Тессония Одетт

Проклятие короля-оборотня

Tessonja Odette

Curse of the Wolf King

© 2021 by Tessonja Odette

© Елизарова А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава I

Просто дыши. Здесь им мне не навредить. Никому меня не достать.

Я тяжело вздыхаю, глядя в окно, и оно запотевает, скрывая от меня гигантские снежинки, падающие с необъятного белоснежного неба на улицу. Прижимаю к стеклу указательный палец и рисую круг, от которого затем в разные стороны протягиваю несколько линий. Не успеваю довести последнюю, как изображение растворяется, забирая мое временное солнце.

Вздыхаю еще раз и хмурюсь. Не выношу снег. Почти так же, как этот город.

Я щурюсь, сквозь снежинки разглядывая нашу оживленную улицу. На противоположной стороне высится ряд таунхаусов, идентичных моему. Из дверного проема одного из них шумно вываливается семья, но по приближении к усыпанной гравием улочке все берут себя в руки. Отец поправляет галстук, приподнимает шляпу и, вероятно – по губам читать я не умею, – радостно приветствует шествующих мимо соседей, после чего завязывается короткая беседа. Они слишком далеко, и из своей гостиной мне не удается расслышать их разговор, зато громкие возгласы резвящихся детей преодолевают даже расстояние и стены. Мальчик и девочка, завидев снег, задирают головы и широко улыбаются, принимаясь прыгать на носочках. На мгновение у меня даже закрадывается мысль, что летящие снежинки, предвестники мороза, не так уж и ужасны. Но мать вдруг гаркает на своих чад, вынуждая их замолчать и встать смирно, а затем одаривает соседей неестественно широкой улыбкой, и нашей с детишками радости как не бывало.

– Миссис Астон, вы абсолютно правы, – бормочу язвительно себе под нос. – Из детей нужно выбивать всю радость, пока не стало слишком поздно. Мы же не хотим, чтобы их любовь к жизни и приятным мелочам запятнала вашу безупречную репутацию.

Я качаю головой и, фыркая, отворачиваюсь от окна. Миссис Астон, как и прочие обитатели Вернона, узколобая и категоричная ханжа. Даже не верится, насколько я была наивна, раз считала, что в этом городе начну новую жизнь. Что сбегу от ограниченного общества с надуманными условностями и наконец смогу быть просто… собой.

Но нет. Мне здесь не место, ведь жители сразу для себя решили, кем и чем я должна быть. Дочерью. Женщиной. Боевой супругой. Молчаливой. Скромной. Непорочной.

У кого-то могло сложиться впечатление, что, перебравшись на остров, которым правят фейри – хотя мне думалось, что эти наделенные магией создания существуют только в мифах, – вы очутитесь в мире с иными социальными нормами. Когда отец объявил, что перевозит нас с младшей сестрой из Бреттона на Фейривэй, причем в Зимнее королевство, меня одолели смешанные чувства. Ужас. Шок. Облегчение. И да, самое жалкое из всех – надежда. Но не стоило обольщаться. Выяснилось, что городам Фейривэя, населенным людьми, свойственна та же чопорность населения Бреттона.

Вот бы отправиться домой. Туда, где настоящий дом. Не нынешний. И даже не в тот, что в Бреттоне, а в дом детства, где круглый год светило солнце, покрывавшее мою кожу загаром, пока мы с сестрой играли на воздухе, и ничто не могло сломить наш дух. Тогда мы веселились. Чувствовали себя счастливыми. Вся семья была в сборе, а мама все еще…

У меня непроизвольно напрягаются плечи. Тряхнув головой, я избавляюсь от непрошеных мыслей и направляюсь к камину, расположенному на другой стороне гостиной. Дойдя до него, опираюсь на одну ногу, отставив бедро, и гляжу на языки пламени, скрестив руки. Уверена, леди не подобает принимать такую позу, однако я сейчас одна, и мне на это начхать.

Мне удается справиться с дрожью, но все же хочется, чтобы камин прогревал помещение получше. Как так вышло, что я живу на землях, пропитанных магией, а нам все равно приходится страдать от холода? Хотя, казалось бы, эта проблема должна была остаться в прошлом. Уж из всех королевств Фейривэя именно в Зимнем обогрев жилья горожан должен стоять в приоритете. Разве не так?

Я стискиваю зубы и ругаюсь под нос.

Святые выси, и чего я сегодня на взводе?

Бросаю взгляд на чайный столик у дивана, на котором лежит и дразнит меня потрепанная книга.

Ах, точно. Потому что мне нечего читать. Снова.

Я иду к дивану и, подхватив шаль с одной из подушек, накидываю ее на плечи. Беру книгу и, устроившись среди диванных подушек, разглаживаю складки синей атласной юбки, стараясь укрыть ноги полностью, при этом коря себя, что не надела шерстяные чулки вместо шелковых. Притягиваю за провод поближе высокую напольную лампу, включаю ее, и страницы заливает теплый рассеянный свет.

Пускай у нас нет передовых технологий для обогрева помещений, зато есть электричество для освещения – ну, или некая его форма. Если в Бреттоне оно вырабатывалось традиционными способами, то здесь, с помощью какой-то магии фейри, струилось по силовым линиям или их подобию.

Я открываю книгу и, перевернув страницу, на которой написано название – «Гувернантка и повеса», – перехожу к чтению. Стоит только начать, и знакомые слова избавляют меня от нервозности и проливаются бальзамом на душу. Но только дохожу до третьей страницы, и разум пускается блуждать. Сколько бы я ни обожала эту историю, в четвертый раз с ней знакомиться не так увлекательно. Мне нужно что-то новое. Просто необходимо!

Захлопнув книгу, возвращаю ее на столик. Зубами прикусив кончик ногтя большого пальца, направляюсь к своему привычному наблюдательному посту у окна и замечаю, что за время моего отсутствия людей на улице прибавилось.

Возбужденные голоса пешеходов смешиваются с топотом лошадиных копыт, треском повозок и ревом двигателей редко проезжающих автомобилей, пока те не отъезжают совсем далеко, а мое сердце от всего этого бешено колотится.

