперь соседи.

– Да уж, – говорит бабушка, уже шагая к двери. – Повезло так повезло.

До выхода из участка она больше не произносит ни слова. Я спешу за ней по парковке к старому пикапу, а напоследок оглядываюсь за спину и вижу, что Андерсон стоит в дверях и наблюдает за нами.

– Не обращай на него внимания, – говорит бабушка, и я подпрыгиваю от звука ее голоса. Он так похож на мамин. Только немного чем-то неуловимо отличается. – Все они одинаковые. Дай им волю, и они в лепешку расшибутся, только бы мне подгадить. Так продолжается уже много лет.

Мне бы хотелось, чтобы все было так просто. Чтобы все объяснялось несправедливой, ничем не заслуженной неприязнью. Но это не так. Эта девушка мне не привиделась, и она пришла из дома бабушки. Других объяснений у меня нет.

Я сажусь в пикап. Чувствую каждую клеточку тела, чувствую, как ремень впивается в кожу. У меня все болит. Мне больно от волдырей, больно от взглядов полицейских. Больно оттого, что я наконец встретилась с Верой, а она ничуть не похожа на ту мягкую, простодушную и ласковую бабушку, которая мне представлялась.

– Мать не поехала? – коротко спрашивает бабушка, переключаясь на заднюю скорость и открывая окна. Как будто я и правда просто приехала погостить. Не понимаю, как она может притворяться, что все совершенно нормально.

– Нет, – отвечаю я. О маме говорить не хочется. – Она вообще не хотела, чтобы я ехала.

Мы выруливаем с парковки так круто, что я вжимаюсь в дверь и всхлипываю, когда несколько волдырей лопается. Бабушка сворачивает на дорогу, граничащую со сквером, и я успеваю заметить, что подружки Тесс снова загорают у фонтана. Но тут бабушка вдавливает в пол педаль газа, и не успеваю я моргнуть, как мы оказываемся за городом. Как будто и не было никакого допроса в участке.

– Почему? – спрашивает бабушка.

Из-за шума ветра, бьющего в открытые окна, ее почти не слышно, и у меня уходит еще несколько секунд, чтобы вспомнить, о чем она говорит. Стоит ли рассказывать ей, на какие ухищрения пошла мама, чтобы я никогда не узнала о ней – и о той девушке в поле? Я сомневаюсь, что она сильно удивится. По крайней мере, после того, что сегодня увидела.

Я решаю не вдаваться в подробности и пожимаю плечами.

– У нее сложный характер.

Бабушка хохочет – резко, беспардонно.

– Мягко сказано, невеличка.

– Невеличка?

В первую секунду мне кажется, что это завуалированное оскорбление, которого я не должна понять. Но я к ней несправедлива. До сих пор она не сделала ничего, чтобы так о ней думать.

За окном проносятся поля, а мы постепенно приближаемся к пожару. Во рту пересыхает, голова начинает кружиться. Не похоже, чтобы бабушку беспокоила гибель ее земель. Почему ей все равно?

Она косится на меня – одна рука на руле, другая выставлена в окно.

– Прости, – говорит она. – Я называла так твою мать.

Выходит, не оскорбление. Но в груди все равно появляется неприятное чувство. Я не хочу занимать мамино место. Я хочу иметь свое. Быть ее внучкой.

– Она мне не рассказывала.

– Неудивительно. – В голосе горечь, которая мне хорошо знакома. – Она ведь не знает, что ты здесь?

Я смотрю на нее, ожидая увидеть признаки разочарования. Осуждения. Чувства, из-за которого мне придется вернуться в Калхун. Но она интересуется из искреннего любопытства, и только.

– Нет, – твердо отвечаю я. – Я ей не говорила. Просто уехала.

– Мы с тобой ей позвоним из дома.

Дом. Одного этого слова достаточно, чтобы заглушить остальные, но, едва до меня доходит смысл сказанного, я, встрепенувшись, поворачиваюсь к ней, борясь с желанием схватить ее за руку.

– Пожалуйста, не надо, – говорю я. Какой же противный, испуганный у меня голос. – Она скоро сама все поймет. Что с того, что она не знает? Ей это не повредит.

Бабушка качает головой, не отводя глаз от дороги.

– В другое время я бы с тобой согласилась, невеличка, но не в этом случае.

В участке ее это не останавливало. Она скрыла правду от полицейских не моргнув глазом. Но, наверное, мне стоит радоваться, считать это добрым знаком. Наверное, когда мы доберемся до Фэрхейвена, она мне все расскажет.

Удивительно, что я совсем не испытываю неловкости. Даже если не брать в расчет пожар и труп, бабушка должна восприниматься как чужой человек. Но она мне не чужая. Она – это мама, она – это я, она – моя семья, и она никогда не хотела вычеркивать меня из своей жизни. Мама сделала это за нее. Все это время между нами стояла только мама, а теперь ее нет.

Справа уже можно разглядеть пожар. Мы едем той же дорогой, что с Тесс и Илаем, но расстояние, которое на велосипедах отняло двадцать минут, машина покрывает за пять. Поверх уцелевших стеблей кукурузы на подъездной дороге видно пожарную машину, которая пытается оттеснить пламя назад.

Но я смотрю не туда, а вперед, на две патрульные машины, перекрывшие одну полосу дороги. Когда мы уезжали, машина была одна и на месте происшествия оставался дежурить один полицейский. Тогда казалось, что мне все это снится. Что это не могло произойти на самом деле.

Теперь все иначе. Неоновая лента поперек дороги, носилки в ожидании тела. На обочине двое полицейских, а между ними – тело, накрытое белой простыней.

– Не думай об этом, – говорит бабушка, сбрасывая скорость и плавно перестраиваясь в соседний ряд. – Все разрешится само собой.

– Но как? – Почему она так спокойна? – Эта девушка, она…

– Она что? – Вызов в ее голосе застает меня врасплох.

– Ничего, – говорю я. Наши отношения еще слишком хрупки. Не стоит так рисковать.

– Нет уж, говори. – Сейчас она похожа на маму, когда та не желает спускать конфликт на тормозах, когда заставляет меня сказать что-нибудь этакое, чтобы распалиться посильнее. – Что ты хотела сказать, Марго?

Что ж, раз она спрашивает сама…

– Моя сестра. Она ведь моя сестра, правда? Мы с ней похожи, и она была на твоей земле. Ты сказала полицейским, что не понимаешь, о чем речь, я это помню, но теперь мы одни и ты можешь сказать правду. Ты можешь рассказать мне, что скрывала ее существование.

Она бьет по тормозам, и шины взвизгивают. От неожиданности я чуть не вскрикиваю.

– Прошу прощения? – Она поворачивается ко мне. Облако пыли втягивается в открытое окно. Нас нагоняет подотставшая было жара.

– Почему мы остановились? – Сердце стучит как бешеное, во рту пересохло. Я знала, что нельзя так рисковать. Знала и все равно это сделала.

– Я, наверно, ослышалась, – говорит она. Я пока еще не научилась ее читать. Я вижу лишь ожидание в ее лице, вижу темные глаза. Это и мама, и одновременно совершенно другой человек. – Ты намекаешь на то, что я лгу?

– Нет, – быстро говорю я. – Конечно нет…

– Хорошо. – Она смягчается. – Я бы никогда не стала тебе лгать, Марго. Мы ведь семья, а в семье нет места лжи. Я понимаю. Ты провела много времени наедине с полицейскими. Они наверняка успели запудрить тебе мозги.

– Не совсем, – говорю я. – Они рассказали кое-какие вещи, но…

– Например, что с Нильсенами все не слава богу, не так ли? – Она насмешливо закатывает глаза, и почему-то это меня поражает. Временами она неожиданно колючая – настолько, что можно пораниться, – но в то же время мягкая, и меня подкупает эта мягкость.

– Да. Вроде того.

Кажется, ее отпустило. Пикап снова трогается с места, выезжает на шоссе. Вдалеке пылает пожар. Интересно, закончится ли он к утру. Возможно, завтра все это покажется лишь сном.

– А Томаса Андерсона не слушай, – говорит она. Так легко, будто речь о несправедливом штрафе за парковку. – Я знала его, когда он пешком под стол ходил. Он просто зануда. Весь в отца пошел.

«Опасно, опасно», – стучит у меня в висках. И знакомо настолько, что я как будто снова в Калхуне: зажигалка в руке и мама в соседней комнате.

Но я не в Калхуне. Я здесь. Бабушка скрывает правду, но называет меня семьей, и мне нужно решить, что важнее. Если надавить сейчас, я навсегда ее потеряю. Если выждать – получу бабушку. Получу Фэрхейвен. Получу еще один шанс выяснить, что произошло.

– Хорошо, – говорю я. – Прости.

И тогда она протягивает руку. Крепко сжимает мою ладонь. И говорит:

– И ты меня прости. Я не хотела тебя расстраивать.

Она извинилась в ответ. Впервые в жизни передо мной извинился член моей семьи. Это значит: «Я здесь». Значит: «Я буду рядом».

Это не ответы на мои вопросы. Это куда лучше.

Мы едем дальше, мимо почерневших, изломанных, дымящихся стеблей кукурузы. За пожарищем виднеется зарево огня, вьются и плюются брызгами струи воды из пожарных шлангов, а за ними мельтешат красные отблески пожарных машин. Они стоят на одной из подъездных дорог, которые, как паучьи лапы, отходят от шоссе, разделяя поля на сектора.

– Это там начался пожар? – спрашиваю я.

Бабушка кивает.

– Насколько я могу судить. Но с таким ветром сложно сказать наверняка. Когда пожар потушат, станет понятнее.

Не похоже, чтобы ее огорчало происходящее. Разве она не живет за счет этих полей? Мне хочется спросить, но вряд ли ей понравится мой вопрос.

Остаток пожара мы проезжаем в молчании. Я выворачиваю шею и провожаю огонь взглядом, пока он не скрывается вдали. Похоже, бабушка считает, что это был несчастный случай. Но я знаю, что думают на этот счет полицейские. Обо мне, о той девушке и о нашем пожаре.

Десять

Еще немного, и впереди показывается Фэрхейвен. Фотография до сих пор лежит у меня в кармане, название фермы отпечатано в голове бабушкиным почерком. Дом, стоящий в конце длинной грунтовой дороги, отходящей от шоссе, выглядит в точности как на снимке.

– Вот мы и на месте. – Бабушка сворачивает на проезд, и шорох шин почти заглушает ее слова.

Большой трехэтажный дом слегка покосился, словно кто-то врезался в него и забыл выправить. Обшивка, когда-то белая, пожелтела до цвета кислого молока, краска облупилась. На крыше торчит ржавый флюгер, а с фасада пристроено покосившееся крыльцо во всю ширину дома. Я пытаюсь разглядеть, где оно заканчивается, но, похоже, оно просто заворачивает за угол, обвивая дом со всех сторон.

Золотистая кукуруза, потрескивая, покачивается на ветру у самого края дороги. Судя по цвету, она давно засохла, но почему-то создается ощущение, что она продолжает расти.

Я жду, пока бабушка припаркуется, и выглядываю в окно. Тесс говорила, что Вера засевает поля. Но я в этом не уверена. Кукуруза растет, но, судя по запустению и отсутствию какой-либо техники, едва ли это заслуга бабушки.

– Давай-ка не рассиживайся, – говорит она. – Пойдем.

Она уже вышла из машины и заглядывает в открытое окно с водительской стороны. Я открываю дверь, выбираюсь на ватных ногах. День в разгаре, и солнце еще высоко. Не верится, что прошло так мало времени. Такое ощущение, что я покинула Калхун по меньшей мере год назад.

Я обхожу пикап, поднимая клубы пыли. Волосы липнут ко лбу. Я готова упасть на землю и больше не шевелиться; утренние тревоги в одну секунду отступают. Но тень крыльца манит меня – тень и бабушка, которая стоит на ступенях, протягивая ко мне руку.

Когда мне в последний раз протягивали руку? Кто-нибудь с лицом моей матери, с ее фамилией? Я иду за ней как во сне. Ступени скрипят под ногами, весь дом как будто плывет. Я больше не чувствую боли от волдырей. Единственное, что я чувствую, – как бабушка берет меня за руку.

Она распахивает сетчатую дверь, открывает обычную. Ни та, ни другая не заперта. Весь дом стоит передо мной нараспашку.

– Входи, – говорит она, и я вхожу.

Небольшой полутемный холл с деревянными панелями на стенах и тяжелыми шторами. Впереди лестница на второй этаж. Рядом с лестницей арка, ведущая в просторную кухню, окна которой выходят на заднее крыльцо и поля. Сбоку не до конца притворенные огромные створчатые двери, за которыми виднеется часть темной комнаты с большим обеденным столом и стульями.

Фэрхейвен. Дом, где выросла мама.

Снаружи он выглядел настоящим. Но, оказавшись внутри, я почему-то не могу воспринять его целиком. Вот комната, вот стена, вот мелькает за каждым углом мамин силуэт. Ее здесь нет, напоминаю я себе. Здесь только я.

И бабушка. Она ждет меня на пороге кухни.

– Пойдем, невеличка, – зовет она.

Большая кухня купается в желтом свете. За сетчатой дверью, ведущей на заднее крыльцо, разливается золотой океан. А дальше, на горизонте, причудливое скопление деревьев: одни какие-то изломанные, с извилистыми стволами, другие сливаются в сплошную зеленую стену.

Все здесь старое – старше даже, чем в Калхуне, но если в нашей квартире царит разруха, то в Фэрхейвене везде безупречный порядок. Несмотря на солидный возраст, все содержится в чистоте. Маленький стол у стены, в центре стола пустая ваза, под столом стул. Всего один, для бабушки. Ничто не указывает на то, что здесь жил кто-то еще.

Во мне шевелится червячок сомнения. Но ведь я ее видела. Мы все ее видели. Она пришла отсюда – черт, да откуда еще она могла появиться?

Напротив стола ворчит сияющий, будто только начищенный холодильник. Бабушка подходит к нему, аккуратно поправляет висящее на ручке духовки полотенце, открывает холодильник и достает две бутылки воды. От одного их вида у меня пересыхает в горле.

– Пей. – Она протягивает мне одну бутылку и указывает на стул. – До дна. Вид у тебя – краше в гроб кладут, как будто еле на ногах стоишь.

Руки дрожат так, что я чуть не роняю бутылку. Первый глоток – и по венам разливается неон, поджигая каждую клеточку крови, перемещая в какое-то другое место. Вода ледяная. Я никогда не пила ничего вкуснее.

Я опорожняю бутылку наполовину и только потом сажусь на скрипучий стул. Бабушка подходит к мойке, смачивает и отжимает тряпку, а я наблюдаю за ней, примеряю ее к этому дому. Он слишком велик для одного человека, но, похоже, она действительно живет одна. Один стул у стола. Одна чашка и одна тарелка за стеклом кухонного шкафчика рядом с холодильником.

– Ты одна? – спрашиваю я. Я имею в виду сразу много вещей. Та девушка. Дедушка, тети, дяди. Кто-нибудь.

– Да, – кивает она. – Уже довольно давно.

Как давно? С утра?

– А теперь у тебя есть я, – говорю я вместо этого. Наверное, надо поумерить энтузиазм. Не стоит показывать ей, как сильно я хочу быть желанной. Но я ничего не могу с собой поделать, инстинктивно цепляясь за любую возможность.

– Теперь есть ты, – повторяет она.

Она подходит ко мне, обводит пальцами мой подбородок, прежде чем я успеваю отпрянуть, и начинает промокать мне лоб влажной тряпкой. От копоти на ней остаются черные пятна. Бабушка трет слишком сильно, почти до боли, но я стараюсь не двигаться. Только смотрю, как она оглядывает меня своими строгими темными глазами.

– Ну вот, – говорит она, чуть отстраняясь, – так-то лучше. Хотя смотреть на тебя все еще больно. – Она бросает тряпку в мойку и вытирает пальцы о джинсы. – Давай-ка мы тебя покормим.

От облегчения у меня темнеет в глазах. Не считая чипсов из «Омни», я не ела почти сутки, и тело работает с перебоями.

– Да, пожалуйста.

– А потом я позвоню твоей матери.

Ох. А я-то надеялась, что этого удастся избежать. Я опускаю глаза на свои рваные кеды.

– Я… ну…

– Поживей, Маргарет.

Услышав свое полное имя, я вздрагиваю. Даже мама никогда меня так не называет.

– Она не ответит, – говорю я. – И не приедет.

Бабушка перебрасывает волосы на одно плечо.

– Нильсены – порода упрямая, – говорит она почти с гордостью. – Но у твоей матери ко мне нет никаких обид.

Она разворачивается и направляется к выходу.

– Подожди здесь, – говорит она. – Я подготовлю тебе комнату и найду сменную одежду.

Она скрывается за углом, и с лестницы доносится приглушенный звук ее шагов. Я остаюсь одна. Одна в Фэрхейвене.

Я медленно озираюсь, силясь отыскать хоть какие-то признаки присутствия мамы. Ни школьных фотографий в рамках, ни старых открыток. Ничего. Теперь, познакомившись с бабушкой, я этому не удивляюсь. Если у нас в роду – от этого словосочетания, «наш род», по коже бегут мурашки – и была когда-то сентиментальность, то ее давно искоренили.

Она была здесь. Та девушка. Сидела за этим столом, жила в этом доме. Где же все доказательства? Сгорели вместе с ней?

Но зачем это скрывать? Какой смысл утаивать от меня правду? Я всего лишь хочу, чтобы у меня был родной человек. Человек, которого я берегла бы пуще жизни.

Я допиваю воду и подхожу к мойке, чтобы заново наполнить бутылку. Кран подтекает, и вода влажно шлепает по металлу, и, когда я подхожу ближе, у меня сводит живот. Из слива поднимается странный запах – сладковатый, с горчинкой. Когда бабушка открывала холодильник, я успела увидеть, что он забит бутылками. Возможно, из-под крана пить не стоит.

И все-таки я подставляю палец под капающий кран. Следующая капля плюхается мне на кожу, и я аккуратно подношу палец к окну. Поначалу кажется, что все нормально. Но чем дольше я вглядываюсь в каплю воды, тем отчетливее понимаю, что она розовая. Розовинка едва уловимая – если не присматриваться, и не заметишь, – но она есть, а когда я растираю каплю между большим и указательным пальцем, то чувствую крупинки песка.

Я вытираю руку о полотенце, висящее на ручке духовки. Бабушки не слыхать. За окном, как столбы пепла, высятся почерневшие стволы деревьев с обломанными ветвями. Должно быть, это там случился предыдущий пожар, о котором говорила Тесс. Пожар, от которого бежала мама.

Когда бабушка вернется, я у нее спрошу.

Я выхожу в холл, откуда можно попасть в остальные части дома, и растерянно озираюсь: слишком много углов, слишком много закрытых дверей. Я выбираю двустворчатые двери, ведущие в столовую.

Пол в столовой застелен чистым ковром с мягким густым ворсом. Поморщившись, я оглядываю свою пыльную, закопченную одежду, но все-таки вхожу. Длинный стол, по четыре стула с каждой стороны, еще два с торцов. Спинка каждого стула украшена тонкой полированной резьбой. Когда-то в этом доме водились деньги.

Стол выполнен в одном стиле со стульями, но покрыт слоем пыли, который кое-где прерывается пятнами и цепочками маленьких следов – должно быть, мышиных. Я подхожу ближе, провожу ладонью по поверхности стола, стирая пыль. Какая-то странная фактура. Я наклоняюсь ниже и прищуриваюсь, чтобы лучше разглядеть.

Длинные тонкие царапины. У самого края, где стою я. Глубокие шрамы в древесине, истончающиеся на краях.

– Марго.

Я подпрыгиваю. Оборачиваюсь и вижу, что бабушка стоит в дверях и наблюдает за мной. По лицу не похоже, что она сердится. Но, возможно, это значит лишь, что худшее еще впереди.

– Прости, – быстро говорю я и отхожу от стола. Я собираюсь вернуться на кухню, но тут кое-что привлекает мое внимание. Вся стена у меня за спиной увешана фотографиями под пыльными, тускло поблескивающими стеклами. Кажется, что лица на снимках принадлежат моим знакомым. Они не настолько похожи между собой, как мы с мамой и бабушкой, но с дюжины фотографий на меня смотрят наши глаза.

– Это… – начинаю я. Бабушка кивает.

– Это мы, – говорит она.

К горлу подступает комок, грудь болезненно сдавливает. Мы. Все эти люди. Семья с историей. А мама взяла и вырезала их из нашей жизни. Она захлопнула эту дверь, и мы остались одни. Что произошло с ней в этом доме? Какая катастрофа могла заставить ее бросить семью?

Я всматриваюсь в фотографии. Кажется, они расположены в хронологическом порядке: чем ближе к двери, тем более старыми и выцветшими выглядят снимки. И чем дальше, тем больше на них людей: они стоят на крыльце и смотрят в камеру, и почти никто из них не улыбается.

– Тут есть вы с дедушкой? – спрашиваю я. Наверное, Нильсен – его фамилия, и мне бы хотелось увидеть его, увидеть, какой была наша семья прежде, чем бабушка стала ее частью. Но она качает головой и указывает на дальний край стены.

Нахмурившись, я смотрю на последнюю фотографию: мужчина и женщина в черном и белом, а между ними девочка с двумя косичками и плюшевой игрушкой в руке. Ее лицо я узнаю мгновенно. Это бабушка и ее родители.

– Нильсен – это твоя девичья фамилия? – спрашиваю я и понимаю, что ничуть не удивлена. Разумеется, это ее фамилия. Я не могу даже представить, чтобы она приехала сюда с мужем, вышла из его машины и взглянула на Фэрхейвен как гостья, а не как полноправная хозяйка.

Бабушка пренебрежительно фыркает.

– Не хватало еще отказываться от своей фамилии ради абы кого.

Я возвращаюсь к фотографиям. Похоже, они снимали каждое поколение, так что среди них должна быть и мамина. Но ее нет. Целый ряд смещен по отношению к середине, как будто в нем чего-то не хватает, на стене рядом с последней фотографией выделяется прямоугольник обоев, а чуть выше видно дырку от гвоздя.

Она была там. А теперь ее нет.

– Она забрала ее с собой, когда уехала, – говорит бабушка. – Может, она тебе показывала?

У меня вырывается смешок.

– Нет, конечно. – Даже не знаю, как объяснить ей, что все это – куда больше, чем я могла бы вытянуть из матери за всю свою жизнь.

– А что она рассказывала? Про нас?

Она задает этот вопрос как будто неуверенно, но отвечаю я не колеблясь ни секунды.

– Ничего. – Бабушка поднимает брови, как будто я преувеличиваю. – Нет, серьезно. Я нашла твой номер по чистой случайности. Все, что я знаю, я узнала уже здесь. От тебя. От…

Я осекаюсь. Бабушка открестилась от всего сказанного полицейскими. Вряд ли ей понравятся сплетни, которые я услышала от Тесс. Но, должно быть, лицо меня выдает, потому что она говорит:

– Ты разговаривала с Терезой.

– Возможно.

– Эта девчонка жить не может без сплетен. – Она указывает на двойные двери, приглашая меня вернуться на кухню. – Стоило твоей матери уехать из дома, и пошло-поехало. Этот город просто кишит досужими кумушками. Так еще говорят? Кумушки?

– Нет, – говорю я с улыбкой, и она улыбается в ответ.

– Когда-нибудь ты тоже останешься совсем одна, – говорит она и мягко чиркает костяшками пальцев по моей щеке – наверное, это такое выражение приязни. – Она забеременела в восемнадцать. Отца нет, сама совсем еще девчонка. Ну это ты и так знаешь.

Фокус в том, что я не знаю. То есть я знала, сколько лет ей было, когда я родилась, но лишь потому, что подсчитала сама. Про отца я никогда даже не задумывалась. Никакой отец не мог объяснить огромное пустое пространство, которое она сохраняла между нами. Годы до моего рождения принадлежат только ей одной. И она хранит их в тайне, надежно запрятав по коробкам в подсобке ломбарда.

– Почему она вообще уехала? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся на кухню. – Я понимаю, что о ней сплетничали, но…

– Чтобы уехать из Фалена, много причин не нужно. Сплетни да тот случай с пожаром. – Она кивает на сетчатую дверь, за которой виднеются деревья. – Той осенью сгорела абрикосовая роща. Для твоей матери это стало серьезным ударом.

– Почему?

Бабушка отвечает не сразу. Она вздыхает, и впервые с нашего знакомства я слышу, что она тоже когда-то была матерью.

– Она многое пережила, – говорит она. – У любой из нас есть предел.

Я знаю, думаю я. Поверь мне. Я знаю.

Бабушка снова усаживает меня за стол и разогревает блюдо с половиной запеканки. От запаха еды у меня урчит в животе, но он слишком тяжелый, слишком густой, и, когда бабушка ставит передо мной тарелку с пузырящейся сырной корочкой, от которой поднимаются клубы пара, ласкающие мою саднящую кожу, к горлу подкатывает тошнота.

Стоило прихватить аптечку из участка с собой. Хотя я даже не знаю, что из нее могло бы мне пригодиться. Руки и ноги почти перестали гореть, но я все еще чувствую себя так, будто натянутая кожа может лопнуть от резкого движения, и тогда я вся вытеку наружу. Бабушка ставит на стол еще одну бутылку воды, и, когда она отворачивается, натирая и без того чистую столешницу, я прикладываю бутылку ко лбу, чтобы хоть немного притушить кипящий в венах жар.

До вечера еще далеко, но я вовсю клюю носом. В последний раз я ночевала в Калхуне и не спала нормально больше суток, и всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу лежащую среди кукурузы девушку, ждущую от меня спасения.

Жаль, что мы не остановились по пути сюда. Я бы откинула простыню, скрывающую тело, и сказала бабушке: «Смотри. Скажи мне, кто она». Посмотрела бы я, как бы она сохранила свою невозмутимость. У меня бы появилось доказательство – доказательство, которое я надеялась найти здесь, но во всем доме нет ни намека на то, что здесь жил кто-то еще, и картинка не складывается. Сестра-близняшка, пустой дом.

Я отодвигаю тарелку, вдыхаю медленно и глубоко. Если меня снова вырвет, пусть хотя бы не на глазах у бабушки.

– Все? – спрашивает она. Я киваю. – Я бы предпочла, чтобы ты доела, – говорит она, но забирает мою тарелку и начинает соскребать запеканку на блюдо. – Сегодня, так и быть, сделаю исключение.

Я встаю из-за стола. Ноги ватные. Хочется одного: раствориться в призрачных коридорах этого дома. Найти место, где никогда не бывала мама, и сидеть там сотню лет, пока все не закончится, пока от моей жизни не останутся лишь полустертые воспоминания. Тогда я буду в безопасности. Я буду принадлежать только себе, а значит, буду в полной безопасности.

Если бы все было так просто. Отыскать место, где не бывала мама? Мечтай.

Бабушка оборачивается на меня и хмурится.

– Подожди меня на лестнице, – говорит она неожиданно мягко. Должно быть, я выгляжу хуже, чем думала. – Я позвоню твоей матери.

Не надо, хочется сказать мне, но ее не переубедить. Этого не избежать. Но мне не обязательно смотреть. Не дожидаясь, когда она поднимет трубку городского телефона, я выхожу в холл и мешком оседаю на ступени. Голые ляжки щекочет красная ковровая дорожка с вытертым ворсом. Одного осознания, что этот дом хранит свидетельства времени, что до меня здесь бывали другие Нильсены, оказывается достаточно, чтобы тошнота улеглась и комната перестала пьяно качаться.

Тишина на кухне затягивается; до меня доносятся приглушенное ругательство и звук шагов. Бабушка ходит по кухне. Проходит еще минута. Тишина. Сколько раз она успела набрать ее номер?

И вдруг:

– Наконец-то. Чудовищно грубо, Джозефина.

Мама ей этого не спустит. Точнее, не спустила бы, если бы эти слова произнесла я.

– Это все, конечно, замечательно, – продолжает бабушка после недолгой паузы, – но мне нужно знать, как много ты рассказала ей про…

Она замолкает. Маминого ответа мне не слышно – Вера стоит слишком далеко, – но, раз ей удалось перебить бабушку, это должно быть что-то весомое.

Рассказала мне про что? Про девушку? Про то, что у меня есть сестра?

– Ничего? – переспрашивает бабушка недоверчиво. – Хорошо. Так даже лучше. – И продолжает после короткой паузы, понизив голос: – Умница, Джо.

Должно быть, в этот момент мама бросает трубку, потому что я слышу, как бабушка бормочет что-то себе под нос и с щелчком кладет трубку на место, а в следующую секунду она появляется на пороге кухни в пылающем ореоле солнечных лучей, бьющих из-за сетчатой двери у нее за спиной.

– Джо в своем репертуаре, – говорит она.

Я сдерживаю смешок. Наверное, можно сказать и так.

– Но ты не переживай, – продолжает она. – Теперь у тебя есть семья.

Семья. Все это время меня ждала семья, настоящая семья, а мама пыталась всего этого меня лишить. Пыталась заставить меня выбирать между ней и остальной родней. Должно быть, из-за дочери, от которой она отказалась. Та девушка здесь, я – в Калхуне, и она была готова на все, лишь бы не позволить нам встретиться. Но почему?

– Не переживай, – повторяет бабушка. Она подходит ко мне, протягивает руку. Ее ладонь поразительно теплая на ощупь. Она настоящая, твержу я себе, когда она поднимает меня на ноги. – Пойдем, я покажу тебе комнату. А остальное подождет до завтра.

Одиннадцать

Я поднимаюсь за ней на второй этаж. От лестницы в обе стороны расходится коридор, посередине окно с широким подоконником, выходящее на дальние поля. Бабушка сворачивает в левый коридор и проводит меня мимо нескольких запертых дверей, пока не останавливается перед слегка приоткрытой. Синие стены с белым фризом, кровать с элегантным резным изголовьем, застеленная белым покрывалом. В комнате чисто, но, судя по остаткам пыли на прикроватной тумбочке, порядок наводили второпях.

– Как уютно, – говорю я и добавляю, чувствуя себя глупо: – Правда. Спасибо. А чья это была комната? – На самом деле я хочу спросить совсем другое, и, судя по тени, пробежавшей по бабушкиному лицу, она это прекрасно понимает.

– Ничья. – Она подходит к кровати и откидывает покрывало. – В ней почти никто не жил. Комод вон там, – продолжает она, прежде чем я успеваю задать вопрос, и кивает в угол. Рядом с комодом я вижу просевшую на петлях дверь. – А там ванная.

Пока бабушка возится с постельным бельем, я осматриваюсь. Подхожу к ванной, осторожно отодвигаю щеколду и, не закрывая за собой дверь, заглядываю внутрь. Черный кафель на полу, у левой стены – ванна на львиных лапах. Черный фарфор, латунные краны. Окон в ванной нет, а свет выключен, но я ловлю свое отражение в зеркале, висящем справа над раковиной. Вся дальняя стена занята встроенными шкафами, ящиками и стеллажами – тот, кто проектировал систему хранения, явно рассчитывал на семью, которая при всем желании не вместится в обветшалую калхунскую квартиру.

– Тут вода хорошая, – кричит бабушка из комнаты. – Мы берем воду из двух разных колодцев. Я положила в комод пижаму и еще кое-какую одежду. На первое время хватит, а там что-нибудь тебе купим.

Я возвращаюсь в комнату, открываю верхний ящик комода и достаю кремовую шелковую пижаму. Шорты и рубашка с кружевным воротничком. Бабушка проходит в ванную и принимается раскладывать по ящикам свежие полотенца, не сознавая, чтό только что сделала. К изнанке ворота пришит ярлычок, на котором вылинявшими, расплывшимися чернилами написано имя.

Джозефина Нильсен. Пижама принадлежала маме.

– Прости, – сдавленно говорю я, – я знаю, что еще рано, но я уже готова идти спать. И еще хочу помыть голову.

Пауза.

– Конечно, – наконец отвечает бабушка. – Раз так, увидимся утром.

Она протискивается мимо меня, скользнув ладонью по моей спине, и выходит. Я слушаю, как удаляется звук ее шагов, как скрипят под ее ногами ступени лестницы. Снаружи, за узким окном, все еще дымно. Я сажусь на кровать, чувствую, как подо мной проседают пружины матраса.

Не думаю, что это была ее комната. По крайней мере, не та, в которой она росла. Но это ее одежда и ее дом, и мне отчаянно хочется, чтобы она тоже была здесь. Она должна быть здесь, должна рассказывать мне истории из детства, делить со мной Фэрхейвен. Должна показывать мне укромные уголки, где нацарапано ее имя, делиться секретами, которые они с Фэрхейвеном хранили от бабушки. Но я одна. Я всегда была одна, даже когда мама находилась со мной в одной квартире, но сейчас пустота рядом ощущается острее, чем когда-либо.

Я вынимаю из кармана мамину фотографию из Библии – ту, от которой так щемит сердце, – и просовываю ее в ящик тумбочки, а потом захожу в ванную и скидываю с себя футболку и шорты. Кеды бросаю в раковину, чтобы не разносить по дому землю и копоть.

Душа нет, и я набираю ванну. Вода как вода: ни розовинки, ни песка, ни прочей взвеси. Когда ванна наполняется, я забираюсь внутрь, оставив на полу пыльную, закопченную одежду.

Кожу обжигает теплом, но я наконец-то снова могу дышать. Я вспоминаю пожар. Серую пелену дыма, иссушенную землю, ощущение тупика. Но я выбралась, а та девушка – нет. Я ей обязана. Я не смогла ее спасти, так что должна по крайней мере понять, что она чувствовала, когда умирала.

Я набираю в легкие побольше воздуха и с головой ухожу под воду. Глаза закрыты, ладони стиснуты в кулаки, под спиной гладкий фарфор. Вода щиплет открытые ссадины на лбу, колышет волосы. Терпи, говорю я себе. Даже когда воздуха перестает хватать и в груди разливается боль.

Она не могла дышать. Не могла выбраться. Она ползла и ползла, пока не умерла; она умерла посреди поля, а я не сумела ее спасти, и я не знаю, кто она, но мы с ней одной крови.

Я выныриваю из воды, хватая воздух как рыба. Довольно. Это уже случилось, и, как бы мне ни хотелось, прошлого не изменить.

Вода почернела от земли. Я чувствую ее под ногтями, ощущаю ее привкус на языке. Ощупью нахожу шампунь, быстро мою голову и выбираюсь из ванны. Тру себя полотенцем до крови, обдирая кожу как бумагу.

Мамина пижама мне почти впору, самую малость великовата. Интересно, сколько ей было, когда она носила ее. Может быть, тогда она уже знала, что у нее буду я.

Я возвращаюсь в комнату, избегая смотреть в зеркало. Не хочу увидеть в отражении маму или ту девушку. Сейчас мне нужно поспать.

Но проходит несколько часов, а сон не идет. За окном чернильная темнота, высоко в небе стоит луна. Я лежу на спине, распластавшись поверх покрывала, вся потная, несмотря на открытое окно. Слышно дуновение ветра, но до моей кожи он не дотягивается. Пожарные машины давно уехали. То ли потушили огонь, то ли просто сдались.

Но я все еще слышу сирену. Слабое, как эхо, тоненькое, едва различимое завывание.

Я сажусь в постели. Это не сирена. Это человек, я готова в этом поклясться. На секунду перед глазами снова встает огонь, и я вижу лежащую рядом со мной девушку – но я моргаю, и наваждение пропадает. Мне послышалось. Это не может быть она.

И все-таки я спускаю босые ноги на прохладный пол и встаю. Выглядываю за дверь – в коридоре непроглядная темень, и только у лестницы в окно пробивается свет луны. Дверь, ведущая в коридор напротив, где должна быть комната бабушки, закрыта.

Я на цыпочках подхожу к лестнице. Плач не смолкает. Это действительно плач. Как будто воет животное. Или девушка, оказавшаяся в поле одна.

Окно выходит на дальнюю часть фермы, которую видно из кухни. Кажется, звук идет с той стороны. Я озираюсь, чтобы убедиться, что бабушка все еще у себя, и, прильнув к окну, выглядываю наружу.

В ночи кукуруза кажется почти синей; легкий ветерок ворошит верхушки стеблей, создавая причудливую рябь. Вдали, где-то в миле от дома, можно различить абрикосовую рощу, которую я видела днем. Вот и все. Ничего необычного – только нежные касания ветра и манящий свет луны.

Я выжидаю. Считаю рваные, жалостливые стоны, которые просачиваются в дом, как дым от пожара. Он не развеялся до сих пор, и лунный свет временами выхватывает из темноты его густые клочья, висящие в воздухе, как морозное дыхание.

Плач вдруг стихает. Я отшатываюсь от окна. Сердце колотится об ребра, дыхание становится частым. Что бы ни издавало эти звуки, оно только что испустило дух.

– Бабушка? – шепчу я в пустоту. – Бабушка, ты спишь? Ты это слышала?

Должно быть, она меня не слышит. Ответа нет. Темнота расползается, заполняя оставленные в тишине пустоты, пока я окончательно не убеждаю себя, что мне почудилось.

Я возвращаюсь в комнату. Сажусь на край постели и тщетно жду, когда меня перестанет потряхивать.

Шансы невелики, но чем черт не шутит. Я открываю ящик тумбочки и ищу зажигалку. Спички, свечку. Что-нибудь. Мне нужны спокойствие калхуновской квартиры, тихий гул вентилятора, открытое окно и ровное пламя, в котором я растворяюсь без остатка.

Мне везет: я нахожу замызганную зажигалку и тонкую свечку из тех, что держат во время службы. Зажигаю ее трясущимися руками, и оранжевый огонек пускается плясать по стенам, отбрасывая причудливые тени.

Я наконец могу дышать полной грудью. Теперь это место чуть больше похоже на дом.

Двенадцать

Могу поклясться, в Фэрхейвене утро наступает раньше. Оно вваливается в мансардное окно на крыше, забирается на кровать и разлепляет мне глаза. Все тело ломит от глубочайшей усталости, которая, наверно, не уйдет уже никогда, и мне снился плач, который я слышала ночью, снился момент, когда он оборвался. На тумбочке стоит свечка, покрытая свежими подтеками воска.

Я ничего не выдумала. Ни девушку, ни мамино прошлое, ни то, что значит быть Нильсен. Бабушка сказала, что в семье нет места лжи. Но ведь она так и не ответила ни на один из моих вопросов. Возможно, я и здесь сама по себе. Так же, как и всегда.

Простое объяснение самое верное. Разумеется, у мамы были свои секреты. И разумеется, она избегала Фалена, потому что оставила здесь дочь. А бабушка участвовала в этом по просьбе мамы. Звучит логично, но меня все равно гложет сомнение. Я хорошо знаю маму и знаю, что если бы ей пришлось покинуть Фален из-за дочерей, то она бы оставила нас обеих. Нет, здесь что-то случилось.

Я только проснулась, а мне уже жарко, и я один за другим выдвигаю ящики комода. Не то чтобы мне хотелось донашивать мамины вещи, но все лучше грязной одежды.

В верхнем ящике обнаруживается маленькое платье с длинными рукавами, кружевным подолом и маминым именем на высоком воротничке. Я разворачиваю его, чтобы рассмотреть получше, и у меня сдавливает грудь. Я знаю это платье. Точно такое же платье я видела на девушке в поле. Девушка с маминым лицом, в маминой одежде. Держу пари, когда она умирала, к ее шее прижималось мамино имя.

Она пришла отсюда. Сомнений нет. Я легко могу представить, как она спала в этой постели. Совсем как я.

Я убираю платье в комод. Бабушка сказала, что эта комната ничья, но дом раскрыл мне правду. Возможно, остальная его часть расскажет что-нибудь еще.

Я выхожу к лестнице и уже собираюсь открыть дверь, ведущую в правый коридор, но тут замечаю в окне полицейскую машину, которая отъезжает от дома. Они были здесь. Они разговаривали с бабушкой. Пытались вытянуть из нее ответы так же, как хочу вытянуть я. Могу поспорить, они уехали несолоно хлебавши, но со мной этот фокус не пройдет. Теперь у меня есть доказательства – настоящие, физические доказательства, от которых ей не отмахнуться.

Фэрхейвен живет своей жизнью: скрипит половицами, шелестит отходящими от стен обоями. Я спускаюсь на первый этаж и направляюсь в кухню, по пути притормозив у входной двери. В углу на грязном полотенце стоит пара резиновых сапог и валяется потрепанная перчатка. Не припомню, чтобы они были здесь вчера, но, раз уж на то пошло, я вообще мало что помню со вчерашнего дня, кроме своего собственного лица в огне и жара пламени.