Я мысленно переношусь на похожую улицу из воспоминаний, гудевшую от насмешек и перешептываний, сопровождаемых взглядами, полными нескрываемой ненависти и презрения. Направленными лишь на меня. И ранили они не хуже хлыста, полосующего плоть.

Прикусив щеку изнутри, беру себя в руки.

Просто дыши. Это в прошлом. А ты в настоящем.

Черт бы все побрал, мне правда нужна новая книга. Иначе разум доведет меня до предела. Но чтобы приобрести новое чтиво, потребуется выйти из комнаты. Пройти по проклятому снегу… среди всех этих людей.

Я тяжело сглатываю.

Мы живем в Верноне вот уже три недели. Первая неделя походила на передышку. Будучи городом для отдыха, недавно открывшимся у гор Зимнего королевства, Вернон приветствовал нас как одну из первых семей, решивших в нем поселиться. Среди новых магазинчиков, ломившихся от нетронутых товаров, к моей радости, обнаружилась книжная лавка. Признаюсь, она тут же обрела статус моего личного рая, и во время первого посещения я потратила в ней все содержание, выдававшееся мне на неделю. Во вторую неделю в пустовавшие дома заезжало все больше семей, в том числе шумная миссис Астон. Однако я продолжала сбегать в книжные миры, и когда истории заканчивались, спешно пополняла запасы. Но в начале этой недели поток прибывающих все продолжается, и по тротуарам снуют толпы уже устроившихся новых жителей и временно очутившихся здесь гостей. Все они с нетерпением ожидают события, негласно признанного знаменательным, – старта светского сезона Зимнего королевства.

Некогда светские сезоны нравились и мне, но теперь я от них в ужасе. С большой буквы «У», приправленной красочными ругательствами. Которые леди говорить не подобает ни в коем разе. Черт. Проклятье. Твою мать.

Мне на самом деле необходима новая книга.

Стиснув руки в кулаки, бросаю на улицу еще один взгляд и разрешаю себе испытывать страх, пока не досчитаю до пяти.

Один.

Книжная лавка всего в паре кварталов.

Два.

Никому не ведомо мое прошлое.

Три.

Меня не знают.

Четыре.

Если я все сделаю правильно, никто и не узнает.

Пять.

Глубоко вздохнув, я выравниваю спину и сглатываю страх. Затем втягиваю живот, хотя с этим справляется корсет, и расправляю плечи. Приглаживаю черные волосы, чтобы ни одна волнистая прядь не выбилась из модного пучка, собранного на затылке. Задираю подбородок и растягиваю губы в надменной ухмылке – это главная деталь маски, которую я вынуждена носить. Личности, что я представляю миру. И чьей целью является поддерживать во мне силу. Уверенность. Невосприимчивость к боли.

На самом деле все не так, да.

Но именно такую маску я, Джемма Бельфлёр, научилась носить мастерски.

Глава II

С высоко поднятой головой выхожу через парадную дверь. Сразивший меня морозный ветер игриво пытается выманить тепло из-под плотного шерстяного пальто. Я посильнее затягиваю соболиный воротник, отчего ворсинки щекочут щеки, и жалею, что его высоты не хватает, чтобы прикрыть уши. По крайней мере, широкие полы шляпы защищают от непрестанно опускающихся с неба снежинок.

Звуки, тревожившие меня, даже когда я находилась в безопасности, за окном гостиной, казалось, стали громче в десять раз, и у меня учащается пульс. Однако это не стирает ухмылку с моего лица. Мимо проносятся ревущие автомобили, разгоняющие пешеходов со своего пути, а я не выражаю ничего, кроме непоколебимого спокойствия. Отчасти мне хочется рвануть обратно к теплу камина, в тишину гостиной, но я заглушаю эту часть себя и запихиваю ее в дальний угол сознания, стараясь сосредоточиться на задачах.

Дышать. Улыбаться. Притворяться.

Глубоко вздохнув, спускаюсь с нижней ступеньки крыльца на тротуар, и сапоги на низком каблуке погружаются в покрывшийся пылью свежий снег. Здесь он всегда свежий, и его слой никогда не превышает четверть дюйма, сколько бы ни выпало вчера. Вероятно, этот момент контролируется магией.

– Мисс Бельфлёр! – доносится голос с другой стороны улицы.

Мне бодро машет рукой миссис Астон, а я проклинаю себя за автоматическую реакцию. Не случись у нас зрительного контакта, можно было бы притвориться, что я ее не видела. Но слишком поздно. Она уже торопливо переходит дорогу. Мне удается подавить стон, хотя, полагаю, избавиться от недовольства во взгляде так и не выходит. Не желая казаться совсем уж грубой, выдавливаю улыбку.

– Мисс Бельфлёр, – повторяет она, подойдя ко мне. – Ваш отец дома? Я хотела пригласить вас и вашу сестру сегодня на ужин.

Пешеходам приходится нас обходить, и у меня спирает дыхание. Ненавижу стоять в толпе. Терпеть не могу. Так и слышу шепот, издевательства, язвительные комментарии, смешивающиеся с топотом копыт и прерываемые кряканьем клаксонов автомобилей…

Моргнув пару раз, я отгоняю воспоминания. Ты в настоящем. Ты здесь и сейчас. Сосредотачиваюсь на внешней обстановке и удосуживаюсь припомнить вопрос миссис Астон.

– Нет, отца дома нет, – отвечаю я и не произношу и лишнего слова.

– Ох, но вы обязательно должны зайти в гости. И познакомиться с Гэвином. Он наконец в городе. – Ее глаза светятся от возбуждения, а улыбка сочится излишней приветливостью.

– Гэвином, – глухо отзываюсь я.

– Моим старшим сыном. – Уголки ее губ чуть опускаются. – Если помните, я рассказывала о нем во время последнего чаепития.

– Ах. – Киваю. И теперь понимаю, что к чему. Самый гнусный элемент каждого светского сезона. Сводничество. Мне пора удаляться. – Отец с сестрой на рыночной площади. Уверена, когда он вернется, вы сможете с ним все обсудить.

Я делаю шаг в сторону, но миссис Астон делает то же самое.

– А вы слышали о мисс Уезерсби? – Она понижает голос, будто ей не хочется, чтобы нас услышали, но говорит недостаточно тихо, словно на самом деле у нее обратная цель. – Когда я услышала, то удивилась сильнее прочих. Она отправилась на прогулку с мистером Эвансом, на минуточку, без сопровождения! И…

– Миссис Астон, – перебиваю я ее с некоторой резкостью. – Сомневаюсь, что это мое дело, меня даже не представляли ни мисс Уезерсби, ни мистеру Эвансу.

Ее и так румяные щеки алеют еще сильнее. Она поджимает губы, после чего растягивает их в неискренней улыбке.

– Мисс Бельфлёр, я лишь вела к тому, что они видели волка. Причем оба! На краю леса, прямо на Уайтспрус Лэйн. Всего-то хотела вас предупредить.

Я стискиваю зубы. Именно так и зарождаются самые гадкие слухи – под видом новостей, которыми вроде бы благоразумно поделиться. Я с подобным уже сталкивалась: «Я была бы ужасной подругой, если бы не призналась» или «Я это рассказываю лишь потому…» Причина есть всегда. Вечно есть оправдание желанию вторгнуться в чьи-то самые интимные мгновения.

Сжав руки в кулаки, я чувствую, как натянулась ткань тонких перчаток. Мне требуется вся выдержка, чтобы сохранить самообладание. По крайней мере, раздражение пересиливает страх. И люди, что нас обходят, видятся расплывчатыми фигурами. Когда я говорю, мой голос не дрожит. Слова вылетают спокойно. В соответствии с выбранным мною образом.

– Мы живем в Зимнем королевстве, миссис Астон. Замеченный на краю леса волк едва ли заслуживает внимания, в отличие от сплетни, которую вы так искусно вплели в эту новость.

Я думала, она снова покраснеет, но миссис Астон выглядит сбитой с толку. Более того, моя отповедь будто придает ей смелости, и ее улыбка становится шире.

– Это мог быть волк-фейри.

– Здесь? – изображаю я удивление. – В самом сердце королевства фейри? Ну что вы, никогда бы не подумала, что такое вообще возможно.

На этот раз она, по всей видимости, понимает намек. Складывает перед собой руки и фыркает.

– Мы нечасто сталкиваемся здесь с фейри, мисс Бельфлёр. Все же это город для людей.

– Вернон открылся всего несколько недель назад.

– Оттого появление каждого фейри становится новостью! – Она кладет руку мне на предплечье и с покровительственными нотками в голосе медленно начинает напутствовать: – Джемма, дорогуша, вы пока новенькие в Фейривэе и еще не разобрались в наших порядках. Возможно, фейри нами и правят и в некоторых городах могут свободно ходить среди людей, но здесь, на юге, такое случается редко. Большинство высших фейри обитают в северных городах, ближе к дворцу благого короля, а низшие, какие-нибудь волки и медведи, предпочитают держаться подальше от городов вроде нашего.

Я вымучиваю улыбку и наклоняю голову.

– Ну что вы, мне все это рассказывали. А еще говорили, что фейри оскорбляют термины вроде «высшие» и «низшие», они предпочитают зваться «благими» и «неблагими», потому предлагаю воздерживаться от повторения первых форм.

Миссис Астон небрежно отмахивается.

– Это только если они слышат. Не то чтобы я здесь кого-то оскорбляла. Как я и сказала, едва ли в Верноне живут фейри. Но это, разумеется, если не считать новую супругу мистера Хэмиша. Вы с ней еще не встречались? Похожа на нас, но поговаривают, будто она наполовину пикси! Представляете?

Похоже, эту женщину пронять невозможно. Впрочем, учитывая наш прошлый опыт общения, не стоило рассчитывать на иное течение беседы.

– Мне пора, миссис Астон.

Я вновь делаю шаг в сторону, но она снова перегораживает мне дорогу.

– А куда вы идете? Вдруг нам по пути? Мы как раз идем встречать Гэвина. Уверена, раннее знакомство…

– Какое щедрое предложение, – перебиваю я ее, даже не смягчая тона. – Но мне нужно идти одной. Хорошего дня.

Миссис Астон открывает рот, чтобы возразить, но я успеваю удалиться – и в этот раз поскорее.

* * *

В книжной лавке, как и всегда, почти никого.

Стоит двери закрыться за моей спиной, и я наконец могу вдохнуть полной грудью. Более того – ослабить бдительность. Здесь я могу быть собой. И окунуться в тишину.

Направляюсь к продавцу, мистеру Корделлу, и когда оказываюсь перед ним, он кивает мне с теплой улыбкой. Этот седовласый пожилой джентльмен с водянисто-голубыми глазами, вероятно, лет на двадцать старше моего отца. Я улыбаюсь ему в ответ, на этот раз искренне, ведь перед ним мне не нужно носить маску.

– Ну и сколько сегодня, мисс Бельфлёр? – интересуется он.

– Нужно подумать. Есть что-нибудь новенькое?

Мистер Корделл притворяется, будто и впрямь размышляет, глядит на меня щурясь и стучит пальцем по подбородку.

– Так-так, нового-то у меня много. Но из того, за чем пришли вы…

– Не томите. Говорите! – выпаливаю я, хохоча.

Преувеличенно вздыхая, он лезет под стойку и вытаскивает прямоугольный предмет, завернутый в ткань. Он едва ли успевает толкнуть его ко мне, как я хватаю новинку и мгновенно раздираю упаковку. Читаю название, просто не в силах сдержать писк радости. «Гувернантка и граф»!

У меня перехватывает дыхание. Последняя из вышедших книг в серии «Гувернантка познает любовь». Она здесь. В моих руках. Я прижимаю ее к груди, с открытым ртом и натыкаюсь на взгляд мистера Корделла. Он понимающе кивает:

– А она хороша.

– Вы уже читали?! Несправедливо. Вы должны были доставить мне ее, как только получили.

– Возможно. Но как бы я еще привлек вас в мою дражайшую лавку, чтобы вы почтили ее своим присутствием? В городе не так много людей с подобным изысканным вкусом.

Должна признаться, он прав. Мне не доводилось встречать людей, которые ценили бы искусство написания романтической истории больше, чем мистер Корделл. Допускаю, что он самый большой – если не единственный – приятный сюрприз, встретившийся мне за все время пребывания в Верноне.

– Лишь благодаря вам я не теряю рассудок, святой старик.