Бабушки на кухне нет. Но она была здесь совсем недавно: стул выдвинут, на столе кружка с еще теплым кофе. Я открываю сетчатую дверь и выхожу на заднее крыльцо. Деревянный настил не успел нагреться, солнце только-только пробирается под крышу. С минуту я просто стою, вдыхая пряный летний воздух, приправленный капелькой дыма. Ночью прошел дождь, который оставил после себя утреннюю свежесть, чистое небо и влажно поблескивающую зелень. Может быть, он потушил остатки пожара, прибил к земле облако пепла.

Дом стоит на возвышенности, но даже отсюда кажется, что кукуруза растет слишком высоко, слишком близко. За полями видно еще один дом, которого я не заметила вчера. Он стоит чуть в стороне, на высоком пригорке, и, хотя с такого расстояния деталей не различить, кажется, что его построили по образу и подобию Фэрхейвена. Крыльцо той же формы и та же белая обшивка, пусть и поновее на вид.

Должно быть, это дом Миллеров. Тесс говорила, что мы соседи, а других домов я не вижу. Интересно, что было с ней и Илаем в участке после того, как я уехала. Не думаю, что их допрашивали так же, как меня. Тесс могла уйти оттуда в любой момент. Но она осталась.

Прищурившись, я вглядываюсь в окна Миллеров – маленькие квадратики солнца. Может быть, она сейчас видит меня. Я едва сдерживаюсь, чтобы не помахать – на всякий случай.

– А, ты проснулась. Хорошо.

Я оборачиваюсь. Бабушка стоит на пороге, одетая почти так же, как вчера; в одной руке она держит ведро, в другой – рабочие ботинки.

– Одевайся, – говорит она. – У нас полно дел.

Ни слова о только что уехавших полицейских и о пожаре. Ни слова о девушке. И естественно, ни слова о маме.

– Ну? – говорит она, когда я не двигаюсь с места. Я спустилась к ней с сотней вопросов, рвущихся с языка, но теперь не могу произнести ни слова, пока она стоит прямо передо мной и смотрит мне в глаза. – Напомнить тебе, где лестница, невеличка?

И прозвище делает свое дело. Я не моя мать. Я не позволю себе жить с ложью внутри. Я вырежу ее, чего бы мне это ни стоило.

– Зачем приезжала полиция? – спрашиваю я. – Они что-то узнали? О той девушке?

– Не забивай себе голову, – отмахивается бабушка. – Просто Томас Андерсон занимается своим любимым делом – портит всем настроение.

Ладно, ладно. Попробую по-другому. Тонко, не спеша. Как привыкла.

– Ты можешь мне все рассказать, – говорю я будто любящий родитель – несмышленому ребенку. И пусть я в материнской пижаме и с босыми ногами. Сейчас я сама зрелость. – Я видела ту девушку. Я знаю, кто она. Тебе больше нет нужды выгораживать маму.

Она непонимающе смотрит на меня, склонив голову набок. Конечно, я не думала, что она вот так просто расколется, но все-таки ожидала большего.

– Выгораживать? Ты это про что?

Не рассказывай мне сказки. Я про твой дом, бабушка. Про твою землю. Твое лицо. Твою внучку.

– Я все понимаю, – говорю я, хотя ни черта не понимаю. – Мама была очень молода, она не могла справиться с нами обеими. Мне можно сказать правду. Я уже все знаю.

Ее лицо не меняется, только лоб рассекает глубокая складка.

– Я уже сказала тебе правду, – говорит она. – Марго, ты хорошо себя чувствуешь?

– Я в порядке, – говорю я. Выходит резче, чем мне хотелось. – Только немного запуталась. Ты сказала, что в семье нет места лжи. Разве мы не семья? Разве она не была частью нашей семьи?

– Кто «она»?

– Та девушка! – Я почти кричу. Не думала, что мне придется проходить через это снова. Что с ней будет так же, как с мамой, когда реальность торчит у нас перед носом, а мне приходится из шкуры вон лезть, чтобы доказать, что я ее не выдумала. – Я ее видела. И Тесс тоже. И полиция. Ты не можешь делать вид, что она не наша.

– Я и не пытаюсь.

– Нет, пытаешься. – Я должна произнести это вслух. Посмотрим, что она ответит на это. – Я видела одежду в комоде. Видела платье точь-в-точь как на той девушке в поле.

Бабушка растерянно хмурится.

– При желании в местном секонд-хенде можно найти дюжину точно таких же. К чему ты клонишь, Марго?

– К тому, что я не единственная, кто здесь жил.

Кого ты держала взаперти, хочется сказать мне. Кого ты прятала от мира. Но ей это не понравится.

– Само собой, – говорит бабушка. – Твоя мать выросла в Фэрхейвене.

– Ты ведь знаешь, что я не о том. Та девушка пришла отсюда. На ней было мамино платье.

– Но как ты можешь быть в этом уверена? – спрашивает она с неподдельным интересом. – Ты видела на ее платье имя матери?

Даже будь у меня время как следует разглядеть платье, оно слишком сильно обгорело, чтобы различить крошечный ярлычок.

Я медлю с ответом.

– Нет, но…

– В таком случае, боюсь, ты устраиваешь сцену на пустом месте.

– Я не устраиваю сцену!

– Ой ли? – Она хмурится, поджимает губы. – Знаешь, Марго, поначалу ты произвела на меня впечатление зрелого человека.

На меня накатывает прилив паники, хорошо знакомый по ссорам с мамой. Она вынуждает меня защищаться, хотя каких-то несколько минут назад я спустилась вниз в уверенности, что у меня есть доказательства.

– Ладно, – говорю я. – Тогда как ты объяснишь, что в комоде столько одежды? Ты сказала, что принесла мне кое-какие вещи, но там…

Бабушка только отмахивается.

– Они там лежали еще с тех пор, когда там жила твоя мать.

Я замираю. Губы невольно растягиваются в торжествующей улыбке.

– Ты сказала, что в этой комнате никто не жил. Ты мне вчера так сказала.

Вот оно. Я поймала ее на обмане. С мамой это не работает: мне ни разу не удавалось ее смутить. Но с бабушкой должно получиться. Она должна быть другой.

– Правда? Я так сказала?

– Да. – Я тревожно переминаюсь с ноги на ногу. Слишком уж она небрежна, слишком раскованна. Я знаю, как реагировать на оправдания, на гнев. Но это для меня что-то новое. – Ты точно не сказала, что это была мамина комната.

– Странно. Я наверняка говорила.

– Нет. Я прекрасно помню, что ты говорила.

Бабушка вскидывает брови.

– А я, по-твоему, не помню?

В горле встает ком. Дыхание становится сбивчивым и частым, будто не хватает воздуха. Как вышло, что все снова свелось к конфликту? Я сотни раз проходила через это с мамой. Я уехала от нее, оставила все это позади. Я собиралась начать новую жизнь.

– Марго? – Бабушка ставит на пол ведро и ботинки и подходит ближе. Ее лицо, слишком уж хорошо мне знакомое, искажено беспокойством. – Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Иди сюда. Все в порядке.

Я молча смотрю на нее, не в силах сдвинуться с места, а в голове всплывает одновременно сотня споров. Я всегда говорила себе, что это мама – и только мама – не в состоянии признать очевидные вещи. Но если с бабушкой дело обстоит так же, то, возможно, проблема не в них, а во мне. Возможно, это я снова и снова ошибаюсь; я выдумываю обиды и ищу повод для ссоры. Возможно, блокнот, который я вела в Калхуне, полон лжи.

Нет, это не так. Я видела, видела все своими глазами.

– Дыши, – говорит бабушка. – Дыши глубже. – Она обнимает меня за плечи и осторожно притягивает к себе. Я цепенею в ее объятиях – обессиленная, напуганная. Мне вдруг хочется попросить прощения. Будь это мама, я бы так и поступила.

Хотя бы это я могу изменить.

– Вот и умница. – Она отстраняется. – А теперь иди-ка переоденься.

Она улыбается. Битва окончена, тема закрыта. Я и сама испытываю облегчение и потому ухожу, не говоря больше ни слова. Назад в комнату. К чертову комоду. Платье все еще неотличимо от того, что было на девушке. Но это не имеет значения. Мне ничего не удалось доказать.

Наивно было думать, что этого хватит, чтобы добиться от бабушки ответов. Не стоило так быстро раскрывать козыри. А теперь я и вовсе не уверена, что они у меня есть.

Я не сдаюсь, говорю я себе. Я попробую еще раз. Но до этого как следует подготовлюсь.

Вчерашняя одежда все еще грязная, и, хотя это отдает поражением, я открываю комод и достаю шорты и заношенную до дыр футболку.

Я не знаю наверняка, как выглядела мама в моем возрасте, но, стоя перед зеркалом ее ванной и одетая в ее одежду, могу предположить, что именно так. До того, как у нее заострились скулы. До того, как на щеке появился шрам. Сегодня с этим смириться проще, чем вчера: сегодня я знаю, что когда-то она была такой же. Пусть сейчас ее со мной нет, но это уже кое-что.

Бабушка ждет внизу. Про нашу ссору ни слова – если, конечно, это вообще ссора в ее глазах. В моих – определенно. Даже мелкая размолвка может вылиться в бурю. Но она просто кивает на кеды, которые я держу за шнурки, и ждет, пока я обуюсь. Потом ведет меня из дома через заднюю дверь. Мы выходим на крыльцо, и она повторяет мое движение: делает глубокий вдох и оглядывает поля, залитые теплым солнцем.

– Чем займемся? – спрашиваю я, лишь бы нарушить молчание. Насколько я могу судить, ферма практически мертва. Единственное, что здесь можно сделать, – это начать с нуля.

– Нужно проверить дальние поля, – говорит она и подходит к пикапу, припаркованному с торца. Перед тем как последовать за ней, я в последний раз бросаю взгляд на дом Миллеров.

Я дожидаюсь, когда мы отъедем от дома и свернем на одну из подъездных дорог, чтобы задать вопрос. Сгоревшие поля по правую руку достаточно далеко от дороги, и запаха гари почти не чувствуется. Если огонь распространялся с одинаковой скоростью по всей площади возгорания, погибла, наверное, добрая треть ее полей. Но бабушка совершенно не обеспокоена, как не беспокоилась и вчера.

– Как тебе это удается? – спрашиваю я, разворачиваясь на сиденье к ней – мы обе не пристегнуты. За окном сменяют друг друга поля, в точности похожие одно на другое и на те, что рядом с домом. Кукуруза слишком желтая для середины лета, живая и мертвая одновременно. – Ну, ухаживать за фермой. Ты ведь одна этим занимаешься?

Мы обе понимаем, о чем я молчу. О девушке, которая разделяет нас, как разрытая могила. Бабушка медлит с ответом. Я не хотела ее провоцировать. Не хотела начинать все заново.

Но она пожимает плечами, и обстановка разряжается.

– Да.

Я не слишком разбираюсь в сельском хозяйстве, но для обработки такой территории нужно человек семьдесят, если не восемьдесят. Вместо этого есть только бабушка и ее пикап, а поля выглядят так, будто урожая от них ждать бессмысленно.

– Так как же ты справляешься в одиночку?

Бабушка косится на меня и сворачивает на дорогу, ведущую к дому Миллеров.

– Уж кому, как не тебе, знать ответ на этот вопрос, – говорит она. У меня сжимается горло, и какая-то невидимая рука переплетается со мной пальцами, потому что я знаю, что она имеет в виду, потому что я справлялась в одиночку всю свою жизнь. Я воспитывала себя сама и жила одна, хотя мама всегда была в считанных ярдах, в одной квартире со мной.

– А кукуруза? – Я пытаюсь сформулировать вопрос так, чтобы не задеть ее, но я не знаю ее так, как знаю маму, и не знаю ее болевых точек, так что решаю обойтись общими фразами. – Ведь так было не всегда, правда?

Бабушка отвечает не сразу. Тишина кажется приятной и непринужденной, но тут я замечаю, как побелели костяшки ее пальцев, стиснутых на руле.

– Фэрхейвену много лет, – наконец говорит она. – Что-то приходит, что-то уходит. Деньги, семья. Когда-нибудь все наладится.

Что-то не верится. У нее нет ни рабочих, ни техники, ничего. Скорее всего, она живет на накопления прошлых поколений. Может, сохранила какое-то преимущество, которого нет больше ни у кого в Фалене, и, когда дела в Фэрхейвене покатились под гору, она осталась на плаву.

Ехать нам недолго. Бабушка останавливает машину, и в открытые окна заплывает облако пыли. Кукуруза подступает к дороге с обеих сторон, и поверх стеблей ничего не разглядеть. Здесь, ближе к границе участка, она выглядит чуть здоровее и жизнеспособнее. Если я правильно представляю территорию фермы, мы находимся недалеко от рощи, которую видно с крыльца.

Но мое внимание привлекает другое. Граница между землей Нильсенов и землей Миллеров. Ее не пропустишь и без невысокого покосившегося забора по центру канавы, разделяющей две фермы. На нашей стороне кукуруза желтая и трескучая. На другой стороне колышется зеленое море.

Я открываю было рот, но передумываю. Что тут спросишь? Как вышло, что ты загубила поля, а они нет? Что не так с нами и чем они лучше нас? Она не ответит, какими бы правильными ни были эти вопросы.

Со стороны Миллеров между канавой и посевами проходит разделительная полоса – участок высокой травы и сорняков ярдов в сто шириной. Болезнь, охватившая посевы Нильсенов, просачивается на территорию Миллеров, оставляя за собой пожухлую траву и потрескавшуюся землю, но до кукурузы не дотягивается.

Я пялюсь во все глаза, но бабушка, похоже, давно привыкла. Она выбирается из машины, обходит пикап спереди и мимоходом, словно делала это уже тысячу раз и сделает еще столько же, демонстрирует средний палец. Тесс, Миллерам и земле, которую они выкупили, когда ее хозяйство пришло в упадок.

Проходя мимо моей двери, бабушка стучит по стеклу костяшками пальцев. Я выхожу из машины, иду за ней к пустой грузовой платформе. Борта обтянуты синим брезентом, который бабушка, похоже, закрепила сама при помощи шуруповерта и хлипких на вид пластиковых хомутов.

– А что мы будем делать? – спрашиваю я.

Она берет с платформы ведро, вешает его на локоть и, поманив за собой, ступает в заросли кукурузы.

– Ты приехала как раз к урожаю.

Урожай. Интересно, как выглядел сбор урожая много лет назад, когда Фэрхейвен принадлежал людям, которых я видела на фотографиях в столовой? Сколько людей выходило в поля Нильсенов? Наверно, полгорода.

А теперь из всех работников – бабушка да я.

В полях не осталось даже борозд. Если у Миллеров кукуруза высажена ровными рядами, разделенными между собой тропинками, то здесь царит полный хаос. Тропинки заросли напрочь, побеги кукурузы лезут из-под земли как попало и где попало, переплетаются между собой, душат соседей, обламывая стебли. Я морщусь, стараюсь не прикасаться к лезущим в лицо листьям. Слишком уж это похоже на то, что было вчера. Сухие, как бумага, стебли, нарезанное ломтями небо. Надавить бы на бабушку, убедить ее рассказать то, что я знаю и так, но сейчас я не могу совладать даже с собой.

– Так, – говорит она и останавливается, хотя мы отошли от дороги всего на несколько шагов. Я тяжело сглатываю. Хорошо, что отсюда еще видно пикап. – Давай-ка посмотрим.

Она ставит ведро и ощупывает ближайший стебель. Он пока еще сохранил цвет, бархатистые нити рыльца только начали буреть на солнце. Початок на месте, но совсем не такой, как я ожидала: совсем крошечный, размером с бабушкину ладонь. Кажется, ее это не настораживает. Она берется за стебель и с отвратительным скрипом отламывает початок.

– Почисти его. – Она протягивает початок мне.

Мне не хочется брать его в руки, но бабушка внимательно наблюдает за мной своими спокойными темными глазами. Смотрит и ждет, и, если я не оправдаю ее ожиданий, мое пребывание в Фэрхейвене будет недолгим.

Я осторожно начинаю снимать кожуру. Тонкие, почти прозрачные листья один за другим падают на землю, и мало-помалу початок обнажается. Я раскрываю ладонь. Розоватые, как вода в кухонном кране, помятые зерна напоминают ряд молочных зубов. С ними что-то не так. С этим початком не так все. А хуже всего то, что это не один початок, а два – два отростка от одного растения, перевитые между собой.

У основания расщепленного надвое стержня расползается гниль. Я придавливаю одно зернышко ногтем. Пленка прозрачная – розоватый оттенок придает его содержимое.

Зернышко лопается. На ноготь брызжет розовая, холодная, водянистая жижа.

Початок летит у меня из рук. Я отшатываюсь, смотрю на этого перевитого уродца, лежащего на земле. Какого черта тут происходит?

– Так я и думала, – говорит бабушка. Как и в участке, совершенно спокойно. Кажется, ее ничем не удивить. – Это поле порченое.

Я прижимаю ладони к щекам. Меня берет какая-то оторопь.

– Они все такие? – пищу я.

– Не все. – Бабушка касается моего локтя, и ее тепло, настоящее, живое тепло приводит меня в чувство. Я иду за ней дальше. – Большинство, но не все.

– Что произошло? В смысле… почему они такие?

Она хмыкает, и на мгновение заросли кукурузы скрывают ее из виду. В груди вспыхивает страх. Я бросаюсь следом.

– Посмотри вокруг, – говорит она. Кукурузные листья шаркают по коже, цепляются за рубашку на спине. Из-под земли лезут корявые стебли. – Лет сорок назад в Фалене случилась сильная засуха. Но в Фэрхейвен пришла напасть похуже.

– Но ведь у Миллеров…

– Да, – кивает она почти огорченно. – Деньги и везение решают множество проблем.

Вот уж кому-кому, но не ей говорить о деньгах. Может, она больше не владеет половиной города, но не похоже, чтобы она сильно от этого страдала.

Мы находим несколько нормальных початков. Их бабушка складывает в ведро. Дело идет медленно, и, прежде чем нам удается наполнить ведро доверху, мы успеваем дойти почти до края фермы.

Впереди виднеется абрикосовая роща, и меня непреодолимо тянет туда. Хочется присесть в тени деревьев, отдохнуть, ощутить хоть что-нибудь, кроме удушающей жары. Но бабушка уже шагает обратно к пикапу, и я иду за ней – что еще мне остается?

Много лет назад за день работы можно было заполнить платформу пикапа доверху. А еще раньше – и того больше. Теперь остались только бабушка да я – да то, что мы можем унести. Ведро жалко бряцает, когда она ставит его на платформу, и мы обе стараемся не смотреть на пустоту вокруг.

– Это на продажу? – спрашиваю я.

Бабушка мотает головой.

– Закупщиков такими объемами не заинтересовать. Это для меня. Для нас.

– Но раньше ты урожай продавала? – Я пытаюсь заполнить пустоты, представить, как выглядел Фэрхейвен в маминой юности. Я опираюсь на борт платформы и замечаю, что к заусенцу на большом пальце пристало кукурузное рыльце. – Когда мама еще жила здесь?

– Тогда мы уже перестали торговать. – Она вздыхает. – В последний раз поля приносили доход еще при моих родителях.

– Как это было?

Вместо ответа бабушка просто стоит в лучах ползущего по небу солнца и смотрит в сторону дома Миллеров. Кукуруза загораживает и крыльцо, и яркие клумбы, которые наверняка разбиты под окнами. И все же мы достаточно близко, чтобы мне вспомнилась фотография, которую я нашла в Библии: простор заснеженных полей, голубое небо, мама улыбается в камеру. Улыбается своей матери.

– Вот так, – наконец говорит бабушка. – Вот так это было.

На верхнем этаже у Миллеров вдруг открывается окно.

– Эй! – звенит над полем крик, прежде чем я успеваю осознать, что в окне кто-то есть, что это Тесс машет мне рукой, высунувшись так сильно, что у меня екает сердце.

Лицо бабушки каменеет. В участке они держались вежливо. Пожалуй, даже по-дружески по бабушкиным стандартам. Но одной только вежливостью зуд многолетнего соседства не смягчишь.

– Марго! – орет Тесс. Незаметно для себя я делаю крошечный шажок вперед, сжимая кулаки от острого желания оттащить ее от окна, пока она не вывалилась. – Давай к нам!

Бабушка уже открывает дверь пикапа, уже готовится возвращаться в Фэрхейвен. Но в первую нашу встречу с Тесс у меня сложилось впечатление, что она не принимает отказов, и то, что сейчас она просто пятнышко на горизонте, вряд ли что-то меняет.

– Садись в машину, – тихо говорит бабушка, – пока Тереза не вспомнила о манерах.

Поздно.

– И вы тоже, Вера! Мама как раз накрыла на стол, – вопит она и, подумав секунду, добавляет: – Познакомите ее с Марго.

Похоже, это ее убедило. На секунду она зажмуривается, а когда снова открывает глаза и смотрит на меня, на ее лице появляется этакое усталое заговорщическое выражение: дескать, эти Миллеры со своими причудами.

– Хорошо! – кричит она в ответ. – Мы заедем.

Тесс скрывается в доме. Я дожидаюсь, когда бабушка сядет в машину первой. Не хочу показаться слишком напористой. Но мне не терпится увидеться с Тесс. Расспросить ее о вчерашнем. Узнать, что было в участке после моего ухода и чего мне опасаться.

Тринадцать

Снаружи дом Миллеров похож на Фэрхейвен, но внутри между ними нет ничего общего. Если Фэрхейвен напоминает медовые соты с изолированными, по-монастырски замкнутыми комнатами, то дом Миллеров просматривается почти насквозь. Гостиная, кухня, высокие стеклянные двери, за которыми раскинулись поля. В отделке преобладают оттенки белого, и меня вдруг посещает странная мысль: интересно, за последние тридцать лет в этом доме что-нибудь разливали? Ну как переверну диванную подушку, а она вся в кетчупе или пятнах апельсинового сока?

Тесс в голубом летнем сарафане встречает нас на пороге и проводит в кухню по пушистому белоснежному ковру. У острова с мраморной столешницей стоит женщина в накрахмаленном платье в цветочек и сосредоточенно изучает вазу с фруктами. Должно быть, это мама Тесс, но они не слишком похожи. По крайней мере, не так, как мы с моей.

– Здравствуй, Сара, – говорит бабушка, когда мы подходим ближе, и мама Тесс испуганно вскидывает голову, продолжая двумя пальцами держаться за ягоду клубники. – Спасибо, что пригласили. Это моя внучка Марго.

Миссис Миллер медлит с ответом, и я успеваю заметить, как на какую-то долю секунды она вся напрягается. Должно быть, с бабушкой не так-то просто ужиться. Особенно теперь. Но проходит еще мгновение, и она улыбается.

– Как здорово, что вы смогли к нам заглянуть, – говорит она так, будто вовсе не пять секунд назад узнала, что у нее будут гости.

Тесс огибает остров, выхватывает ягоду из руки матери и отправляет себе в рот.

– Ты ведь любишь гостей, – говорит она с набитым ртом. – Вот, дарю.

– Конечно, люблю, – говорит миссис Миллер. – Мы уже давно не имели чести тебя видеть, Вера.

Хотя миссис Миллер густо удобряет свои слова учтивостью, их подлинный смысл лежит на поверхности. Они с бабушкой не на дружеской ноге и в гости друг к другу не ходят.

– Это чудесный подарок, Тесс, – продолжает миссис Миллер, – но знаешь, когда я обрадуюсь еще больше? Когда ты начнешь мыть руки, прежде чем лезть ими в тарелку. – Она прикладывает ладонь ко лбу дочери. – Как ты себя чувствуешь? Лучше?

– Да нормально все. – Тесс уворачивается от материнской руки и подходит к мойке. – Илай тоже сейчас спустится, – бросает она через плечо, споласкивая руки. – Он у нас ночевал.

Миссис Миллер поджимает губы.

– О таких вещах принято спрашивать, Тереза.

– Да он у нас миллион раз ночевал.

– И мы очень его любим, но, пока ты живешь в этом доме, будь добра спрашивать разрешения у меня или отца, прежде чем кого-то приглашать. – Она бросает взгляд на нас с бабушкой и поспешно добавляет: – На ночь.

– Короче, он здесь, – пожимает плечами Тесс. – Вот.

Миссис Миллер со страдальческой улыбкой смотрит на бабушку, как бы говоря: «Ох уж эти дочери», но ее жест остается без ответа.

– Надеюсь, мы не помешаем, – говорит бабушка. В Фэрхейвене она на своем месте, как будто выросла из половиц на пороге, но сейчас в ней чувствуется напряжение, неожиданная скованность. Может быть, она чувствует то же, что и я? Как будто я слишком грубая, слишком неловкая. Простушка, которой не место в доме с белым ковром и учтивыми фразами. В Калхуне, с мамой, мне приходилось соблюдать осторожность, но осторожность другого рода. В Калхуне я научилась многому, но здесь мои знания бесполезны.

– Глупости! – Миссис Миллер берет вазу с фруктами и несет ее к длинному обеденному столу из светлого дерева. – В тесноте, да не в обиде. Ричард разговаривает по телефону, но скоро освободится, к тому же у нас в гостях Илай.

Тесс подпирает локтями кухонную стойку и весело скалится, игнорируя колкий тон матери. Я смотрю на них, на то, как все попытки миссис Миллер повлиять на Тесс разбиваются о невидимый барьер. Я и не знала, что такое возможно. Что любая размолвка вовсе не обязательно должна сопровождаться предчувствием конца света. Я перевожу взгляд на застывшую в молчании бабушку и вижу, что она смотрит не на миссис Миллер, а на зеленые поля за стеклянными дверями. У Миллеров есть то, что нужно нам обеим. Только нам с ней нужны разные вещи.

– Марго, – говорит Тесс. Теперь она открыла шкафчик рядом с холодильником и заглядывает внутрь. – Иди сюда, помоги мне выбрать из хлопьев маршмеллоу.

– Я напекла оладий, не перебивайте аппетит, – говорит миссис Миллер, но не пытается меня остановить, и я встаю рядом с Тесс и смотрю, как она высыпает в миску полкоробки хлопьев.

– Как ты? – тихонько спрашивает она, занавесившись от взрослых густой копной темных волос. – После вчерашнего.

Я пожимаю плечами и кладу на язык маршмеллоу в виде радуги.

– Нормально. – Она поймет, что я имею в виду что угодно, только не «нормально». – А ты? Ты что, заболела?

– С животом какая-то фигня. Ничего серьезного. – Она бьет меня по руке и забирает себе другую радугу, которую я хотела взять. – Слушай, я еще долго сидела в полиции после того, как Вера увезла тебя домой. Я почти уверена, что они так просто не отвяжутся. Ни от тебя, ни от нее. – Она пожимает плечами. – Если есть разница.

Я это знала еще вчера. По крайней мере, опасалась этого. Я знаю, что не сделала ничего дурного. Но бабушка что-то скрывает, и я не позволю им добраться до правды раньше меня.

– Ага, – говорю я, стараясь сохранять невозмутимость, – и что?

– Ну-у-у… просто знай, что все будет хорошо. Я сказала, что поддержу тебя, и мое обещание все еще в силе. Если не хочешь, чтобы они до тебя докапывались, они не будут.

За нашими спинами бабушка и миссис Миллер вымученно обмениваются ничего не значащими репликами. Я выжидаю секунду, чтобы убедиться, что нас не слушают. То, что случилось вчера, вовсе не секрет, но бабушке ни к чему знать, что я пытаюсь выведать подробности. Узнает – отгородится от меня еще больше. Уж что-что, а это я понимаю, хотя причины такой скрытности остаются для меня загадкой.

– Тебе-то это зачем? – спрашиваю я. – Ты ведь меня даже не знаешь.

Она пожимает плечами, и на мгновение я задумываюсь, нет ли между нами чего-то большего. Я так и не научилась распознавать влечение в других девушках – я и в себе-то его распознала далеко не сразу, и еще больше времени ушло на то, чтобы не краснеть при слове «лесбиянка». Но тут Тесс, закончив ковыряться в пригоршне хлопьев, ссыпает ее назад в коробку. Я морщу нос, и наваждение рассеивается. Руки она, может, и сполоснула, но почти наверняка без мыла.

– Скажем так, – говорит она, – я знаю, каково это, когда твоя фамилия значит больше, чем имя. Это одна из причин.

– Ох. – Это я понять могу, хотя фамилия Тесс вытаскивает ее из неприятностей, а моя работает ровно наоборот. Но от нее исходит какая-то необычная робость, как будто она чего-то недоговаривает. Я подталкиваю ее локтем. – А другая?

Она отвечает не сразу. А потом говорит просто:

– Мне это нравится. Быть частью происходящего.

Я вспоминаю, как вчера она выходила с друзьями из «Хеллмана». Как они сгрудились вокруг нее в ожидании ее следующего шага. Это ведь тоже дистанция, пусть и не такая, к какой привыкла я.

– Я рада, что ты со мной, – говорю я искренне. В Калхуне у меня не было никого. Возможно, у Тесс тоже никого нет. По крайней мере того, кто нуждался бы в ней так, как нуждаюсь я.

Мне вдруг вспоминается утренняя ссора с бабушкой. Я оглядываюсь через плечо. Бабушка не слушает – она с оскорбленным видом принимает из рук миссис Миллер ломтик дыни на красивой фарфоровой тарелке. Наверное, лучше просто забыть об этом, но я не могу. Я хочу жить этой новой жизнью, но для того, чтобы защитить эту жизнь, сперва мне нужно понять, какого черта тут творится.

– Слушай, – говорю я негромко, снова поворачиваясь к Тесс. – Я кое-что видела. В Фэрхейвене. Думаю, та девушка и правда жила на ферме.

Краем глаза я вижу, что Тесс хмурится.

– К чему ты клонишь? – спрашивает она, но ответить я не успеваю. Миссис Миллер, отряхивая ладони, подходит к нам и поверх наших плеч смотрит на то, что осталось от хлопьев.

– Так, девочки, – говорит она. – Тесс, позови Илая, пожалуйста. Оладьи стынут.

– Угу, – говорит Тесс и добавляет уже для меня: – Потом еще поговорим.

Она взбегает по лестнице в углу кухни и спускается с Илаем как раз, когда миссис Миллер приглашает нас к столу, где уже ждет блюдо с выпечкой. Заметив меня, Илай останавливается, и я тут же понимаю, о чем он думает, потому что я думаю о том же. Что вчера я умерла и он видел мой труп.

– Илаю кофе не наливать, – объявляет Тесс, протискиваясь мимо него к столу. Она тянет меня за руку, заставляя сесть на соседний стул, и придвигает кофейник поближе к себе. – Это тебе за то, что убавил кондей, когда я заснула.

– Зачем ты его врубаешь на полную мощность? – Он садится напротив нее с тем же хмурым выражением, без которого я его еще не видела. – Я не хочу схлопотать обморожение.

– А я хочу. – Тесс наливает из кофейника себе, не спрашивая, наполняет мою чашку, а потом тянется через стол и наливает кофе Илаю. Я растерянно смотрю, как она ставит кофейник на стол, вытягивает булочку у самого основания пирамиды, заботливо сложенной миссис Миллер, и с вершины срывается круассан. Это была шутка. С Илаем. Я знаю, что она дурачилась. Но все-таки. Увидеть, как угрозу озвучивают только для того, чтобы тут же от нее отказаться, для меня сродни чуду.

– А папа чего? Идет? – спрашивает она с набитым ртом. С манерами у нее большие проблемы, но, подозреваю, они ей никогда и не требовались.

Миссис Миллер снова заглядывает на кухню, аккуратно замешивая чернику в йогурте.

– Через минуту.

– Пойду скажу ему, что у нас гости.

– Он разговаривает с начальником отделения, – говорит миссис Миллер, искоса поглядывая на бабушку. – Не мешай.

– С начальником? – переспрашиваю я, и все глаза обращаются на меня. Тесс пихает меня локтем – намекает, что сейчас лучше помалкивать, не выдавать интерес, но соблазн слишком велик. – С начальником полиции?

– После вчерашнего. – Миссис Миллер ставит тарелку с йогуртом перед пустым стулом во главе стола.

– Огонь не тронул вашу землю, – говорит бабушка с противоположного конца стола. Это первая полноценная фраза, которую она произнесла за все это время, и я чуть не вздрагиваю от ее резкости, от того, сколько смыслов за ней скрывается. – Зачем втягивать в это Ричарда?

– Так-то оно так, но я не про пожар, Вера, – говорит миссис Миллер серьезно. Она садится рядом с Илаем, расправляет юбку и складывает руки на коленях. – Я про девушку, которую нашли в поле.

У меня перехватывает дыхание. Как много известно миссис Миллер? Рассказала ли Тесс матери, как выглядела девушка? Судя по тому, как она успокаивающе сжимает под столом мою руку, нет.

– Девушку? – переспрашивает бабушка после секундного замешательства. – Да, девушку очень жаль. Говорят, она сбежала из дома. Надо же было так не вовремя забрести в поле. Трагическое стечение обстоятельств, – говорит она, и я впервые слышу, чтобы кто-то так тщательно подбирал небрежный тон.

И миссис Миллер с готовностью его подхватывает.

– Бедняжка, – вздыхает она рассеянно. Как будто предлагает сделать вид, что это случилось за миллион миль отсюда. Пожалуй, я ее понимаю. Она готова на любые уступки, только бы не сердить Веру Нильсен. – А уж какая неприятность для вас. Даже Тереза просидела в участке несколько часов.

«Неприятность»? Погиб человек. Человек погиб, а они делают вид, будто ничего особенно не произошло.

– Это было ужасно. Просто ужасно, – говорит Тесс поверх кружки с кофе. – Боюсь, мне никогда не оправиться от этой травмы.

Миссис Миллер свирепо поглядывает на нее.

– Несколько часов? – повторяю я, прежде чем успеваю себя остановить. – О чем вы разговаривали несколько часов?

– О всякой херне…

– Тереза!

– Что? Это правда. Они задавали те же вопросы, что и тебе, Марго.

Она играет, я это вижу. Хочет показать, что ей все равно, что вся эта ситуация не заслуживает ее внимания. Не понимаю, зачем ей это, от кого это должно меня защитить. Если только…

От бабушки. Она защищает меня от бабушки.

Меня захлестывают эмоции: злость, возмущение и признательность – такая глубокая признательность, что мне становится неловко. Она моя семья, а от семьи не нужно защищаться. Но какой-то негромкий голосок внутри меня напоминает, что иногда все-таки нужно – мне ли не знать.

– А потом они переключились на меня, – бурчит Илай, вылавливая из йогурта ягоду черники. – Как будто я мог рассказать что-нибудь другое. Действительно, зачем слушать одну и ту же историю один раз, если можно послушать ее трижды? – Тесс фыркает от смеха, и они с ухмылкой переглядываются. Жаль, я не могу сказать ему спасибо за то, что он подыгрывает, притворяется ради нас. Он вынес из огня тело и явно не ожидал, что на него свалится столько событий.

– Ты приехала с мамой? – спрашивает меня миссис Миллер. Я понимаю, что она просто пытается поддержать разговор, но ее вопрос жалит меня между ребер.

– Нет, – отвечает за меня бабушка. Она не притронулась ни к стакану воды, ни к кофейнику, ни к еде. – Марго приехала погостить на все лето.

Вот, значит, как? Я расплываюсь в улыбке – ничего не могу с собой поделать, да и не хочу.

– Твоя дочь, кажется, давно не была дома?

Миссис Миллер не понимает, о чем только что спросила. Но я вижу, как бабушка вздрагивает одновременно со мной, и чувствую, как Тесс смотрит на меня. Тревожно и тихо – еще вчера я бы не поверила, что она так умеет.

– Фален подходит не всем, – говорит бабушка. – Особенно Нильсенам.

– Мне никогда этого не понять. – Миссис Миллер переводит взгляд на меня и слегка подается вперед, улыбаясь. – Родители Ричарда передали нам ферму пятнадцать с лишним лет назад. Тесс тогда еще только ходить училась. И по фаленским стандартам я все еще приезжая.

– Вы знали мою маму? – спрашиваю я, и бабушка издает какой-то едва слышный звук. Возможно, потом я об этом пожалею, но любая крупица информации для меня сейчас на вес золота.

– Нет, – говорит миссис Миллер, – когда мы вернулись, она уже уехала. Но мой муж ее знал.

– Правда? – Получается, он рос вместе с ней, знал ее до того, как она отгородилась от мира. Может быть, в те времена улыбка, которую я видела на фотографии, и вовсе не сходила с ее лица. Он может рассказать мне об этом.

А еще может рассказать, действительно ли она уехала из-за пожара или причина была в другом. Но мне уже понятно, что в присутствии бабушки поговорить с ним не получится. Она будет стоять между мной и любыми ответами, которые она еще не успела взвесить и одобрить. Придется перехватить его, когда он будет один – как, например, сейчас.

– Простите, – говорю я миссис Миллер, – а где у вас уборная?

Она одаривает меня взглядом радушной хозяйки и отправляет по узкому коридору, ведущему из малой гостиной рядом с кухней. В коридоре прохладно и темно, а стены увешаны фотографиями: Тесс позирует на крыльце, Тесс у рождественской елки, Тесс, Тесс, Тесс, все младше и младше, вплоть до снимка с карапузом, сидящим у кого-то на коленях. Я вспоминаю стену в столовой Фэрхейвена. В любом из портретов Тесс больше жизни, чем во всех снимках Нильсенов, вместе взятых.

Справа обнаруживается дверь в ванную – белая плитка, белые полотенца с белой монограммой. Я ловлю свое отражение в зеркале над фарфоровой раковиной и замираю на пороге.

Ну и вид. Волосы растрепанные и сальные, несмотря на то что вчера я принимала ванну. Я медленно провожу рукой по щеке, на которой был бы шрам, если бы мы с мамой были абсолютно одинаковыми.

Теперь у меня есть бабушка. И – вроде как – сестра. Я сама этого хотела. Я хотела иметь семью. Конечно, труп – это проблема, но мне всего лишь нужно ее решить. И тогда я смогу построить новую жизнь вместе с бабушкой. Тогда я получу то, о чем мечтала.

Я выхожу в коридор. Он заканчивается застекленной двустворчатой дверью, но стекло почти полностью завешено темной шторой. Через щель пробивается свет от монитора и виден краешек полированного деревянного стола; изнутри доносится приглушенный голос. Наверное, это мистер Миллер разговаривает с полицией.

Я прислоняюсь к стене между двумя фотографиями, готовая ждать сколько потребуется. Но тут что-то шаркает по полу кабинета, и одна из створок двери начинает открываться. Я торопливо выпрямляюсь и стараюсь принять растерянное выражение. Не то чтобы мне приходится сильно стараться.

После встречи с миссис Миллер ее муж представлялся мне иначе. Если она будто сошла со страниц старого журнала для домохозяек, то он больше похож на бабушку. Выгоревшие на солнце джинсы, рубашка с закатанными рукавами – если когда-то она и была накрахмалена, то теперь и не скажешь. Он вырос в Фалене, как и мама, напоминаю я себе. Поэтому я его и ищу.

– Ох, – восклицает он, встрепенувшись. – Я не знал, что у нас…

Он осекается, и на его лице появляется уже знакомое выражение. Настороженное и удивленное, словно я то ли пугаю его, то ли вызываю оторопь.

– Простите, – говорю я, – я искала туалет. – И добавляю, хотя в этом, скорее всего, нет нужды: – Я внучка Веры. – Я тычу пальцем на свое лицо, доказательство, с которым была рождена. – Марго.

– Марго, – повторяет он. – Боже мой. – Тут он, кажется, вспоминает о манерах и пожимает мне руку. Ладонь мозолистая, как у бабушки. – С приездом, Марго.

Он продолжает смотреть на меня во все глаза. Если он знал маму, могу себе представить, насколько дико ему, наверное, видеть меня – ее копию.

– Извините, что без предупреждения, – говорю я. – Тесс позвала нас на завтрак. Надеюсь, вы не против.

– Конечно, нет, – машинально отзывается он и тепло улыбается. – Давно ты в городе?

– Нет. – Если он действительно только что разговаривал с шефом полиции, то должен это знать, но раз ему хочется делать вид, что я просто новая подруга его дочери, пусть так.

Он обходит меня и жестом приглашает вернуться с ним на кухню. Я иду, но медленно. Чтобы завести разговор о маме, мне нужно больше времени.