– Не уверен, что могу зваться святым после прочтения восемнадцатой главы. В жизни не так много вещей, способных вогнать меня в краску, однако… скоро узнаете.

Все мое существо затрепетало от желания отправиться домой и тут же погрузиться в книгу. Но, учитывая, как быстро я прикончила предыдущую, стоит захватить с собой больше одной истории.

– Это единственная новинка?

– О нет. Их полно. Просто я знал, как вы обрадуетесь этой, а потому решил, что будет преступлением не приберечь для вас один экземпляр. Пройдитесь, осмотритесь. Вы знаете, где найти лучшие поступления. – Он подмигивает мне, и я устремляюсь к задней части лавки, по-прежнему прижимая к груди «Гувернантку и графа».

Добираюсь до секции с романтикой, и передо мной оказывается стеллаж с любимыми произведениями, большинство из которых я прочла минимум один раз, а некоторые и больше. Меня, подобно пуховому одеялу, окутывает аромат бумаги, благодаря которому я чувствую себя как дома. В безопасности. И становится так уютно, что на глаза накатывают слезы. Я скольжу пальцами по корешкам и заботливо читаю каждое название, словно приветствую старых друзей. Так и есть. Я нахожусь со своими товарищами. Мужчинами и женщинами, унесенными приливами любви, охваченными горечью и безумием чувств, пускай и граничащих с восхитительной глупостью. Разумеется, герои этих книг всегда в итоге оставались с возлюбленными, счастливые, вдали от скандалов, предательств и сердечных проблем. В отличие от меня.

Возможно, именно поэтому мне нравится растворяться в книгах. Как будто в них меня видят без прикрас и принимают со всем пережитым опытом. Где не судят за поступки или учиненный хаос. В этих книгах я получаю окончание, которое отобрали у меня. Окончание, в существование которого в реальной жизни я больше не верю.

Любовь.

Как и моя мастерски скроенная личность, это ложь.

Я продолжаю изучать моих безмолвных компаньонов, добавляя экземпляры с интригующими названиями к растущей кипе на полу, и тут замечаю корешок, так и вопящий, что ему здесь не место. Мне даже не нужно читать название, чтобы понять, что книга очутилась на этих полках по ошибке. Романтическим историям несвойственны невыразительные оттенки и громоздкий размер. Мистер Корделл подобного проступка бы не совершил. Нет, это дело рук беспечных покупателей – от таких у меня просто закипает кровь. Ворча себе под нос, вытаскиваю нарушителя и кладу поверх отобранной стопки. Увидев ее размер, я понимаю, почему мне стоит закупаться в книжной лавке в самом конце месяца. В противном случае скоро буду должна мистеру Корделлу целое состояние.

Собрав покупки вместе с заблудшей книгой, я направляюсь к стойке. И только сейчас замечаю, насколько заполнилась лавка, пока я была очарована своим тихим уголком. Пары бродят, держась за руки, и изучают полки так, будто ищут хрупкие артефакты, а не близких друзей. Две девушки болтают у стола с книгами и лениво перебирают экземпляры, почти не глядя на то, что трогают. Я раньше не видела здесь больше одного или двух посетителей, а сейчас тут настоящее столпотворение. Если в течение светского сезона в Верноне так будет постоянно, придется наведываться в лавку с утра пораньше.

Устремившись прямо к мистеру Корделлу, я ускоряю шаг. И почти добираюсь до продавца, как вдруг…

– «Бесконечные страдания в саду случайностей». – Мне преграждает дорогу парень, вероятно, на несколько лет старше, и смотрит при этом не в глаза, а на мою грудь. Или на книги, что ее закрывают.

Я прижимаю стопку к себе, а сердце при неожиданном приближении молодого человека начинает колотиться о ребра. Не от восторга, а от всепоглощающего ужаса. Пару раз глубоко вздыхаю, чтобы успокоить нервы, и делаю шаг назад, желая чуть отстраниться.

– Прошу прощения?

Наконец он глядит мне в глаза. Признаю, темноволосый и темноглазый парень симпатичный, на нем модная черная рубашка, небесно-голубой жилет и галстук к ним в тон. Но его не красит снисходительная ухмылка, с которой он говорит, и гнусавый голос, режущий ухо.

– Книга. Лучший образец бреттонской литературы, и, должен признаться, я восхищен тем, что ее держит такая красавица. Это уже говорит о вашем превосходном воспитании и выдающемся интеллекте.

Я противлюсь порыву застонать, ведь понимаю, что он ошибочно решил, будто мне интересна заблудшая книга. И испытываю раздражение оттого, что ему вздумалось, будто по выбору литературы можно оценить уровень моего интеллекта.

– Сэр, я…

– Гэвин Астон, – представляется он с поклоном.

Меня почти разбирает смех. Значит, это сын миссис Астон. Какой сюрприз.

– Мистер Астон…

– А как зовут вас?

– Джемма Бельфлёр, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – И я…

Он задирает подбородок и одаривает меня, как ему, вероятно, кажется, чарующей улыбкой.

– Зовите меня Гэвин.

– Мистер Астон, – чеканю я оба слова и суживаю глаза. – Я тороплюсь купить книги.

– Ах да, как глупо с моей стороны. – Не успеваю я среагировать, как он выхватывает стопку из моих рук и несет ее к стойке.

– Я сама могу нести свои книги, – возмущаюсь я и иду за ним.

– Позвольте сопроводить вас домой, – предпочитает он игнорировать мое заявление. – Вам не стоит идти по снегу с такими тяжелыми покупками.

Я выпрямляю спину, и наши глаза оказываются почти на одном уровне. В сравнении с другими девушками я высокая, у меня широкие плечи и бедра. Отец зовет мое телосложение крепким – полагаю, желая поддеть, – однако меня оно более чем устраивает. Сомневаюсь, что этот парень намного сильнее.

– Как я уже сказала, я могу нести свои книги сама.

– Тогда, возможно, вместо этого вы позволите мне взять на себя тягость ведения беседы? Осмелюсь предположить, что в этом городе едва ли есть умы под стать моему.

Повернувшись к стойке, я замечаю нахмурившегося мистера Корделла, чей взгляд мечется от меня к непрошеному собеседнику.

– Мистер Астон, – говорю я, не поднимая на него глаз. – Вы слишком высокого мнения о моем интеллекте. Уверяю, мы с вами не так сильно похожи. Скажу больше, между нами огромная пропасть.

– Мне нравится ваша скромность, но не стоит говорить о себе так уничижительно. Очевидно, что вы если мне и неровня, то точно наполовину так же умны, как я.

У меня трясутся руки, так тяжело сдерживаться и не ударить его в нос, лишь бы вдолбить в него толику здравомыслия. Я демонстративно беру книгу, очутившуюся на чужеродной для нее полке, и пододвигаю ее к мистеру Корделлу.

– Эта книга лежала не в своем отделе. Ее я не покупаю, но возьму остальные. И сегодняшнюю газету, пожалуйста.

Я намеренно не смотрю на мистера Астона, хотя и чувствую, как он прожигает меня своим взглядом.

Мистер Корделл кивает и начинает подсчитывать стоимость книг, снова и снова посматривая на мистера Астона, который по лишь одному ему ведомой причине до сих пор не понял намека и не ушел. Пожилой торговец протягивает мне книги, газету и счет, крепко повязанные одним шнурком.

– С вас двенадцать кварцевых камешков, дорогая.

Я открываю сумочку и достаю из нее двенадцать камешков чистейшего кристаллического кварца – валюты Зимнего королевства – и забираю книги.

Мистер Астон протягивает мне руку и широко улыбается:

– Идем?

Стиснув зубы, я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– В месте, откуда я прибыла, есть одно слово, и мне стоило использовать его раньше, ведь уверена, оно не менее известно и в Фейривэе. И это слово «нет».

Он откидывает голову и разражается хохотом.

– А вы поистине умны…

– Джемма! – доносится до меня женский голос с придыханием. Мне даже не нужно выискивать его владелицу, чтобы узнать ее.

– Ну что за день, – бормочу себе под нос.

Приложив неимоверные усилия, я выдавливаю улыбку, лишь бы не заворчать, и поворачиваюсь к своему заклятому врагу.

Имоджен.

Глава III

Имоджен обнимает воздух вокруг меня, потому что из-за разделяющих нас книг иначе поступить сложно.

– Дражайшая Джемма, – произносит она, ее светлые кудри пружинят под розовой шляпой. – Я была выбита из колеи, когда приехала к тебе домой и не обнаружила тебя. Неужели ты забыла о запланированном чаепитии?

– Не забыла, потому что мы ничего не планировали. Припоминаю, что ты говорила, будто заедешь на утренний чай, но я вроде не подтверждала, что буду дома, чтобы принять тебя.

Она смеется, но деланая веселость не касается ее глаз.

– Какая ты забавная, Джемма. Что ж, твоему отцу не понравится, если он услышит о том, что ты пропускаешь наши встречи.

– Нет, – выдавливаю я со вздохом. – Сомневаюсь, что понравится.

Я кляну отца за то, что он свел меня с Имоджен Коулман, дочерью мерзкой женщины, которую он сопровождает с момента нашего переезда в Вернон. Она зовет себя моей подругой, но на самом деле походит на тюремщика. Следит за тем, чтобы я оставалась чопорной, примерной и не влезала в непристойные скандалы.

– Как славно, что я знала, где тебя искать. – Затем она поворачивается к проклятому парню, стоящему рядом со мной. – Вижу, ты познакомилась с мистером Астоном. Мы старые друзья.

Ох, ну разумеется, они знакомы.

– Рад снова вас видеть, мисс Коулман, – приветствует он ее с поклоном. – Не знал, что ваша семья отправится отдыхать сюда.

Она игриво хлопает его по предплечью.

– Уж стоило догадаться. Моя семья не пропускает ни одного веселого светского сезона.

– Да. Кто-то мог бы даже сказать, что вы их преследуете.

Его насмешка застигает меня врасплох, и я впечатляюсь первой умной мыслью, сорвавшейся с его уст.

Имоджен заливается краской и мрачнеет, однако быстро приподнимает брови и сменяет раздражение на улыбку.

– Мистер Астон, вы должны сопроводить нас домой и понести книги мисс Бельфлёр.

– Нет, – противлюсь я, прежде чем он успевает сделать шаг. – Мне невероятно сильно хочется провести время наедине со своей дражайшей подругой. – Не подумала бы, что когда-нибудь скажу подобное об Имоджен.

Мистер Астон хмурится и все равно тянется к стопке, которую я прижимаю к себе железной хваткой.

– О, мистер Астон! – раздается голос торговца. – Слышал, вы поклонник «Бесконечных страданий в саду случайностей». Если она вам понравилась, у меня есть одна новая книга, о которой грезит каждый молодой человек с выдающимся умом.

Парень глотает наживку.

– Да! Да, я бы с радостью взглянул на эту книгу. Оставлю вас поболтать наедине. Уж я знаю, как девушки любят сплетничать. – Подмигнув, он торопится к мистеру Корделлу, наконец позволяя мне сбежать.

В некотором роде. Имоджен ведь все еще рядом.

Мы выходим из книжной лавки, и в животе тут же образуется тугой узел. Пропали дарящие ощущение уюта запах бумаги и тусклый свет, а на их место пришел ослепляющий белоснежный снег и толпа. По крайней мере злость на мистера Астона заглушила навязчивую тревожность. Благодаря этому возвращение на улицу дается проще, чем в самые первые разы. В последнее время покидать дом непросто. Поначалу совсем кошмарно, чаще из-за образов, что подкидывает разум. А стоит шагнуть на свежий воздух, едва ли становится легче. Но я начинаю привыкать, потому что жуткие воспоминания о прошлом еще ни разу не воплотились в настоящем.

Ты в настоящем. Ты здесь и сейчас.

Имоджен указывает на другую сторону улицы:

– Боже мой. Это… фейри?

Ее взгляд устремлен на элегантный будущий отель, находящийся на стадии достройки. У входа стоит мужчина с каштановыми волосами и в очках в роговой оправе, он совещается с женщиной, чьи волосы отливают медью. И если женщина, похоже, обычный человек, не считая странного выбора одежды – пальто из парчи яркого зеленовато-желтого цвета, – то у мужчины отчетливо виднеются заостренные уши. На тротуаре рядом с ними почти никого, потому что большинство пешеходов стараются переходить дорогу, лишь бы оставить им побольше пространства. И пускай мне гадко признавать правоту миссис Астон, фейри в Верноне и правда появляются крайне редко, а потому вокруг них мгновенно разворачивается спектакль. Однако две фигуры чуть поодаль словно не замечают происходящего вокруг, сосредоточив внимание на фасаде отеля.