– Как тебе Фэрхейвен? – спрашивает он.

– Хорошо. Я жалею, что не приехала раньше.

Из коридора мы выходим в небольшую гостиную с парой диванов и камином. Мистер Миллер встает рядом со мной, и какое-то время мы молча смотрим из большого эркерного окна поверх крыльца, в сторону Фэрхей- вена.

– Мама почти не рассказывала про ферму, – говорю я. Мистер Миллер старше мамы – она ведь родила меня совсем молодой, – но их жизни должны были пересекаться, хотя бы немного, особенно если он вырос здесь, а она – совсем рядом, в том доме, от которого мы сейчас не можем отвести взгляд. – Вы ее знали?

Он искоса поглядывает на меня.

– Я правильно понимаю, что ты про Джо?

– Да. – Его вопрос звучит странно, но мое недоумение вытесняется шквалом эмоций, которые вызывает звучание ее имени. Знакомого, живого имени. Он знал ее. Он правда ее знал.

– Да, – говорит он. – Ну, немного. Но она была еще ребенком, когда я уехал из Фалена в колледж. А к тому времени, как вернулся, ее уже не было. Вы приехали вместе?

Его вопрос меня смешит.

– Нет, я одна.

– Что ж, прости, но мне почти нечего про нее рассказать. Они всегда держались особняком.

– Бабушка и мама?

Он хмурится.

– Нет, – произносит он. Медленно, осторожно. – Она разве не…

– Разве не что? – озадаченно спрашиваю я и вижу, как у него отвисает челюсть.

– Нет, ничего. – Он прочищает горло. – Пойдем-ка завтракать. Я умираю от голода.

Не дожидаясь меня, он идет дальше. Я тащусь поодаль, обдумывая выражение его лица и то, как резко он закрылся, – так делают взрослые, когда хотят сказать: «Тебе это не нужно. Меньше знаешь – крепче спишь».

Разбежались.

На кухне Илай клюет носом, подперев подбородок рукой, а Тесс, сосредоточенно закусив губу, возводит башню из булочек и круассанов. Бабушка явно чувствует себя не в своей тарелке, и на секунду мне становится ее жаль. Но потом я вспоминаю о секретах, которые стоят между нами и которыми она не хочет делиться.

– Тесс, – говорю я, и она подпрыгивает, а булочная башня опрокидывается. – Ты готова?

Уголки ее губ ползут вверх. Вот кто всегда готов ко всему. Всегда в деле, каким бы это дело ни было.

– Напомни, куда мы собирались?

Я знала, что могу на нее рассчитывать.

– Ты обещала показать мне город.

– Да, точно. – Она поднимается из-за стола, обходит меня и направляется к двери, где стоят ее белоснежные кроссовки.

– Мне обязательно идти? – бурчит Илай, не открывая глаз. – Хотя нет, не отвечай. Я пойду спать.

– Здесь? – спрашивает мистер Миллер. Игнорируя гору снеди, приготовленной его женой, он деловито поджаривает тост на кухонном острове. – Так мы тебя уже усыновили, Илай? Твои родители не против?

Илай осоловело хлопает глазами.

– Не, им нормально. Они постоянно говорят, что я им слишком дорого обхожусь.

– Но не так дорого, как я, – радостно ухает от двери Тесс. Балансируя на одной ноге, она натягивает кроссовок на другую. Мистер и миссис Миллер смеются, из чего я заключаю, что это была шутка. Я никогда не говорю о деньгах в таком тоне. И, судя по лицу бабушки, она тоже.

– Зачем вам в город? Что вы там не видели? – Она поджимает губы. Холодная, чопорная. Совсем не похожа на ту женщину, которая обнимала меня утром.

– Я покажу ей бассейн, – говорит Тесс. – И все злачные места. И черный рынок. И…

– Да, – перебиваю я, – и все остальное. – Хочется поскорее уйти отсюда, подальше от тяжелого взгляда бабушки. Уйти и поискать в этой истории белые пятна, которые я смогу заполнить.

Бабушка коротко вздыхает и поднимается из-за стола. Каждое движение отточенное, уверенное, не то что у мамы. Мама много суетится, вечно снует туда-сюда, и я невольно задумываюсь, отличаемся ли мы с ней в глазах окружающих так же, как она отличается от бабушки.

– Я бы предпочла, чтобы ты поехала со мной домой, – говорит она. Сама вежливость – мы все-таки не одни, – но я слышу, что за ее вежливостью кроется приказ.

Я награждаю ее лучшей из своих улыбок.

– Знаю, но я никогда не была в Фалене. Хочется посмотреть, откуда родом моя семья.

Я тоже так умею. Колко и бритвенно-вежливо. Нравится ей это или нет, но я все выясню. В конце концов, она утверждает, что ничего от меня не скрывает. Если так, ей не о чем беспокоиться.

– Марго, – произносит она, но Тесс уже открывает дверь.

– До вечера, – бросаю я через плечо, а Тесс добавляет:

– К одиннадцати верну ее домой.

Бабушка, наверное, кипит от бешенства. Она снова окликает меня, но мне все равно, потому что Тесс уже на улице, и с ее помощью я смогу во всем разобраться. Мне необязательно заниматься этим в одиночку.

За нашими спинами закрывается дверь. Мы бежим в гараж за велосипедами и смеемся, опьяненные осознанием, что бабушка может в любой момент выйти за нами. Через минуту мы уже катим прочь от дома. Впереди, по левую руку, выделяется на фоне ясного неба блеклый силуэт Фэрхейвена. Царство бабушки, где скрываются ответы, которые я ищу, – я точно знаю, что они там, но от нее правды не добиться. Придется поискать другой путь.

Мы выезжаем на шоссе. Слева открывается вид на пепелище, и жар, как вата, как чистая простыня, обволакивает мое тело все плотнее, пока я не проваливаюсь в него целиком. Раскаленная дымка дрожит над асфальтом. Велосипед Тесс вихляет из стороны в сторону, ее платье трепыхается в потоке ветра, длинные волосы развеваются за спиной. Порой жизнь выглядит ровно так, как представляется тебе в мечтах.

Иллюзия рассыпается, когда мы проезжаем мимо ленты, ограждающей место преступления. Место, где Илай оставил тело. Теперь тут пусто: ни патрульных машин, ни криминалистов, ни вспышек камеры, – но это случилось меньше суток назад. Воспоминания приходят легко, как бы мне ни хотелось забыть.

Тесс притормаживает, и велосипед кренится направо, к обочине; на мгновение мне кажется, что она собирается остановиться, вернуться во вчерашний день. Но я продолжаю крутить педали, и она нагоняет меня и пристраивается рядом. Минуту мы едем молча.

– Все нормально? – спрашивает она. Ее голос сносит ветром.

Нормально ли? Черт его знает. Но я все равно говорю:

– Да.

Четырнадцать

Тесс действительно выбирает дорогу, ведущую мимо бассейна, но я успеваю разглядеть только длинную полосу бетона и пеструю россыпь купальников, прежде чем мы заныриваем в гущу домов, а выныриваем уже на городской площади. Возможно, если бы не я, она бы сейчас была в парке – смотрела, как подружки мажутся солнцезащитным кремом, и визжала, когда Илай сталкивает ее в воду. Но я здесь, и я прошу ее о помощи. Пусть она и предложила ее первой.

Она тормозит у велопарковки на углу сквера, и я останавливаюсь следом. Во рту после поездки пересохло, и я все еще чувствую каждый дюйм кожи, которого коснулся вчерашний жар, но вдали от бабушки, вдали от Фэрхейвена я наконец чувствую себя человеком, которым была два дня назад, до того, как все началось. Просто Марго Нильсен.

Тесс слезает с велосипеда.

– Так что, выходит, я обещала показать тебе город?

Она не спрашивала по пути сюда, на шоссе, когда в ушах свистел ветер, а я не объясняла. Но теперь придется.

– Да, – говорю я. – Прости.

– Да нет же, наоборот, спасибо. – Она прислоняет велосипед к стойке, и я жду, что она его пристегнет, но у нее нет цепи. В Фалене Тесс беспокоиться не о чем. – Ты спасла меня от разговоров о кукурузе – любимого папиного развлечения. И потом… – Ее улыбка меркнет, и на лице снова проступает серьезное выражение, которое я замечала вчера и сегодня утром. – Я видела то же, что и ты. И меня это слегка напрягает.

Интересная формулировка. Я прислоняю одолженный велосипед к стойке. Вчера она расспрашивала меня. Теперь мне есть что сказать самой.

– На кухне я пыталась сказать, что кое-что нашла, – говорю я. – Бабушка поселила меня в гостевой комнате, в которой якобы никто не жил. Но в комоде лежала целая куча одежды вроде той, что была на вчерашней девушке.

Тесс подходит ближе, облокачивается на стойку.

– У нее про это спрашивала?

– Да. – Я прокашливаюсь. – И у нее нашлось объяснение. У нее на все есть объяснения, только все какие-то мутные. Я думаю, что эта девушка была моей сестрой. Возможно, она жила в Фэрхейвене с бабушкой, как я жила с мамой.

Тесс округляет глаза.

– Хочешь сказать… – Я вижу, что она пытается сдержаться, но слова рвутся с языка против ее воли. – Типа как в «Ловушке для родителей»?

Боже.

– Типа того. Но никто никогда не видел в Фэрхейвене других людей. Ты вот не видела. И полиция явно тоже.

– Подозреваю, от Веры ты много не узнала. – Тесс перебрасывает волосы на одно плечо, ветерок ерошит пряди. – Может, спросишь маму? Это ведь и ее касается.

Касается, но с мамой ничего не выйдет.

– Думаю, нужно выяснить, почему она уехала, – говорю я вместо ответа.

– Из-за пожара, – отвечает Тесс не задумываясь и морщит нос. – Я имею в виду, первого пожара.

– Угу.

Этого мало. К счастью, я догадываюсь, где можно узнать больше.

Андерсон сказал бабушке, что записи его отца до сих пор хранятся в архиве, то бишь, как объясняет мне Тесс, когда я делюсь с ней своим планом, в полицейском участке. Именно поэтому теперь мы стоим у задней двери в участок и пытаемся вскрыть замок булавкой, которую Тесс подобрала в траве.

– Спорим, у меня получится, – говорит она. – Я такое видела в кино.

Идей получше у меня нет, но я отступаю на шаг, прижимая ладонь к животу, чтобы подавить приступ дурноты. Мне не нравится эта ее сторона, не нравится, что она относится к моей жизни как к приключению. Даже влечения, которое время от времени искрит у меня внутри, никогда не будет достаточно, чтобы это перекрыть.

Я отхожу в сторонку, чтобы собраться с мыслями. И только тогда обращаю внимание, что на парковке по соседству нет ни одной патрульной машины. Андерсон, Коннорс и остальные сотрудники где-то в городе.

– Слушай, – говорю я, – а в участке-то никого нет. Может, просто войдем через главный вход? – В том, что Тесс без труда уболтает любого дежурного на входе, я не сомневаюсь.

Тесс выпрямляется, прикрывая глаза от солнца. «Но это не так интересно», – наверное, сказала бы она, будь в моем взгляде поменьше раздражения. Вместо этого она пожимает плечами:

– Ладно. Погоди, я проверю.

Мы обходим здание, и я жду на тротуаре, пока Тесс заглядывает через стекло внутрь, чтобы разглядеть дежурного. Сегодня участок выглядит не менее угрожающе, чем вчера, когда я вылезла из машины Андерсона. В окнах офиса в глубине вестибюля темно, жалюзи опущены, а за дверью поверх головы Тесс я вижу регистрационную стойку, защищенную листом пуленепробиваемого стекла.

– Супер, – говорит Тесс. – Это Джуди. С ней проблем не будет.

Мы заходим – дверь слегка клинит, так что Тесс приходится толкать ее дважды. За регистрационной стойкой ровно, будто палку проглотила, сидит женщина со строгой стрижкой и безупречным красным маникюром и с озабоченным видом поправляет ворот отутюженной блузки в цветочек. Она поднимает голову, когда Тесс подходит ближе. Я остаюсь у дверей под струей воздуха из кондиционера. Кожа мигом покрывается мурашками, но мое внимание сосредоточено на Тесс. Она отклячивает бедро, перебрасывает волосы на одно плечо.

– Здрасьте, – говорит она. – Как работа?

У Джуди вырывается нервный смешок.

– Тружусь как пчелка, – отшучивается она, но как-то напряженно, словно надеется, что Тесс поймет: это не фигура речи. Думаю, она ровесница миссис Миллер или немного постарше – точнее отсюда не разглядеть.

– Слушайте, я понимаю, что вам не до того, – говорит Тесс. От меня не укрылось, что она встала ровнехонько между мной и Джуди, загораживая меня от ее взгляда. – Но я у вас кое-что забыла вчера, когда общалась с Коннорсом. Можно зайти поискать?

Лицо Джуди кривится, как будто она хочет нахмуриться, но побаивается.

– Даже не знаю, Тесс, – говорит она. – Мне вообще-то не положено пускать посторонних без сопровождения.

– Да нет, все нормально. – Лица Тесс мне не видно, но я легко могу представить ее обаятельную улыбку. – Он мне разрешил. Сказал, если быстренько, то можно. – Напоследок она подключает откровенный блеф: – Можешь ему позвонить, если не веришь.

– Нет-нет, – быстро говорит Джуди, – зачем же, верю. Иди. Позови меня, когда закончишь.

– Супер! – Тесс оглядывается на меня и кивает. Я подхожу ближе. Джуди нажимает на кнопку под столом, и на двери офиса щелкает замок. Когда Андерсон привез меня с полей, дверь была не заперта. Должно быть, внутри и правда никого. Хороший знак.

Джуди замечает меня.

– О, ты с подругой? Как тебя… – Она осекается на полуслове и широко распахивает глаза: узнала, как и все в этом городе. – Ты же…

– Она приехала на лето, – перебивает Тесс. – Мы буквально на пару минут. – Она хватает меня за локоть и тянет в офис, пока Джуди не успела сказать что-нибудь еще. – Спасибо!

Проходя мимо Джуди, я пытаюсь скопировать улыбку Тесс. Судя по ее взгляду, мне еще учиться и учиться.

– Ну что, – говорит Тесс, когда за нами закрывается дверь, – говоришь, информация нужна?

В переговорке пусто. На столе валяется несколько стаканчиков из-под кофе, оставшихся после совещания, а на доске у стены красным маркером размашисто написана моя фамилия. Я отвожу взгляд.

– Угу.

– Тогда нам нужны архивы, но я сомневаюсь, что они здесь, наверху.

На всякий случай мы заглядываем в ближайшую дверь – это оказывается подсобка – и проходимся по столам в офисе. На столе Андерсона лежит папка с фамилией «Нильсон» – «о» зачеркнута и исправлена на «е», – а к одному из ящиков все так же прилеплен стикер с моим именем. Но в папке пусто, а ящик заперт.

– Что теперь? – спрашиваю я. Тесс кивает на дверь в углу, за которой виднеется лестница.

– Подвал.

Я спускаюсь за ней в подвал в свете мигающих лампочек, придерживаясь рукой за стену. Всего два пролета, а кажется, что мы идем уже очень долго, что лето осталось где-то в прошлом, а воздух остыл, сгустился и потемнел. Звук наших шагов эхом отражается от стен, и на секунду меня накрывает паника: а ну как Джуди услышит? А если Коннорс караулит нас по ту сторону двери?

Я готовлюсь к худшему, но за дверью подвала никого нет. Только узкий коридор, который резко сворачивает в нескольких ярдах от входа. На полу вспученный отсыревший линолеум в клетку помоечно-бирюзового и серого цветов, который, вероятно, когда-то был белым. Из коридора ведет несколько закрытых дверей.

– Нам нужна одна из этих дверей, – говорит Тесс.

Она берет на себя одну сторону коридора, я – другую, и скоро мы находим дверь с табличкой «АРХИВ». Дверь заперта – кто бы сомневался, – но я останавливаю Тесс, пока она снова не вытащила свою дурацкую булавку, и всем весом наваливаюсь на ручку. Такая хлипкая, старая, забытая дверь просто обязана поддаться.

– Сломаешь, – говорит Тесс.

Она права, конечно, но на моем пути вставало слишком много препятствий, а это то немногое, что я могу сделать, могу взять в свои руки. Мы попали внутрь благодаря Тесс, и я этому рада, но я должна сделать что-то сама. И даже если Коннорс и Андерсон поймут, что это сделала я, – ну и что? В их глазах я уже виновна. По крайней мере, на этот раз их подозрения будут иметь под собой основания.

Я толкаю раз, другой. Дверь скрипит, хлопья ржавчины облетают с дверной ручки и липнут к ладоням. Я отступаю на шаг, перевожу дыхание и наседаю всем весом на то место, где должна быть задвижка. Раздается треск. Дверь проседает и распахивается. Я теряю равновесие и прикладываюсь подбородком о косяк.

– Неплохо, – говорит Тесс. – Я собиралась взять ключи со стола Коннорса, но можно и так.

Я краснею и, не глядя на Тесс, нашариваю внутри выключатель. Перед нами вытянутое, захламленное помещение, до потолка заставленное коробками с папками и уликами. Вряд ли здесь найдутся все ответы, но это уже кое-что.

Я захожу в архив, делаю несколько шагов внутрь. Полки нависают надо мной с обеих сторон, как кукурузные стебли в бабушкиных полях. Тени и пыль, сотня жизней в коробках. Иногда кажется, будто от тебя во все стороны по спирали расходится история, и в Фалене это ощущение не оставляло меня с самого приезда. Сейчас я испытываю почти что облегчение: это я, по крайней мере, могу потрогать. Эту комнату я могу открыть и закрыть.

Коробки помечены числами – должно быть, это номера дел. На некоторых написаны фамилии и даты. Похоже, они расположены в обратном порядке, от новых к старым, и я мало-помалу приближаюсь к дальней стене. Тесс шагает следом, зачитывая вслух знакомые ей фамилии – то есть все.

Мама родила меня сразу после отъезда из Фалена. Значит, пожар случился до 2002 года. Начну оттуда и буду двигаться вглубь, пока не найду то, что мне нужно. Расфокусировав взгляд, я пробегаю глазами по датам. Коробки начинают расползаться, картонные углы проминаются, липкая лента отходит. Чернила расплываются, бумага скручивается.

Может быть, это не то место. Может, мы вломились сюда зря. Может, все это была ошибка.

– Тут есть другие комнаты с архивами? – спрашиваю я в надежде, что Тесс пойдет искать и оставит меня одну. Я не хочу, чтобы она видела мою тревогу.

– Возможно. – Я слышу, как ее кроссовки шаркают в сторону выхода. – Пойду поищу.

Едва она выходит, я позволяю тревоге взять верх. Позволяю ей направить меня к самой дальней стене. Я приседаю перед нижней полкой и, пачкая пальцы в пыли, отодвигаю передний ряд коробок в сторону. За ними другие коробки – помятые, квелые. Что-то пролилось с потолка, на месте высохшей лужи образовалось пятно плесени. Но даты подходят. Возможно, это то, что я ищу.

Я оглядываюсь – хочу убедиться, что Тесс еще не вернулась. Звук ее шагов в коридоре постепенно удаляется. Хорошо. Я признательна ей за помощь и знаю, что она мне еще понадобится. Но этот шаг я хочу сделать сама.

Я с усилием стаскиваю тяжелые коробки на пол. В полумраке архивов подписи почти не разглядеть, но фамилия на обеих коробках начинается с большой четкой «Н», и, хотя остальное расплылось от времени, я почти уверена, что это «Нильсен».

Я снимаю крышку с первой коробки.

Целая кипа бумажек. Первый лист исписан от руки. Почерк не бабушкин. Его я уже могу отличить. Должно быть, это записи о старом деле. Сверху листа стоит фамилия «Андерсон» – видимо, отец моего Андерсона.

Я пробегаю глазами первые строки, и из потока текста на меня выпрыгивает мамино имя. Но не только оно. В отчете упоминается Вера – это ожидаемо. И Миллеры – наверное, дедушка и бабушка Тесс. Некая Кэтрин. Это имя я вижу впервые. Может, это мама? Может, она сменила имя, когда уехала из Фалена. Я могу понять ее стремление начать с чистого листа.

Сощурившись, я пытаюсь вчитаться в текст, но ничего не разглядеть. Я выпрямляюсь, подношу листок повыше к лампочке. Бесполезно. Где-то должна быть печатная копия.

Копия обнаруживается в следующей папке, распухшей от канцелярских зажимов, которые едва удерживают толстые пачки бумаги. На первой странице тот же отчет, и я быстро пробегаю его глазами, понимая, что Тесс может вернуться в любой момент. Не то чтобы я хотела что-то скрыть от нее. Она имеет право знать. Но первый шаг в тайную историю моей семьи мне хочется сделать одной.

Два имени – Джозефина и Вера. Выходит, мама уже тогда была Джозефиной. Кэтрин – это другой человек. Я читаю дальше.

Джозефина и Вера под стражей, говорится в документе, задержаны для допроса. Вера утверждает, что видела, как Кэтрин устроила поджог. На все попытки выяснить подробности отмалчивается. В подтверждение показаний Веры Джозефина Нильсен утверждает, что видела, как Кэтрин выходила из дома около полуночи, то есть приблизительно в то время, когда начался пожар.

Тело не найдено. Кэтрин Нильсен признана пропавшей без вести. Ориентировка разослана.

Я тяжело опускаюсь на пятки. Меня как будто бьет током.

Кэтрин Нильсен?

Листок выпадает у меня из руки. Падает на пол рядом с коленом, но я даже не пытаюсь его поднять. Кэтрин. Имя, которого я не слышала никогда в жизни. Семья, которую скрывали от меня еще тщательнее, чем бабушку.

У бабушки была вторая дочь. Мамина сестра. Моя тетя.

«Ты это знала и так, – раздается голосок у меня в голове. – Девушка в поле, тело, которое ты нашла. Ты чувствовала, что она тебе не сестра. А вот кузина… Дочь Кэтрин. Звучит правдоподобно, согласись». Но вопросы на этом не заканчиваются. В груди нарастает ужас – тугой, тягучий ужас, от которого покалывает кончики пальцев.

Я привыкла к неведению, привыкла строить жизнь вокруг белых пятен, запертых дверей и вопросов без ответа. А теперь… Я получила ответ, о котором не просила. Ответ, который снес все выстроенные мной стены, раскидал все воспоминания, что были мне дороги.

– Так-так, – раздается вдруг чей-то голос. Я испуганно оглядываюсь на дверь. – Типичная Нильсен. Если у меня и были какие-то сомнения, теперь их нет.

Пятнадцать

Коннорс стоит на пороге и смотрит на меня, подняв брови. Сердце грохочет у меня в ушах, дыхание сбивается. Я знала, что такое может случиться. Я выбила дверь, потому что мне было все равно. Но я не могу допустить, чтобы он увел меня отсюда. Только не сейчас, когда я наконец нащупала правильные вопросы. Что произошло с Кэтрин? Может, это она, а не мама отказалась от дочери?

– Черт, – только и говорю я. – Я… – Но отбрехаться тут не выйдет. Я сижу в ворохе документов рядом с открытой коробкой.

– Ты в городе второй день и уже второй раз влипаешь в неприятности, – говорит он и делает несколько шагов вперед. – Может, и Тесс тоже тут ошивается?

Тесс. Я совсем забыла. Видимо, она где-то в другой части подвала. Надеюсь, что она услышала его и затаилась. Не хватало еще, чтобы ее тоже поймали.

– Я просто хотела кое-что проверить, – говорю я и сама понимаю, как нелепо это звучит. Коннорс явно считает так же. Он насмешливо фыркает, приседает рядом со мной и подбирает охапку документов, которую я листала. За его спиной из-за двери выглядывает Тесс. Убедившись, что он не смотрит, она ловит мой взгляд и, скрестив пальцы и одними губами прошептав «удачи», на цыпочках крадется к двери, ведущей на лестницу.

Она выберется из участка с черного хода, шагнет на залитую солнцем улицу и вернется к жизни, которой жила до нашей вылазки. А я останусь сидеть тут, на новых развалинах. У меня была тетя, а возможно, и кузина, но я лишилась их, не успев даже узнать. Если Кэтрин была хоть немного похожа на маму, она бы ни за что не вернулась в Фален. Может, ее дочь испытывала ту же тягу, что и я. Может, она приехала сюда за ответами, и бабушка вовсе не пыталась спрятать ее от мира.

– А, – говорит Коннорс. – Это старая история.

– Чего?

Он произнес эти слова так обыденно, а ведь речь идет о событиях, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Моя семья – это не только бабушка по материнской линии. Она могла быть такой же, как на снимках в Фэрхейвене. Ветви и корни одного большого дерева.

Коннорс не обращает внимания ни на мое удивление, ни на вспышку гнева, которую я не в силах скрыть.

– Мы тоже пытались докопаться до истины, – говорит он и начинает складывать бумаги назад в коробку. Спокойно, словно его ничуть не смущает, что я вломилась туда, где мне быть не положено. – Естественно, большинство действующих лиц уже известны, так что эти бумажки нам ни к чему.

Я встаю вместе с ним и смотрю, как он аккуратно ставит обе коробки на место.

– Но этот пожар в Фэрхейвене, – продолжает он, повернувшись ко мне, – и ты. И та девочка. История повторяется. Только на этот раз у нас есть труп.

На этот раз. Я и «та девочка», и история повторяется, потому что мы с ней как мама и Кэтрин.

Выходит, все об этом знали. Блядь.

Принять такой удар нелегко. Все. Весь город. Знали и, наверное, думали, что я знаю тоже – с чего бы бабушке и маме от меня такое скрывать? Что за семья будет утаивать подобные вещи? Это был вовсе не секрет – просто нечто настолько очевидное, что никто не подумал произнести это вслух.

Недостающая фотография на стене в Фэрхейвене. «Вы с ними просто одно лицо», – сказал аптекарь. С ними, они – всякий раз я думала, что речь идет о бабушке и маме. Но это «они» означало маму и кого-то еще. Меня бьет дрожь, руки покрываются мурашками, а комната вокруг начинает казаться чем-то вроде раскаленного марева над дорогой, которое исчезает, если пристально вглядываться. Я кружила по городу вслепую, в полном неведении, и даже не понимала этого.

– Мне нужно идти, – говорю я. Я должна поговорить с бабушкой. Вот что она скрывала. Не мою сестру, которую оставила мама, а целую отдельную ветвь. У меня все еще полно вопросов – как, ну как вышло, что никто не узнал девушку, которую мы вытащили из огня? – но теперь, когда эта часть правды мне известна, бабушке больше нет смысла скрывать от меня остальное.

– Что, прости? – Кажется, мои слова его позабавили. Я быстро вспоминаю, где нахожусь: в полицейском участке, в помещении, куда проникла без разрешения, да еще и в окружении документов, которые мне совершенно точно не положено видеть.

Я прячу руки в карманы.

– Простите.

Коннорс прислоняется к стеллажу и складывает руки на груди. Вчера он был добрым полицейским. Думаю, если бы меня застукал Андерсон, я бы уже сидела в переговорке на допросе.

– Тебе любопытно, – говорит он. – Я понимаю.

– Я только что узнала, что у моей матери была сестра, – говорю я. – Так что я не уверена, что вы вообще что-то понимаете.

– Серьезно? – У него взлетают брови. – Только сейчас? Ну дела. Видно, твоя бабушка слишком привыкла играть в молчанку.

– У нее были свои причины. – Я защищаю ее, хотя ее нет рядом и никакой награды я не получу. Наверное, у меня тоже есть свои привычки.

– Не могу даже представить какие. Все в городе знают про близняшек.

Близняшки. Для него это не новость, но у меня перед глазами мгновенно вспыхивает картинка. Мама на крыльце Фэрхейвена, а рядом еще одна девушка с такой же улыбкой. Естественно. Естественно, они были близняшками. А потом у мамы родилась я, а у Кэтрин – ее дочь, та самая девушка. Новое поколение Нильсенов, и обе чужие для этого города. Мы обе искали семью. Может, бабушка и не прятала ее в Фэрхейвене, но она скрывала от меня ее существование.

– В этом деле много нестыковок, – продолжает Коннорс, – если не знать, что произошло. Черт, да даже если знать, все равно полно.

– Например?

Коннорс окидывает меня взглядом. Я стараюсь не выдавать волнения. Наконец он вздыхает и выпрямляется.

– Как, думаешь, она погибла? – спрашивает он. – Та девушка?

Я представляю ее в поле, свернувшуюся калачиком на боку. А потом представляю лежащей на спине, на обочине. Ни крови, ни ссадин. Просто девушка, из которой ушла жизнь.

– От дыма, наверное, – предполагаю я. – Что-нибудь такое.

Там, в поле, мне было страшно, хотя я знала, что до безопасности рукой подать. Каково было ей, когда она металась по западне, из которой нет выхода? Каково это – чувствовать, как из тебя уходит жизнь, и понимать, что, даже если ты избежишь удушья, до тебя рано или поздно доберется огонь?

– Правильно, – кивает Коннорс. – И, помнится, ты говорила, что никогда ее не встречала. – Я открываю рот, но он останавливает меня жестом. – Я тебе верю. Мы тоже понятия не имеем, кто она такая. Так вот. Знаешь ли ты, почему твоя бабушка нам лжет?

Потому что она им не доверяет. По-моему, это довольно очевидно. Но ведь она и мне лгала, и хочется верить, что не по той же причине. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь.

– Тогда давай начнем с девушки, – предпринимает он новую попытку. – Я даже сделаю тебе одолжение и не стану напоминать о вашем сходстве. Тебе известно, как она оказалась в поле?

– Трагическое стечение обстоятельств.

Так сказала бабушка.

– Трагическое, спору нет. – Коннорс криво улыбается. Он ослабляет хватку, пытается усыпить бдительность. Я мысленно благодарю маму: она научила меня немногому, но способностью распознавать такие вещи я обязана ей. – Проблема в том, что это был не просто пожар, а поджог.

– Откуда вы знаете?

Улыбка сползает с его лица.

– Поверь мне, знаем. Такие вещи не всегда очевидны, но у нас есть люди, которые знают, куда смотреть. И они нашли то, что искали.

Ладно, ладно. Выходит, все-таки поджог. Но это не значит, что поджигатель намеревался убить ту девушку. Должно быть другое объяснение. Потому что если его нет, то я понятия не имею, что делать со свалившейся на меня информацией.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спрашиваю я. Возможно, распаляться сейчас неразумно. Но все мои силы уходят на то, чтобы не скатиться в истерику, и на терпение меня уже не хватает. – Я была с Тесс с того момента, как приехала в город. Я ни разу в жизни не бывала в Фэрхейвене до вчерашнего дня.

– Успокойся, – говорит Коннорс. – Я тебя ни в чем не обвиняю. Я знаю, что ты ни при чем. Знаю.

Я с облегчением выдыхаю. Наконец-то кто-то произнес это вслух. С самого детства мама взваливала вину мне на плечи – поживи так семнадцать лет, и начнет казаться, будто она была там всегда.

Он кивает на коробки с документами.

– Я рассказываю тебе эти вещи, потому что это очень непростое дело, Марго. Вера категорически отрицает, что знала эту девушку. Мы понятия не имеем, откуда она взялась. Но я уверен, что кто-то устроил пожар нарочно, и в результате этого пожара она погибла. И пожалуй, я начинаю понимать, что произошло, за исключением одной детали. – Он смотрит мне прямо в глаза. – И тут мне нужна твоя помощь. Позволь показать тебе, что я имею в виду.

Сомневаюсь, что у меня есть выбор. К тому же мне и самой не хочется отказываться. Если он подозревает бабушку или маму, я должна знать. Для того ли, чтобы броситься на защиту или чтобы ударить по ним первой, – пока не знаю. Но сейчас это и не важно.

– Конечно, – говорю я. – А что?

– Ее тело.

Я тихонько ахаю.

– Она что, еще тут?

– Где еще ей быть? Фален – округ небольшой. Мы сами себе и участок, и морг. – Он добродушно кривится. – То еще удовольствие – разогревать обед, когда знаешь, что этажом ниже работает коронер.

Его непринужденный тон слегка ослабляет висящее вокруг меня напряжение. Сейчас от меня требуется просто идти за Коннорсом. Весь остальной мир отступает на задний план – я привыкла прятать эмоции до тех пор, пока в них не появится нужда. Это уже происходит. Кэтрин ускользает все дальше, думать о ней – все равно что давить на заживающую ссадину.

Мы выходим из архивов и сворачиваем направо, за угол, где за распашными дверями скрывается просторное помещение размером с офис наверху. Похоже, мы находимся прямо под ним.

Галогеновые лампы окрашивают мир в желтый цвет. В углу стоит старая, исчирканная маркерами доска, над металлической мойкой висит пресный натюрморт с букетом цветов, как будто кто-то пытался слегка оживить это место, но не хотел заморачиваться. Все это не имеет значения. Потому что вдоль стены тянутся ряды металлических ячеек с плотно закрытыми прямоугольными дверцами. Целый стеллаж с металлическими гробами.

Я забываю, как дышать. Она в одном из них.

Ничего страшного, говорю я себе. Я уже видела ее один раз. Смогу взглянуть и второй. И на этот раз я знаю, кто она такая.

Между мной и дальней стеной стоит длинный металлический стол с желобом по краям. Все мое самовнушение идет прахом, и у меня сжимается горло при виде чего-то мутного и темного на гладкой поверхности. Что это? На кровь не похоже.

– Ну что, – говорю я и краснею от того, как сильно у меня дрожит голос, – я здесь. Приступим?

Коннорс огибает стол и стоящую рядом тележку с парой увеличительных стекол и чистым скальпелем. Я не двигаюсь с места. В центре зала в полу оборудовано сливное отверстие. Я не могу отвести от него глаз. Это помещение холодное, пустое, без единого окна – в нем могла лежать я. Я могла быть на ее месте. Разве я чем-то от нее отличаюсь?

Мне не хочется на нее смотреть. В сознании вдруг возникает отчетливая уверенность, что я не могу этого сделать. Ведь если я взгляну на нее и мы действительно окажемся одинаковыми, что тогда? Кем я тогда буду, если я тоже мертва?

– Иди сюда, – зовет Коннорс и берется за ручку одной из ячеек, встроенных в стену, как ящики в комоде. К ручке привязан планшет с бланками для заполнения.

Собрав все силы, все крупицы воли, я заставляю себя пересечь комнату и встать напротив Коннорса, оставив между нами свободное пространство шириной с ящик. Почему я так нервничаю? Я уже видела ее. Я касалась ее. Но по коже все равно бегут мурашки.

– В обычной ситуации я бы не стал тебе такое показывать, – говорит Коннорс. – Но в обычной ситуации ты бы и сидела сейчас наверху, а не вламывалась в полицейские архивы. Так что будем считать, что мы уже вышли за рамки стандартных процедур, да, Марго? – Я не отвечаю. Он вздыхает. – Ну ладно. Готова?

Нет. Никогда не буду готова. Но я проглатываю ком в горле и расправляю плечи.

– Да.

Он тянет дверцу на себя. Из ящика со скрежетом выезжает тележка.

Первую секунду я вижу только белизну. Ее накрыли простыней. Уже хорошо. Но на простыне расползаются пятна – черные, как на столе. Внутри у меня все переворачивается. Пятна проступают в том месте, где у нее должны быть глаза.

– Что… – начинаю я. Это все, что мне удается выдавить, но Коннорс понимает, что я хотела спросить.

– Ее глаза? Без понятия, – говорит он. – И коронер тоже.

Он тянется к краю простыни, но я успеваю первая. Это то немногое, что я могу для нее сделать. Когда я стягиваю простыню с ее головы, моя рука дрожит, но Коннорс тактично помалкивает.

В нос ударяет запах дыма. Перед глазами снова встает огонь, и я часто моргаю, чтобы прогнать морок и сфокусироваться на том, что вижу. Гладкие темные волосы с проседью. Совсем как у меня. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не накрутить на палец прядь, как иногда делает мама с моими волосами. Я делаю глубокий вдох. Сглатываю холод. Я здесь. Нас здесь двое. И я жива.

Я тяну простыню дальше, открывая лицо. Роняю ткань и отшатываюсь. Во рту становится сухо и горько, к горлу подступает желчь.

Ее глаза широко открыты. Но с ними что-то не так. Белки почернели, створожились, и на ресницах подсыхает корочкой темная липкая жидкость. Пятна на простыне. Подтеки на столе. От этого.

– Что с ней? – хрипло выдавливаю я. Тела разлагаются не так, а даже если и так, с тех пор как мы ее нашли, прошло немногим больше суток. Ее глаза вытекают из глазниц, как густые черные слезы. Как такое возможно? От огня такого не бывает. – На шоссе она выглядела нормально.

– Да, – соглашается Коннорс. Он подбирает простыню и накрывает лицо девушки. Как будто так я смогу выбросить из головы увиденное. Я хрипло дышу. Предметы на краю поля зрения расплываются. Но я не могу отвернуться. Не могу, и все. Даже если я отвернусь, она никуда не денется. Она останется здесь навсегда, и что-то внутри нее будет гнить.

– Коронер тоже не смогла объяснить, – говорит Коннорс. – И это не единственная странность.

Он выкатывает тележку еще дальше. Теперь между нами распростерто все ее тело, и он нетвердой рукой откидывает простыню с ног. Бледные ступни, выступающие тонкие вены. А выше, на левой голени, – целая сетка белых линий, напоминающих шрамы. Они сплетаются в причудливый узор и закручиваются в спирали, а те образуют новые, перевитые между собой спирали, которые отчетливо выделяются на блестящей обожженной коже.

В этом месте ее коснулся огонь. Когда ее вытащили с поля, и на ее платье, на ее кожу попала искра.

Ее глаза, эти отметины – человеческое тело устроено не так. Не только мое. Любое тело. Но я не знаю, как это объяснить, и не знаю, что с этим делать.

– Видела когда-нибудь что-то подобное? – спрашивает Коннорс. Так, словно я должна ответить «да», словно у меня может быть объяснение. Словно мне уже приходилось стоять над трупом и сравнивать его с собой.

– Нет, конечно. А вы? – спрашиваю я. Он мотает головой, но не двигается с места, а я больше не могу это вынести. – Можете… можно ее убрать, пожалуйста?

Несколько невыносимо долгих и мучительных секунд он медлит, но затем задвигает металлическую тележку в ячейку и закрывает дверцу. Замок щелкает. Я тихонько выдыхаю.

– Ты, может, и не видела, – говорит он, – но вот твоя бабушка может что-то об этом знать.

Это становится последней каплей. Я зажмуриваюсь.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите, – говорю я ему. А потом, поскольку я не знаю, как еще попросить его снять с меня эту ношу, добавляю: – Я не понимаю, чего вы ждете.

– Ты ведь читала отчет, – говорит он. – Твоя бабушка сказала, что Кэтрин сбежала, но даже не пыталась ее искать. Почему? Что такого ей известно, чего не знаем мы? – Он прислоняется к стене, сунув руки в карманы; ручка дверцы упирается ему в руку, и планшет, прокрутившись на месте, поворачивается ко мне. – Сдается мне, Вера знает больше, чем говорит. Мне она ничего не скажет, а вот тебе – может.

Я смотрю мимо него на планшет и стараюсь не думать о том, как он продолжает стоять на месте и не отпускает меня, не дает покинуть эту комнату и вернуться в невыносимый зной. Вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на словах, которые могу разглядеть. Характерные патологии: декстрокардия (несущественно). Стимуляторы: не обнаружено. Седативные препараты: не обнаружено. Химические соединения: обнаружено, требуется дополнительный анализ.

– Марго?

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя перевести взгляд на Коннорса. Да, с бабушкой что-то неладно. Что-то неладно со всей моей семьей. Но что бы они ни скрывали, это моя тайна.

– Спросите ее сами, – говорю я. – Если считаете, что она как-то с этим связана, то…

– Мы уже спрашивали, – перебивает Коннорс. Он теряет терпение и не скрывает этого. – Пытались сегодня утром. Пытались все эти годы, с тех пор как пропала Кэтрин. Тогда у нас даже ордер был. Мы весь дом перевернули вверх дном – потому я и знаю, что ни один ордер не покажет мне того, чего не хочет показывать Вера. Мне нужна ты. Только с твоей помощью у меня есть шанс что-то выяснить. И я тоже тебе нужен, – добавляет он, когда понимает, что я не отвечу. – Незаконное проникновение в полицейский участок? За такие вещи можно загреметь в колонию для несовершеннолетних. Но мы можем закрыть на это глаза. Я же говорю, я все понимаю: ты хотела узнать правду. Я тоже хочу.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Я знаю, что он прав. Но я не стану ему помогать. «Мы с тобой одни на всем свете», – всегда говорила мама. Ее здесь нет, но есть бабушка. И тайны, которые она хранит, предназначены не для него, а для меня.