– Не верится, что они до сих пор не закончили с отелем «Верити», – дуется Имоджен. – Только в нем есть пристойный бальный зал. Как нам насладиться светским сезоном без места для танцев?

Я мысленно закатываю глаза.

– Справимся как-нибудь.

– Лучше бы они поторопились. Казалось бы, если нанимаешь дизайнера интерьеров фейри, процесс должен пойти быстрее, а не замедлиться до скорости улитки. – Имоджен продолжает таращиться на отель, будто один ее взгляд способен приблизить окончание постройки, и тут к нам подходит хрупкая девушка.

На ней огромный синий колпак – хотя она вроде достаточно взрослая, чтобы носить настолько детские вещи – и серое шерстяное пальто с потертым подолом.

– Я взяла тебе ленты, – обращается она к Имоджен.

Однако та даже не смотрит на девушку.

– Забери книги у мисс Бельфлёр, Эмбер, – велит она, указывая на меня, и только после этого двигается дальше.

Девушка по имени Эмбер забирает у меня тяжелую ношу с теплой улыбкой, невзирая на то, что уже нагружена сумками и коробками.

– Спасибо, – благодарю я ее и присоединяюсь к Имоджен. – Новая горничная? Не помню, чтобы ты с ней путешествовала.

Имоджен подпускает меня ближе и шепчет:

– Моя сводная сестра. Пускай приносит пользу.

Я едва не спотыкаюсь, когда резко разворачиваюсь, покрасневшая от шеи до ушей.

– Мне так жаль! Я решила, что ты горничная. Позволь забрать книги.

– Что вы, все хорошо, – отвечает Эмбер.

– Да, все хорошо, – вторит ей Имоджен, но с ледяными нотками в голосе. Она притягивает меня к себе и прямо в лицо с застывшей улыбкой говорит: – Джемма, дорогая, тебе не подобает таскать книги самой. Ты так никогда не найдешь себе мужа.

Ее слова снова вызывают во мне раздражение и напоминают натянуть привычную маску. Маску невозмутимой личности. У которой больше достоинства, чем мне кажется.

– А что насчет твоей сестры? Если мне не подобает таскать книги, то разве подобает ей?

Имоджен звонко смеется:

– Эмбер сейчас не ищет супруга. Вот мы ищем. И раз я старше тебя, слушайся моих советов.

Я прикусываю язык, только бы не ляпнуть чего лишнего. Ох, я бы многое отдала за возможность послать Имоджен Коулман с ее советами туда, где потемнее и похолоднее. Но, само собой, отец потом меня прикончит. Допускаю, что лишь благодаря нашей с ней так называемой дружбе он не дышит мне ежеминутно в затылок, пытаясь отыскать супруга.

Проглотив все рвущиеся наружу колкости, я гляжу на нее сверху вниз.

– А с чего ты решила, что я хочу замуж?

Имоджен ошеломленно смотрит на меня:

– Что ж, мы уяснили, что у тебя нет заслуг, с которыми можно предстать перед королевскими фейри, и единственная возможность для незамужней женщины без своего приданого оказаться при дворе – стать ценной мастерицей. Ты не поешь, не играешь на инструментах, не обладаешь артистизмом. Кроме того, благой король Зимнего королевства редко принимает новых мастеров, а неблагой король даже не проводит отбор. И даже если неблагой король вознамерится наконец почтить нас, низших горожан, своим присутствием, сомневаюсь, что у тебя будут какие-нибудь шансы. О нем никто ничего не знает, всем известно лишь его презрительное отношение к людям. Я даже не знаю его…

Вдруг Имоджен замолкает, беря непривычную для нее паузу. Хмурит брови, и ее взгляд тускнеет, а лицо теряет всякие эмоции, словно она забыла, о чем говорила. Может, мне повезет, и она внезапно прекратит тараторить.

Но внезапно Имоджен качает головой, и как странное выражение возникло, так оно и исчезает.

– Нет, тебе не суждено провести жизнь с фейри в их роскошных городах и дворцах.

От меня не укрывается тоска в ее тоне, и тут у меня возникает вопрос, а не говорит ли она в том числе и о себе. Имоджен уже неоднократно сетовала, что на светские сезоны в других королевствах являлось недостаточно принцев-фейри. По всей видимости, заполучить мужа фейри из королевской семьи – это высший успех для человеческой девушки Фейривэя.

Имоджен вздыхает.

– Тебе, как и мне, место здесь, среди людей. А это значит, что нужно обзавестись мужем.

Я сжимаю зубы, желая завопить. Ну почему люди настолько… ограниченные? Такие непрогрессивные? Я бы никогда не назвала общество, где до этого жила, продвинутым, но все, кого я встречала в Верноне, полагали, будто этот город отстал в своем развитии на несколько лет, если не десятилетий.

Вдобавок к этому личный опыт показал, насколько живучими оказываются социальные рамки… и жестокость тех, кто их устанавливает. Слухи. Насмешки. Злые языки…

– Мистер Астон отличный вариант, – вырывает меня из мыслей Имоджен. – Если уведешь его, я буду ненавидеть тебя целую вечность. Хотя уверена, что, к сожалению, лишилась с ним всех шансов.

Пускай мне гадко участвовать в таких тривиальных беседах, ее слова вызывают во мне любопытство.

– Почему это?

– Мы в прошлом году ходили на прогулки не больше одной недели, и что-то мне подсказывает, что ни один из нас не остался в восторге. Он хотел только болтать и спорить, а мне едва удавалось поддерживать разговоры на выбранные им угрюмые темы. Вот ты сможешь его вынести. Ты уже его сразила. Да и вам обоим нравятся… книги. – Выплюнув последнее слово, она взмахивает рукой и морщит нос.

Я чуть задираю подбородок.

– Взаимная любовь к книгам не поможет мне вести утомительные беседы с невыносимым глупцом с завышенным мнением о своих умственных способностях.

За спиной раздается сдавленный смех Эмбер, которая тут же пытается замаскировать его под кашель. Имоджен же мгновенно останавливается, ее глаза расширяются, а щеки алеют.

– Не смей так говорить о мистере Астоне, – цедит она яростно и, вернув самообладание, берет меня под руку, после чего мы продолжаем путь. – Знаешь ли, он может оказаться как раз тем, что тебе нужно.

– Как раз тем, что нужно? Для чего?

Она глядит на меня, и ее губы изгибаются в хитрой ухмылке.

– Чтобы ты стала замужней до того, как все узнают.

На этот раз резко прекращаю идти уже я.

– Узнают? О чем?

– Твой отец рассказал обо всем моей матери, а она мне.

В ушах начинает звенеть, время одновременно замедляется и ускоряется.

– О скандале в Бреттоне. – Имоджен шепчет, но мне кажется, будто она кричит и меня со всей силы бьют в живот.

Из легких выходит весь воздух, сердце колотится о грудную клетку так, словно я вернулась на месяц назад, на улицы, вроде бы оставшиеся в прошлом. Знакомые лица женщин, которых я еще недавно звала подругами, окружают меня и выплевывают оскорбления:

Потаскуха.

Ему было на тебя плевать.

Бесстыдница.

Он не был твоим.

Соблазнительница.

Как ты могла предать принцессу?

Искусительница.

Ты его околдовала?

Я чувствую осторожное прикосновение к руке, и оно выдергивает меня в настоящее. Рядом стоит Эмбер и смотрит на меня с беспокойством.

– Вы в порядке, мисс Бельфлёр?

С ужасом осознаю, что дрожу и никак не могу сфокусировать взгляд. Поднимаю глаза на Имоджен, и она наблюдает за мной с победной ухмылкой. Нельзя, чтобы она видела меня такой. Никому не позволю видеть меня такой. Видеть, как сильно меня ранили.

Глубоко вздыхаю, засовываю воспоминания на дальнюю полку и снова надеваю свою маску невозмутимости. «Не будь слабачкой, – говорю себе. – Если их осуждения не избежать, стань той, кем они тебя считают».

Я отмахиваюсь от поддержки Эмбер и продолжаю идти вперед. Дожидаюсь, когда Имоджен меня догоняет, и только тогда выдаю:

– Ах да, отец зовет это скандалом. А я – отличным времяпрепровождением.

Челюсть Имоджен едва не оказывается на земле.

– Здесь себя так вести нельзя. Возможно, в Бреттоне корчить из себя блудницу допускалось, но жители Вернона подобного поведения не потерпят. Если тебя застанут за чем-то подобным, я не смогу быть твоей подругой.

– Какая жалость.

– Тебе не стыдно? Никто не захочет взять в жены испорченную девушку. Если все узнают о твоем… красочном прошлом, ты превратишься в пятно этого города и за собой потянешь тех, кто с тобой дружит. Моя репутация будет уничтожена.

Я резко поворачиваю к ней голову и даже не скрываю во взгляде искры ярости:

– Тогда лучше бы тебе не открывать свой рот.

Эмбер вновь маскирует смешок под безыскусный кашель, и остаток пути мы идем в восхитительной тишине.

Глава IV

Мы наконец добираемся до моего дома, и, прощаясь с Имоджен, я еле сдерживаю радость. А стоит очутиться в прихожей и услышать от горничной, что отец и сестра еще не вернулись, и на меня волной накатывает облегчение. Это значит больше времени наедине с собой.

– Чудесно, – говорю я и протягиваю ей шляпу и пальто, на которых успел подтаять и превратиться в ледяные капли снег. – Почту еще не привозили, Сьюзан?

– Нет, мисс, – отвечает она, – но как только доставят, я ее принесу.

Не понимаю, отчего все еще таю́ надежду. Сомневаюсь, что сегодня мне придет что-нибудь любопытное. Разумеется, будут приглашения на чаепития или ужины, но то, что жду я, намного лучше. Возможный ключик к моей свободе.

Прижав книги к груди, я поднимаюсь в гостиную. Усталость, как душевная, так и физическая, пронизывает каждую клеточку тела. У меня всегда уходит масса сил даже на то, чтобы покинуть дом, а уж если приходится иметь дело с жителями городка, то их и вовсе не остается. К счастью, дома никого, а потому я могу сбросить свою маску и расслабить плечи. Пока буду наслаждаться одиночеством, притворяться нужды нет.

В гостиной все так же потрескивает камин, отчего комната походит на адскую обитель в сравнении с кусачим холодом снаружи. Я притягиваю стул и столик поближе к огню и устраиваюсь поудобнее, а Сьюзан в это время приносит поднос с булочками и чаем. Тепло ей улыбаюсь и искренне благодарю, после чего дарю свое полное внимание новым книгам. Организую их, оставляя поверх стопки те, которые хочу прочитать больше всего, а вниз определяя те, что вызывают во мне интерес, но не такой сильный, как те, что выше. «Гувернантка и граф», разумеется, располагаются на самой вершине. Я несколько раз меняю порядок остальных книг и, в итоге удовлетворившись результатом, откидываюсь на спинку стула и открываю сегодняшнюю газету, сразу пролистывая до объявлений о поиске рабочих.

Я ежедневно изучаю колонку с вакансиями, и, поскольку город новый и появилось полно возможностей для трудоустройства, их довольно много. Но, как и прежде, уже на середине поисков меня одолевает ярость. Практически на каждое мало-мальски перспективное место требуется мужчина. Мужчина! С какой это стати? А женщинам, если их и приглашают, то предлагают либо меньшую оплату, либо позиции, на которые я готова согласиться, только если совсем отчаюсь. Рабочий предприятия. Горничная. Секретарша. Гувернантка. Уверена, мне бы понравилось работать секретарем, но за такую оплату? На получение финансовой независимости, чтобы освободиться от отцовского попечения или нужды выходить замуж, уйдут десятилетия. Сколько бы мне ни нравились приключения гувернантки в серии «Гувернантка познает любовь», подобная карьера не для меня.