– Не могу, – говорю я. – Хотела бы, меня ведь интересует то же, что и вас. Но не могу.

– Видимо, недостаточно сильно интересует.

Я заливаюсь краской от жгучего стыда, в животе начинает ворочаться чувство вины. Но это не заставит меня передумать.

Мы выходим. Коннорс идет впереди меня, дверь придерживает с мрачным, разочарованным лицом. Ничего. Главное, что все закончилось. Мне больше не нужно на нее смотреть. Осталось только воспоминание о ее вытекших глазах. О металлическом блеске ящика, в котором она лежит. «Матери и дочери», – шепчет в ушах ее голос. Матери, дочери и я.

Шестнадцать

Коннорс больше не пытается задавать вопросы. Он предлагает остаться в участке и подождать, пока он позвонит моей матери. Но я отказываюсь. Я прошу отвезти меня в Фэрхейвен.

Он ведет меня к патрульной машине, с явной неохотой сажает на переднее сиденье. Я чувствую себя странно, как будто плавлюсь. Когда мы проезжаем опаленную землю – свидетельство вчерашнего пожара, – мне хочется отвернуться, но я не могу даже моргнуть. Чем ближе мы подъезжаем к Фэрхейвену, тем ближе Кэтрин подбирается к поверхности. Тем настойчивее дергает засов на двери, за которой я ее заперла. Когда мы сворачиваем к дому, я едва сдерживаю рвоту.

– Спроси ее, – говорит Коннорс, когда машина останавливается перед домом. – Ты единственная, кому она согласится рассказать.

– Угу, – бросаю я, уже выбираясь из машины, и мы оба понимаем, что ему ничего не светит. У меня полно вопросов к бабушке, но ответами я делиться не собираюсь.

Я дожидаюсь, когда машина скроется из виду, чтобы убедиться, что Коннорс правда уехал, и только потом захожу в дом. Дверь не заперта, в холле темно и прохладно. Здесь сохранять спокойствие сложнее. Здесь выросли моя мама и ее сестра. Каждая комната, каждый вдох когда-то принадлежали им. Близняшкам.

У бабушки должна быть причина скрывать от меня правду. Пожалуйста, пусть у нее будет причина.

– Бабушка? – зову я. Голос сиплый, низкий. Как будто отяжелел от боли, хотя я изо всех сил стараюсь не подавать виду, что что-то не так. – Ты дома?

– Наверху, – доносится со второго этажа.

Я иду на голос. Шаг, еще шаг, рука скользит по перилам. Это происходит наяву, я точно знаю, что не сплю, но меня не оставляет ощущение нереальности. Может быть, я все еще в морге и передо мной лежит девушка с черными вытекшими глазами?

На лестничной площадке никого нет.

– Я иду искать! – кричу я и слышу, как бабушка смеется.

– Я здесь.

Она в одной из комнат в правом крыле, в противоположном от моей комнаты конце коридора. Я подхожу к открытой двери. Сердце рвется из груди, дыхание сбивается. На пороге я медлю. Нужно успокоиться. Если держаться слишком напористо, от нее ничего не добьешься.

С порога видно только угол бабушкиной комнаты, но примерно так я ее и представляла. Кровать с высоким матрасом, аккуратно застеленная покрывалом в цветочек, комод у стены.

– Я войду? – спрашиваю я и тихонько стучу о дверной косяк. Думаю, она это оценит.

– Конечно.

Бабушка сидит у туалетного столика у дальней стены и аккуратно заклеивает пластырем мозоль на ладони. Секунду я молчу. Просто смотрю на нее, на ее невозмутимое лицо в зеркале. Она знает про близняшек. Про девушку. Прямо сейчас она прекрасно осознает, что утаивает от меня эти вещи, и ее это не тревожит. Ни вины, ни- чего.

– Хорошо погуляли с Терезой? – спрашивает она, не отрываясь от своего занятия. Она прекрасно умеет притворяться, но она недовольна тем, что я уехала от Миллеров без нее. – Ты быстро вернулась.

Я прохожу в комнату. Половицы скрипят под ногами.

– Я кое-что узнала.

Бабушка ловит мой взгляд в отражении.

– Как вести себя на людях?

– Нет.

Она разворачивается ко мне, придерживая одну руку другой.

– И?

Смотреть на нее больно, но я запрещаю себе отводить взгляд. Ее лицо, лицо ее дочерей. Сколько женщин бывало в этой комнате? О существовании скольких из них она умолчала?

– Я слушаю, Марго, – говорит она, когда пауза затягивается. – Туманные намеки оставь другим. Говори, что хотела.

Во мне поднимается горячая волна злости. Я сдерживалась с тех пор, как покинула участок. Часть этой злости направлена на маму, но ее здесь нет. Зато есть бабушка.

– Их было двое, – говорю я и делаю еще несколько шагов вперед, так что бабушке приходится поднять на меня глаза. – Мама и Кэтрин. Близняшки. – Я могла бы сказать гораздо больше. Та девушка могла быть моей двоюродной сестрой, а ты лгала мне, лгала снова и снова. Да, на какое-то время мне полегчает, но это ни к чему не приведет. Спешить не стоит. Шаг за шагом. Ответ за ответом.

Я почти вижу, как она обдумывает, сколько мне можно рассказать. Удастся ли солгать. Но она должна понимать, что ничего не выйдет. Она тяжело вздыхает.

– Да. Твоя мать и ее сестра. Джо и Кэтрин.

Словно струйка прохладного воздуха в жаркий летний день, словно приоткрылось со скрипом окно калхунской квартиры, пока мамы нет дома. Невесть что, но все-таки лучше, чем ничего.

Идем дальше.

– Я знаю, что ты сказала полиции, что Кэтрин сбежала, – продолжаю я, – но ты даже не пыталась ее искать. – Я чувствую, как меня покидают силы. Этот разговор дается мне слишком тяжело. – Ты наверняка знаешь, где она, бабушка. Должна знать.

– Нигде, – произносит она. Так мягко, что лучше бы кричала. – Мне очень жаль, Марго. Но она умерла. Давным-давно.

Я готовилась к разочарованию. Думала, что бабушка скажет, что это секрет, и откажется это обсуждать. Но такое? Меня словно засасывает в болото. Это конец.

– Нет, – говорю я. – Это… Ты ведь сказала полиции…

– Сказала, – кивает она. – Но это была неправда. Она погибла в пожаре. Незадолго до того, как твоя мать уехала из города.

Пожар в абрикосовой роще. Мама сказала, что его устроила Кэтрин, а бабушка сказала, что Кэтрин сбежала, и я совершенно запуталась.

– Зачем ты им солгала?

– Они бы не поняли. – Она улыбается и протягивает ко мне руку. – В отличие от тебя. Я знаю, что ты поймешь.

– Нет, не понимаю. И я тебе не верю.

По ее лицу пробегает тень раздражения, и она опускает руку.

– Верить или нет – дело твое, – резко говорит она. – Но Кэтрин это не вернет.

– Не вернет откуда? Где ее тело? – Пусть докажет. «Докажи» – девиз Нильсенов. Тебе больно? Докажи. Ты заслуживаешь лучшего? Докажи. – Если она погибла в пожаре, почему ее не нашли?

– Эти вопросы, – говорит бабушка, поднимаясь на ноги, – можешь задать своей матери.

Нет. Нет, с меня хватит. Мне надоело, что меня перебрасывают с рук на руки, как будто чужую заботу.

– Почему? Кэтрин – твоя дочь.

– Да, – рявкает бабушка. – Она была моей дочерью и умерла, и, поверь, разговор об этом не доставляет мне удовольствия. Так что, возможно, нам стоит проявить немного такта по отношению друг к другу и закрыть эту тему.

Мне бы хотелось это сделать. Но во всей этой истории слишком много странностей. Слишком много белых пятен.

– Пожалуйста, – говорю я. – Пожалуйста, дай мне хоть что-нибудь.

Бабушка тяжело вздыхает и прикрывает глаза.

– Хорошо, – она открывает глаза и смотрит на меня, – если хочешь, я могу показать тебе их комнату.

Их комната находится в дальнем конце коридора, за дверью с серебристой ручкой. Ключ бабушка принесла из своей спальни. Я стою немного в стороне и смотрю, как она отпирает замок и, помедлив секунду, толкает дверь.

– Мне уйти? – спрашивает она. – Если ты хочешь побыть одна…

– Нет. – Это «нет» звучит так, будто я силком выдрала его из себя. – Пожалуйста, останься.

Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Свидетель, который сможет подтвердить, что все это по-настоящему.

Я захожу в комнату. Кровь шумит в ушах, заглушая весь мир.

Первым делом я обращаю внимание на кровати. Две штуки, узкие и аккуратно заправленные. Одинаковые изголовья из кованого железа, как в моей комнате, только не белые, а черные. Покрывала тоже одинаковые, в желтую и белую полоску с цветочным узором по верхнему краю.

Между кроватями – большое окно, впускающее в комнату дневной свет. Оно выходит на шоссе, в противоположную сторону от дома Миллеров. Под окном – протертая от пыли массивная тумбочка с двумя ящиками. Два шкафа. Два туалетных столика с чистыми зеркалами, вспыхивающими на солнце. Всего по двое, везде полный порядок.

– Какая половина была мамина? – спрашиваю я.

Бабушка покашливает.

– Знаешь, – говорит она, – я не помню.

Меня разбирает смех. Слишком громкий, слишком грубый, но я ничего не могу с собой поделать. Она не помнит. А может, помнит и лжет, а это ничуть не лучше.

– Марго, – говорит она, – мне кажется, ты перегрелась на солнце.

Голос у нее встревоженный. Как будто она действительно беспокоится. Но если она думает, что с этой минуты я поверю хоть единому ее слову, она выжила из ума.

Я приседаю у тумбочки. Две кровати, по ящику на каждую. Я открываю левый – внутри смятый чек и красные пластиковые очки от солнца.

Не могу представить, чтобы мама такие носила. Что когда-то она была достаточно молодой, достаточно бойкой для таких очков. Может быть, это половина Кэтрин.

Но потом я открываю правый ящик. Библия, в такой же белой обложке с золотым тиснением. Точная копия маминой.

Я уже знаю, что увижу, когда открою первую страницу. Но я все равно это делаю. Дрожащими руками, глотая ком в горле. Так и есть.

Дорогой дочери в двенадцатый день рождения.

С любовью, мама. 8.11.95

Цитаты про чашу и божью волю нет. Почему – не понимаю: для этого надо как минимум знать, что она означала. Но – тот же почерк. Тот же день. Все в точности как на мамином экземпляре.

Из груди вырывается всхлип. Я захлопываю Библию, отбрасываю в сторону и тяжело сажусь на пятки. Джозефина и Кэтрин. Сестры-близняшки, и одна из них – моя мать, а это комната, в которой они жили. Здесь они спали, здесь росли. Вот она, главная, самая сокровенная тайна мамы. Мамы и бабушки.

– Тише, тише, все хорошо, – доносится из-за спины голос бабушки, такой мягкий, что я начинаю успокаиваться против своей воли. Она лгала мне. Я цепляюсь за эту мысль, потому что только гнев поможет мне это пережить.

– Нет, не хорошо. – Я медленно поднимаюсь на ноги, придерживаясь за край кровати. Оборачиваюсь – бабушка все еще стоит на пороге, сложив руки на груди.

– Я бы все тебе рассказала, – произносит она, и ее тихий голос бесцельно дрейфует в воздухе, как пылинки в лучах солнца. – Но это должна была сделать твоя мать. А она сказала, что не стала. Что она не хотела, чтобы ты знала. – Она шагает ко мне. – К тому же… разве это имеет значение?

У меня отвисает челюсть.

– Что?

Она смотрит мне в глаза, и я вдруг вижу в ней маму. Вижу каменную стену, об которую можно биться сотню лет и только переломать себе кости.

Мама направила свою волю вглубь себя, законопатила изнутри все двери. Бабушка действует иначе, но я узнаю в ней ту же волю, и в груди разливается боль – слишком сильная, чтобы она когда-нибудь улеглась. Мама. Я люблю ее, люблю ее, потому что иногда она бывает такой родной.

– Кэтрин умерла до твоего рождения, – говорит бабушка, и ее рука едва заметно тянется ко мне. С каждым разом эти слова звучат все более правдоподобно. – Вся эта история закончилась еще до твоего появления. – Теплая, открытая улыбка. – Все это не имеет значения, невеличка. Все хорошо.

– Как же не имеет, – сипло возражаю я. – Что ты несешь вообще?

– Меня огорчает твое поведение, – говорит она, но с меня довольно. Сейчас мне нужна не она.

Я знаю, что должна сделать, и это знание придает мне сил, мобилизует последние резервы организма. Бабушка окликает меня по имени, но я пролетаю мимо нее к двери. У лестницы я притормаживаю, хватаясь за перила, и заставляю себя дышать ровнее. Но легкие отяжелели и горят так, будто я снова оказалась в облаке дыма. Это чувство не уйдет, пока я не поговорю с мамой.

Стационарный телефон на кухне. Я сбегаю по лестнице, не обращая внимания на несущийся в спину голос бабушки. Я даже не вслушиваюсь в то, что она говорит. Мама. Мне нужно поговорить с мамой. Наорать на нее, поплакать, но главное – услышать ее голос. И заставить ее услышать меня.

Я срываю трубку со станции, и она чуть не вываливается у меня из рук. Телефон липнет к мокрым ладоням, мозг не успевает за пальцами, и я дважды набираю не тот номер, но наконец звонок проходит, и я прижимаю трубку к уху. Гудок, второй, третий. На пороге кухни появляется бабушка с таким состраданием на лице, что это просто невыносимо. Я толкаю сетчатую дверь и выхожу на крыльцо. Она остается на кухне.

Мама все еще не отвечает. Вдали видно дом Миллеров, полдень размазан между нами, как кусок сливочного масла. Будь я Тесс, ничего этого бы не было.

Но ее жизнь – не моя.

Раздается щелчок, и сердце подпрыгивает в груди, но ответа нет. Может быть, я и не рассчитывала, что она возьмет трубку. Включается автоответчик, и звук ее голоса вышибает из меня дух.

– Простите, я сейчас занята. Оставьте сообщение.

Простите. Разумеется, она начинает с извинений. Она готова извиняться перед всеми, кроме меня.

Сигнал автоответчика застает меня врасплох. Я еще не готова.

– Привет, – говорю я, чувствуя себя круглой дурой. Я делаю вдох, морщусь от кома в горле. Не хватало еще, чтобы она подумала, что я плакала. Я не плакала. – Это я, – продолжаю я, и от этой проклятой несправедливости, оттого, что мне приходится произносить эти слова, напоминать ей, что у нее вообще-то есть дочь, во мне вдруг разгорается злость. Так я устроена: эта злость сидит глубоко-глубоко внутри, но достаточно малейшей искры, и разгорается пламя. Это я, я уехала от нее, а не наоборот, но где она? Где ее беспокойство? Почему она не пытается меня искать? – Марго. Твоя дочь. Та, что пропала два дня назад. Помнишь такую?

Злость угасает так же быстро, как вспыхнула. Я слишком устала. Слишком расстроена. Слишком глубоко под завалами из тех вещей, которые она от меня скрывала.

– Я звоню из Фэрхейвена, и я все знаю, мам. Про Кэтрин. Почему ты мне не рассказывала? Про нее? Почему не хотела, чтобы я знала свою семью? – Я задираю голову, фокусирую взгляд на висящем над крыльцом фонаре и чувствую, как по виску скатывается слеза. – Я не понимаю, почему ты это скрывала. Ты действительно настолько меня ненавидишь? Ты правда так хочешь меня наказать?

Я знаю, каким был бы ее ответ: «Не все в этом мире вертится вокруг тебя».

Больше мне сказать нечего. Я вешаю трубку. И долго, очень долго жду на крыльце. Жду, пока успокоится сердце. Жду, пока в голове прояснится. Жду, пока боль немного уляжется. Жду, но так и не дожидаюсь.

Семнадцать

Когда я возвращаюсь в дом, бабушка, окруженная клубами пара, склоняется над кипящей на плите водой. Она готовит ужин. Пареная картошка и какая-то запеканка. При мысли о еде у меня сводит живот.

Сама не знаю как, я снова оказываюсь у комнаты близняшек. Какая-то часть меня убеждена, что я не хочу туда заходить, а другая так отчаянно хочет заглянуть в мамину жизнь в Фэрхейвене, что готова лечь на ее кровать и больше никогда не вставать.

Я с опаской открываю дверь. Солнце опустилось ниже, и его лучи больше не дотягиваются до комнаты, так что внутри довольно темно. В полумраке сделать первый шаг оказывается проще. Половицы скрипят под ногами. Уверена, бабушка это слышит. Уверена, она знает, где я сейчас.

Я медленно сажусь на мамину кровать. Она всегда спит на левом боку – выходит, здесь она спала лицом к сестре. Библия – Библия Кэтрин – лежит на соседней кровати. Я тянусь к ней через проход, касаюсь пальцами обложки. Жива она или мертва? Как знать. Бабушка лгала полиции много раз – не меньше, чем мне.

Но я должна верить хоть кому-нибудь. Должна выбрать ответ и принять его за истину, потому что сидеть здесь и терзаться сомнениями – гиблое дело. Когда бабушка попросила меня оставить эту тему, ее горе было неподдельным. Она действительно оплакивала смерть дочери. Даже Коннорс, по всей видимости, считает, что Кэтрин мертва.

Но еще он уверен, что это далеко не вся история, и тут я с ним согласна. И я знаю, кто может поведать больше: Кэтрин. В конце концов, мама хранила память о прежней жизни между страниц своей Библии. Интересно, что Кэтрин могла спрятать в своей.

Я кладу книгу на колени. Когда я открываю ее, от обложки поднимается облачко пыли, а переплет едва не разваливается надвое. В отличие от маминой Библии, этим экземпляром активно пользовались. Я пропускаю бабушкину подпись и начинаю листать. Позолоченная кромка страниц ускользает из пальцев. На полях некоторых страниц, как в мамином экземпляре, встречаются рукописные заметки. Должно быть, бабушка заставляла их изучать Библию, а может, и сама преподавала им Закон Божий.

Я долистываю до Исхода и наконец нахожу то, что ищу. Между двумя строками Писания что-то нацарапано – так мелко, что в полумраке не разглядеть. Я нашариваю на тумбочке выключатель, и, когда лампа вспыхивает, стая моли вспархивает с абажура и на секунду зависает в воздухе, прежде чем снова опуститься на насиженные места.

попросим римлян в следующий раз распять маму?

Рядом ручкой другого цвета нарисован крошечный смайлик с крестиками вместо глаз. У меня вырывается смешок, и я живо представляю, как мама с Кэтрин сидят на крыльце, а бабушка вышагивает перед ними взад и вперед и читает лекцию о Писании. Кэтрин пишет сестре записку, и мама, дождавшись, когда бабушка отвернется, торопливо рисует ответ.

Как настоящая семья.

Наверняка это не все. Наверняка есть и другие коротенькие переписки, кусочки прошлого, которых я могу коснуться. Я листаю дальше, страница за страницей. Пожалуйста. Хотя бы одно предложение. Хотя бы несколько слов.

Я получаю куда больше. Примерно на трети книги синими чернилами поперек пассажей о пылающих городах Кэтрин обращается – к Богу ли, к себе, к кому-то еще – неважно, я оттесняю их всех в сторону. Сейчас Кэтрин обращается ко мне.

сегодня я вспомнила одну вещь и это довольно странно, потому что будь это на самом деле так важно как теперь кажется я бы наверно вспомнила об этом гораздо раньше. в общем, сегодня я сидела на разборе библии (в ней и пишу), мама что-то нудела без конца, а я смотрела в окно на абрикосовую рощу, и кстати была страшно голодная, удивительно что она не слышала, как у меня урчало в животе. в общем, я смотрела на рощу и вдруг вспомнила один случай

нам было года четыре или пять. или шесть? у меня сложно с возрастом, но мы тогда уже умели ходить, разговаривать и все такое

мы пошли к роще вдвоем, видимо после церкви, потому что мы были в платьях, в которые мама нас всегда наряжала (к слову ничего не изменилось, достаточно в зеркало посмотреть) и она шла чуть впереди потому что она всегда идет первая, хотя строго говоря я старше

она обожает рощу, и я ее понимаю. все лучше чем дома, к тому же мама туда больше не ходит, так что это лучше вдвойне, но я помню только ощущение

странное чувство

она залезла на дерево, и тут начинается самое важное она залезла на дерево а я полезла за ней и просила ее спуститься, потому что мы хоть и умели ходить и говорить, но были еще маленькие

но она лезла и лезла дальше. я мало что помню. помню только, как хваталась за ветви и пыталась от нее не отставать, а еще помню ее лицо, когда она меня столкнула

так я сломала руку

мама всегда говорила что это был несчастный случай на ферме, и формально это правда, но иногда я смотрю на сестру а она на меня и я вижу то самое выражение «пошла прочь, это мое место». сейчас этого выражения у нее нет, но только потому, что она уже в кровати и читает долину кукол, а я «читаю библию и записываю мысли об иисусе», потому что я ведь постоянно думаю об иисусе, как же иначе

мама наверняка знает правду, не может не знать. но мне знать не положено, и невеличке видимо тоже. интересно, помнит ли она. может спросить?

не буду спрашивать

НЕ ВЗДУМАЙ спрашивать

она снова сделает то самое лицо. мы конечно повзрослели и больше не прячемся в роще от мамы (а жаль), но невеличка все равно временами мечтает повыдирать мне волосы, так что лучше не спрашивать

если даже помнит, я допытываться не буду

Я поднимаю голову. Вглядываюсь в темноте в свои собственные глаза в пыльном зеркале за кроватью Кэтрин. Невеличка – бабушка сказала, что так она называла маму. Значит, это она. Джозефина. И она причиняла боль родной сестре.

Если Кэтрин ничего не перепутала, то, когда это случилось, она была совсем маленькая. И я уверена, что это была случайность. В конце концов, не похоже, чтобы Кэтрин ее опасалась. Мне она видится бойкой и жизнерадостной – такой же, какой могла быть мама, если бы не скрывала эти качества от меня за семью замками.

Следующая запись ее дневника, если это можно назвать дневником, обнаруживается на соседней странице и располагается вертикально, на полях. На этот раз короткая:

доброе утро. с полшестого не спала из-за храпа невелички. но я отомщу я насыплю ей в хлопья соли и будь что будет

Сестры. Нормальные сестры.

Но я продолжаю листать. Продолжаю искать. Потому что в записях Кэтрин есть та часть мамы, которую я узнаю. Всегда ли она была такой? Всегда ли была настороже, всегда ли прятала от других людей вещи, которые считала своими? Возможно, Кэтрин подскажет мне ответ.

Других записей нет до самого Нового Завета. На этот раз приходится поломать глаза: Кэтрин писала карандашом, обворачивая текст вокруг пассажа про милостыню.

сегодня ходили на рентген, у меня все нормально, но снимки невелички обсуждали долго. видимо там что-то не так (в копилочку тех вещей из-за которых весь город считает нас чокнутыми) (подозреваю было бы проще если бы мама не держала нас в изоляции и не наряжала как бумажных кукол с другой планеты)

доктор хоуленд набросал ей от руки копию потому что не мог отдать оригинал с доски, но она даже смотреть не стала

выбросила в мусорку, а я быстренько достала и спрятала сюда потому что когда-нибудь она наверняка захочет на него посмотреть. мне хочется сказать ей что все хорошо, что это не делает нас разными, но она не станет слушать

на ночь она выгнала меня спать в гостевой комнате. это несправедливо, я-то тут при чем, почему она меня наказывает

я пыталась с ней поговорить, но она только повторяет «мы теперь разные мы теперь разные», я понимаю что она имеет в виду и почему ей обидно, потому что она невеличка и я не представляю как бы я узнавала себя если б не научилась сперва узнавать ее, но все-таки

может это не так уж плохо может это нормально и это значит что мы можем быть какими угодно и все равно любить друг друга, но я не знаю, как ей об этом сказать

интересно, с братьями так же?

брата у нас нет. ричард был вроде брата, но он давно уехал в колледж (наверное как раз когда невеличка сломала мне руку) и с ним было совсем по-другому

мама сказала бы, что в библии есть все ответы. в последнее время она говорит это реже, но когда нам было лет десять-одиннадцать библия была ответом на все

что ни спросишь – один ответ: что говорится в писании?

как будто только библия могла вырастить из нас порядочных людей, а она нет

я не уверена что мы с невеличкой порядочные, но мы еще можем это исправить

МОГЛИ БЫ, только вот невеличка со мной не разговаривает. ненавижу когда она это делает. ненавижу когда она пропадает. я скучаю я так по ней скучаю какая же я жалкая

В животе разверзается пропасть. В последней строке я узнаю себя. Кэтрин умоляла маму открыться ей хоть немного, тосковала по ней и ненавидела себя за это. Выходит, мама была такой всегда. Дело не во мне.

Между этой страницей и следующей зажат листок бумаги. Видимо, зарисовка рентгена, о которой писала Кэтрин. Я разворачиваю листок – хрустящий, белый, прекрасно сохранившийся. Рисунок выполнен основательно. Грудная клетка. Тонкие затененные кости. И стрелка, указывающая на область сердца в левой части рисунка.

Секундочку. Я видела свои снимки – мне делали рентген, когда я болела пневмонией. Они были не такие. На снимке сердце слева. Значит, в реальности оно справа, а не там, где должно быть.

Я недоуменно хлопаю глазами. Мамино сердце расположено зеркально. Я и не знала. Она об этом не рассказывала. Конечно, она и не обязана о таком рассказывать, и все-таки. Мне кажется, это важно. Звучит как вещь, о которой мне следует знать.

Звучит так, будто я об этом уже слышала. Я отматываю время назад, перебираю воспоминания – и точно, вот оно. Декстрокардия, зеркально расположенное сердце. Так говорилось в отчете о вскрытии, который я видела в морге. У той девушки сердце тоже располагалось справа, как у мамы.

Меня пробирает дрожь. Ниточки сплетаются между собой. Я знала, что так будет. Но если это правда, то отмахнуться от подозрений уже не получится. Догадки, которые я успела отмести, снова напоминают о себе. Возможно, эта декстрокардия генетическая, возможно, она означает, что та девушка – ее настоящая дочь. А я нет.

А может, все совсем не так. Может, я никогда не раскрою всех загадок этой семьи.

Я складываю рисунок и убираю назад в книгу. Через минуту я вернусь к себе в комнату. Вымою руки, спущусь на ужин и постараюсь забыть обо всем, что сегодня случилось. А когда пойду спать, то скрещу пальцы и буду надеяться, что мне не приснится мамин автоответчик и как она снова и снова сыплет извинениями, сталкивая сестру с дерева.

Восемнадцать

Я просыпаюсь во вчерашней одежде. Библия Кэтрин лежит на тумбочке, фотография из маминого экземпляра стоит за ней. Одна мертва, другую преследует прошлое.

Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Бабушка сказала, что Кэтрин умерла до моего рождения. До того, как могла родить дочь, которая сейчас была бы моего возраста. Тогда откуда взялась девушка в поле? Не кузина, не сестра. Бабушка о ней говорить отказывается. Неприкаянная душа, чужая для всех, кроме меня.

Всего лишь второе утро в Фэрхейвене, а мне уже кажется, что с приезда в Фален прошли годы. Пожар, девушка, Кэтрин. Я думала, что без мамы будет проще, что я найду здесь все ответы. Вместо этого я нашла только обломки ее прежней жизни и еще больше вопросов.

Я по горло сыта неведением. Я больше не позволю бабушке меня обманывать.

Я переодеваюсь и спускаюсь на кухню. Бабушка уже стоит у плиты, лущит кукурузу и приглядывает за закипающей водой. По обе стороны от этой комнаты раскинулся Фэрхейвен с его темными углами и запертыми дверями. Вчера утром я думала, что дом покажет мне то, чего не хочет показывать бабушка. Я ошибалась. Правду можно найти только здесь – за этим шатким столом, пока бабушка возится у плиты, улыбаясь мне едва заметной улыбкой.

– Тебе лучше? – спрашивает она. – За ужином ты была какая-то притихшая.

Это правда. Я смела все, что было в тарелке, и быстро вернулась наверх, потому что не могла сидеть с ней и делать вид, что все в порядке. Не могу и теперь. Она скрывает от меня правду, как скрывала мама. Всю жизнь другие люди решали за меня, что мне следует знать. Довольно.

– Какими они были? – Бабушка ясно дала понять, что не расскажет ничего о девушке из пожара, так что я начинаю с близняшек. Что-то я уже знаю из дневника Кэтрин. Но мне нужно услышать это от бабушки.

– Девочки? – Она поднимает глаза на меня. Я ищу в ее лице облегчение, хоть какой-нибудь намек на то, что она рада наконец рассказать правду. Ничего. По крайней мере, ничего, что я могу истолковать. – Они были неразлучны. Наверное, у близнецов всегда так.

Я пришла не за этим. Не за пасторальной картинкой с двумя девчушками в одинаковых платьицах, которые смеются и держатся за руки. Я не верю, что все было так.

– Но когда-то же они ссорились, – говорю я. Про Библию и сломанную руку я решаю не упоминать. Может, бабушка давно прочла дневник Кэтрин, но, пока я не буду знать наверняка, эту информацию лучше придержать.

– Ну конечно. – Она берет следующий початок и начинает обдирать листья. Я морщусь, вспоминая кукурузу в поле с раздвоенными, перевитыми между собой початками. – Порой я только и слышала: невеличка то, невеличка это, а иной раз Кэтрин без конца таскала у твоей матери одежду.

Невеличка. Снова.

– Кэтрин так называла маму?

Бабушка бросает початок в кастрюлю и даже не морщится, когда капли кипятка попадают ей на кожу.

– Это было их общее прозвище. У них все было общее. Они делились всем.

Жаль, что никто не поделился со мной. Никто не подумал рассказать об этом мне. Я захожу с другой стороны.

– А как начался пожар? – спрашиваю я и сажусь за стол.

Бабушка вскидывает брови.

– Который из?

– В абрикосовой роще. Тот, что «несчастный случай», – прибавляю я саркастично.

– Оставь этот тон. – Она помешивает воду деревянной ложкой, хмурится. – Как знать, отчего происходят такие вещи?

– Просто как-то странно. Целых два пожара на одной ферме.

– Мир велик и полон случайных совпадений, – говорит она. Я даже не пытаюсь возражать, хотя ежу понятно, что это полная чушь. Споры тут не помогут.

Она двумя пальцами вылавливает из воды початок, выкладывает его на тарелку и присыпает солью.

– Ешь.

– Это весь завтрак? – Накопившееся раздражение выплескивается наружу. Мне ни разу не удалось загнать ее в угол. Ни разу.

– Всем нам приходится довольствоваться тем, что мы имеем. – Она ставит тарелку передо мной и выжидательно замирает, как будто собирается смотреть, как я ем. Игнорируя тарелку, я встаю и подхожу к холодильнику. Бабушка раздраженно вздыхает, и я прячу довольную улыбку. Может, правды от нее не добиться, зато теперь я знаю, что вывести ее из себя вполне в моих силах.

В холодильнике пугающе пусто, не считая пары пачек сливочного масла, пакета с подвядшей стручковой фасолью и внушительного запаса бутилированной воды. Так не пойдет. Нужно что-то, чего мне нельзя. Я хочу показать ей, чего стоят все ее правила. Я закрываю холодильник и распахиваю морозилку.

– Марго, – говорит бабушка, – закрой морозилку. Это не для тебя.

Но я не слушаю. Морозилка сверху донизу набита абрикосами. Ни дюйма свободного пространства. Часть из них упакована в пакеты, некоторые совсем свежие и пружинят под пальцами. Мне хочется спросить про них, но все это выглядит настолько странно, что я даже не знаю, как сформулировать вопрос.

Бабушка перехватывает дверцу морозилки и, оттеснив меня в сторону, закрывает.

– Довольно, – говорит она.

От дальнейшего спора меня отвлекает шум двигателя. Я узнаю этот звук. Этот присвист, придушенный рев. Сколько раз мы чудом наскребали денег на ремонт этого драндулета? Сколько раз он ломался снова?

Это наша машина. Это мама. Из меня рвется смех, полный восторга и ужаса одновременно. Я позвонила, и она приехала. Поверить не могу.

Я выбегаю на крыльцо, и в ту же секунду на проезд, ведущий к дому, сворачивает наш помятый, заляпанный грязью серый универсал. Со скрежетом останавливается, потом снова трогается с места и проезжает еще пару ярдов, прежде чем мама бьет по тормозам.

Сердце тоскливо щемит, и в груди разливается едкая обида. Пожалуйста, думаю я. Я здесь. На этот раз ты точно приехала за мной.

Сперва кажется, что мы с ней одни во всем мире: только я, и она, и пространство между нами. Все звуки словно отсекает, и я слышу только собственное дыхание и стук сердца. А потом за спиной звучат негромкие шаги, скрипит и хлопает сетчатая дверь, и из дома выходит бабушка.

– Кто это? – спрашивает она.

Я не отвожу глаз от машины. Не отворачиваюсь ни на секунду, ведь, если я отвернусь, она может исчезнуть. Если я отвернусь, она развернется и сбежит, как всегда.

– Это мама, – говорю я не оборачиваясь, и бабушка тихонько охает.

С такого расстояния за лобовым стеклом маму не разглядеть, но я знаю, что она смотрит на меня так же, как я на нее. Знаю, что она взбешена, ведь я заманила ее сюда. Вынудила ее приехать. Наконец-то, наконец-то я заставила ее обратить на меня внимание.

Но от победы в этой битве меня отделяет еще одна вещь. Она должна выйти из машины.

Еще одна секунда неподвижности.

– Ступай-ка в дом, – говорит бабушка у меня за спиной. – Я с ней поговорю.

Еще чего. Я не собираюсь отступать. Если я зайду в дом, она победит. Если я сделаю первый шаг, она победит. Если я нужна ей хоть немного, этот шаг она сделает сама.

– Одни на всем свете, – выдыхаю я под нос. – Ну же, мам.

Пауза затягивается. Во мне укрепляется желание сдаться, пойти ей навстречу, но я расправляю плечи, закусываю губу до крови и демонстративно, чтобы она точно разглядела, сажусь на крыльцо. Я не стану этого делать. На этот раз разговаривать мы будем на моих условиях.

Должно быть, это и становится решающим фактором. Я не могу утверждать это наверняка, но меньше чем через минуту над пыльным проездом разносится щелчок открываемой двери. Сперва я вижу ее ноги, а потом она выходит из машины и встает против солнца – силуэт, знакомый до боли.

Меня так тянет вскочить на ноги, что приходится ухватиться за край ступени. Этого мало. Пусть сперва подойдет ближе. Ведь это совсем не трудно. Я никогда не прошу многого. Хотя бы шажок, мама. Всего один шажок.

И она делает шаг. В следующую секунду я вскакиваю на ноги и устремляюсь к ней. Так поспешно, что впору смутиться, но я скучала по ней. Она моя мама, и я по ней скучала.

Расстояние между нами немаленькое, и, возможно, она чувствовала то же самое и тоже хотела поскорее оказаться рядом, но, если что и выдавало ее эмоции, к тому моменту, как между нами остается несколько футов, она успевает взять себя в руки. Она становится собой – каменная статуя, в любой момент готовая расколоться.

У меня сжимается сердце. Знакомый запах, запах меда и соли. Я вижу в ней дом – интересно, что она видит во мне? Может, Фэрхейвен? И если так, может, это ее отталкивает?

– Привет, – говорю я. – У тебя новая прическа.

– Концы посеклись, – говорит она. Ровный голос без единой эмоции. Ни дрожи, ни намека на недовольство. Прямо как у бабушки. – Пришлось обрезать.

Не думаю, что она делает это нарочно. Я прекрасно знаю, каким тоном она говорит, когда хочет сделать мне больно. На этот раз тон другой, но от этого получается не менее больно. Потому что я вспоминаю те хорошие дни и холодные вечера, когда стремительно наступала осень, и тогда мама усаживала меня на стул в ванной и ножницами, холодящими затылок, аккуратно отстригала мне секущиеся концы. А потом я таким же образом стригла ее.

Она переступает с ноги на ногу, поглядывая мне за спину, на дом и бабушку, стоящую на крыльце. Никогда в жизни я не видела ее такой потерянной. Мне почти жаль ее – в груди зияет пустота, готовая заполниться сочувствием, но этого не происходит.

– Я искала тебя, – наконец произносит она. – В Калхуне.

Она что, ожидает, что за это я буду ей благодарна? За эту малость?

– Ясно. И что?

Мама складывает руки на груди и на миг встречается со мной взглядом, прежде чем снова отвести глаза.

– То, что не надо было уезжать.

– Еще как надо, – говорю я. Наверное, зря, потому что она выпрямляется во весь рост, расправляет плечи. Не стоило ее провоцировать. Но назад пути нет. – Или надо было сидеть и ждать, пока ты соизволишь меня заметить?

– Так вот в чем дело? – Она сжимает кулаки до белых костяшек. – Это твое оправдание?

Я знаю, чего она хочет. Чтобы я извинилась за то, что уехала и не стала ждать. Чтобы я ползала на коленях и вымаливала прощение. Черта с два я буду унижаться. Она этого не заслужила.

– Я просила тебя рассказать мне о семье, – говорю я. Мы обе знаем, что я имею в виду гораздо больше, чем в тот раз, когда мы схлестнулись в полдень у таксофона. – Но ты отказалась. Вот я и нашла того, кто готов это сделать.

– Что ж, вижу, ты во всем разобралась. – Мама косится на Фэрхейвен и горько усмехается. – Я думала, ты позвонила, потому что готова извиниться, но…

– Извиниться? За что? – Меня душит неконтролируемая злость. Куда проще было бы позволить ей победить, но единственный на свете человек, который готов за меня бороться, – это я. Если этого не сделаю я, не сделает никто. – Я ни в чем не виновата. Я получила то, что искала. – И плевать, что искомое оказалось совсем не таким, как мне хотелось.

– То есть ее, – говорит мама. Вот оно, то самое слабое место, в которое мне нужно метить дальше. – Оно того не стоит. Ты, наверно, думаешь, что все понимаешь, но она берет гораздо больше, чем дает.

– Поверь, я все прекрасно понимаю. Научилась у тебя.

– Блядь, – вполголоса выдыхает мама. Она уже не злится. Она в отчаянии. – Это… Я так не могу, Марго. Ты хоть представляешь, чего мне стоило сюда приехать?

– Нет, не представляю. Ты же ничего мне не рассказывала. Ты всегда держала меня в неведении. – Она упорно не хочет об этом говорить. Даже после того как я спросила напрямую в голосовом сообщении. Ладно, я сделаю это сама. Может, тогда у нее не останется выбора. – Взять хотя бы Кэтрин, – продолжаю я, и она вздрагивает, словно от удара. – Почему ты не рассказывала мне про Кэтрин?

– У нас нет на это времени, – почти с мольбой говорит она, продолжая поглядывать на Фэрхейвен. – Пойми, я пыталась покинуть это место и увезти отсюда тебя и готова сделать это снова, но нужно спешить. Нужно ехать сейчас же.

Я не отступлю.

– Сейчас или никогда, мам. Почему ты не хотела, чтобы я знала свою семью?

– Потому что это не семья. Это все не по-настоящему. – Должно быть, разочарование написано у меня на лице, потому что мама подходит ближе и берет мое лицо в ладони. Большой палец ложится на то самое место под левым глазом, где у нее шрам. – Я знаю, – говорит она тихо, едва не плача, – знаю, что это не то, чего ты хотела. Если бы я могла это изменить, я бы это сделала. Но мы должны уехать. Садись в машину.

Я отталкиваю ее руки прочь. Это не любовь. Если бы она любила меня, то не стала бы лишать того, что принадлежит мне по праву.

– Что с ней случилось? Я никуда не поеду, пока ты не скажешь правду.

– Марго…

– Думаешь, я не всерьез? – Я делаю шаг в ее сторону, и она пятится. Мне ужасно не нравится это ощущение – как будто я собираюсь ее сломать. Но это единственный способ чего-то от нее добиться. Возможно, не в моих силах стать для нее желанным ребенком. Я не могу заставить ее полюбить меня так, как другие матери любят своих детей. Но это то немногое, что в моих силах. – Думаешь, я шучу? У тебя была сестра, а у меня была тетя, и ты скрывала ее от меня, – говорю я все громче. – Ты отняла ее у меня, и я хочу знать почему.

– Потому что я… – Она осекается и, зажмурившись, зажимает рот ладонью. – Это все из-за меня, – выдавливает она сквозь слезы.

Я стою над ней, и солнце бьет мне в глаза.

«Это все из-за меня».

– Что это значит?

Хочу ли я знать? Я помню, что Кэтрин писала в Библии. Она боялась, пусть и не хотела этого признавать. Боялась мамы.

Пожары, коробки с документами. «С Нильсенами все не слава богу». Как все это оправдывает ее молчание? Что из этого побудило ее скрывать существование Кэтрин, причем не от всех, а только от меня?

Спросить я не успеваю. Мама распрямляется, смахивает с щек остатки слез.

– Я не должна тебе никаких объяснений, – говорит она. Должна, не должна, какая же чушь. Какого черта мы стоим тут каждая со своими весами и пытаемся подсчитать то, что взвесить невозможно?

Когда-нибудь, осознаю я вдруг с поразительной ясностью, мне придется прекратить считать. К добру ли, к худу, но мне придется остановиться.

Я не хочу этого. Всю свою жизнь я держалась на ногах только потому, что упиралась в выстроенную мамой стену. Убери ее – и я упаду.

– Нет, должна, – упорствую я. Это моя роль. Была и будет всегда.

– Кэтрин умерла, – выговаривает она с трудом, – и это все, что тебе нужно знать.

– А другая девушка? – Я не собиралась поднимать эту тему, слишком уж велик риск, что ответ окажется невыносимым, но слова вырываются сами собой. Стиснув зубы, я продолжаю: – Что мне нужно знать о ней?

Мама хмурится.

– О ком?

Очередная ложь. Снова. Как будто мне было мало.

– Ничего, да? – продолжаю я, игнорируя ее вопрос. – Вы с бабушкой решаете, что мне нужно знать, и всякий раз ответ оказывается одинаковым: ничего. По-твоему, это справедливо? Почему ты не хочешь про нее рассказывать?

– Я понятия не имею, о ком ты, – говорит мама. Беда в том, что я знаю, каким голосом она врет. Много лет я слушала ее ложь, захлебываясь в потоке гнева, который она во мне пробуждала. Сейчас она говорит правду. Но бабушка лжет, в этом сомнений нет.

Не понимаю. Я думала, что они хранят общие тайны. А если нет, что из этого следует?

В повисшей тишине мама кладет руку на крышу машины.

– Теперь ты сядешь в машину? И мы уедем.

Я оглядываюсь через плечо. Бабушка стоит на крыльце, опираясь на колонну, и наблюдает за нами.

– Марго?

Перед глазами снова появляются весы. На одной чаше мама – целая пирамида прожитых с ней лет. На другой – бабушка.

А между ними тень – Кэтрин и неизвестная девушка, и обе ждут моего решения. Ждут, чтобы я узнала, как они умерли.

– Нет. – Я снова поворачиваюсь к маме. – Я не могу сейчас уехать.

Ее лицо каменеет.

– Что ты сказала?

Мне придется ее попросить.

– Ты не могла бы подождать?

– Марго. – Она делает глубокий вдох. Я вижу, как она старается держать себя в руках. У нее не получится. – Марго, садись в машину.

– Нет.

– В машину, Марго. Живо.

– Я никуда не поеду, – говорю я и не могу сдержать улыбку. Обычно из нас двоих ледяное спокойствие сохраняет мама, пока я лезу на стенку. Наоборот оказывается гораздо приятнее.

Мама прикрывает глаза, и у нее вырывается недоверчивый смешок, холодный и резкий.

– Ты, наверно, шутишь, – говорит она, прежде чем посмотреть на меня снова. – Это твой ответ? Я приехала за тобой, вернулась ради тебя в Фален, а получила…

– Ты получила меня. – Каждое мое слово сочится горечью. Хладнокровие, которым я только что гордилась, улетучивается без следа. – Какая досада. Какое разочарование. Сочувствую от всей души. Может быть, тебе обратиться к групповой терапии? Позвонить на горячую линию для матерей с пропащими дочерями?

Секунду она смотрит на меня, а потом поджимает губы.

– Прекрати это, – говорит она. – Хватит. С меня довольно.

– С тебя довольно? – Я уже почти кричу. Вся эта история вцепилась в меня мертвой хваткой, и я начинаю задыхаться. – С тебя все и началось!

Она не отвечает. Просто тянется к двери машины, и я чувствую, как начинаю растворяться. Она не имеет права так поступать. Выпотрошить меня, а потом сделать вид, что ей все равно, что из нас двоих что-то чувствую только я.

– Эй, – окликаю я ее, – с тебя, может, и хватит, а я еще не закончила.

Она распахивает дверь.

– Если хочешь остаться с бабушкой, дело твое.

Я бросаюсь вперед, хватаюсь за ручку двери.

– Мы еще не закончили.

– Я сказала, закончили, Марго.

– А я сказала, нет, – говорю я и с размаху захлопываю дверь. Рука болит от приложенной силы, ну и ладно – главное, что теперь мама смотрит на меня. И это приятно, потому что в ее глазах виден страх. Должно быть, такой же страх она видела в глазах Кэтрин в тот день в роще.

– Не смей называть меня неблагодарной, – говорю я негромко, но тут же снова начинаю распаляться. – Я никогда ничего не просила, я заботилась о себе сама с…

– Я такого не говорила, – перебивает она с подчеркнутым недоумением. – Не приписывай мне того, что я не говорила.

– Но ты это имела в виду. – Она вернулась за мной, а я воспринимаю это как должное. Я знаю, как переводить ее слова во время наших ссор.

Но она мотает головой.

– Не надо рассказывать мне, что я имела в виду.

Я с трудом перевожу дыхание.

– Но для меня это звучало именно так. Разве это не важно? Разве не важно, как на меня подействовали твои слова? – Я как будто бьюсь о кирпичную стену. Мама даже не меняется в лице. – Оттого, что ты имела в виду что-то другое, легче мне не станет.

Я глотаю подступивший к горлу комок. В глазах начинает щипать, еще немного, и они прольются, но, пожалуйста, пожалуйста, Марго, соберись. Маме плевать на мои слезы. Они ее не трогают. От них станет только хуже.

– Я не виновата, – говорит она, – что ты трактуешь мои слова через призму собственных комплексов.

– Я знаю, – говорю я. – Знаю. – Вот так всегда и заканчиваются наши ссоры. Моим полным уничтожением. – Но разве для тебя не важно, что твои слова причинили мне боль?

– Это к делу не относится.

– Ответь, мам. Пожалуйста. – Она продолжает смотреть на меня с непониманием, и я чувствую, что близка к истерике. Голос пропадает, из груди вырывается какой-то всхлип. – Разве это не важно? Разве для тебя это не важно?

Тишина. Тишина, тишина, тишина, ни слова, ни звука – она даже не здесь. Она даже не слушает, а я не могу сочувствовать нам обеим одновременно. Мне остается только снова и снова кричать: «Ответь!», срывая голос.

– Марго.

Меня словно окатывает водой. Мир исчезает, как холодное прозрачное стекло. Я оборачиваюсь.

Бабушка стоит в нескольких шагах от меня, заложив руки в карманы. На секунду меня накрывает облегчение. Это закончилось. Но облегчение быстро сменяется негодованием, потому что даже сейчас бабушка не смотрит на меня. Она смотрит на маму, и ее лоб рассекает такая глубокая складка, что она, наверно, уже никогда не разгладится.

– Если она хочет остаться, – говорит бабушка ровным голосом, – ты не заставишь ее уехать, Джо.

Мама вдруг сжимается до какой-то пары дюймов. Она напоминает девушку в поле, напуганную и потерянную.

– Она моя дочь, – говорит мама.

– А ты моя, – отвечает бабушка. – Я не смогла заставить тебя остаться. А ты не заставишь ее уехать.

Мама переводит взгляд с меня на бабушку и обратно. Все оттенки эмоций разом проступают на ее лице, как будто бабушка сорвала с нее маску.

– Я буду в городе, – наконец говорит она. – Марго, я подожду тебя в городе, хорошо? Ты просила подождать, и я подожду.

Я никогда не скажу ей, как на меня действуют эти ее слова. Какая боль разливается по груди. Как вспыхивает желание сесть в машину и поехать с ней.

– Вот и решено, – говорит бабушка. – Джозефина, тебе пора.

Мы стоим на проезде и смотрим, как мама садится в машину. Смотрим, как она задом сдает на шоссе, трогается с места и уезжает в направлении города – медленно, словно надеется, что я ее окликну. Я молчу.

– Ну и ну, – говорит бабушка, когда машина наконец скрывается на горизонте. – До чего суматошное утро.

Девятнадцать

К дому мы возвращаемся в молчании. Дорога кажется слишком долгой. За Фэрхейвеном маячит пепелище, дом Миллеров возвышается среди полей.

Я снова сижу за кухонным столом и лущу для бабушки кукурузу, но мыслями вся в городе, который когда-то оставила мама. Кэтрин, пожар, вопросы, которые так и остались без ответа, – будут ли ей припоминать их спустя столько лет? У меня создалось впечатление, что в Фалене прошлое не умирает. Оно дышит. Цепляется за жизнь.

Повторяется.

Возможно, мне стоило поехать с ней. Она все-таки приехала за мной. Для нее это настоящий подвиг.

Нет. Прекрати это. Я делаю это всегда, всякий раз, когда она бросает мне косточку.

Я сдираю кожуру с последнего початка с такой силой, что она врезается мне в ладонь. Я уехала от нее. Чтобы меня вернуть, одного хорошего поступка мало.

Бабушка отходит от плиты, вынимает из холодильника бутылку воды и протягивает мне, а когда я беру ее, говорит:

– Ты поступила мудро, что не поехала с Джозефиной.

– Думаешь? – Я откручиваю крышку, делаю большой глоток. Свет падает так, что очерчивает бабушкины плечи и скрывает ее лицо в тени, пока она не разворачивается и не прислоняется к столешнице спиной, сцепив перед собой ладони.

– Да. Образцовой матерью ее не назовешь. – Она улыбается мне самодовольно, как будто ожидает, что я ее поддержу. – Ну, не мне тебе об этом рассказывать.

– Мы с ней прекрасно ладим, – говорю я. Это неправда, но это и не важно. Бабушка не имеет права судить маму: это из-за нее она выросла такой.

– Ой ли? – Она наблюдает за мной с выражением, которое я так часто видела у мамы и, наверное, переняла у нее сама. Выражение затаенного отвращения, почти что надежды, что тебе дадут повод выплеснуть гнев.

Она считает, что я выбрала ее? Наверное, со стороны это действительно выглядит так. Но я выбрала не бабушку. Я выбрала себя и возможность получить ответы.

– Она, конечно, не ангел, – говорю я, – но я ее люблю. И знаю, что она тоже меня любит.

У бабушки получается лучше, чем у мамы. Мне удалось ее уязвить, но буквально через долю секунды она берет себя в руки.

– Ты так думаешь? – спрашивает она. – А то, что она от тебя скрывала, – по-твоему, это любовь?

В один миг я словно просыпаюсь. Как будто все, начиная с морга, мне приснилось, привиделось в бреду, а теперь я вернулась в свое тело, кипящее от злости.

– Не она одна. – Я подаюсь вперед, упираясь в стол. – Кэтрин? Та девушка? И ты стоишь тут как ни в чем не бывало, как будто это не ты врала мне в лицо.

– Я делала это по просьбе твоей матери, – говорит бабушка. – Я готова на все ради семьи. Особенно для того, чтобы защитить тебя.

Я смотрю на нее разинув рот. Разве это может быть правдой? И почему, почему эти слова все еще так много для меня значат – после всего, что я здесь видела?

Бабушка выпрямляется, отряхивает ладони о джинсы.

– Да, кстати, – говорит она. – Я хочу тебе кое-что показать.

Что ж, какой-никакой шанс получить ответы. Бабушка приводит меня на лестничную площадку и опускает шаткую лестницу, ведущую на чердак, такую узкую, что даже один человек поместится с трудом.

– Наверх? – неуверенно спрашиваю я.

– Прошу, – она с улыбкой делает приглашающий жест.

– Хорошо. – Я улыбаюсь ей в ответ и осторожно поднимаюсь на несколько ступенек. Лестница скрипит под ногами, темнота струится с чердака и оплетает лодыжки. На мгновение мне представляется, как бабушка захлопывает люк и запирает меня наверху.

– Там есть свет? – спрашиваю я, притормаживая на одной из ступеней.

– Выше, – кивает бабушка. Я лезу дальше.

Выше и выше, ступень за ступенью. Наконец я оказываюсь на чердаке и медленно прохожу вперед, ожидая, что подо мной вот-вот провалится пол. На лестнице раздаются бабушкины шаги. У меня вырывается крошечный вздох облегчения.

– Вот, – наконец звучит ее голос у меня за спиной, и я слышу щелчок. Свет от голой лампочки под потолком разбегается во все стороны. Над головой у нас деревянные перекрытия и кровельные листы; стены обшиты вагонкой, из-под которой проглядывает утеплитель.

Передо мной стоит книжный шкаф, почти пустой, не считая стопки детских книжек на нижней полке. Рядом со шкафом три мусорных мешка с одеждой, судя по рукаву куртки, который выглядывает из ближайшего ко мне.

Бабушка берет меня за локоть и разворачивает в противоположную сторону.

– Вон там.

В дальнюю часть чердака свет лампочки почти не попадает, но его достаточно, чтобы разглядеть у стены несколько составленных друг на друга коробок. Некоторые отсырели и заплесневели, некоторые доверху засыпаны скомканными газетами. Бабушка спускает на пол одну из коробок. Я вздрагиваю: из дыры в картоне выскакивает мышь и растворяется в темноте.

– Что там? – спрашиваю я, пока она перебирает содержимое.

– Вещи Джо и Кэтрин, – говорит она глухо. Я заглядываю ей через плечо в надежде что-нибудь разглядеть.

Наконец бабушка выпрямляется и достает из коробки какую-то вещь.

– Вот.

В руках она держит платье со строгим воротничком и длинными рукавами с кружевными манжетами. Похоже на то, что было на девушке в поле, и на те, что я нашла в комоде, старомодные и слишком строгие для такого городишки, как Фален.

Выходит, то платье тоже с чердака?

Еще вчера я бы назвала это доказательством того, что мертвая девушка жила в Фэрхейвене и бабушка скрывала от всех ее существование. Теперь я понимаю, что все не так просто. Чтобы вытянуть из бабушки правду, этого недостаточно.

– Ага, – говорю я медленно. – Ты хотела показать мне платье?

– Это платье твоей мамы, – говорит она. – Как и многие из этих вещей. Она оставила почти все, когда уезжала. – Бабушка поворачивается ко мне и наклоняет голову набок. – Чуть не оставила тебя.

Меня как будто бьет током. И неважно, что я размышляла об этом всю жизнь. Никто и никогда раньше не произносил эти слова вслух.

– Но не оставила, – говорю я, когда ко мне возвращается способность дышать.

– А как же иначе? – Она подходит ближе с платьем в руках. Я оцепенело замираю, когда она прикладывает его к моим плечам, разглаживает воротник, задержав пальцы на шее. – Ну что за красота.

Красота? Бабушка со стопкой одежды и девушка, которую она наряжает в эту одежду, а потом отправляет в поля умирать, – еще вчера это было абстрактной идеей, которую я могла повертеть в голове и отложить в сторону. Теперь я ясно вижу, как они стоят вдвоем на чердаке, и мягкие руки бабушки касаются щек этой девушки. И может быть, это не бабушка устроила пожар, может быть, не бабушка решила поставить точку, но только что я лишилась последней надежды на счастливое неведение. Не уверена, что она вообще у меня была.

– Даже не знаю, – нервно говорю я.

– Так примерь.

– Да нет, зачем…

– Примерь. – В ее голосе прорезаются жесткие интонации. – Я настаиваю.

Я озираюсь по сторонам, и, хотя чердак раскален от летнего зноя, кожа покрывается мурашками.

– Ладно, я пойду к себе и…

– Чепуха. – Она расстегивает на платье молнию и протягивает его мне. – Я твоя бабушка. Нашла кого стесняться.

В ее глазах ни намека на готовность уступить, в теле – ни капли хрупкости. Маму можно сломать – но не женщину, которая ее родила. Я потихоньку отодвигаюсь от нее, вжимаю голову в плечи, расстегиваю шорты, и они падают на пол. Дальше рубашка. Ее я накидываю поверх коробок.

– Выпрямись, – велит бабушка. – Будешь так сутулиться – спина станет кривая.

На секунду я закрываю глаза. Я могла бы сейчас лежать в земле. Могла бы лежать в могиле, а бабушка наряжала бы меня на мои похороны. Но я дышу. Я жива.

– Ладно, – говорю я и забираю у нее платье.

Платье мне мало, как и той девушке, что мы вытащили из огня. Бабушка разочарованно хмыкает и за плечи разворачивает меня спиной к себе. Молния не застегнется, я абсолютно в этом уверена, но она все равно тянет за язычок.

– Втяни живот, – командует она. – Вот умница.

Молния движется наверх дюйм за дюймом, царапая кожу, пока не упирается в край воротника. Я едва могу пошевелиться. Чердак куда-то плывет, а в глазах темнеет, и я здесь и одновременно где-то еще, и я – это я и одновременно кто-то еще, и все повторяется снова и снова, и меня мутит так, что приходится упереться ладонью в стену, чтобы устоять на ногах.

– Ну-ка, – бабушка отступает от меня на шаг, – дай я на тебя посмотрю.

Я не знаю, что она надеется увидеть в тусклом свете лампочки, но послушно стою на месте, позволяя ей себя разглядеть. Пусть думает, что моя слабость вызвана не только головокружением. Пусть думает, что выбила меня из колеи, – это ничто по сравнению с маминой пижамой, ее кроватью, ее комнатой и ее домом.

– Можно снимать? – спрашиваю я, но бабушка только поджимает губы, продолжая меня изучать.

– Никак не припомню, когда твоя мать его надевала, – говорит она. Я тянусь к молнии, но бабушкины руки сильнее сжимаются на моих плечах, и я чувствую, как натягивается шов. – Больно уж нарядное, обычно она носила платья попроще. Может, на твое крещение?

Я прекращаю возиться с застежкой.

– Меня крестили?

– Вроде того. – Она качает головой. – Нет, не крещение. – И тут она улыбается и ласково заправляет мне за ухо прядь волос. – Ах да. Вспомнила. Это было в день, когда я отвезла ее в больницу.

– В больницу?

– Да-да. – Она не сводит с меня бесстрастного взгляда. – На аборт.

У меня перехватывает в груди.

– Что?

– Естественно, она передумала. Только анестезию ввели, а она на попятную. – Похлопав меня по щеке, она отходит и начинает составлять коробки одна на другую. – Повезло тебе, правда?

Я хватаю воздух ртом. Я знала, что мама меня не планировала. Она никогда не рассказывала мне об отце, как будто считала, что если я не знаю его имени, то можно сделать вид, будто его не существует. Но она исключала из своей жизни не только его. Она исключала меня. Потому что вообще не хотела моего рождения.

– Почему она передумала? – спрашиваю я хрипло. Может, она услышала, как бьется мое сердце, и не смогла себя заставить? Может, я все-таки была частью ее жизни? Но бабушка даже не смотрит на меня, даже не поворачивается.

– Кто знает, – говорит она и ставит на место последнюю коробку. – Я не спрашивала.

Она уходит. Спускается по лестнице, и ее тень, искривленная и изрезанная в свете лампочки, волочится за ней по полу, пока я не остаюсь одна в чердачном зное, сотрясаясь всем телом в тесном синем платье.

Теперь я понимаю. Так она наказывает. Именно у нее этому научилась мама, только у бабушки выходит иначе: нежнее и в то же время больнее, и я не представляю, как ей удалось прожить в этом доме столько времени, потому что я не могу дышать, не могу больше находиться здесь ни секунды.

Я вцепляюсь в платье, через плечо нащупываю застежку. Дергаю ткань, и один из швов расходится, но я продолжаю тянуть, пока платье не рвется вдоль молнии и не сваливается на пол. Тело горит, кожа саднит и чешется, но я его сняла. Я переступаю через платье и пинком сбрасываю с ноги зацепившуюся ткань.

Во рту солоно от пота. Секунду я просто стою и пытаюсь отдышаться, пока воздух охлаждает кожу – такую бледную, что она просвечивает насквозь. Это неправильно. Со мной что-то не так. Бабушка, Фэрхейвен. Я допускала все это, закрывала глаза и притворялась, хотя, конечно же, эта девушка жила здесь, конечно же, бабушка знала ее, и любила ее, и позволила ей умереть.

Я торопливо переодеваюсь, сбегаю вниз и, распахнув сетчатую дверь, вываливаюсь на солнце. Упираюсь ладонями в колени, чувствую, как в животе поднимается волна тошноты. Я не стану. Я отказываюсь. Глаза щиплет от слез, у горла стоит желчь – не позволю, не пролью ни капли. К черту эту семью и к черту этот дом. Я не обязана здесь оставаться.

Двадцать

Миссис Миллер совершенно не выглядит удивленной, когда я, задыхаясь и едва сдерживая слезы, появляюсь на крыльце их дома. Время близится к обеду, и за ее спиной видно накрытый на двоих стол с начищенными столовыми приборами, но она без колебаний пропускает меня в дом и спрашивает, не голодна ли я.

– Нет-нет, спасибо, – говорю я, со стыдом ощущая, как сжимается горло. – Простите, что без приглашения.

– Глупости. Мы тебе всегда рады. – Она усаживает меня на диван в гостиной и скрывается в кухне. До меня доносится звон кубиков льда, и миг спустя она возвращается ко мне со стаканом воды. Я беру у нее стакан и чуть не роняю, когда она поглаживает мне лоб большим пальцем. – Я позову Тесс.

Я не видела Тесс с нашей вылазки в участок. Даже не думала о ней – только гадала, удалось ли ей избежать неприятностей. Но, судя по улыбке миссис Миллер, у Тесс все в порядке.

Я остаюсь одна, и тишина начинает давить на уши. Мама где-то в Фалене, ждет меня. Бабушка в Фэрхейвене. А я здесь, с Миллерами, с семьей, корни которой уходят почти так же глубоко, как наши. Эта семья может мне помочь.

– Привет! – Тесс появляется в коридоре в сопровождении матери. Растрепанная, в одном носке – второй она натягивает на ходу, каким-то чудом удерживая равновесие.

Я встаю с дивана и оглядываюсь за спину, чтобы проверить, не испачкала ли грязью белую ткань.

– Илай тоже у вас? – спрашиваю я. Мне нужно как следует расспросить Тесс, но я не хочу начинать этот разговор при нем.

– Хороший вопрос. Тесс? – поворачивается миссис Миллер к дочери.

– Нет, он у себя. – Голос бодрый, но улыбается она как-то вымученно, хотя явно пытается это скрыть. Неужели ей все-таки попало? Я ведь почти не сомневалась, что она благополучно выбралась из участка. – Ты ведь просила в следующий раз спрашивать разрешения. Я не спрашивала – значит, его тут нет.

– Подумать только, – говорит миссис Миллер, и Тесс вздыхает.

– Я просто образцовая дочь.

– Образцовая дочь, которая собирается пропустить обед?

– Да, возможно. – Тесс кивает на дверь позади обеденного стола, выходящую на заднее крыльцо. – Хочешь прогуляться, Марго? Или нет, не так: хочешь отсюда свалить?

Она вроде как шутит, но получается не смешно. Я бросаю на миссис Миллер виноватый взгляд, но, кажется, она ничуть не обиделась.

– Я оставлю для вас тарелки, – говорит она, и, прежде чем я успеваю ответить, Тесс открывает задние двери и тянет меня наружу.

Тут все как в Фэрхейвене. Точнее, как было в Фэрхейвене раньше. Тот же вид, тот же свет с кухни за спиной. Но ферма Миллеров по-прежнему функционирует. В стороне ждут комбайны, еще дальше высятся три силосные башни, почти игрушечные с такого расстояния. По всей видимости, бабушка разделила Фэрхейвен пополам, когда продавала эту землю Миллерам.

– Я не стану спрашивать, что случилось, – говорит Тесс, и я подпрыгиваю. – Но если хочешь рассказать, я бы послушала.

Я успела забыть, что она здесь. Стоит рядом со мной в футболке, которая наверняка принадлежит Илаю, и баскетбольных шортах, в принадлежности которых я даже не сомневаюсь. Поразительно серьезная, с красными усталыми глазами.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я.

Махнув рукой, она садится на крыльцо и вытягивает ноги в траву, на которой еще видны следы от газонокосилки.

– Нормально. Давай, садись. Ты же еле на ногах стоишь.

Я опускаюсь рядом, и она немедленно заполняет собой пространство между нами: изворачивается так, чтобы прислониться спиной к колонне, и, подтянув колени к груди, упирается ступнями мне в ляжку. Секунду она просто смотрит на меня, а я на нее.

Я не знаю, что это такое, что за томление у меня в груди. Я думала, что распознала его при первой нашей встрече. Истолковала его как влечение, которое я испытывала к некоторым девочкам из школы. Но это не оно. Тесс… Она меня понимает. Я не хочу быть с ней. Мне просто нужен человек, который бы меня видел. И она видит.

– Сегодня за мной приехала мама, – говорю я. Отворачиваюсь, уставившись в полдень. Так проще. – Я бросила ее в Калхуне, чтобы приехать сюда. Я не думала… не ожидала, что она приедет. Но она приехала.

– И?

– У нас не такие отношения, как у вас с мамой. То есть я, конечно, не знаю, какие у вас отношения. У всех свои тараканы, но…

– Я понимаю, – говорит она. – Не переживай.

– Она для меня весь мир, – говорю я. Я знала это и так, знала давно, но никогда еще не произносила это вслух. – Мы много лет трепали друг другу нервы, но я всегда думала, что в глубине души она тоже считает меня своим миром.

Тесс касается моего плеча. Едва ощутимо, словно она понимает, что любое другое проявление сочувствия меня отпугнет. Я поворачиваюсь к ней – она положила подбородок на колени, и ее глаза лучатся теплом. Она не допытывается – просто позволяет мне рассказать. Просто хочет знать. Это дар, о котором я никогда не умела просить.

– А сегодня, – продолжаю я, – сегодня она приехала за мной, и я подумала: наконец-то, вот оно, доказательство, которого мне не хватало.

А потом – чердак. Коробки. Платье. Да, она оставила меня. И все-таки… поездка в больницу, чувство вины, которое она прививала мне с рождения, – она так и не простила меня за то, что я вообще появилась на свет. За этот первородный грех, который мне никогда не искупить.

– Но ты с ней не уехала.

– Да. – Потому что… Я не знаю, как это сформулировать. Но все равно пытаюсь: – Дело в том, что я начала понимать гораздо больше. О ней. О том, почему она такая.

Тесс ерзает на месте.

– Но?

Слова – неблагодарные, гадкие слова – прорываются наружу, и меня охватывает презрение к самой себе за то, что из возможности узнать человека лучше я вывела только это.

– Если я понимаю ее, значит ли это, что я обязана ее простить?

Тесс молчит. Я заправляю волосы за ухо и отваживаюсь бросить на нее взгляд. Она задумчиво смотрит вдаль, в поля.

– Думаю, нет, – наконец говорит она. – Кому-то понимание может помочь. А кому-то только хуже сделает.

Я поднимаю лицо к небу. Хуже – знать, что маме было так же больно, что у нее была такая же мать и что, несмотря на это, она не уберегла меня от такой же участи.

– Да, – говорю я. – Наверное.

Какое-то время мы сидим молча. Я чувствую, как Тесс напрягается и от ее тела исходит тревога. Она о чем-то думает. Я хочу спросить – о чем, но она только что помогла мне успокоиться, и я могу сделать для нее то же самое. Если она захочет поговорить, я ее выслушаю. Я не стану допытываться. Тем более сейчас, когда мне самой многое нужно переварить.

Я прибежала к Миллерам, руководствуясь чистым инстинктом. Я думала только о том, чтобы оказаться за пределами Фэрхейвена. Где угодно, только не там. Но вопросы рвутся с языка, толпятся во рту в ожидании своей очереди, а Тесс может помочь мне с ответами.

– Ты нормально выбралась из участка? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Это мне надо спрашивать тебя.

Я вспоминаю девушку в морге, вспоминаю, как Коннорс наблюдал за мной, пока я ее рассматривала. Какой шок вызвал у меня рассказ о Кэтрин и каким невозмутимым было его лицо по сравнению с моим. Он знал. Вышла ли эта история за пределы маминого поколения? Достигла ли ушей Тесс?

– Я узнала про пожар в абрикосовой роще, – говорю я. – И про Кэтрин. – Это проверка, такая же, как с бабушкой: сумеет ли она солгать мне в лицо?

Тесс хмурится и слегка приоткрывает рот.

– Про кого?

– Про нее все знают. – Мой голос звучит слишком резко, на грани срыва. – Я понимаю. Тебе необязательно притворяться.

– Нет, серьезно. О чем ты?

Я позволяю ее искренности пройти через себя, ослабить узел у меня в груди. Я ведь и сама знаю, как легко некоторые вещи выпадают из поля зрения. Прячутся на верхней полке в запертой комнате. Джо – часть фаленской истории. Кэтрин – кусочек прошлого, убранный с глаз долой.

– У моей мамы была сестра-близнец, – объясняю я и могу поклясться, что изумление на лице Тесс искренне. – Я наткнулась на ее имя в документах, а потом спросила бабушку, и она сказала, что Кэтрин умерла. Но она солгала полиции. И я просто… – Я роняю голову на руки, накрываю ладонями закрытые веки. – Ничего не сходится.

– То есть как? Что не сходится?

Девушка в морге. Отсутствие слова, которым ее можно описать. Сестра, кузина – ни одно из них не подходит.

– Коннорс показал мне тело, которое нашли в полях.

Тесс наклоняет голову набок, и в ее ресницах вспыхивает солнце.

– И как это связано с Кэтрин?

Дневник Кэтрин, набросок с рентгена. Декстрокардия в отчете из морга.

– Я точно не знаю. Но я постоянно встречаю ниточки, которые тянутся из прошлого в настоящее. Соединяют одно с другим. Вот только…

– М‐м?

– Я думала, что та девушка – дочь Кэтрин, – говорю я. Теперь эти слова звучат как-то глупо. – Моя кузина. Но она выглядела моей ровесницей, и, даже если Кэтрин родила ее сразу после отъезда моей мамы, даже если бабушка все это время каким-то образом скрывала ее существование, черт, да даже если она просто пришла из ниоткуда, в ней было кое-что странное. – Я вздыхаю, уставившись на руки. – Ее тело. Она была… как бы объяснить. Жуткая.

– В каком плане? – Тесс подается вперед. – На шоссе она выглядела нормально. В смысле, нормально для трупа.

Я фыркаю и, хотя Тесс все еще напряжена, ловлю в уголке ее рта проблеск триумфа. Она хотела меня рассмешить. Жаль, что в этом нет ничего даже отдаленно смешного.

Путаясь в словах, я пытаюсь описать Тесс то, что видела. Вытекшие на щеки глаза. Странные шрамы на ноге.

– Коннорс спросил, не случалось ли мне видеть такое раньше. Я, конечно, не видела, но он продолжал на меня пялиться и ждать. Боже, в этом городе все считают, что я знаю что-то, чего не знают они.

– Ну, – медленно говорит Тесс, – кто-то наверняка что-то знает.

– Да, но…

– Я имею в виду Веру. – В ее глазах мелькает огонек, и у меня сводит от страха живот. – Говоришь, она сказала тебе, что Кэтрин умерла? Откуда ей знать, если тела так и не нашли?

Меня интересует тот же вопрос. Но, когда его задаю я, в моем голосе нет такой восторженности.

– Просто знает, и все. – Именно этот ее жадный интерес заставляет меня произнести эти слова. Заставляет вступиться за бабушку, заслуживает она того или нет. – В конце концов, пожар случился у нее на глазах. Может, тело сгорело дотла или…

– А может, никакого тела не было, – перебивает Тесс. – Может, Кэтрин действительно сбежала. Может…

– Хватит, – говорю я предостерегающе. Это не какая-то байка. Это не твое.

– А может, это Джозефина погибла, – продолжает она, заводясь все больше, – а твоя мать на самом деле Кэтрин.

Наверное, я бы засмеялась, если бы не плотный ком гнева, распирающий мне горло. Прекрати играть в эти игры, Тесс. Для меня это не шутки.

– Так, все, – говорю я. – Повеселились, и хватит. Прекрати.

– Я думала, мы пытаемся докопаться до правды.

– Докопаться до правды, – рявкаю я, – а не выдумывать всякую чушь.

– Да ладно тебе. – Она пихает меня локтем. – Не злись, я же просто…

– Просто что? – Я встаю, и она поднимает на меня круглые, почти испуганные глаза. – Просто препарируешь мою семью?

Она примирительно поднимает руки, словно это должно меня успокоить. Вместо этого я закипаю еще сильнее.

– На кой черт вообще поднимать эту тему, если для тебя это просто развлечение?

Потому что для меня – нет. Это моя жизнь. Ничего другого у меня нет. Разбери ее на части, и у меня ничего не останется.

– Я просто пытаюсь помочь, – говорит она, и я почти с удовольствием слышу в ее голосе смятение. – Я не понимаю, Марго. Почему ты так себя ведешь?

– «Так» – это как?

– Как… – Она мнется, втягивает голову в плечи. Горбится, накрывает ладонями живот. – Не знаю. Как твоя бабушка.

Это не то, что я ожидала услышать. Из меня словно дух вышибает. Как бабушка. Как мама. Неужели я действительно такая? Неужели я поступаю с Тесс точно так же, как они поступали со мной?

– Я… – начинаю я, но слова не идут. Она права.

– Да. – Тесс выпрямляется. – Что, хочешь попросить прощения?

Мне следует это сделать. Следует признать, что этот безумный день проник мне под кожу, заставил меня сорваться. Превратил в другого человека. Но я думаю, что он лишь показал мне, кем я была всегда. Я молчу. Только зажмуриваюсь, чтобы слезы перестали щипать глаза.

– Окей. – По голосу слышно, как она разочарована. Я слышу, как она встает, открывает дверь, вздыхает. – Иди домой, Марго.

Я не хочу идти домой. Но больше мне пойти некуда.

Двадцать один

В Фэрхейвен я возвращаюсь по шоссе, глотая дорожную пыль. Наконец впереди показывается заднее крыльцо. Бабушка стоит, прислонившись к опоре и сложив на груди руки. Интересно, сколько времени она меня ждала.

– С возвращением, – говорит она.

Я останавливаюсь в нескольких футах и смотрю на ее бесстрастное лицо. Она встречает мой взгляд. Отчитает? Или сделаем вид, что ничего не произошло?

– Ты голодная? – спрашивает она. – Или Сара тебя покормила?

Я вспоминаю обед, который пропустила у Миллеров. Было бы в сто раз лучше любой бабушкиной стряпни. Но в животе пусто, а бабушке есть что предложить. Меня это устроит.

– Я бы поела.

Усадив меня за кухонный стол, она встает у плиты, разбивает в сковороду пару яиц, перемешивает. Мы молчим. Возможно, она не ожидала, что я вернусь.

Она соскребает яичницу в тарелку. Открывает морозилку, достает из пакета абрикос. Я растерянно хмурюсь: она ведь говорила, что это не для меня? Но она закрывает морозилку и, повернувшись ко мне спиной, делит абрикос на две половинки, накрывает косточку ладонью и выбрасывает ее в мусорное ведро под мойкой.

Наконец она поворачивается и ставит передо мной тарелку. Дымящаяся болтунья с торчащей из нее вилкой и две половинки абрикоса. Меня вдруг почему-то начинает мутить.

Абрикос еще не оттаял. Я принимаюсь за яичницу. Бабушка наблюдает, как я ковыряюсь в тарелке.

– Чтобы все доела, – говорит она. – Ты какая-то квелая.

Наверное, можно сказать и так.

Такое пристальное внимание, почти что недоверие, с которым она следит за тем, как я ем, должно меня раздражать. Но я испытываю только облегчение. Все, что от меня требуется, – сидеть за столом и мало-помалу поглощать яичницу. Никаких вопросов. Никаких сомнений. Никаких трупов с моим лицом. Только женщина, которая когда-то была матерью, и я.

Когда с едой покончено, бабушка относит тарелку в мойку, затем возвращается и нависает надо мной, так близко, что можно разглядеть в центре ее темно-карей радужки кружок посветлее, как у меня и у мамы.

– Я бы не стала рассказывать тебе про больницу, – говорит она голосом, назвать который мягким еще недавно у меня бы не повернулся язык, – если бы не считала, что тебе нужно об этом знать. Да, твоя мать приехала сюда. Да, она сказала, что будет ждать. Но не надо тешить себя мыслью, что она говорила искренне. Так тебе будет только больнее.

Я не отвечаю. Не могу. Скорее всего, бабушка права. Мама приехала сюда не для того, чтобы спасти меня, вернуть меня домой, а для того, чтобы насолить своей матери, конфликт с которой не прекращался все эти годы. Если она действительно все еще в городе, то не ради меня. Бабушка хотела, чтобы я это поняла, поэтому она заставила меня примерить платье. Чтобы затушить этот последний огонек надежды. Чтобы открыть мне глаза.

– Ты ведь ее знаешь, – продолжает бабушка, и ее голос с каждым словом становится все мягче. – Ты знаешь, в какие игры она будет играть. Не дай ей запудрить себе мозги. Ты слишком умна, чтобы на такое купиться.

Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить выражение маминого лица. В ту минуту, когда она попросила меня поехать с ней, оно казалось мне настоящим. Таким же настоящим, как гордость, которую я ощутила, когда отказалась.

Бабушка осторожно кладет ладонь мне на колено. Я вздрагиваю и подаюсь ей навстречу, прежде чем успеваю себя остановить.

– Я знаю, – продолжает она, – что тебе сейчас очень непросто. Но твое место здесь, невеличка. Помни об этом. Без нее тебе будет лучше.

Это не утешение. Но и не угроза. Всего лишь правда. Я чувствую, как она поселяется внутри меня. Возможно, если посмотреть в зеркало, она будет написана у меня на лбу следами от волдырей. Такой, как я, место только здесь.

– Я запомню, – говорю я, а затем добавляю, потому что наконец понимаю всю глубину этих слов: – Мы с тобой одни на всем свете.

Она единственная, кому я нужна. Ни один человек в мире не даст мне и половины того, что может дать она.

– Вот именно. – Она целует меня в лоб сухими губами. – Именно так.

Она выходит. Растворяется в глубине дома, а я остаюсь на кухне. Сердце заходится в бешеном ритме, а съеденная яичница колом встает в животе, так что я распахиваю шкафчик под мойкой и нависаю над мусорным ведром в сухом рвотном позыве. Ничего не выходит, но на всякий случай я жду еще немного. Взгляд упирается во что-то маленькое, запрятанное в скорлупу от яиц. Белое и блестящее.

Зуб.

Секунду я не двигаюсь с места. Просто смотрю и смотрю, чувствуя, как попеременно нарастает и отступает чудное, отстраненное любопытство. Я закрываю глаза. Сажусь на пол. Я не знаю, что с этим делать. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Наверное, это могла быть Тесс, но я все испортила.

И тут я понимаю, как мне поступить. Я повторяю снова и снова, что мне нужны ответы, – так почему я до сих пор не перевернула этот дом вверх дном? Но я не могу. Этот дом – все, что у меня есть; к тому же я боюсь того, чтό могу узнать.

Мне хотелось бы это сделать. Мне хочется быть сильнее; хочется быть лучше.

Но я такая, какая есть.

Я встаю с пола. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату, где на тумбочке лежит Библия Кэтрин. Может быть, она дотянется до меня сквозь годы и тайны, что нас разделяют. Может быть, она вернется.

Я открываю последнюю прочитанную запись и листаю дальше, пропуская вырванные страницы, заметки об изучении Библии, о ссорах с бабушкой, о душном лете и о том, как Кэтрин уговаривает бабушку поставить кондиционер. И вдруг… Я узнаю эту эмоцию, как узнала бы в зеркале собственное лицо: страх.

Предыдущие записи были полны любви. Возможно, в них чувствовалось легкое напряжение, может быть, тревога, но это… Буквы пляшут по странице. В нескольких местах ручка процарапала бумагу насквозь, и мне приходится прижимать страницу пальцами, чтобы прочесть текст.

я не знаю что делать это какой-то кошмар я не знаю что делать

с невеличкой что-то не так

На этом месте мне приходится сделать паузу. «С невеличкой что-то не так». То есть с мамой.

наверное я уже давно это знала и все в городе только об этом и говорят

но меня можно понять иногда она просто читает мои мысли и предугадывает мои желания а иногда я совершенно ее не узнаю

эти вещи звучат не очень-то похоже

но по большей части это одно и то же

невеличка всегда была ярче и заметнее и веселее точнее была бы если б у нас были друзья и я чувствую себя такой свободной когда она ссорится с мамой и убегает в рощу и кричит во все горло и я люблю когда она так делает честное слово я сейчас не об этом

я о другом

я проснулась а ее не было и это нормально она ведь не обязана весь день проводить со мной

но я спустилась вниз поискать ее потому что хотела как в детстве тайком от мамы посидеть с ней ночью на крыльце пока не взойдет солнце

вот чего я хотела

я спускаюсь вниз и ее нигде нет а потом оказывается что она сидит в столовой а перед ней целая стопка наших фотографий

Запись прерывается, и я поспешно перелистываю страницу. На обратной стороне не дописано и перечеркнуто одно слово, а сама запись продолжается на правой странице, где не просвечивают чернила.

когда я зашла она начала прятать их в коробки которые принесла из маминого кабинета

там хранятся все альбомы с фотографиями

она ничего не сказала даже не попыталась объяснить но я все видела

она выскабливала мое лицо с каждой фотографии

она взяла даже ту где мы с мамой и нам лет по 14 ту что мы повесили на стену к остальным

она сняла ее и выскоблила мое лицо кухонным ножом а когда я спросила что за херня она не ответила и тогда я

наверное это была ошибка хотя нет теперь я в этом уверена

в общем я протянула руку и коснулась ее клянусь это все что я сделала просто коснулась ее руки И ВСЕ

и она чуть с катушек не слетела просто обезумела я никогда в жизни не видела ее такой а я ее видела всякой я ведь с ней родилась и прожила рядом всю жизнь и я

она закричала так громко что я испугалась что она разбудит маму она чуть не ударила меня я знаю что она никогда в жизни. никогда в жизни не стала бы этого делать но на столе лежал нож и я испугалась и я ненавижу ненавижу ненавижу себя за то что испугалась ее испугалась родной сестры я как будто испугалась себя

это несправедливо

ненавижу тебя невеличка ненавижу за то что ты меня так напугала

Выглядит так, будто это конец записи, но для верности я переворачиваю страницу и вижу продолжение. На этот раз почерк аккуратный, буковка к буковке, и текст написан только на полях, чтобы читать было удобнее.

сегодня нам исполняется 16 (вот повезло-то) и в качестве подарка мама прочитала нам лекцию об ответственности и показала как водить авто на механике

потом мы сели за стол на кухне. теперь мы все делаем там, потому что мама увидела царапины которые оставила невеличка в столовой, и хотя я тут ни при чем, невеличка думает что это я ей рассказала

в общем она испекла нам торт впервые в жизни, но говорят ведь что 16 лет бывает раз в жизни и это такая особенная дата

и она рассказала нам байку которую рассказывает каждый год. я запишу ее здесь для истории (привет старая я, да-да все действительно было так странно как тебе запомнилось)

история заключается в следующем: мы родились в абрикосовой роще.

мама была беременна, но это не слишком бросалось в глаза, а отец давно ушел, земля ему стекловатой. она гуляла по роще и собирала абрикосы которые тогда еще (в основном) были нормальные, когда у нее отошли воды. домой она вернуться не успела, чего уж говорить про больницу.

та-дам

два младенчика

мы всегда думали что она шутит (ну по крайней мере я думала) или что воды отошли в роще, но она села в машину и доехала до больницы с ее-то практичностью

теперь я думаю что она не шутила, и вот почему

она зажгла четыре свечки, воткнула их в торт и поставила в центр стола, и я боялась что мне подпалит волосы, так что разрешила невеличке их задуть

(я пишу это в таких подробностях чтобы точно знать, что запомнила правильно. память часто искажает такие вещи. но это ровно то что я видела.)

мама стояла за спиной невелички и придерживала ей волосы, видимо паранойя у нас семейная. но невеличка все равно умудрилась обжечь палец

она увидела что одна из свеч покосилась и обожглась когда пыталась ее поправить, но ничего не сказала. думаю, потому что знала какую суматоху поднимет мама

но потом я увидела ее палец там где огонь коснулся кожи

там были то ли морщины то ли шрамы. они выходили из одной точки и шли спиралью по всему ожогу

я видела его всего несколько секунд

потом она заклеила его пластырем и носила какое-то время, и может это ерунда

может такие ожоги это нормально

но я так не думаю

Я выпрямляюсь и недоуменно хмурюсь. Разве у мамы есть такой ожог? Я не помню. Я должна помнить такие вещи.

Зато в памяти свежи воспоминания о девушке в морге. О белых спиралях на ее обожженной коже. Похоже на то, что описывает Кэтрин. Очередное звено единой цепочки. Понять бы еще какой.

Я представляю, как мама склоняется над пламенем свечи. Представляю шрам у нее на пальце, вытесненный другими воспоминаниями. Мама зажимает в моей ладони мою первую зажигалку. Говорит: «Поддерживай огонь. Огонь защитит тебя».

Защитит от чего?

От нее?

Я судорожно выдыхаю и продолжаю читать. Если в этой записи Кэтрин удалось собраться с мыслями, то в следующей, накарябанной поперек страницы теми же чернилами, она совершенно теряет голову.

невеличка заболела она не выходила из комнаты со вчерашнего дня рождения и мама перенесла мои вещи в гостевую комнату и велела молиться за нее и сказала что невеличка выглядит ужасно краше в гроб кладут так себе описание если честно и теперь я в панике потому что я не хочу чтобы она умерла с мыслью о том как она меня ненавидит

мы постоянно ссоримся это нормально мы же сестры но не просто сестры не просто половинки единого целого

иногда я не понимаю которая из нас я

иногда мы просто невелички а иногда совершенно другой человек

если мы умрем то умрем вместе если она умрет я уйду с ней

Я закрываю Библию. Кэтрин цеплялась за маму изо всех сил. А теперь? Одна мертва, у другой не жизнь, а подобие жизни.

Бабушка считает, что это мама должна была рассказать мне о смерти Кэтрин. Мама сказала немного, но достаточно. «Это все из-за меня», – сказала она утром. Она выскабливала лицо сестры с фотографий. Мама, полная злости и зависти. Мне страшно об этом думать, но я догадываюсь, чтό она могла иметь в виду.

Здесь я в безопасности, твержу я себе. Без нее мне будет лучше. И я согласна на все, что готова дать мне бабушка, потому что ничего другого я не заслуживаю.

Двадцать два

До конца дня из комнаты я больше не выхожу. Про- пускаю ужин и пытаюсь заснуть, пытаюсь перевести события этого дня в воспоминания, но мозг возвращается к ним всю ночь. Мама, синее платье, которое она надела в больницу, Тесс – я лежу с открытыми глазами, пока не восходит солнце, и тогда усталость наконец берет свое. Она наваливается на меня, засасывает в тяжелые горячечные сновидения и не отпускает до тех пор, пока меня не будит стук в дверь.

Я выбираюсь из кровати, сонная и растерянная.

– Секундочку, – бормочу я и слышу, как бабушка что-то отвечает, но не могу разобрать слов.

Я открываю дверь. Бабушка стоит на пороге с платьем в руках – синий цветочный принт, рукав-бабочка, слишком пышная, на мой вкус, юбка.

– Ты почему еще в постели? – восклицает она, влетая в комнату. На запястье у нее болтаются белые босоножки. – К пяти нам нужно быть в городе.

Я бросаю взгляд на часы. Пятый час. Я готова проспать еще, наверно, сутки: события последних дней вдавливают меня в матрас, как гиря.

– Давай, давай, – говорит бабушка. – Встаем.

– Что? – После всего случившегося обыденность происходящего сбивает с толку. Я до сих пор чувствую бабушкину руку на колене, до сих пор слышу ее слова о том, что мое место здесь. И вот она снова передо мной. С платьем. Как будто уже забыла, что именно из-за платья я от нее убежала.

Бабушка поворачивается ко мне, прижимая платье к груди, как будто прикидывает, пойдет ли ей.

– Благотворительный прием в пользу полиции. Миллеры планировали его несколько месяцев.

Звучит как последнее мероприятие, на которое она согласится пойти. Я знаю, как она относится к Фалену. Как Фален относится к ней. И мне совершенно не хочется встречаться с местной полицией чаще, чем это необходимо. Им нужна бабушка, и они хотят, чтобы я им помогала, и я боюсь, что, если они попросят о помощи снова, я могу и согласиться. Нет уж, безопаснее держаться от них подальше.

– Зачем это нам? – Я сажусь на кровать, отбрасываю одеяло и задираю ноги. – Сомневаюсь, что нам будут рады. – Давай останемся здесь, хочется сказать мне. Ты и я – и больше никого до конца наших дней. Мне не придется видеться с Тесс. Не придется вспоминать о том, как я с ней обошлась.

– Именно поэтому мы и едем. – Бабушка ставит босоножки на пол, раскладывает платье на кровати и встает надо мной. – Мы покажем всем, что нам плевать на пустые сплетни.

Я уверена, что это далеко не все. Я не верю, что мы едем в город только для того, чтобы помозолить глаза местным жителям. Дело в пожаре и трупе. И во мне.

– Хорошо. – Похоже, возражать сейчас нет смысла. Бабушка с довольным видом кивает на платье.

– Надевай, – говорит она. – Купила специально для тебя в Кроуфорде.

– Когда это ты успела?

– Когда ты так внезапно покинула нас на завтраке у Миллеров, – говорит она чуть язвительно, давая понять, что все еще не простила мне этой выходки. – Размер пришлось угадывать. Приходи ко мне в комнату, когда переоденешься. Я заплету тебе волосы.

Она выходит. Я встаю, опускаю глаза на платье. То ли это извинение за синее платье с чердака, то ли напоминание. Предостережение. Ты уже потеряла мать – смотри не потеряй меня.

Нет. Я зажмуриваюсь и расстегиваю молнию. Не нужно во всем искать второе дно. Она купила мне платье, хотя я буквально сбежала от нее у Миллеров. Это проявление заботы. Таким стоит дорожить.

Платье скользит по обожженной коже – я надеваю его медленно, чтобы было не так больно. Беру босоножки, которые принесла для меня бабушка, и выхожу к лестнице. Дверь в комнату бабушки приоткрыта, из нее льются желтый свет и тихая музыка.

Я подхожу ближе, и под ногами скрипит половица.

– Поживей, – окликает меня бабушка. – Заходи.

Ее кровать аккуратно заправлена, как и в прошлый раз, а сама она сидит у туалетного столика, распустив по плечам длинные седые волосы. В отражении я вижу, что платье на ней точно такое же, как мое, только красное. В одной руке она сжимает щипцы для завивки, другой придерживает кончики волос, чтобы волна вышла ровной. Она выглядит как человек из другой эпохи. Как будто ее вырвали из своего времени и перед самым моим приходом посадили в эту комнату.

– Марго, – говорит она, поймав мой взгляд в отражении. – Посмотри на себя. Ну просто картинка.

Она встает – на ногах у нее чулки, – подходит ко мне, аккуратно разглаживает складку на лифе моего платья.

– Вылитая мать.

Девиз моей жизни, мой дар и мое мучение. Когда уже во мне увидят меня?

– Пойдем-ка, – говорит она, – подкрутим тебе волосы.

В ее комнате слишком душно – хуже, чем в моей, хотя на потолке крутится вентилятор. Жалюзи опущены так низко, что не видно ни солнца, ни полей. Я прохожу за бабушкой к туалетному столику. Мягкий пуфик, обитый бархатом, странно контрастирует со спартанской обстановкой остального дома. На столике почти ничего нет – только старый флакон с побуревшими, высохшими от времени духами и три тюбика помады. Я тянусь к одному из них.

Бабушка отводит мою руку в сторону.

– Эти цвета тебе не пойдут.

Я сижу неподвижно, пока она расплетает мне косу. Пряди она тщательно распутывает и распределяет по плечам. Я закрываю глаза. Я боюсь расплакаться.

– Сегодня важный день, – говорит бабушка мне на ухо, нежно касаясь пальцами кожи головы. – Пожалуйста, не огорчай меня.

Я открываю глаза и ловлю в зеркале ее взгляд.

– То есть?

– Не устраивай сцен.

Она разделяет мои волосы на несколько частей и расчесывает их жесткой щеткой. В зеркало мне видно, как она отводит их от висков, открывая седину. Почему-то – раньше я такого эффекта не замечала – это подчеркивает румянец. Бабушка прикладывает к моей щеке тыльную сторону ладони, и ее прохладная кожа успокаивает нарастающий жар.

– Настоящая Нильсен, – говорит она задумчиво, почти печально.

Она берет щипцы, и ход времени замирает, пока она прядь за прядью завивает мне волосы. Медленное натяжение волос, гул вентилятора, упругий поток воздуха на коже. Вот что значит быть ее внучкой. Вот чего я хотела.

Я позволяю этой мысли укорениться, обвиться вокруг сердца; наконец бабушка заканчивает с волосами и откладывает щипцы. Я откидываюсь назад, упираюсь в ее живот спиной. Одинаковые платья, одинаковые прически.

– Только полюбуйся, – шепчет бабушка. Она наклоняется, целует меня в макушку и так сильно сжимает мне плечи, что наверняка останутся синяки.

Я не против. Давно пора, чтобы любовь оставила на мне отпечаток.

Когда мои свежезавитые локоны остывают, бабушка выводит меня к пикапу. Я все еще не хочу покидать Фэрхейвен, но ее не переубедить, да мне и самой нравится идти рядом с ней и чувствовать себя ее внучкой. Это то, о чем я мечтала, когда приехала сюда.

В машине она снимает туфли на каблуках, и я кладу их себе на колени. Мы едем мимо выгоревших полей в центр города. Фален ничуть не изменился, но через окно бабушкиной машины воспринимается совершенно по-другому. Я знаю, что она видит не то, что вижу я. Она видит город таким, каким он был, когда принадлежал Нильсенам.

Таким ли видела его мама, когда приехала сюда? Разумеется, на приеме ее не будет – я не могу даже представить, чтό может заманить ее на такое мероприятие, – но живот все равно сводит от беспокойства. Что, если я увижу ее на улице? Что, если мы будем проезжать ее мотель или даже ее машину, припаркованную у газона? Что мне делать тогда?

Но где бы она ни была, мы ее не встречаем. Что ж, мне и без нее есть о чем беспокоиться. Взять хотя бы полицию и нашу ссору с Тесс, воспоминания о которой еще свежи. Мы припарковались напротив участка, и на секунду мне кажется, что бабушка ведет меня туда. Возможно, она оставит меня в морге рядом с девушкой, которой позволила умереть? Но она ведет меня в другую сторону. К зданию мэрии за углом, мимо церкви с широкими мраморными ступенями и высокими арочными дверями. Рядом с церковью мэрия кажется совсем крошечной и неприметной. Обычное двухэтажное здание с простой дверью, которую кто-то украсил парой обвисших воздушных шариков и подпер мусорной урной.

Я бы усомнилась, что нам сюда, если бы не кучка людей у входа, одетых так же, как мы. Отец семейства на тротуаре, мать за что-то отчитывает маленькую дочь в пышном платьице. Рядом с дверью несколько парней моего возраста в синих пиджаках и брюках цвета хаки передают по кругу сигарету. Вокруг одни незнакомцы, и, кажется, их тут больше, чем я встретила в Фалене за все это время. Знают ли они, кто я такая? Заботит ли их мое происхождение так же, как тех, кого мне уже приходилось встречать?

Я получаю ответ, когда бабушка ведет меня внутрь, крепко придерживая за локоть. Парни смотрят на нас во все глаза, и, когда мы проходим мимо, ближайший к двери что-то шепчет остальным, выпуская дым изо рта.

Вера Нильсен собственной персоной.

Я понимаю, чтό они чувствуют.

Бабушка не обращает на них внимания. Она пропускает меня внутрь и ведет по обшарпанному бежевому вестибюлю, ориентируясь на приклеенный к стене лист бумаги со стрелкой. Я успеваю разглядеть, что из холла ведет в офисы несколько дверей, прежде чем мы оказываемся на бетонной лестничной площадке и начинаем подниматься в тишине, которую нарушает только стук бабушкиных каблуков.

– Что от меня требуется? – спрашиваю я и поправляю складки подола. – «Не устраивай сцен» – довольно размытая формулировка.

Преодолев второй лестничный пролет, мы выходим на небольшую площадку, освещенную мигающей лампочкой. Из-за вздувшейся от сырости бордовой двери доносятся голоса и музыка.

Она разворачивает меня к себе лицом.

– Как ты считаешь, вас с Терезой можно назвать подругами?

Я не знаю, кто мы после нашей ссоры. Не знаю даже, кем были до нее. Я познакомилась с ней два дня назад, и, возможно, мне стоило быть осторожнее, держаться в стороне, но я была напугана, а Тесс поддержала меня, и я наплевала на осторожность. А теперь – возможно, все это закончилось. Как будто замкнулась цепь со слишком высоким напряжением и что-то перегорело.

– Подругами? – повторяю я. – Может быть.

Только предполагать мне и остается.

Бабушка поправляет мне лежащий на плече локон.

– Хорошо. Нужно, чтобы люди видели тебя на приеме, видели тебя с ней. Мне предстоит серьезный разговор, и не один, а семья Терезы может значительно упростить дело. – Она улыбается, тепло и серьезно. – Я обращаюсь к тебе как ко взрослому человеку, Марго. Мне нужна твоя помощь. Ты сделаешь это для меня?

Такому соблазну я сопротивляться не могу. Она делится со мной планами, приглашает меня стать их частью. Стать ее частью. Как будто знает, что ради этого я готова на все.

– Да, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю все взвесить, – да, конечно.

Бабушка отступает на шаг, решительно кивает.

– Тогда пойдем, – говорит она. – В логово льва.

В зале не протолкнуться. На полу, покрытом линолеумом, расставлены круглые столы, в дальней части зала накрыто два фуршетных, а у столика поменьше с воткнутыми в телефон колонками, из которых льется жизнерадостный джаз, стоит со скучающим видом парень моего возраста. На стенах развешаны детские рисунки и мотивационные плакаты – такое впечатление, что зал украшали в последний момент чем придется.

Не удивлюсь, если тут собрался весь Фален: матери шикают на непослушных детей, отцы топчутся вдоль стен, в центре зала медленно танцуют две пожилые пары. За ближайшим столом сидят несколько подростков – если бы я училась в местной школе, скорее всего, мы были бы одноклассниками. В передней части зала собралось, наверно, почти все отделение полиции, один из полицейских устанавливает ящик для пожертвований.

Купленное бабушкой платье обтягивает мне ребра, молния впивается в поясницу. В стороне я замечаю Илая, но он один, без Тесс. Он тревожно озирается поверх толпы – похоже, тоже ее ищет.

Мне нужно с ней поговорить. Я должна извиниться, должна все исправить.

Я перехватываю взгляд Илая и машу ему. Секунду он явно размышляет, не сделать ли вид, что не заметил, но потом поднимает руку и машет в ответ с такой улыбкой, как будто изо всех сил старается быть вежливым.

– Можно мне… – начинаю я, но бабушка не дает мне договорить.

– Встречаемся в шесть в машине, – говорит она. – Веди себя прилично, невеличка. – И она почти крадучись направляется через зал к группе мужчин, которые вполголоса что-то обсуждают.

Невеличка. Я почти чувствую себя счастливой. Почти.

Только бы избежать общения с полицией. Я поспешно подхожу к Илаю, который сосредоточенно сооружает две башни из ломтиков сыра на своей бумажной тарелке.

– Привет, – говорит он, не поднимая глаз. – Погоди. У меня тут процесс.

– Без проблем. – Наверное, стоит сказать спасибо, что он вообще разговаривает со мной без побудительного тычка от Тесс.

– Готово, – наконец говорит он. Насаживает квадратик сыра на зубочистку, сминая яркий целлофановый плюмаж. – Чеддер?

Я закатываю глаза.

– Нет, спасибо. Ты не видел Тесс?

Илай мотает головой. Он держится от меня на почтительном расстоянии, словно хочет показать окружающим, что общаться со мной ему не по душе.

– Нет. Но, думаю, она скоро будет.

Я оглядываю зал, но люди сливаются в одну массу, из которой отчетливо выделяется темная форма полицейских. Андерсон и Коннорс наверняка тоже тут. Я уже успела забыть, что полицейское отделение Фалена состоит не только из этих двоих, но тут узнаю третьего полицейского с места пожара: он стоит у стола и складывает себе что-то вроде сэндвича с пастрами.

Ни Тесс, ни ее родителей. Я снова поворачиваюсь к Илаю.

– Ты вообще с ней сегодня разговаривал?

Илай снимает с тарелки верхний слой сыра и отправляет его в рот.

– Она мне писала вечером, – говорит он. – Но я толком ничего не понял.

Может, она рассказала ему, что не так.

– Можно взглянуть?

Пауза затягивается. Ответ – нет.

– Ладно, как хочешь. – Готова поспорить, речь шла обо мне. – Пойду ее поищу.

Он смотрит поверх моего плеча, и у него округляются глаза.

– Можешь не утруждаться, – говорит он.

Двадцать три

Я оборачиваюсь. Тесс в сопровождении родителей захо- дит в зал. На ней легкое платье в полоску, с пышной юбкой, облегающим верхом и приспущенными на плечи бретелями. Волосы убраны в пучок, и издали кажется, что над ее прической тщательно поработали, но, когда она поворачивает голову, демонстрируя непривычно пустой взгляд и красные глаза, я вижу, что волосы кое-как прихвачены кислотно-зеленой резинкой.

Мистер и миссис Миллер по обеим сторонам от Тесс выглядят не в пример лучше. Оба одеты с иголочки: он – в полосатой рубашке и свободных летних брюках, она – в бледно-голубом платье в одном стиле с Тесс. В отличие от дочери, они подчеркнуто собранны, но, присмотревшись, я вижу, что глаза у них такие же красные, а плечи так же напряжены.

Ерунда какая-то. Да, вчера Тесс показалась мне немного подавленной, но не настолько же. Не говоря уж о миссис Миллер.

Илай тоже наблюдает за ними, плотно поджав губы.

– Не нравится мне это, – говорит он.

Они проходят мимо нас в переднюю часть зала, где собрались полицейские. Я замечаю, что рука миссис Миллер лежит у Тесс на спине, не давая сойти с курса. Ее взгляд останавливается на Илае, и я невольно вздрагиваю от холода в ее глазах. Ни приветствия, ни дружелюбной улыбки для лучшего друга ее дочери.

– Зашибись, – бормочет он. – Видимо, снова наломала дров и свалила все на меня. Как обычно.

Не исключено, что так оно и есть, но я вспоминаю, какой напряженной она была вчера.

– Я в этом не уверена, – говорю я. – Мне кажется, дело не в этом.

– Скоро узнаем.

В зал заходит еще один полицейский в форме, он снимает фуражку и озирается. Это Коннорс. На секунду наши глаза встречаются, и я поспешно поворачиваюсь к Илаю. Он кривится.

– Чего ты такая дерганая? – говорит он. – Ладно, я пойду. Возьму еще сыра.

– Погоди!

Если я останусь одна, Коннорс обязательно подойдет и попытается вытрясти из меня информацию – информацию, которой у меня нет. Слишком поздно. Илай уже на пути к фуршетному столу, а Коннорс подошел слишком близко, чтобы притворяться, будто я не заметила его приветственного жеста.

– Отличный вечер, – говорит он, занимая освободившееся рядом со мной место. Я опускаю глаза и замечаю на его пальце кольцо. Интересно, кто из присутствующих его жена, как она выглядит? Обсуждает ли Коннорс труп или Веру, когда приходит домой по вечерам? Насколько реально все это для других людей? Или это происходит только со мной?

– Да, – говорю я. Жаль, нет бокала или чего-нибудь еще, чтобы занять руки. За неимением лучшего я тереблю кончики завитых волос, поглядывая на Тесс. Она сидит между родителями за столом и смотрит прямо перед собой. Она не шевелится и почти не моргает. Не знаю, что с ней случилось, но это здорово ее подкосило.

– Не видел тебя вчера в городе, – продолжает Коннорс. – Как тебе в Фэрхейвене, порядок?

Я отвожу взгляд от Тесс и смотрю на него.

– Да бросьте, – говорю я и слышу голос бабушки, ее интонации. – Спрашивайте уже. Вы хотите знать, не передумала ли я. Не созрела ли рассказать что-нибудь про бабушку.

Коннорс теряется.

– Нет, – говорит он. – Я просто хотел узнать, все ли у тебя хорошо. То, что ты видела в участке, любого подкосит. А ты еще ребенок, к тому же одна на ферме у Веры. Не лучшее место для того, чтобы осмыслить увиденное.

Я отвечаю не сразу: не могу. Он назвал меня ребенком. Я сто лет не думала о себе как о ребенке. Мне семнадцать, но я вырастила себя сама. Хотя иногда мне кажется, что я ничуть не повзрослела. Возможно даже, не выжила в младенчестве.

– Все нормально, – говорю я. И добавляю, потому что соблазн слишком велик, потому что Коннорс видел ровно то же, что и я: – Только постоянно вспоминаю о том, как она выглядела. О ее глазах. И ожоге на ноге.

– Я тоже. – Мимо нас проходит женщина с креманкой мороженого, политого густым темным шоколадом. – Теперь на некоторые вещи смотреть не могу. – У него вырывается смешок, хотя в этом нет ничего смешного.

– Вы так и не выяснили, в чем причина?

Он медлит с ответом. Наверное, ему не положено обсуждать эти вещи, особенно со мной. Но я говорю там, где раньше молчала, и я вижу, как он быстро прикидывает, не удастся ли перевести разговор на бабушку. Полиция не возвращалась к нам с того первого утра в Фэрхейвене, но после моего проникновения в участок это лишь вопрос времени, и ему хочется иметь больше фактов.

– Нет. – Он отступает в сторону, подальше от толпы, и понижает голос. Я следую за ним. – Коронер изучает аномалии, которые могли бы что-то прояснить. В ее крови есть вещество, которому там делать нечего. Но я не уверен, что это что-то даст, Марго.

Невысказанное продолжение повисает в воздухе: «А вот разговор с твоей бабушкой…»

Я игнорирую его.

– Вещество в крови?

Коннорс подзывает официантку – я узнаю одну из подружек Тесс в мятой униформе – и берет с подноса стакан воды. Дождавшись, когда она отойдет, он продолжает:

– Химикат. Мы только что получили результаты экспертизы. Эта штука использовалась в сельском хозяйстве для выращивания стерильных гибридов. Ридицин. Слыхала о таком?

Я мотаю головой. А должна была?

– Его запретили в… – Коннорс задумчиво потирает подбородок. – Да, наверно, лет сорок как запретили. В Канзасе от него умерло несколько человек, в прессе об этом много писали. И мы понятия не имеем, откуда он взялся у нее в крови.

Химикат. Я видела в морге отчет о вскрытии. Словно во сне, я возвращаюсь мыслями к этому воспоминанию, но оно отказывается принимать логичную форму. Когда бы она ни родилась, со слов Коннорса выходит, что это вещество запретили задолго до ее рождения.

– Но ведь она примерно моего возраста, – говорю я. – Та девушка. Правда?

– Похоже на то. – Коннорс отпивает воды с тем же мрачным выражением. – О том и речь.

Больше мы ничего обсудить не успеваем. В дальнем конце зала Тесс вскакивает на ноги, задевая стол. Кувшин с лимонадом опрокидывается, а один из стаканов падает на пол и разбивается, но она этого как будто не замечает.

– Я же сказала! – кричит она. – Я тебе миллион раз говорила!

– Тереза… – начинает мистер Миллер.

– Илай тут ни при чем. Я, блядь, понятия не имею, как такое возможно!

Мать оторопело смотрит на нее. Она не двигается с места, даже когда Тесс выскакивает из-за стола и бросается прочь. На ее щеках я успеваю увидеть подтеки от смазавшейся подводки.

Коннорс хмурится и делает шаг вперед, но один из полицейских уже склонился к мистеру и миссис Миллер, а еще два несут бумажные полотенца, чтобы прибрать беспорядок. Воспользовавшись неразберихой, я следом за Тесс проскальзываю в заднюю дверь в дальней части зала.

Дверь ведет на лестничную площадку, в обе стороны от которой разбегаются лестничные пролеты. Тесс сидит на нижней ступеньке, прижав лоб к коленям. На ее платье виднеется подтек крови, а на пальце краснеет длинный след от сорванного с мясом заусенца. Я проскальзываю внутрь, и дверь мягко закрывается у меня за спиной.

– Это я, – говорю я, и она поднимает лицо. Глубокие тени под глазами, землистая кожа. Она как будто совсем не спала. Не вижу смысла спрашивать, все ли у нее хорошо: и так понятно, что нет. Она была такой уже вчера. До того, как я все испортила. – Что происходит? – спрашиваю я вместо этого.

Секунду она молчит, а потом вздыхает, закрывает лицо руками и снова прижимается лбом к коленям.

– Я сама не верю, – говорит она глухо. – Не верю, что это правда.

Я присаживаюсь рядом, оставив между нами зазор.

– Что правда?

Она фыркает и выпрямляется; пучок, прихваченный изношенной резинкой, разваливается, и волосы рассыпаются по плечам. Я замечаю, как она накрывает ладонью живот.

– Это… – начинает она, но останавливается. Смеется надрывно – то ли нервно, то ли зло. – Меня вчера весь день мутило. Уже несколько дней мутит, знаешь, приливами. Мутит и мутит, подумаешь. Ничего такого. Но мама распсиховалась из-за того, что Илай постоянно ночует у нас, потому что по ее логике это значит, что мы с ним спим. И она заставила меня сделать тест. И вот.

Ох.

Ох.

– Так ты… – Я осекаюсь. Не хочу произносить это первой.

Тесс делает это за меня.

– Беременна. На сносях. Гордая обладательница пузожителя, – говорит она, и в каждом ее слове звенят нотки приближающейся истерики.

– М‐м… Мои поздравления?

– Катись к черту. – У нее вырывается слабый смешок, и, словно сдувшись, она приваливается к моему плечу. Да, мы поругались, но сейчас мы здесь, и в моих силах быть для нее человеком, на которого она может рассчитывать.

– Получается, это не Илай, – говорю я. Вспоминаю парней в пиджаках у входа в мэрию. Почему-то я не могу представить Тесс с кем-то из них. С кем угодно. – А… можно спросить кто?

– Валяй, спрашивай, – говорит Тесс мне в плечо. – Если узнаешь, расскажи потом.

У меня расширяются глаза. Я пытаюсь подобрать нужные слова, чтобы спросить, как она себя чувствует, не угрожают ли ей. Я должна убедиться, что она понимает: что бы ей ни потребовалось, я рядом и готова сделать все, что в моих силах, но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она продолжает:

– Я просто не понимаю, как такое вообще возможно.

– В смысле? – спрашиваю я медленно. Кажется, я что-то упускаю.

– Это невозможно. Физически. – Она до побелевших костяшек стискивает подол платья. Я отстраняюсь, заглядываю ей в лицо. – Я думала, тест попался бракованный. Но мама купила мне еще три, и все показали один результат. Непорочное зачатие, охренеть просто.

Я должна что-то сказать, но от потрясения не могу выдавить ни слова. Она не шутит. Она правда беременна, и, если я правильно ее понимаю, она утверждает, что отца не было. Ничего не было. Только… она.

Свет от потолочной лампы падает ей на щеки, и под глазами залегают глубокие тени. Она сгрызла ногти под корень, содрала весь лак. У нее вырывается истеричный горький смешок.

– Как обычно происходят такие вещи?

– Так, ладно. – Я стараюсь держаться спокойно. Так, будто все под контролем. Кто-то из нас двоих должен. – Давай разбираться. Говоришь, мама заставила тебя сделать тесты?

Она кивает, зажмуривается и нервно смеется.

– Этим утром.

– И ты совершенно точно не могла ни от кого забеременеть? – говорю я медленно. Она открывает глаза и метает в меня отчаянный, усталый взгляд.

– Я тебя умоляю, – говорит она. – Я сама ничего не понимаю, так что не жди от меня объяснений. Это уж слишком. Мама устраивает мне допросы, отец вообще делает вид, будто меня не существует, но боже нас упаси пропустить этот долбаный прием, и…

Она осекается: кто-то стучит в дверь с той стороны. Я оборачиваюсь. На площадку выглядывает бабушка с тем же сочувственным выражением, что я видела, когда только приехала в Фэрхейвен.

– У вас все хорошо? – спрашивает она. Чуткая, понимающая, безупречная. Это бабушка, к которой я ехала, бабушка, которая завила мне волосы и купила красивое платье, но сейчас от этого становится только хуже. Все это показуха. Теперь я это понимаю. И если она нацепила маску снова, этому должна быть причина.

Тесс всхлипывает и вытирает нос кулаком.

– Все нормально, – говорит она. – Простите, что устроила сцену.

– Ну что ты. – Бабушка выходит на лестницу, прикрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. Чтобы никто больше не вошел. А может, чтобы не вышли мы. – Ничего страшного. Там почти закончили прибираться. – Она улыбается Тесс, тепло, открыто и едва заметно, а оттого как будто искренне. – Мне показалось, что ты очень переживала. Я… Скажем так, в ваше отсутствие я успела кое-что услышать. О ситуации, в которой, я подозреваю, ты оказалась.

– Что? – говорю я. «Ситуации»? Но бабушка не удостаивает меня даже взглядом.

– Моя дочь тоже забеременела в юном возрасте, – говорит она. Я оторопело смотрю на нее. Как она догадалась?

Она приседает перед Тесс и кладет руку ей на колено. Так же, как на кухне со мной.

Один в один. Меня накрывает болезненное дурное предчувствие, от которого кожа покрывается мурашками. Так быть не должно.

– Бабушка… – начинаю я, но она, не сводя глаз с Тесс, останавливает меня жестом.

– Я помогла ей с этим справиться, – говорит она. – И тебе помогу. У тебя есть выбор. И что бы ты ни решила, тебе открыты тысячи дорог.

Она говорит правильные вещи, но звучат они как-то не так. Потому что бабушка произносит эти слова не из доброты и сочувствия. С чего это она вдруг заинтересовалась благополучием Тесс, о которой прежде и думать не думала?

– Отец ребенка будет тебе помогать, – продолжает она. – Мы об этом позаботимся.

Нет, вдруг понимаю я с неожиданной ясностью, разгоняющей туман замешательства. Нет, Тесс, не надо. Но губы Тесс уже размыкаются, и она произносит:

– В этом-то и проблема.

Бабушка сдвигает брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам пора возвращаться, – вклиниваюсь я. Сжимаю руку Тесс и осторожно тяну за собой. Не говори ничего. Не доверяй ей. Она морочит тебе голову так же, как заморочила мне. – Родители тебя наверняка потеряли.

Она ловит мой взгляд, и ее глаза округляются от понимания.

– Да, точно.

Мы поднимаемся и протискиваемся мимо бабушки к двери.

– Нет, постой. – Бабушка выпрямляется, расправляет невидимые складки на платье. – Тереза, у этого ребенка есть отец?

Есть ли отец. Не «кто отец». Откуда такой вопрос? Я все еще не могу уложить в голове, что такое вообще могло произойти, а бабушка с ходу попадает в самую точку. Как будто уже знает.

Тесс разворачивается. Ее голос срывается до едва различимого шепота.

– Почему вы спрашиваете?

И бабушка. Смотрит на меня.

Всего долю секунды, и она сразу же отводит глаза, так что кажется, что это была случайность. Но этот взгляд буравит меня насквозь, проносится эхом по пустотам, в которых никогда не жил мой собственный отец. Человек, которым я никогда не интересовалась, потому что мне с головой хватало странностей матери.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит бабушка. – Я только хотела убедиться, что у вас с Марго все хорошо. Давайте вернемся на прием.

Я едва успеваю подвинуться, прежде чем она открывает дверь и твердой, непреклонной рукой загоняет нас в зал. Музыка бьет по ушам, ароматы парфюма сплетаются в удушающую вонь. Мне нужно на воздух. Нужно, чтобы бабушка перестала наблюдать за мной так пристально, будто хочет знать, что я планирую делать дальше.

А больше всего мне нужно найти маму. И, едва бабушка на секунду отворачивается, я бросаюсь к двери.

Двадцать четыре

Я на улице. Сгущаются сумерки. Я угнала чей-то велосипед с парковки у сквера и мчу по городу. Дыхание сбивается, в глазах туман. Все не так, как я думала. Отца нет, отца нет, говорили мне, и меня это не смущало. Конечно, иногда я гадала, где он сейчас и как он мог бы выглядеть – что за лицо могло объединиться с маминым и не оставить никакого мало-мальски видимого следа.

Во мне нет ничего от отца. Только от мамы. Значит ли это…

Я кручу педали еще быстрее, стараюсь уложить факты в голове. Нильсены на фотографиях в столовой. В них не было сходства, которое есть между мамой, бабушкой и мной. И ответ – ответ есть, и он ждет, чтобы я взглянула правде в глаза, но я не могу сделать это одна. Мне нужна мама.

Я не знаю, где именно она остановилась, но в городе размером с Фален едва ли много мотелей. С Тесс и с бабушкой я успела увидеть почти всю западную часть. Так что я еду вдоль шоссе на восток. Впереди показывается длинное приземистое здание, белое с голубым, и маленькая пыльная парковка. На неоновой вывеске попеременно мигает «Свободно» и «Мест нет».

Это единственный мотель, который я видела в Фалене; она наверняка здесь. Я съезжаю с дороги и останавливаюсь у незасеянной клумбы.

Маминой машины на парковке нет. Непонятно, в каком из номеров она остановилась. Может, она уехала за продуктами или ищет меня? Я оставляю велосипед на тротуаре и влетаю в офис. За стойкой, закинув ноги на старую коробку, сидит парень немногим старше меня и посасывает из бутылки пиво.

– Черт. – Завидев меня, он поспешно выпрямляется. – Клянусь, мне уже можно.

Седина. Седина порой сбивает людей с толку, когда они не всматриваются в лицо.

– Верю, – говорю я. – Я ищу свою маму. – Называть фамилию смысла нет. Думаю, он и так догадается. – В каком номере она остановилась?

– Маму? – Он недоуменно хмурится. – Дальний номер недавно снимали, но…

– Спасибо.

Вперед, мимо номеров за облупленными голубыми дверями. У последней я останавливаюсь. Она слегка приоткрыта, так что я просто захожу без стука.

Я останавливаюсь. Наверное, это не тот номер. Внутри пусто. Ни сумок, ни личных вещей. Постельное белье свалено в кучу в углу, как будто кто-то собирался его менять.

Но нет, я ничего не перепутала, потому что на голом матрасе лежит Библия. Которую я оставила в нашей калхунской квартире. Точная копия Библии Кэтрин в Фэрхейвене.

Мама была здесь. И она уехала.

Паника подкатывает к горлу, перекрывает доступ для воздуха. Ее вещи должны быть где-то здесь. Она не могла уехать. Все хорошо. Я уверена, что все хорошо.

Я бросаюсь к комоду, один за другим выдвигаю ящики. Пусто, пусто, пусто. Спокойно, Марго. Дыши глубже. Она не могла так поступить. Она бы не стала нарушать первое в жизни данное тебе обещание.

Я проверяю ванную. На полках пусто, полотенца свалены на дно ванны. Еще влажные. На бортике незакрытый шампунь. Она была здесь.

– Мам! – кричу я, и, хотя понимаю, что это бессмысленно, что она не ответит, гоню эту мысль прочь. – Мама!

Тишина – только мой голос отражается от кафеля. Я возвращаюсь в спальню. Золоченый переплет Библии вспыхивает в лучах заходящего солнца, загоняя мне под ребра иглу. Это был ее номер, но ее вещей здесь нет. Потому что она забрала их. Потому что она не стала ждать. Она уехала. И увезла с собой всю свою жизнь.

Только меня оставила.

С каждым вдохом внутри что-то рвется, каждая секунда причиняет больше боли, чем предыдущая. Она уехала. Взяла и уехала. Собрала вещи и больше не вернется.

Она обещала. Она обещала, что останется. И я поверила, вот же дура. Я правда верила, что она будет ждать, пока я не пойму, что готова вернуться. Я правда верила, что на этот раз все будет иначе, что мы наконец-то друг друга поняли.

Секунду я стою в растерянности. Я не знаю, куда направить гудящий внутри меня улей гнева. Это подарок, твержу я себе. Она наконец-то дала мне то, о чем я мечтала. Возможность жить своей жизнью, отдельно от нее. Радуйся.

Каждая клеточка моего тела полыхает чистой яростью. Я поднимаю прикроватную тумбочку. Швыряю ее в стену. Дешевая фанера разлетается на куски. Следом в зеркало над комодом летит Библия. Осколки сыплются на пол, разлетаются вокруг ног. Даже если они поранят меня, пусть. Одной раной больше, одной меньше – мне все равно.

Как она могла так поступить? Столько лет мы рвали друг друга на части, но мы всегда, всегда держались вместе, а сейчас она сбегает? Сейчас, когда мне так нужны ответы? Сейчас, когда мне так нужна помощь?

Она не могла уехать. Не могла, не могла. Если кто и собирался уехать, так это я, но на самом-то деле я бы никогда этого не сделала, потому что я не могу ее отпустить.

Я говорила, что хочу свободы, я убеждала себя в этом каждый день, проведенный в калхунской квартире, я мечтала провести день в одиночестве, не слыша в голове ее голоса, но я не хотела этого всерьез, потому что она моя мама и я люблю ее. И я рыдаю, сотрясаясь всем телом, рыдаю так, что больше похоже на вой.

Моя мама, моя мама, моя мамочка, которая никогда меня не хотела.

– Вернись, – слышу я собственный шепот. – Вернись.

Когда я поднимаю голову, солнце почти село и через открытую дверь льется приятная прохлада. Парень с ресепшена наверняка меня слышал, но проверять не пошел. Не могу его осуждать. Я бы тоже не пошла.

Я заставляю себя подняться на ноги. Вытираю краешком одеяла сопли и слезы. Я могу сколько угодно биться в истерике, но в конечном счете придется собраться. Собраться и самостоятельно найти все ответы. Я делала это много лет. Справлюсь и в этот раз.

Я вычищаю ковер от осколков зеркала. Собираю самые крупные обломки тумбочки и выбрасываю их в мусорное ведро у двери. Вешаю полотенца на штангу для душевой занавески, чтобы быстрее высохли. Умываюсь холодной водой, чтобы с щек ушла краснота, и заправляю завитые волосы за уши, чтобы вернуть себе сколько-нибудь приличный вид.

Прежде чем уйти, я оглядываю номер в последний раз. Нужно будет зайти на ресепшн и извиниться. Но тут что-то привлекает мое внимание. Из перевернутой вверх обложкой Библии выглядывает нечто белое и квадратное. Это не мамин снимок на фоне Фэрхейвена – его я забрала с собой, когда уезжала из Калхуна, – и не деньги, которые я ей оставила. Это что-то другое.

Я сажусь на корточки, привалившись спиной к кровати, и поднимаю загадочный предмет. Это конверт. «Марго» – написано на нем от руки неровным, дрожащим почерком, так не похожим на бабушкин.

Я озираюсь по сторонам, оглядываю учиненные мной разрушения и сглатываю подкативший к горлу горячий комок стыда. Она оставила мне записку. Это не искупает того, что она сделала. И все-таки она мне что-то оставила.

Внутри лежит фотография. Мама и Кэтрин стоят на крыльце Фэрхейвена по бокам от бабушки. Одна из них, с длинными распущенными волосами, одета в шорты и футболку. На другой простое платье в широкую полоску. У меня перехватывает дыхание: у девочки в платье выскоблено лицо, да так сильно, что фотография процарапана насквозь.

Девочка, стоящая по другую руку от бабушки, смотрит на сестру со свирепым выражением, которое я хорошо знаю по себе. Видимо, это мама. Мама из дневника Кэтрин, которая выскабливала лицо сестры с фотографий и сохранила эту, потому что ничуть не жалела о содеянном.

Вот только… Я приглядываюсь к фотографии. Я знаю мамино лицо лучше своего собственного. И это не оно. Отличие минимальное, но есть. Родинка не с той стороны, другая линия роста волос.

У меня пересыхает во рту. Это не мама. Это Кэтрин. Выходит, девочка с выскобленным лицом – это Джозефина.

Все встает на места. Каждое слово из дневника было написано ею. Каждая крупица вины и страха принадлежала ей. Это Кэтрин портила ее фотографии. Это Кэтрин сломала маме руку, а не наоборот.

Дрожащими пальцами я снова открываю конверт и достаю остальное содержимое. Несколько тонких знакомых листов. Рваные края, аккуратно выведенные буквы между строк Писания. Это вырванные страницы из фэрхейвенской Библии. Той, что, как я думала, принадлежала Кэтрин.

Я раскладываю страницы на ковре. Остальную часть дневника мама оставила в своей старой комнате. А эту увезла с собой. Она забрала на память Библию сестры, а из своей вырвала эти страницы. Что такого она хотела сохранить?

Я делаю глубокий вдох и начинаю читать.

это случилось

я это сделала. мне так жаль. я это сделала. я убила ее. прости меня, невеличка. прости прости прости прости невеличка ты должна меня простить

кэтрин

кэтрин кэтрин кэтрин Кэтрин Кэтрин

КЭТРИН КЭТРИН КЭТРИН

Мама убила сестру. Убила ее и написала об этом в дневнике. Не то чтобы я сильно удивлена – после того, что она сказала тогда у машины. Но легче от этого не становится.

Я касаюсь подушечками пальцев того места, где от горя у нее начинает дрожать рука. Все, что я читала в Фэрхейвене, – все это были страхи и тревоги моей мамы, и если бы я была на ее месте, если бы видела то, что видела она, возможно, я бы пошла по ее стопам. Мне горько и больно, но внутри меня продолжает жить отчаянное желание. Желание понять ее.

Что ж, вот оно – то, что я искала. Нравится мне это или нет, но всю нашу жизнь мы стояли на тонком льду, и то, что она совершила, ждало своего часа у нас под ногами.

Я расправляю плечи и продолжаю читать.

почему мама этого не видела почему она не понимала почему она взвалила это на меня

я должна ей рассказать должна рассказать хоть кому-нибудь но мама ничего не хочет слышать и никто не хочет потому что никто не любит ее так как я

конечно правильнее сказать любила но я не могу и никогда не смогу

я всегда буду любить свою сестру и буду жалеть о том что мы не умерли вместе я хотела чтобы мы всегда были вместе только я и она

А вместо этого у нее появилась я. Едва ли я могла заменить ей сестру, с которой она хотела умереть.

нам исполнилось 18. это важно. я знаю, что это важно, хотя не знаю почему.

в последнее время отношения у нас были напряженные, но это был наш день рождения. это случилось в день, когда нас стало двое. я хотела, чтобы это был наш с ней день.

после истории с фотографиями (и всего, что было потом) мы спали в разных комнатах. она в нашей старой комнате, а я в гостевой, в другом конце дома. я проснулась и надела ее старое платье, которое забрала себе, когда оно ей разонравилось. у нас всегда был один размер. все одинаковое.

я хотела ее порадовать. это важно подчеркнуть: я думала, она обрадуется, если увидит, что я ношу ее старую одежду.

я зашла в нашу комнату. неве кэтрин еще спала. с тех пор как она заболела, она очень много спала. мама говорит, что прошел год, что все только и говорят про близняшек нильсен и их мать, но я знаю правду. это случилось, когда нам исполнилось 16. в тот день с ней что-то произошло. после этого она перестала вставать, перестала нормально есть и начала кашлять странной жижей, отдаленно напоминающей кровь.

я разбудила ее. я просто хотела увидеть ее, поговорить с ней. я собиралась лечь рядом и пролежать так весь день. но она страшно разозлилась. то ли она хотела спать, то ли не хотела со мной общаться, то ли все сразу. я не знаю. и уже никогда не узнаю.

я попыталась помочь ей сесть. сказала ей что-то вроде: давай уговорим маму включить нам телевизор, а она вдруг расплакалась. она встала с постели, и ноги у нее были такие слабые, а кожа такая бледная, как будто она сейчас растает у меня на глазах.

я почти не помню того, что она говорила. но она сказала, что ненавидит все это и ненавидит наш день рождения, потому что он напоминает ей о том, как мы изменились. мы уже ссорились из-за этого раньше. но раньше было по-другому. раньше она не упоминала рентген. честно говоря, я думала, что она забыла. я ошибалась.

«мы разные внутри». эти слова я помню четко. мы давно это знали. знали, что мы зеркальные отражения друг друга. но мне было все равно.

а ей нет. потому что мы были близняшками, а теперь перестали, когда она заболела, а я нет.

вот, сказала она и взяла с комода свечку, которую для нее зажгла мама. она сказала:

«я знаю, что со мной будет».

думаю, она имела в виду огонь. я видела это в день, когда нам исполнилось 16. и я оказалась права.

потом она сказала:

«иди сюда»

и я подошла. ради нее я бы пошла куда угодно. она зажгла свечу. я увидела у нее на пальце ожог, который остался с того дня рождения, увидела белые спирали, и я клянусь, в тот момент я хотела, чтобы у меня были такие же. лишь бы это ее порадовало. лишь бы это вернуло все как было.

она прижала свечу к моей щеке, как будто тушила сигарету. я до сих пор чувствую место ожога. на коже уже начал образовываться шрам. думаю, он останется навсегда.

я закричала. я помню, как закричала. она отпустила меня, и я ушла. точнее, убежала.

до вечера она не выходила из комнаты. я ее не видела. мама ничего не сказала ни про день рождения, ни про ожог, но посадила меня на кухне и обработала мне щеку. очень осторожно, но все равно больно до сих пор.

я рассказала ей, откуда на столе царапины. я рассказала ей все. помню, что сказала «с ней что-то не так». я произнесла эти слова. и мама поняла, чтό я имею в виду.

и она сказала мне, что кто-то должен положить этому конец. «чем раньше, тем лучше. дальше ей будет только хуже. это лучший подарок, который ты можешь ей преподнести». я всегда буду помнить эти слова. я всегда буду гадать, что сказала бы на ее месте другая мать.

я всю ночь думала, как поступить.

теперь мне кажется, что я думала недостаточно долго.

я не знала, как буду это делать, когда разбудила ее. я вообще ничего не знала. наверное, надо было спланировать все заранее. но я просто вошла в ее комнату, и на этот раз, когда я разбудила ее, она была прежней. она была как я, и первое, что она сказала, когда открыла глаза, было: «прости».

я сказала, чтобы она встала. сказала, что у меня для нее подарок.

в тот момент я впервые в жизни ей солгала.

она была в пижаме. у меня есть такая же – подарок мамы на прошлый день рождения. но свою я никогда не носила. пижама была ей велика (стало быть, и мне тоже), и она закатала рукава и штанины. в щели между пуговицами видно было кожу на ее животе. это было ужасно.

она спросила, где подарок, и я ответила, что он на улице. она поверила. она пошла за мной. мы спустились на первый этаж, вышли на заднее крыльцо, и я увидела вдали рощу, черную на фоне неба. близился рассвет.

в детстве мы могли сидеть на крыльце и болтать ночь напролет. я подумала было: вот что можно ей подарить. кусочек прошлой жизни. но мы были слишком близко к дому, к тому же мама оставила свет под вытяжкой. так что я сказала, что нам нужно пойти в рощу.

когда-то это было наше место. давным-давно, когда мы были такие маленькие, что я путала чужие имена. мне показалось, что так будет правильно. в тот момент все это казалось мне правильным.

от дома до рощи около мили ходу. мы прошли эту милю босиком по боковой дороге, ведущей через поля. на полпути она взяла меня за руку, легко-легко, едва касаясь запястьем. она взяла меня за руку, и я никогда этого не забуду. однажды ночью мы с сестрой шли вместе по дороге, и я чувствовала ее пульс.

а потом мы пришли.

туда, где, если верить маме, все и началось.

в роще всегда стоит запах, который сложно описать. как будто там только что прошел дождь. запах свежей земли и чего-то сладкого. в ту ночь он был так силен, что я еще несколько часов чувствовала его на волосах, пока не помылась в гостевой ванной и не переоделась в мамину одежду.

кэтрин выглядела счастливой. мы вошли под деревья, и у нее вырвался вздох, как будто она очень долго задерживала дыхание. возможно, с тех пор как мы были там в последний раз. и я точно помню, что она сказала: «спасибо».

это был мой подарок. я подарила ей нашу рощу.

если бы она не сказала этого, возможно, я бы не смогла этого сделать. но она как будто дала мне разрешение. как будто это был единственно верный способ положить этому конец.

поэтому я позволила ей пройти вперед. я подобрала среди корней абрикосового дерева камень. я хотела ударить ее по затылку, чтобы она умерла, не успев понять, что произошло.

но я замешкалась, а может, она меня услышала. я не знаю. помню только очертания ее профиля, когда она оглянулась через плечо. моего профиля. нашего профиля. моей невелички.

я не смогла это сделать. но я должна была довершить начатое.

я взяла ее за горло и повалила на спину и придавила к земле коленями. я плакала, а руки постоянно соскальзывали. но она была так слаба, что даже не сопротивлялась.

здесь я должна остановиться. больше не могу. скажу только, что помню ожог на ее пальце. и что я наломала сухих стеблей кукурузы и забросала ее тело прямо на месте, в роще. потом принесла с кухни зажигалку и сожгла ее тело.

мама вызвала пожарных. они приехали. потушили огонь. полиция задавала вопросы, и мы сказали, что это была кэтрин. строго говоря, мы не солгали. мы сказали им, что она исчезла, и, строго говоря, это тоже не ложь.

не знаю, как так вышло, но они искали ее тело и ничего не нашли.

так все и закончилось. должно было закончиться, но прошло уже три недели, три недели и семь часов с момента, как я это сделала, и с моим телом что-то не так. сперва я думала, что это она добилась своего, что мы снова становимся одинаковыми изнутри. но нет. у меня уже месяц задержки. меня начало тошнить по утрам.

это будет девочка.

у меня нет отца, а на мать я не могу даже смотреть, и этот дневник – единственное место, где я могу попросить о помощи. пожалуйста. я согрешила. так ведь говорят на исповеди. я согрешила. но моя дочь ни в чем не виновата.

Это произошло и с мамой. То же, что сейчас происходит с Тесс: беременность без зачатия. Мне отчаянно хотелось, чтобы между этими случаями не было никакой связи, но отрицать очевидное бессмысленно. Прошлое и настоящее происходят одновременно.

Я вглядываюсь в последнее предложение, в выведенные мамой буквы. Я. Это была я. Это меня она хотела защитить. Она оставила меня, хотя боялась того, что с ней произошло, и никогда об этом не просила. Хотя я была всего лишь тенью ее сестры. У нас не было отцов: ни у меня, ни у нее. Был только выбор.

И он в моих руках. Бабушка взвалила эту ношу на маму, сказала, что кто-то должен взять это на себя. Мама старалась как могла, но ей удалось сделать далеко не все. Эта ноша оказалась для нее слишком тяжела, и она передала ее мне. Велела поддерживать огонь и замкнулась в себе.

Я закрываю глаза. Представляю себя за столом на бабушкиной кухне. Представляю, как она построила свою семью на песке и, сложив руки, наблюдала, как она рассыпается. Я не стану повторять ее ошибок. Я поступлю иначе. Причины происходящего – они здесь, в Фэрхейвене. Ждут, когда я до них доберусь.

Соберись, Марго, говорю я себе. Пора домой.

Двадцать пять

Я добираюсь до фермы с последними лучами солнца. Фотография с мамой и Кэтрин лежит в кармане платья. На проезде пусто, так что я сажусь на заднее крыльцо и жду. Бабушка скоро вернется. Время тянется невыносимо медленно; я думаю о Джо и Кэтрин. Думаю о себе – девочке без отца. Девочке, которая появилась в животе матери сама по себе. Ребенок без твоего согласия? Больше того – без твоего ведома? Я бы тоже поехала на аборт. И не факт, что передумала бы.

Вдали ярко светятся окна Миллеров, и чем дольше я смотрю на них, тем сильнее у меня сжимается сердце. Это случилось с Тесс. Что бы ни было причиной, оно коснулось не только нашей семьи. Это беда не только Нильсенов.

До меня доносится скрежет, шум двигателя. Бабушка. Но она едет не по шоссе. Фары бьют мне в глаза со стороны дороги, ведущей от Миллеров вдоль окраины фермы. Нахмурившись, я поднимаюсь на ноги. Может быть, она завезла Тесс домой после приема. Или заехала, чтобы помочь ей поговорить с родителями. Может, она в кои-то веки сделала что-то хорошее.

Я жду. Пикап объезжает дом и останавливается на обычном месте, с торца. Двигатель глохнет, фары гаснут. Я слышу, как хлопает дверь и бабушка бормочет что-то себе под нос.

– Привет, – говорю я. В глубине души я надеюсь, что я ее напугала.

Пауза. Бабушка появляется из-за угла с туфлями в руке. В сумерках узор на ее платье кажется темнее. Я моргаю, привыкая к темноте.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Ничего. Жду тебя.

Она проходит мимо меня, распахивает сетчатую дверь с такой силой, что та врезается в стену. Заходит в кухню и бросает туфли в углу. Я в замешательстве смотрю, как она склоняется над раковиной и моет руки в темноте, не включая свет. Я не отваживаюсь сделать это за нее. Если она не стала включать свет, значит, у нее были на то причины, а мне нужно расположить ее к себе, прежде чем начать задавать вопросы.

– Мы не станем обсуждать тот факт, что ты сбежала с приема бог знает куда, – произносит она, перекрикивая шум воды. Произносит так, словно мне следует быть за это благодарной, первой же фразой делает меня своей должницей. И хотя я это прекрасно понимаю, я с трудом подавляю прилив признательности.

– Как великодушно.

– Не ерничай, Марго.

Я игнорирую ее замечание.

– Тесс беременна. Так же, как мама была беременна мной. И ты это знаешь.

Она вытирается полотенцем для посуды, висящим на ручке духовки, и, скрестив руки на груди, поворачивается ко мне. Ее волосы чем-то испачканы на висках, но чем – без света не разглядеть.

– Ты начинаешь с неверной предпосылки.

На этот раз я не могу удержаться от смеха. Это какой-то цирк. Мы не на дебатах. Это моя жизнь, это происходит со мной, с погибшей девушкой и с Тесс, и я не позволю ей уходить от разговора.

– Что происходит, бабушка? – Я шагаю к ней. Руки сами сжимаются в кулаки, и каждая секунда последних дней подливает масла в огонь. – И что произошло тогда? С мамой? С Кэтрин?

– Это, – в ее голосе звучит предостережение, – не твоего ума дело.

– Как так? Почему? – До чего же я устала. Устала, что меня исключают из происходящего и одновременно втягивают. – Я нашла мамин дневник. Я знаю, что она сделала с Кэтрин. Я знаю, что у них не было отца и что у ребенка Тесс его тоже нет, и это ненормально. Так не бывает.

Бабушка отворачивается к раковине и снова начинает намыливать руки, тщательно вычищая что-то из-под ногтей. Меня охватывает до боли знакомое чувство. «Посмотри на меня, – говорит оно. – Сейчас же посмотри на меня».

– Все это началось здесь, – говорю я. – Все упирается в тебя. Тесс, мама и та девушка, про которую ты якобы ни черта не знаешь.

Она даже не вздрагивает. Просто берет полотенце и промокает пятно на подоле платья.

– Закроем эту тему. Так будет лучше.

– Почему? – Меня трясет от ярости. – Она ведь жила в этом доме. Я знаю, что жила.

– Ты слышала, что я сказала?

Но во мне больше не осталось терпения. Прямой, безнадежный вопрос рвется из меня, и я почти кричу:

– Это ты устроила пожар? Это ты ее убила?

Бабушка устало вздыхает. Поворачивается, тяжело опирается на стол, так и не выключив воду.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Можно ли называть это убийством, если она не… – Она осекается, дергает плечом.

– Не что? – Не дочь. Не сестра. Но она жила в этом доме, и я видела отчет в морге. Зеркальное сердце, как у Кэтрин. И химикат в крови. – Что такое ридицин?

Она морщится, и даже в темноте мне видно удивление и страх на ее лице.

– Где ты про это услышала? – спрашивает она. Если я думала, что страх сделает ее хрупкой, как делает нас с мамой, я ошибалась. – Отвечай, Марго. Где?

Я вскидываю подбородок, расправляю плечи.

– От Коннорса. Он сказал, что это запрещенный химикат. Ты им пользовалась? – Я обвожу рукой бесплодные поля за окном. – Поэтому кукуруза стала такой?

Это слишком общий вопрос; я и сама не знаю толком, что имею в виду. Но я угадала. Я знаю, что угадала.

Бабушка долго смотрит на меня. В ее глазах не боль – нет, что-то старше, глубже. Наверное, они с мамой всегда видели во мне двоих: Марго и призрак той, что была до меня.

– Я живу со своими ошибками, – наконец говорит она негромко. – Как и Джо. Мы обе сделали все, что было в наших силах. И этого оказалось недостаточно. – Я растерянно смотрю, как она отцепляет от лифчика шпильку и собирает завитые волосы в пучок. – Некоторые вещи становятся только хуже, понимаешь, невеличка?

Прозвище хлещет меня, как пощечина.

– Прекрати, – говорю я. – Я не они.

– Неужели? – Она поддразнивает меня, но как-то устало. – Но ты здесь. Ты прогнала мать. Ты согласилась стать моей.

Она права. Я старалась изо всех сил. Хотела принадлежать если не маме, то хоть кому-нибудь.

– Я прогнала ее, потому что знала, что она сделала, – говорю я. Это неправда: тогда я еще не знала. Зато знаю сейчас.

– И что же?

– Она убила Кэтрин. – Эти слова даются мне удивительно легко. Какое облегчение произнести их вслух, позволить маме быть той, кто она есть. Перестать притворяться, что она могла бы любить меня так, как другие матери любят своих детей. Семнадцать лет она скрывалась от своего прошлого, и все это время я маячила у нее перед глазами. Я и мое лицо. Лицо Кэтрин. Как можно полюбить свой самый ужасный поступок?

– Да, – говорит бабушка с какой-то странной гордостью. – Убила. Так появилась ты. Кровь от крови Нильсенов.

– Нет. Нет, я не буду такой, как она. Не буду такой, как ты.

– Но ты уже такая же, как мы. – Она обводит меня рукой от головы до ног. – Ты поступила точно так же, как поступили мы. Поставила семью на первое место, как тебе и следовало поступить.

Она права. Я поставила Фэрхейвен превыше всего остального. Шагнула в его объятия, потому что никто больше не хотел меня обнимать. Но то, что я нужна Фэрхейвену, не делает его хорошим. Бабушка ничуть не лучше мамы. И то, что она стояла передо мной на коленях и называла своей, – всего лишь одна сторона медали.

Когда-нибудь, сказала я себе, мне придется остановиться. Возможно, этот момент настал.

– Ты права, – говорю я. Бабушка вскидывает брови. – Поставила. Но больше я этого делать не стану.

Я разворачиваюсь и выхожу на заднее крыльцо. Спускаюсь на траву. Бросаю взгляд за угол, на пикап с лопатой и ружьем в кузове. Я могла бы уехать к Тесс, но ключи наверняка у бабушки, к тому же я не умею водить на механике. Ничего, для меня это не препятствие.

Я ухожу. Я возьму Тесс, и мы пойдем в полицию. Мы расскажем все, что знаем, и тогда что-нибудь изменится. Впереди тянется пыльная дорога, и дом Миллеров кажется таким далеким, но я буду идти столько, сколько потребуется, лишь бы не возвращаться в Фэрхейвен.

– Марго!

Не надо. Не оборачивайся. Я ощущаю почти физическое желание вернуться, но заставляю себя идти дальше. Ты не обязана оставаться только потому, что кто-то этого хочет, твержу я себе.

– Марго, не уходи. – Бабушка догоняет меня. Странное, наверное, зрелище: она и я в вечерних платьях, окруженные искрящим облаком гнева.

– С чего бы? – Еще один шаг. Не останавливайся, Марго.

– Пожалуйста.

Это меня останавливает. Я слышу, как тяжело дается ей это слово. Слышу, как сильно она не хочет его произносить.

– Тебе не обязательно на меня смотреть, – продолжает она после паузы. – Просто послушай.

Я не трогаюсь с места. Слышу, как шуршит ее платье, когда она подходит ближе.

– Если оно коснулось Миллеров, – говорит бабушка, – значит, ситуация становится хуже. Я начала это, понимаешь? И я должна была положить этому конец.

Положить конец чему? Мне хочется спросить, но я знаю, что, если повернусь к ней, это будет означать поражение. Вместо этого я слегка оборачиваюсь и вижу только мягкие волны ее платья и протянутую ко мне ладонь.

– О чем ты говоришь? – наконец спрашиваю я. – Что ты хочешь остановить? Как?

– Я устраняю недоработки. – Это не ответ на мой вопрос, но ее голос вдруг сипнет, и мне это не нравится. Я хмурюсь.

– Какие еще недоработки?

– Тесс, – говорит она. – Я. – Прерывистый вздох. – Ты.

По затылку чиркает поток воздуха, а потом в глазах вспыхивают звезды и разливается черное марево боли, когда лопата с силой обрушивается мне в висок.

Двадцать шесть

Меня окружает темнота. Над головой черное небо, мутное через слой земли. Земля повсюду: под ногтями, во рту, и я задыхаюсь, давлюсь собственными волосами. Это могила. Я в могиле.

Бабушка собирается меня закопать.

Меня засасывает воронка ужаса. Наверное, она решила, что я мертва, иначе не стала бы бросать работу на полпути. И ее нет рядом – она бы увидела, что я зашевелилась. Я должна выбраться, сбежать, и немедленно, пока ее нет. Пока она не вернулась, чтобы завершить начатое.

Грунт еще рыхлый, и я разгребаю его пальцами, пока не чувствую, что могу дышать, не глотая комья земли. Я толкаюсь наверх, и подо мной пружинит что-то мягкое. Слишком податливое, слишком пористое для земли. Желудок сжимается, но я сдерживаюсь. Не останавливайся. Ты должна выбраться.

Наконец я выбираюсь из ямы и падаю на четвереньки. Ветер холодит щеки. В голове пульсирует боль от удара. Я жива. Я все еще жива.

Я нарушила бабушкины планы. Я могу представить, как она заносит лопату, как замахивается ею с мрачной решимостью. Она назвала меня недоработкой. Я – недоработка.

Я пытаюсь проморгаться, но взгляд никак не желает фокусироваться. Трогаю лицо пониже того места, где лопата ударила в висок, отнимаю пальцы – красные. Кровь повсюду. На шее, в волосах, забитых землей. Меня мутит едва ли не до рвоты. Но я не могу сидеть и ждать, пока мне полегчает.

Соберись, Марго. Вставай. Ты должна встать.

Я набираю в грудь побольше воздуха и откидываюсь на пятки. Медленный вдох, медленный выдох, ладонь прикрывает глаза, пока я не привыкаю к пульсации под веками. Я открываю глаза. Глубокие сумерки, кривые силуэты деревьев. Абрикосовая роща.

Бабушка не водила меня сюда, но после маминого дневника кажется, что я уже бывала в этом месте. Здесь, где они были вдвоем. Где умерла Кэтрин. Где мама сожгла ее тело.

Вдали можно различить остатки сгоревшей рощи. Деревья вокруг меня молодые, усыпанные абрикосами, но чем дальше от Фэрхейвена, тем более странными они становятся – изломанные, темные от копоти. Сгнившие изнутри стволы, неестественно короткие ветви. Земля покрыта густой сочной травой, но трава не может скрыть того, что здесь произошло.

Но это было в прошлом. А я жива. Собрав все остатки сил, я поднимаюсь на ноги, придерживаясь за ближайшее дерево – живое и юное. Опускаю глаза на могилу, в которой бабушка пыталась меня похоронить. Из-под земли к поверхности тянется гниющая белая рука.

У меня вырывается вопль, и я шарахаюсь в сторону. Вот что я почувствовала под собой. Тело.

Я зажмуриваюсь. Если не смотреть, все это окажется не по-настоящему. Но я уже знаю, что это не сработает. Я не могу убегать. Уже пыталась – и вот к чему это привело.

Я приседаю на корточки, заправляю волосы за ухо, пачкая пальцы липкой кровью, и начинаю копать.

Сперва я касаюсь кожи. Пружинистого, створоженного живота. К горлу подкатывает волна желчи и слез, и я отшатываюсь, но я должна это сделать. Я склоняюсь над ней снова – по локоть в могилу, с испариной на лбу – и смахиваю землю с ее лица.

Моего лица. Нашего лица. Ну конечно, мы с ней одинаковые. Она – это я, а я – это она.

Ее шея изогнута под неестественным углом, глаза наполовину прикрыты. Под веками скопилась черная жидкая гниль, засохшая комьями на ресницах, на щеке след от черной слезы. Совсем как у той, другой. Как и девушка в морге, она голая, но на этот раз я не могу накинуть на нее простыню и уйти. Я должна смотреть. На ее глаза, на ладони. На ее отвисшие губы, на рваную дыру в углу рта, сквозь которую видно зубы.

Все, что было прежде, казалось таким близким, таким непомерно огромным, что я не могла отвернуться, как ни пыталась. Но это – даже не знаю. Я здесь, но одновременно и нет, и это не моя рука хладнокровно тянется к трупу. Не моя рука слегка постукивает по ее блестящим зубам.

Наваждение спадает в один миг, с приливом тошноты и жара и покалыванием во всем теле, как будто после онемения. От такого мне не спрятаться. Даже в себе.

Я прижимаю руку к груди и смотрю на девушку. Как тогда, на шоссе, в мой первый день в Фалене. Еще одна девушка с моим лицом. Тогда я нашла логичное объяснение. Она у Кэтрин, а я у мамы. А вот ты кто такая?

Мне вдруг вспоминается первая ночь на ферме, когда я забралась с ногами на подоконник. Когда выглянула в поле и услышала плач. Услышала, как он оборвался. Это была она. Я почти уверена, что это была она. Эта девушка со сломанной шеей, с еще свежей, сияющей кожей. Девушка из ниоткуда. Новая. Очередная.

Во мне медленно нарастает ужас, из груди рвется поскуливание. Я должна передвинуть ее, хотя и боюсь того, что могу увидеть под ней. Сколько их было? Сколько раз бабушка убивала меня?

Я склоняюсь над ней, отгоняя очередную волну тошноты в пустом желудке. Берусь за запястья и тяну, зарываясь пятками в землю. Она такая тяжелая. Грунт сыплется ей на лицо, попадает в рот. «Прости», – хочется сказать мне, но она заслуживает большего, чем простое извинение.

Я кое-как вытаскиваю ее из могилы по пояс, раскладываю тело на траве. А под ней – под ней еще одно лицо. Мое лицо. Лицо бабушки, мамы, Кэтрин.

На этот раз она одета. Ее футболка и шорты ничуть не похожи на мое заляпанное нарядное платье, но я узнаю их. Одежда из комода в моей комнате. Я закусываю губу и оттягиваю воротник футболки. Вот оно – там же, что и на всех футболках в комоде. Имя моей матери.

Эта девушка бывала в Фэрхейвене. Она жила с бабушкой, и та одевала ее и кормила, а потом она оказалась здесь. Так же, как я.

Я знала. Знала. Но легче от этого не становится. По коже разливается жар, и меня мутит, но сильнее всего мне хочется плакать. Я смаргиваю слезы и продолжаю копать, чтобы рассмотреть ее получше.

Она моложе меня. Лет тринадцати-четырнадцати с виду. У нее мои пока еще не выцветшие веснушки, мои еще не поседевшие волосы. Но ее глаза, черные, вытекшие, принадлежат девушке из пожара, девушке, похороненной над ней. Ее плоть давно разбухла и разошлась, одежда наполовину истлела. А хуже всего – ее ладонь, разделенная на сегменты, как початок кукурузы. Вокруг рассыпаны белесые, плотные зерна, розовые у основания, которые выпали из ладони, оставив пустые ямки, измазанные черной жижей вместо крови.

Как та кукуруза, которую мы собирали. Я стараюсь дышать ровно и сохранять спокойствие, но деревья сжимают вокруг меня кольцо, а земля качается под ногами. Это уж слишком. Я пережила столько всего – но что мне делать с этим?

Проще копать дальше, чем думать. Я устала, ужасно устала, но я наклоняюсь и подхватываю ее под руки. Мой пот капает ей на лоб. Я пытаюсь его вытереть, но кожа расходится под моими пальцами, обнажая лобную кость.

Прижимая ладонь к животу, я отползаю от могилы и кричу в кулак. Каждым своим движением я делаю только хуже. Каждым прикосновением причиняю кому-то боль. Не надо было сюда приезжать. Не надо было выбираться из могилы.

Но я выбралась.

Я выжила, а они нет. Я здесь, а они нет, и кем бы они ни были, сестрами ли или чем-то иным, я должна выступить свидетелем. Должна увидеть их так же, как хотела быть увиденной Тесс.

Я поворачиваюсь, заставляю себя смотреть. Вот что с тобой случилось. Это происходило тогда и происходит теперь.

Я продолжаю копать. Тело за телом, одно поверх другого, и каждое следующее моложе предыдущего, и все в них неправильно, и запах разложения слишком чистый, слишком химозный. У одной из них шея покрыта синяками, а кожа сходит лоскутами, сминаясь как ткань. Другая, на первый взгляд, совсем не пострадала, как будто умерла во сне, и только опарыши кольцами обвивают пальцы. И чем глубже я копаю, тем меньше от них остается. Плоть расползается, корни деревьев растут из ребер. Наконец я добираюсь до последнего скелета – такого крошечного, что принадлежать он мог только младенцу.

Я тяжело сажусь на землю. Только теперь у меня начинают дрожать руки. Бабушка положила меня сюда, к остальным. Все они когда-то были живы, и бабушка одну за другой прятала их в доме. Неудивительно, что она так легко замахнулась лопатой. Она проделывала это много раз. Растила этих девочек, а потом убивала.

Так же, как почти убила меня. И та девушка, которую вытащил из кукурузных полей Илай, ничем не отличалась от других. Бабушка назвала пожар несчастным случаем, но я знаю, что это было на самом деле. Крайняя мера. Единственный способ поймать девушку, которая попыталась сбежать.

Я отползаю от могилы и, пошатываясь, начинаю идти по тропинке вглубь рощи. В сторону пепелища и почерневших стволов. Глаза жгут слезы, но я не понимаю, почему плачу, ведь это не по-настоящему. Так не бывает.

Я замираю, когда вижу его – маленький и плоский белый камень в траве. Это могила, осознаю я вдруг с кристальной ясностью. И мне не нужно копать, чтобы понять, кто там похоронен.

Кэтрин. Единственная из них – нас, шепчет в голове голос, нас, нас, нас, – кого хотели запомнить.

Я опускаюсь на колени рядом с надгробием и накрываю его ладонью, чуть вздрагивая, потому что в голову лезут воспоминания о коже девушек, лежащих позади. Ветви абрикосовых деревьев низко клонятся к земле. Одни мертвые, на других уже спеют плоды. Я срываю с ближайшей ветки абрикос.

Бабушка хранит в морозилке сотни абрикосов. Почему?

Я осторожно разделяю мякоть по шву. В центре, в неглубокой ямке, где должна быть косточка, лежит ровный белый зуб. Такой же я видела в Фэрхейвене в мусорном ведре. Крови нет. Вообще ничего нет. Он появился прямо здесь. Нильсены, растущие во всем.

Я холодею. Земля уходит из-под ног, а перед открытыми глазами встает пелена.

Рассказ из маминой Библии. О том, как бабушка родила в абрикосовой роще. У них никогда не было отца, и у меня тоже. Выходит, все мы появились здесь? Возможно, прямо сейчас под ногами у меня растет очередная девочка? Я читала дневник мамы, читала ту часть, что она оставила мне, и я думала, что родилась у нее, но, возможно, я такая же, как они – девочки, которых я выкопала.

А может, такая же, как Тесс? Как мама? Может, и мое тело ждет своего часа?

Тесс. Я встаю, отряхиваю землю с платья и пытаюсь разглядеть за деревьями дом Миллеров. Бабушка узнала, что Тесс беременна, и сказала, что распространение этой заразы нужно остановить.

Я чуть не фыркаю от смеха. Мы с ней два сапога пара. Пока дело касается только Нильсенов, все в порядке. Но едва ситуация выходит за пределы нашей семьи – нужно что-то предпринять.

Я все еще многого не понимаю. Но прежде чем искать ответы, нужно найти Тесс. Первое имя в бабушкином списке «недоработок», и теперь я знаю, что это значит.

Двадцать семь

У Миллеров горит свет. До них ближе, чем до Фэрхейве- на, но в сумерках я могу различить только очертания дома, только яркие квадратики окон. Я почти бегу, но каждый шаг босых ног дается с болью.

Мне не следовало ее оставлять. Я отправилась поговорить с мамой, но не нашла ее, и я бросила Тесс одну, наедине с родителями и Верой. Второй раз я этой ошибки не совершу. Я заберу ее, и мы пойдем к Коннорсу. Будем сидеть в участке, пока не рассветет, расскажем обо всем людям, с которыми должны были поговорить с самого начала, а потом, если все сложится, уедем отсюда к чертям.

Я взлетаю на крыльцо, давлю на звонок, стучу и стучу, зову Тесс и ее родителей. Мне плевать, если я застала их в разгар ссоры. Но в окнах продолжает гореть свет, за дверью никакого движения, и сквозь матовое стекло ничего не разглядеть.

Бабушка приехала от Миллеров. Я видела, как ее пикап свернул к Фэрхейвену отсюда. Если она уже успела побывать здесь со своим списком «недоработок»…

Я собираюсь с духом и осторожно касаюсь дверной ручки. Она поворачивается. Дверь отворяется. Странно не слышать суетливого приветствия миссис Миллер. Странно вообще заходить в дом без Тесс. Слишком тихо, слишком спокойно. Прошу, пусть ничего не случилось. Пусть я не опоздала.

– Здравствуйте, – говорю я. – Простите, что без разрешения. Дверь была открыта, и…

Никто не отчитывает меня. Никто не выбегает в холл. А в следующую минуту я понимаю почему. Кровь на белом полу, кровь на белых стенах, кровь на белых цветах в белой вазе на белом журнальном столике.

От груди по всему телу разливается оцепенение.

Первой я нахожу миссис Миллер. Она лежит на пороге кухни на животе. На ее элегантном платье дыра от выстрела, правая туфля валяется в стороне, левая слетела с ноги наполовину. Одна рука вытянута вперед, к лежащему на полу телефону.

Бабушка стоит на кухне в Фэрхейвене и как одержимая намывает руки. Темные пятна на платье. Ружье в кузове пикапа. Тогда все уже случилось. Я уехала с приема к маме, а бабушка поехала сюда. Я позволила этому случиться.

– Тесс? – зову я. Пожалуйста, отзовись. Ну пожалуйста.

Тишина. Густая, ватная тишина, через которую приходится продираться с усилием. Мимо миссис Миллер, мимо ее пустого взгляда. Через малую гостиную и дальше по коридору, по следам на паркетном полу. По следам бабушкиных ног, измазанных в крови миссис Миллер.

Я была здесь, когда впервые оказалась в доме Миллеров и искала отца Тесс. Тут ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. Зачем бабушка так поступила? Этого можно было избежать. Во всем этом не было нужды.

Я не должна была сюда приезжать. Ни в Фален, ни в Фэрхейвен. Надо было развернуться, как только Тесс меня увидела. Или остаться в пожаре и умереть там, рядом с моим собственным телом.

След ведет мимо ванной, где в раковине свалены в кучу окровавленные белые полотенца. Должно быть, бабушка приводила себя в порядок, прежде чем вернуться.

Еще дальше, у кабинета мистера Миллера, я останавливаюсь. Считаю пары следов, ведущие в кабинет и назад. Там что-то есть.

Думаю, я знаю что.

За приоткрытой дверью видно стол мистера Миллера и темный монитор. Медленно, очень медленно я открываю дверь шире. Шкаф для документов у дальней стены, толстый ковер с геометрическим узором на полу. Я захожу в комнату, и внутри у меня все холодеет. Это гораздо хуже. Хуже, чем миссис Миллер, хуже, чем очнуться в собственной могиле. Хуже всего.

– Тесс? – зову я. Смотрю прямо перед собой. Не смотрю влево, на распахнутые настежь двери гардеробной. Не смотрю, не смотрю.

Но я должна. Я делаю глубокий вдох, но он застревает в горле, как будто тело пытается загнать его обратно. Тесс видела тебя, говорю я себе. Она видела тебя всякой. Ты обязана сделать это ради нее.

Я поворачиваюсь. Всхлип ударяется в стиснутые зубы и разрывает меня надвое. Мистер Миллер, обмякнув, стоит на коленях в углу гардеробной. Пуля прошла навылет, расколов кость и залив пол кровью. Если бы я не видела того, что видела сегодня, я бы упала.

Но он не один. Из-за его тела виднеется подол полосатого платья Тесс. Ее бледная нога. Он закрывает ее собой, а она обвивает его шею руками, безвольно свесив кисти на рубашку.

Мертвы. Оба мертвы. Один выстрел, два трупа.

По крайней мере, они были вместе, думаю я и только тогда начинаю плакать.

Тесс. Тесс, которая нуждалась в моей помощи, которая сама помогала мне с такой готовностью просто потому, что могла. Это она должна стоять здесь, стоять в абрикосовой роще и прощаться со мной.

Как она могла? Как она могла прийти в этот дом и уничтожить его? Жизни, людей, реальные вещи в реальном мире – она взяла их, как шахматные фигурки с доски, и отбросила прочь.

– Простите, – говорю я им обоим. Этого недостаточно. И никогда не будет достаточно. Я не верну им времени, которого они заслуживали.

Но я могу – и должна – положить этому конец. Ради них. Ради себя. Я вспоминаю о зажигалке, которую нашла в тумбочке у кровати. Вспоминаю каждый день, проведенный в Калхуне, и свечу между мной и мамой.

Поддерживай огонь; огонь защитит тебя. Так она всегда говорила. Сколько раз она вдалбливала в меня эту истину.

И на сей раз я к ней прислушаюсь.

Двадцать восемь

Фэрхейвен спит. Свет на крыльце не горит, шторы на втором этаже задернуты.

Стараясь не шуметь, я поднимаюсь на крыльцо и проскальзываю в открытую дверь. Наверху играет по радио какая-то старая песня. Обычный тихий вечер в американской глубинке.

На кухне горит свет. Видимо, бабушка там. Ужинает. Что еще полагается делать после того, как расправилась с внучкой и соседями?

Я не останавливаюсь. Наверх, за зажигалкой. Фотография мамы и Кэтрин все еще лежит в кармане, и, поднимаясь по лестнице, я касаюсь ее пальцами. Она здесь, со мной. Они обе.

В комнате я на секунду замираю на пороге. Бросаю взгляд на Библию, которую считала тетиной. Эта книга способна рассказать о маме больше. Я в этом уверена. Но это не то, чем она хотела со мной поделиться. Я оставляю Библию на месте, отодвигаю тумбочку от стены, чтобы открыть ящик, и достаю зажигалку.

Что дальше? Мама подожгла рощу, но она наверняка понимала, что этим все не закончится. Она знала, что кто-то другой должен об этом позаботиться, отыскать корни и выкорчевать их.

Теперь это моя задача, и, чтобы выполнить ее, мне нужна бабушка. Я была бы счастлива никогда больше ее не видеть, но у нее есть информация, которая мне нужна. К тому же что она может мне сделать? Она стреляла в спину, замахивалась лопатой, пока я не видела. Что ж. Посмотрим, далеко ли ты сумеешь зайти, глядя мне в глаза.

Я спускаюсь на первый этаж. Я больше не таюсь. Вперед через холл, через порог кухни. Над плитой горит свет, в духовке греется запеканка. На столе недопитый стакан апельсинового сока. И ссутулившаяся фигура на стуле. Бабушка.

Я знала, что она здесь. И все-таки замираю как вкопанная.

Она выпрямляется, и желтый свет скользит по ее лицу.

– Марго, – говорит она низким, скрипучим голосом. – Вот уж не думала, что увижу тебя снова.

Я готова рассмеяться. Вместо этого я медленно прислоняюсь к дверному косяку. От запаха запеканки урчит в животе.

– Жизнь полна сюрпризов.

Секунду мы молча смотрим друг на друга – единственные Нильсены, выдержавшие эту бурю. Единственные, кому хватило сил.

– Голова болит? – вдруг спрашивает она, кивая на мой висок.

– Конечно, болит. – Я слишком устала, чтобы что-то предпринимать, и просто стою в дверях, чувствуя, как волосы пропитываются свежей кровью. – Ты ударила меня лопатой.

Бабушка фыркает.

– Видно, слабовато.

Она хотела меня убить. Так же, как убила Миллеров. Мне не верится, что эта женщина могла такое устроить. Как и я, она все еще в вечернем платье, заляпанном кровью. Сидит на кухне. Пьет апельсиновый сок.

Она набирает в грудь воздух, как будто собирается что-то сказать, но, передумав, только пожимает плечами.

– Нет, скажи, – говорю я. – Что?

– Ничего.

– Скажи.

– Я просто удивлена, что ты пришла, – говорит она. – На твоем месте, если бы я выжила, я бы постаралась сбежать.

У меня было много странных разговоров, но этот бьет все рекорды.

– У меня оставались дела. – Мне надоело довольствоваться жалкими крупицами информации. Я хочу знать все.

Я достаю из кармана фотографию, которую оставила мама, и подхожу к кухонному столу. Разворачиваю снимок, кладу между нами. Кэтрин в шортах и футболке, мама в платье, с выскобленным лицом. Взгляд бабушки смягчается, и она с нежностью проводит по фотографии пальцем, задержавшись на Кэтрин.

– Такие юные, – говорит она рассеянно, словно забыла о моем присутствии.

– Что с ними стало? – спрашиваю я. Хватит с меня деликатности. Хватит попыток сделать все правильно. – Что ты наделала?

Не сводя глаз со снимка, бабушка начинает говорить.

– Я унаследовала Фэрхейвен в двадцать один год.

Это не ответ на мой вопрос. Я едва сдерживаюсь, чтобы не перебить ее.

– В то время дела на ферме шли хорошо. Вся земля к востоку от Фалена была засеяна. Ни одно здание в городе не пустовало. – Она откидывается на спинку стула и подталкивает фотографию ко мне, отводя взгляд, как будто больше не в силах на нее смотреть. – Но я была молода, без родителей. Я совершала ошибки, как и любой бы на моем месте.

Любой. Почему-то я сомневаюсь, что любой оказался бы в такой ситуации.

– И что? – поторапливаю я, когда пауза затягивается.

Она моргает, встряхивает головой и поднимает глаза на меня.

– И то. Точную дату я не помню, уж прости, если что напутаю, но, кажется, это был восемьдесят первый год.

– И что случилось в восемьдесят первом?

– За несколько лет до того случился неурожайный год. Часть посевов загубила засуха, а то, что выросло, пожрали насекомые. – Она трет ладонями лицо, и я замечаю, как у нее дрожат плечи. – Я давно не вспоминала о тех временах. Прости.

Мне не нужны ее извинения.

– Это не объясняет…

– Знаю, – огрызается она, прежде чем снова сникнуть. – Мы тогда многое потеряли. Пришлось уволить часть работников. Но это был всего один неурожайный год. У нас были запасы.

Я бросаю взгляд на заднюю дверь, на крыльцо и поля.

– Но ситуация повторилась?

Бабушка смеется, тихо и горько.

– Год за годом. И с каждым разом все хуже. Я продала половину фермы родителям Ричарда, надеялась, что у них дело пойдет лучше. Чтобы, если я разорюсь, в городе осталась хоть какая-то работа.

Ричард. Мистер Миллер. Как легко она произносит его имя, словно не вымывала совсем недавно его кровь из-под ногтей.

Она вдруг встает, относит стакан с соком к мойке, допивает одним глотком, споласкивает. Я смотрю на ее сгорбленные плечи, на побелевшие костяшки пальцев.

– К восемьдесят первому я лишилась половины того, что осталось. К востоку от фермы ничего не росло. И тогда…

– Тогда что?

Она убирает стакан и поворачивается ко мне. Ее лица мне не видно – только силуэт с ореолом света вокруг волос.

– Тогда я узнала про ридицин. Ты спрашивала, что это. Это химикат. Предназначенный для гибридных сортов. Иногда, когда объединяешь два разных сорта, всходы получаются стерильными. Такие всходы обрабатывают чем-нибудь вроде ридицина.

– Он был запрещен, – говорю я и вижу, как она поднимает голову, смотрит прямо на меня. – Но ты все равно его использовала.

Она набирает воздух в легкие, и я почти жду, что она будет это отрицать. Но она лишь медленно выдыхает и говорит:

– Да.

– Зачем? – Коннорс говорил, что от него гибли люди. Что такого он мог дать бабушке, чтобы так рисковать?

– Он предназначался для лабораторных условий, – говорит бабушка. – Гибрид обрабатывается на клеточном уровне. В минимальной концентрации.

Здесь все было иначе.

– Но мне нужно было обрабатывать землю, – продолжает она чуть громче, оживленнее. – Я должна была восстановить Фэрхейвен. От меня зависели люди. И не только люди – весь город.

Я вспоминаю ближайшие к дому поля. Они отличаются от остальных. Там кукуруза еще растет, но она ненормальная. Неправильная. Как тела в абрикосовой роще.

– Ридицин стимулировал рост. – В ее позе, в каждом ее слове чувствуется воинственность. – Делал стерильные растения фертильными. Да, это было опасно. Я это знала. Но тогда я была одна, а за себя я не боялась. Я должна была попытаться.

Нет, не должна.

– Я обработала им землю. Два года обрабатывала, не меньше, и ничего не происходило. – Она быстро проводит рукой по щеке, и я понимаю, что глубокие тени скрыли от меня слезы. – Но если делать это регулярно, вещество рано или поздно начнет накапливаться. – На секунду она замолкает, надевает розовые рукавицы, достает из духовки запеканку и выкладывает ее на решетку. Как же это в ее духе: до последнего делать вид, что все нормально. – Ридицин накопился в земле. И во мне.

У нее вырывается почти горький смешок.

– Ты поверишь, если я скажу, что прежде мне и дела не было до Писания?

– Писания? – При чем здесь Писание?

– Нет, правда, – говорит она. – Я, конечно, бывала в церкви, но… Короче говоря, два года я билась над землей. Пыталась справиться своими силами. Получить от нее хоть что-нибудь. И получила. Она дала мне Джо.

Вот оно. То, что мне нужно. Ключ ко мне, к Тесс, к девочкам в роще.

– В каком смысле «дала Джо»?

Бабушка устало вздыхает.

– Объяснить тебе, как получаются дети, Марго?

– Ты сама заговорила о Писании, – начинаю я, но бабушка меня перебивает.

– Ридицин сделал то, что от него ожидалось. Удвоил гены. Вот только не в полях, а во мне. – Ее рука ложится на живот. – Я родила твою мать в абрикосовой роще. Я до последнего не чувствовала, что вот-вот рожу, пока не стало слишком поздно. Крови было много.

– Но это только один ребенок. А они были близняшками.

– Да. – Ее голос звучит устало. – Кэтрин появилась иначе. На следующий день я пошла в рощу и нашла там ее. Наполовину в земле, совсем еще малютку. Как две капли воды похожую на сестру.

Что-то раскалывается в груди – знание, которое сидело во мне с той минуты, как я увидела девочек в роще. Кэтрин и Джо. Зеркальные близнецы. Одна из бабушки, вторая из земли. Все то, что я видела и пыталась не замечать, собирается в единое целое.

Кровь на земле Нильсенов. Отдай побольше, и, возможно, она даст что-то взамен.

– Так вот почему? – спрашиваю я. – Поэтому они были разные? – Должно быть, поэтому Кэтрин заболела, а мама нет. Поэтому огонь погубил одну и спас другую.

– Наверняка я этого уже не узнаю, – говорит бабушка, и я подавляю вспышку негодования. – Но химикаты со временем расщепляются. Портятся. И это ровно то, что происходило с Кэтрин. А вот у Джо было иначе. Думаю, в ней ридицин вел себя по-другому. Передал себя дальше. – Она кивает на меня. – В конце концов, вот она ты. Отпочковалась от матери, как она отпочковалась от меня.

Но не девочки в роще. Передается ли ридицин по наследству или остается внутри одного организма – разницы никакой. Ущерб нанесен, и все мы в конечном счете оказались здесь.

Я мотаю головой, не обращая внимания на вспышку боли, подхожу к ней и опираюсь на кухонную стойку рядом.

Бабушка смотрит на меня. В желтом свете ее кожа кажется землистой и тонкой. На щеках влажные дорожки от слез, в уголках глаз собрались морщины. Я как будто вижу ее впервые.

– Мне жаль, – говорит она. До этой минуты ее голос звучал молодо, но теперь – нет. Боль, хорошо знакомая после жизни с мамой, сжимает сердце. – Правда. – Она протягивает руку и касается края раны у меня на виске.

Я отодвигаюсь в сторону. Этого мне от нее не нужно. Мне нужны ответы.

– Они ведь не появлялись во времена Кэтрин и мамы?

– Нет. Нет, их было только двое, – мягко говорит она. – До тех пор пока Кэтрин не умерла. Пока твоя мать не вернула ее в землю. Думаю, в тот момент она и посеяла это зерно.

Правда похожа на черную дыру, и мы обе ходим по самому краю. Кэтрин не просто умерла. Ее убила мама, и она сделала это, потому что так сказала бабушка.

– Но ведь мама сожгла рощу, – говорю я. Напоминаю сама себе, что мама пыталась это остановить.

Бабушка кивает.

– Она думала, что с этим все закончится. Я тоже так думала. Но роща восстановилась, и история продолжилась. Ты – тому доказательство. Все они. – Бабушка опирается на стойку, и ее тень ползет вперед, сливаясь с чернотой кухни. – С младенцами было несложно. Я брала их в дом и дарила им несколько месяцев хорошей жизни, прежде чем от них избавиться.

Я морщусь. Избавиться – подходящее слово.

– Но они становились все старше, – продолжает она. – Я находила их в роще уже не младенцами. Они были твоего возраста, наверное. – В напряженном голосе проскальзывает раздражение. – Это был упорядоченный процесс. И я держала его под контролем.

Она никогда его не контролировала. Ни единой секунды. Неужели она не понимает? Абрикосы с человеческими зубами вместо косточек. Кукуруза из плоти и крови. Оно повсюду. Это живая система, каждый элемент которой напрямую связан с остальными. Она забирала этих девочек, превращала их колыбель в могилу, а потом все повторялось снова и снова. Накапливалось, как снежный ком. Но она отказывается это признавать.

– Все было под контролем, – говорит она. – Клянусь. А потом одна из них сбежала, как раз когда приехала ты, и… – Она осекается. Тяжело сглатывает, берет себя в руки. – С тобой я собиралась начать все заново. Я не хотела потерять тебя, как потеряла Джо вслед за Кэтрин. Я не думала, что когда-нибудь снова ее увижу. – Она смеется. Сухо, безжизненно. – Но мне повезло.

– Повезло? – Я бы выбрала другое слово. Везение всегда обходило меня стороной.

– То тело на шоссе могло доставить мне проблем. Твоя мать приехала очень вовремя. Я собиралась указать полиции на нее, и они бы оставили нас в покое. – Она вытирает ладони о подол, расправляет складки. – Но тут Тереза решила закатить истерику.

– Ничего бы не вышло. – Я злорадно улыбаюсь: здесь она просчиталась. – Мама уехала.

Бабушка хмыкает.

– Признаться, я не удивлена. Странно, что она вообще приезжала. После Кэтрин она продержалась от силы пару месяцев. Думаю, просто физически не могла здесь находиться. Особенно после того, как узнала про тебя.

– Меня ждет то же самое? Очередная девочка Нильсен?

От меня не укрывается быстрый взгляд, который бабушка бросает на мой живот.

– Нет, – говорит она, – если мы сможем это остановить. Именно это я пыталась сделать. Я не знала, что оно распространилось за пределы фермы. Пойми я это раньше… Что ж. Время упущено.

– И поэтому ты убила Миллеров? – Кажется, мой вопрос ее смутил. Я продолжаю: – Я видела. Я была у них дома. Как ты могла…

– Мне не нужны были все трое, – говорит она. – Только Тесс. Но получилось то, что получилось.

Мистер Миллер, загораживающий собой дочь. Телефон у руки миссис Миллер. Этого я не прощу ей никогда. Я пытаюсь придать ее поступкам смысл, но это – за пределами моего понимания.

Миллеры – минус один пункт в списке недоработок. Следующий – я.

Но есть и еще один. Мы обе это знаем. Она.

Я смотрю, как она выдвигает ящик с приборами, достает вилку, накалывает кусок запеканки прямо с блюда. Она устала – так сильно, что едва держится на ногах.

«Она посеяла зерно», – сказала Вера про смерть Кэтрин.

Но если это правда – если все действительно началось с Кэтрин, – разве все не должно было закончиться на ней же? Мама знала достаточно. Она видела ожог на коже сестры. Видела, на что способен огонь. Она сожгла тело Кэтрин.

Но я все равно родилась.

Я что-то упускаю. Я закрываю глаза. Мысленно возвращаюсь в рощу, в гнездо девочек Нильсен. Все до единой с одним лицом. Моим.

Но ведь это не мое лицо. И не мамино. Я всегда считала, что похожа на нее, но в действительности мы обе похожи на бабушку. У нас обеих ее лицо.

Вера Нильсен – снова, и снова, и снова. Каждая из нас – ее точная копия. Мама, Кэтрин, я, те девочки. Не дочери, не сестры – нечто куда более странное.

В этом есть смысл. Ее гены, ее ДНК – мутировавшая под влиянием химиката, но все-таки ее, – и никаких посторонних примесей. Бабушка и мы. Побеги от одного корня, разводы чернильного пятна. Копии оригинала.

Я смотрю на бабушку и вижу себя, свое собственное лицо через полсотни лет. Вижу, как я поворачиваюсь к раковине и снова мою руки, пытаясь смыть с них кровь Тесс.

– Я… Мы… – Я не могу договорить, но бабушка кивает.

Мама жила со своей собственной копией семнадцать лет. Знает ли она? Знает ли, что мы все просто бабушкины двойники?

Вот что хуже всего, вот что комом стоит у меня в горле – потому что, возможно, я никакая не дочь. Если мы все – один и тот же человек, кто мы друг для друга? Всю свою жизнь я была дочерью Джо, а если это не так, что от меня вообще остается?

Я опускаю глаза на руки, почти ожидая увидеть, что они стали прозрачными и начали разлагаться, как девочки в роще. Но нет. Я все еще в своем теле. Я все еще я. И я не позволю себя отнять. Я знаю, кто я. Марго, я Марго, и это единственная правда, которая имеет значение. Я испытывала такую боль и такую любовь, какой бабушке и не снилось. Я – это я.

А она – нечто другое. Она моя бабушка, сердце всей этой системы. Бабушка, которая с каждым выдохом распространяет проклятие Нильсенов. Бабушка, бабушка, которая сидит в этом доме и ничего не предпринимает.

Она – это ключ, выход из порочного круга. Ситуация с Тесс никогда не должна повториться. Она – мой шанс все исправить. Думаю, она тоже это понимает. Мама знала это наверняка. В кармане лежит зажигалка. В голове звучит ее правило.

Я приехала сюда ради бабушки. Ради семьи, которая меня полюбит. И я могла получить желаемое. Могла остаться здесь, спрятаться за своей фамилией и наблюдать со стороны, как запущенная нами катастрофа поглощает город. Смотреть, как случившееся с Тесс повторяется с сотнями девушек, а когда-нибудь родить дочку самой и передать это проклятие ей. Разве не этого я хочу? Обрести дом, который будет домом для меня одной?

Но передавать свою боль другому – это не любовь. Я больше не хочу в этом участвовать.

– Я ухожу, – говорю я. Бабушка молча наблюдает за мной. Спокойно и неподвижно; не знай я ее лучше, сказала бы – с облегчением.

– Хорошо, – говорит она.

Я достаю из кармана зажигалку. Чиркаю раз, другой.

Фотографию я оставляю внутри.

Двадцать девять

Когда приезжают пожарные, тушить уже нечего. Я жду их на дороге, босая, дрожащая от холода. Даже не оборачиваясь, я знаю, что разожженный мною огонь перекинулся с крыльца на второй этаж. Двери все еще распахнуты. Окна все еще открыты. Бабушка все еще внутри и уже не выйдет.

Меня отвозят в полицейский участок, сажают в переговорку, закутав в одеяло. Андерсон с трудом может на меня смотреть. Он сидит напротив, жалюзи опущены. В участке есть комната для допросов, но никто не захотел отправлять меня туда. Никто не хотел превращать это в ситуацию, с которой им придется разбираться. Сгоревший вместе с бабушкой Фэрхейвен. Пустые почерневшие поля. Полицейские мигалки у дома Миллеров ранним утром.

Я рассказываю Андерсону, как после приема встретила бабушку в Фэрхейвене. Как она ударила меня по голове. Он фотографирует мой висок, руки, землю под ногтями. В качестве объяснения я предлагаю следующую версию: когда я пришла в себя и вернулась домой, то обнаружила там бабушку. Она убила Миллеров, а когда к ней пришло осознание содеянного, подожгла Фэрхейвен и отказалась покидать дом. Я называю это покаянием. Не знаю точно, поверил ли Андерсон, но других версий у него все равно нет.

– Почему она это сделала? – спрашивает он, когда я замолкаю. – Она что-нибудь говорила?

– Она сказала, что обозлилась на них. За то, что их ферма процветала, а ее хозяйство гибло.

Это не совсем ложь, но очень далеко от всей правды. Мой голос звучит так, будто я нахожусь в сотне миль, тихо и густо. Я понимаю, что дело в шоке, но это понимание не нарушает окружающего меня плотного пузыря спокойствия. Я этому рада.

– А в итоге три трупа, – выплевывает Андерсон, обходит стол и снова садится.

– Четыре, – поправляю я. Это важно. Может быть, не для них, но для меня. – Вы не посчитали ее. – Мне хочется прилечь. Закрыть глаза и проснуться через сотню лет. – Что будет теперь?

– С тобой?

Нет, не со мной. Полиция позвонит маме. Она не приедет. Это я знаю и так.

– С землей, – говорю я. – С городом.

Андерсон вскидывает брови, словно удивлен, что меня это заботит.

– С городом – ничего. Вера была опасна. Без нее нам будет лучше.

Я жду вспышки гнева, жду, что с губ сорвутся слова в защиту бабушки. Но слова не идут. Возможно, без нее будет лучше и мне. Если не сейчас, то потом.

– А земля?

– Ты про наследство? – Андерсон оценивающе смотрит на меня. Как же это не похоже на нашу первую беседу в этой комнате. Бабушки больше нет, а он валится с ног от усталости и, думаю, с бόльшим удовольствием занялся бы чем-нибудь другим, но есть вещи, которые он должен сделать. Вопросы, которые должен задать просто ради того, чтобы потом сказать, что он это сделал.

– Да… наверное. – Мое наследство пришло ко мне в иной форме. До этой минуты я даже не задумывалась о земле, деньгах и прочих материальных вещах.

– На такие случаи есть завещания, – говорит он. – Если, конечно, Вера не спалила его дотла. Но я подозреваю, что ты или твоя мама вполне можете…

– Нам ничего не нужно. – Я хочу лишь, чтобы Фэрхейвена больше не было. Чтобы на его месте осталось только пепелище. Чтобы много лет спустя эта земля каким-то образом исцелилась и стала прежней. – А Миллеры? Что насчет них? Вы ведь знаете, что это сделала моя бабушка.

– Да. – Андерсон закрывает глаза и откидывает голову на спинку стула. – Но она мертва.

Моими стараниями. Потому что я сделала то, что было необходимо. То, чему учила меня мама.

Возможно, мне стоит позвонить ей самой. Рассказать, что я сделала то, чего не удалось ей.

– Дать вам ее номер? – спрашиваю я. – Вам, наверно, надо ей позвонить?

Андерсон захлопывает папку и недоуменно смотрит на меня.

– Кому? Твоей матери?

– Ага.

– Ей не нужно звонить. – Он встает, кивает на одну из дверей, ведущих из общего офиса. – Она здесь.

В каком-то отстранении я смотрю, как он открывает дверь переговорки. На ватных ногах иду за ним через офис, комкая в руках одеяло. Она здесь. Она уехала, и все-таки она здесь.

Комната, куда ведет меня Андерсон, оказывается чьим-то кабинетом, но сейчас здесь разместили маму. Она дремлет за столом и, судя по бутылкам из-под минералки, сидит здесь уже давно.

Сколько времени прошло с тех пор, как меня забрали из Фэрхейвена? То ли годы, то ли считанные секунды.

– Мисс Нильсен? – говорит Андерсон, и мама, встрепенувшись, выпрямляется. Под глазами залегли глубокие тени, волосы не мыты несколько дней. Увидев меня, она вскакивает на ноги. Я смотрю на ее обкусанные ногти, на содранные заусенцы. Не человек, а ходячая катастрофа.

Мы с ней одинаковые. Это я стою по ту сторону стола. А я – это она. И обе мы на самом деле Вера, и я не знаю, как уложить все это в голове. Не знаю, как смотреть на Джозефину Нильсен и не видеть в ней маму.

Андерсон наверняка ожидает, что кто-то из нас заговорит. Но мы просто смотрим друг на друга, и между нами звенит эхо обещания, которое она дала и нарушила.

– Я вас оставлю, – наконец говорит Андерсон. – Будут какие-то вопросы – зовите.

Вопросов всего несколько, думаю я. Он закрывает за собой дверь.

– Ну… – начинаю я. – Привет.

Три дня назад я была готова на все, лишь бы не делать первый шаг. Для меня важно было, чтобы она заговорила первой. Чтобы она потянулась ко мне, а не наоборот. Теперь это не имеет значения.

– Привет, – говорит она. Бесцветный, сиплый голос. Увидев пустой номер в мотеле, я думала, что она была рада уехать. Похоже, я ошибалась.

Возможно, вот он – шанс изменить что-то в наших отношениях. В конце концов, она мне не мать: мы обе появились из бабушки, как Ева из ребра Адама.

И все-таки мы – это мы. Мать и дочь, и эта связь сохранилась в нас обеих. Этого не изменить. Можно только двигаться дальше.

– Ты ведь понимаешь, что тебе не обязательно было возвращаться, – говорю я вдруг. – Я могу о себе позаботиться.

Ее лицо морщится, становится каким-то слишком мягким. Мне приходится отвернуться.

– Я знаю, – говорит она. – Знаю, что можешь.

– Так что можешь ехать. – Я пожимаю плечами. – Скажи Андерсону, что я и без тебя справлюсь. Мне почти восемнадцать.

Тихий вздох. В первую секунду мне кажется, что она обдумывает мои слова. Но когда я смотрю на нее снова, то вижу, как она кусает губы. Она нервничает.

– Нет, – говорит она. – Я с тобой.

Дрожащей рукой она заправляет волосы за ухо, и у меня сжимается сердце. Я, мама, бабушка – все в нас одинаковое, все от одной крови. Но вот эти ее попытки держаться самодостаточно – это исключительно ее особенность. Потому что бабушке это удавалось без труда – и она делала это каждый день, – а маме дается тяжело, и я вижу, сколько усилий ей приходится для этого прикладывать.

– Это сейчас, – говорю я. – Куда ты пропала? Когда уехала из мотеля?

– Ну… – Снова пауза. Может быть, она не хочет говорить. – В Рапид-сити?

– Ты что, сомневаешься?

– Я… – начинает она, осекается и отворачивается. К сожалению, я прекрасно знаю, что она хотела сказать. – Вообще-то, – вдруг говорит она громко, – я тебе кое-что привезла. – Она ныряет под стол и достает пакет.

Я молча смотрю на пакет. Из всех вещей, что мы говорили друг другу, из всех возможных сценариев это последнее, что я ожидала услышать.

– Это футболка, – говорит она, когда понимает, что я не собираюсь открывать пакет. Она вынимает огромную синюю футболку с надписью «Рапид-сити», стилизованной в духе почтовых открыток.

– Ты привезла мне футболку из Рапид-сити, – говорю я. Это все, что я способна из себя выдавить. Она должна была остаться здесь. Должна была ждать меня. Я бы предпочла, чтобы она осталась, а не покупала мне футболки.

– Знаю, – говорит она подавленно. – Я запаниковала. Мне позвонила твоя бабушка, и я… Я этим не горжусь.

Голос у нее страшно усталый. Обычно к этому моменту мы упираемся в тупик, но мы обе слишком измучены для ссоры – сил хватает только на обычный разговор. Обычный разговор, как у нормальных людей. Возможно, это именно то, чего нам не хватало.

– Знаю, это не заглаживает мою вину. – Она убирает футболку в пакет и тяжело опускается в кресло. – Я дала обещание и не сдержала его. Я просто хотела извиниться.

– Ничего себе.

Она сжимается, и я жду, когда меня наполнит прилив гордости за эту маленькую победу, но этого не происходит. Она хотела извиниться. Она пыталась все исправить. С бабушкой, с Фэрхейвеном. Она пыталась мне рассказать.

– Я сделала, как ты учила, – говорю я. Чувствую, как дрожит и морщится подбородок. Я не заплачу. Не заплачу. – Ты говорила поддерживать огонь.

Она тихонько ахает.

– Марго?

– Я все знаю. Я все сделала, мам.

Я вижу, как она обмякает от облегчения. Жду, что она потянется ко мне, чтобы разделить эту тайну, потому что мы с ней остались вдвоем. Только мы будем знать, чтό это значит, только нам будет знакомо это чувство. Но она замыкается в себе, как и всегда. И я ее понимаю. Правда. Всю свою жизнь она наблюдала, как я расту и превращаюсь в нее, в бабушку, в убитую ею сестру. Даже если она не знала точно, насколько глубоко лежат корни нашего сходства, даже если не знает до сих пор, это сходство написано у нас на лицах. Эхом звучит в наших голосах. На ее месте я бы тоже не стала к себе тянуться.

Она медленно вздыхает.

– А Библия? Записи, которые я оставила? Ты их нашла?

– Да. – Про остальные записи я не упоминаю. Едва ли она хотела, чтобы они попались мне на глаза. Но я рада, что прочла их. Что увидела маму, когда она была такой молодой, когда подшучивала над бабушкой и любила сестру больше всего на свете.

– Хорошо. – Она опускает глаза и начинает перебирать карандаши в стакане. – Знаю, это сложно понять, но…

– Все нормально, – говорю я, потому что так оно и есть. – У тебя не было выбора.

– Да, – говорит она с жутким смешком. – Мне нельзя доверять заботу о другом человеке. Ни о Кэтрин… – Она поднимает глаза на меня, преисполненная решимости. – Ни о тебе. Я бы хотела извиниться за то, что не прилагала больше усилий. Хотела бы, Марго, правда. Но это не так. Я старалась изо всех сил.

Я пытаюсь сдержаться, но слова рвутся сами.

– Этого было мало.

– Я знаю, – говорит она просто. Не похоже, чтобы мои слова ранили ее так, как я ожидала.

– И ты не можешь извиниться?

Она долго смотрит на меня.

– Нет, – наконец говорит она. – Если бы ты росла в таких условиях, как я, Марго…

– Я и росла. – Если она неспособна понять этой базовой вещи, если она не испытывает угрызений совести, то я даже не знаю, зачем вообще весь этот разговор. – Я росла с тобой, мам. Ты взяла все, что вложила в тебя бабушка, и передала мне.

Как девочки в роще. Все повторяется снова и снова, и я должна разорвать этот порочный круг. Я спрашивала Тесс, должна ли я простить человека, если понимаю его мотивы. Я понимаю маму. Она видела, что происходило с ее сестрой, она собственными руками убила Кэтрин. Я знаю, что она оставила меня, хотя потом наверняка гадала, не следовало ли убить и меня. Я знаю, через какие пожары она прошла.

– Ты права, – говорит она. – Все так. Но ты сильнее меня, Марго. Ты вынесла то, что я вынести не смогла.

Я знаю, что в ее устах это похвала. Она гордится мной. Но для меня все иначе. Да, я выдержала. Да, я положила этому конец, но голосок в моей голове, которого я никогда не слышала прежде, твердит: «Я вообще не должна была через это проходить».

Меня вынудили быть сильной. Меня лишили возможности быть хрупкой. Может быть, когда-нибудь эта сила станет даром, а не инструментом, который позволил мне вынести жизнь с ней. Но не сегодня.

– Что ж, – наконец говорю я. – Спасибо, что вернулась.

Она мусолит пакет с футболкой, продолжая смотреть на меня.

– А ты? Ты вернешься?

Я хочу сказать «да». Хочу, чтобы все стало хорошо, но мост, который мы сейчас возводим над пропастью, долго не продержится. Слишком глубоки отпечатки, которые оставила во мне жизнь с матерью.

– Пока нет, – говорю я. – Может быть, когда-нибудь.

Это то, что я могу сказать вместо «я люблю тебя». Это мой способ позаботиться о себе.

На секунду она морщится. Я вижу, как она смаргивает слезы, и чувствую, как мои глаза тоже наполняются слезами.

– Когда-нибудь? – повторяет она. С усилием сглатывает, сжимает кулаки. Я жду взрыва. И вижу, как он проходит через ее тело, вижу вспышку за ее закрытыми глазами. Но она говорит:

– Хорошо.

Она говорит:

– Когда-нибудь.

И это самое доброе, что она когда-либо делала.

Тридцать

Похороны Миллеров приходятся на самый жаркий день лета. Мы с Илаем держимся рядом, сидим вместе в первом ряду, в нескольких футах от трех гробов.

– Не рассказывай, – попросил он утром, едва я появилась на ступенях церкви в черном платье, которое мне одолжила мама. – Я буду спрашивать. Но ты все равно не рассказывай, что там было, в их доме.

Прошла неделя, но мне все еще кажется, что это было вчера. Миссис Миллер все еще тянется за телефоном. Мистер Миллер все еще лежит в гардеробе, загораживая дочь от ружья. Бабушка сказала, что ей нужна была только Тесс. Он мог отойти, но не стал.

– Не буду, – пообещала я. Это было нетрудно. Я не хочу вспоминать.

Бабушке похороны не устраивали. В тот же вечер мама уехала из города и вернулась в нашу калхунскую квартиру. Когда я думаю о них с Верой, то представляю их на крыльце Фэрхейвена в свете бесконечного дня. Я слишком далеко и не могу разглядеть лиц, но я знаю, что они смотрят на меня.

Я ночую у Илая – он уступил мне комнату, а сам спит на диване. Каждый день Коннорс заезжает за мной и отвозит в участок, где рассказывает что-нибудь новое. В один день – о пустых банковских счетах. В другой – о накопившихся долгах. Называть все случившееся делом рук бабушки очень легко.

Ведь так все и было. Бабушка убила Миллеров. Бабушка обработала землю. Бабушка, бабушка, бабушка. Но огонь добрался до ридицина, превратил кости во что-то микроскопическое, меньше праха, и, когда я предложила полиции осмотреть рощу, они ничего не нашли. Совсем как было с Кэтрин. Мама не зря говорила про спасительный огонь.

Мне не по себе от мысли, что никто не узнает правды. Даже тех ее частей, что касаются только меня.

Илай покашливает и придвигается ближе, чтобы освободить место для Коннорса и его жены. В церкви не протолкнуться, весь Фален собрался попрощаться с первой семьей города. Когда-то это были Нильсены. Задолго до этих событий. А теперь полицейские не отдают то, что осталось от тела бабушки, – да и зачем бы? Чтобы я могла ее оплакать? Это я в состоянии сделать и сама.

Гроб Тесс стоит между гробами ее родителей. Белый, лакированный, с распечатанной школьной фотографией в цветочном венке. На фото она ничуть на себя не похожа. Но Илай смотрит на нее так, словно не может дышать, и я тихонько сжимаю ему запястье.

Священник выходит вперед, и начинается служба. Я закрываю глаза, делаю вид, что молюсь. На самом деле я уже не здесь. Я там, вернулась в тот день, который продолжает тянуться у меня в голове.

До моего восемнадцатилетия осталось три недели. Еще три недели в доме Илая, где я помогаю ему разобрать вещи Тесс и решить, что сохранить на память. Они выбрали друг друга – Илай и Тесс. Вместе построили свой мир и вместе решили, что этот мир чего-то стоит. Что бы ни ждало меня в будущем, я хочу сделать то же самое.

Священник продолжает говорить. Скоро все закончится. Я выйду отсюда и пойду куда хочу – пока не знаю куда, но у меня есть время, чтобы определиться. У меня есть время, чтобы построить свою жизнь. Время решить, хочу ли я впускать в эту жизнь маму.

Летний день. В небе светит солнце, а легкий ветерок мягко колышет зеленое море. На свежевыкрашенном крыльце Фэрхейвена стоят две – нет, три женщины с одинаковыми лицами. На горизонте полыхает пожар. Я могла бы остаться в нем навсегда – в этом воспоминании о жизни, которой у меня не было.

Я открываю глаза, и с очередным вдохом в груди раскрываются крылья.

Оставь его, говорю я себе. Пусть себе горит. Меня ждет новая я.

Благодарности

Я переписывала эту книгу столько раз, что уже не помню толком, что внутри, зато помню, сколько поддержки получила от окружающих меня людей. Во-первых, я бы хотела поблагодарить своего гениального редактора, Кристу Марино, которая терпеливо читала и перечитывала эту книгу и позволила мне экспериментировать до тех пор, пока мы не нащупали правильное направление. Я не знаю, чем стала бы эта книга без тебя, – вероятно, бессмысленным потоком сознания во втором лице.

Спасибо моим агентам – Дейзи Паренте, Ким Уизерспун и Джессике Милео, а также всем сотрудникам Lutyens & Rubinstein и InkWell, которые всегда были готовы прийти мне на помощь и находили ответы прежде, чем я успевала сформулировать вопрос.

Спасибо Беверли Хоровиц, Барбаре Маркус, Монике Джин, Лидии Грегович и всем-всем в Delacorte Press за то, что приняли эту книгу. Эмме Беншофф – спасибо за то, что ты потрясающая журналистка, и за то, что с тобой можно обсуждать альбомы Тейлор Свифт. Спасибо всему отделу маркетинга и команде Underlined: Элизабет Уорд, Кейт Китинг, Дженн Инжетте, Келли Макголи, Джулс Келли, Джошу Редлиху, Кристин Шульц и всем остальным. Вы невероятные. А еще очень внимательные, добрые и вообще классные. Мне очень повезло с вами работать.

Спасибо гениальному дизайнеру Реджине Флэт, прекрасной художнице Элисон Реймольд и Триш Парселл, которая придумала шикарное внутреннее оформление. Я перед вами в долгу. Огромное спасибо всем блогерам, которые поддерживали «Диких» и эту книгу. Я потрясена тем, какой невероятный контент вы создаете и сколько труда вкладываете в свое творчество.

Саре Фартинг – спасибо за то, что выслушала всю сотню идей для этой книги. Диане Херлберт, Ребекке Бэрроу и Мэгги Соареш-Хорн – за то, что читали первые черновики и делали вид, будто они ничего. Эмме Терио – за долгие часы спринта и разделенные со мной страдания. Кристине Линн Герман – за выдающееся терпение, с которым ты отвечала на мои вопросы о кукурузе, и за поддержку, без которой я бы не справилась. И всем остальным моим друзьям, которым я стольким обязана. Я вас люблю.

И маме, которая всегда рядом, несмотря ни на что. Спасибо, что встретила меня по прибытии в этот мир.

Об авторе

Рори Пауэр выросла в Бостоне, получила степень бакалавра в Миддлбери-колледж и продолжила изучать литературное мастерство в Университете Восточной Англии. Живет в штате Род-Айленд. Автор романов «Дикие» и «Сожгите наши тела» – бестселлеров по версии New York Times. Узнать о Рори больше можно на ее сайте itsrorypower.com, а также в Twitter и Instagram [1](@itsrorypower).

Примечания

1

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Content

Рори Пауэр
Сожгите наши тела

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Благодарности

Об авторе

Примечания