Я высматриваю вакансии со словами «счетовод», «домоправитель», «управление», но все они для мужчин. Именно на те позиции, в которых у меня есть опыт, меня даже не станут рассматривать. Бред какой-то! Кто лучше всех разберется со счетами и управлением домом, чем средняя дочь, спасшая свою семью от краха?

От возникших мыслей гнев сменяется печалью, и я вспоминаю маму. В горле тут же встает ком.

Она умерла пять лет назад, но боль от утраты сжигает меня по сей день. Мрак, окутавший дни, что последовали за ее кончиной, наложился на тени прошлого, сгустившиеся вокруг нашей семьи, заставив понять, что прежними мы уже не будем. Отец изменился сильнее всех, и не в последнюю очередь оттого, что мама погибла в результате обрушения одной из шахт, находившихся в его владении. Несчастный случай отнял не только ее жизнь, поэтому начались судебные разбирательства, а на других шахтах даже устраивали митинги из-за опасных условий труда. Наши счета практически опустели, а горнодобывающий бизнес пошел ко дну. Словно мамина смерть знаменовала конец жизни, какой мы ее знали.

Вскоре мы оставили наш дом, пригород Изолы и все счастливые воспоминания. Желая восполнить свои богатства, отец перевез нас в графство Бреттона, и мы осели в его оживленной столице. Поскольку отец разъезжал по делам, а старшая сестра выходила в свет в поисках мужа, со счетами приходилось разбираться мне. Именно благодаря мне мы и выжили. Благодаря мне никто не знает, что мы были бедными. Я управлялась со счетами так мастерски и стратегически, что выяснить наш секрет можно было только по бухгалтерским бумагам. Наведывавшиеся гости видели лишь роскошную гостиную, а не пустынные спальни. А когда мы выходили в город, люди любовались нашими модными нарядами, не догадываясь о тех, что мы искусно перекраивали или продавали. И картинка оказалась настолько убедительной, что на меня обратил внимание виконт…

Во мне вновь вспыхивает ярость. Я сворачиваю газету, закидываю ее на лампу и делаю приличный глоток чая, мечтая о том, чтобы на его месте очутилось вино.

В коридоре раздаются шаги, отчего я вздрагиваю, и ярость мгновенно сходит на нет. Ставлю чашку на блюдце и разглаживаю складки юбки, словно эти движения помогут мне успокоиться. В последний момент прячу газету за спину и сажусь прямо. Однако через секунду испытываю облегчение, завидев, как через порог переступает моя младшая сестра Нина.

– Джемма, ты все еще здесь? Ты сегодня хотя бы выходила? – Ее золотистого цвета щеки раскраснелись на холоде. Она устраивается в кресле рядом со мной и протягивает руки к огню.

– Выходила. Отец вернулся домой с тобой?

– Нет.

Услышав ответ, я расслабляюсь и, откинувшись на спинку стула, достаю газету. Пускай Нина воспитана лучше меня, она одна из немногих людей, с кем я могу не притворяться.

Она замечает стопку книг и закатывает глаза.

– Ох, теперь поняла. Значит, я тебя вытащить на улицу не могу, а потребность в новых книгах может. Похоже, если захочется провести с тобой время, сначала придется спрятать твои книги.

– Не понимаю, почему ты хочешь проводить со мной время, – произношу я с улыбкой. – Ты уже помолвлена и подружилась с половиной дам этого города.

– И ты бы была помолвлена, если бы хоть раз вытащила свой симпатичный носик из книг, – произносит она назидательно, но на лице ее видна забота, чем Нина напоминает маму. Она вообще похожа на нее. Низкая, с формами, пухлыми щечками, темными волосами и глазами. Старшая сестра, Марни, практически ее копия, но на пару дюймов выше. Неудивительно, почему отец любит их больше меня. Я пошла в него и ростом, и телосложением.

Наливаю себе еще чашку чая и подношу ее ко рту.

– Я не хочу замуж. Ты же знаешь.

Она на мгновение прикусывает губу, будто борется с желанием сказать то, что на самом деле думает. Я гляжу на нее с предупреждением. «Не надо, – мысленно предостерегаю. – Не упоминай виконта. Не пытайся убедить, что любовь все еще существует. Я познала и ее сладость, и разрушительность, с меня достаточно».

Поняв намек, она снова улыбается.

– Вдруг ты передумаешь. Если появится достойный человек. Просто не поступай, как ты любишь.

– Это как же?

– Ты всегда ждешь от людей худшего, – сообщает она и смотрит на меня в упор. – Не будь ты так предвзята, заметила бы, сколько привлекательных джентльменов приехало в город на этой неделе.

– Прелестно, – отвечаю на это я. И снова разворачиваю газету, чтобы спрятаться за ней, хотя не могу прочесть и слова.

– Ты же не пытаешься найти работу? – со стоном спрашивает Нина. – Сама знаешь, отец не даст разрешения.

– Мне восемнадцать, – ворчу я. – Мне не нужно его разрешение, чтобы устроиться на работу.

– Он будет давать тебе меньше денег.

– Для этого и нужна работа.

– Он запретит тебе жить дома.

– И с этим поможет работа.

– Да ты… – Нина начинается запинаться. – Ты никогда не отыщешь обеспеченного мужа, если будешь наемной работницей. – Последние слова она выплевывает, будто они бранные.

Я загибаю уголок газеты и сверлю сестру взглядом. Затем разгибаю уголок, и Нина задает неприятный вопрос:

– Ну что, кто-нибудь ответил на твои письма?

Мои щеки пылают. Я понимаю, к чему она клонит, и нет, ни один из работодателей не ответил на мои письма о поиске работы. Потому и жду так сегодняшнюю почту, хотя и допускаю, что все мои надежды напрасны. Я отправила заявки на все позиции, для которых, на мой взгляд, у меня хватает квалификации, не считая тех, что не отвечали моим финансовым требованиям. То есть на те, куда набирали только мужчин. И ни один из потенциальных работодателей не отправил не то что приглашения на собеседование, но даже благодарности.

– На какие письма?

При звуке раздавшегося из коридора бархатистого баритона отца я подскакиваю и поскорее убираю газету, засовывая ее под обложку одной из книг. Он заходит в гостиную, и я молниеносно выравниваю спину. Отец глядит на меня с подозрением и поджимает губы, едва виднеющиеся из-под черных усов.

– О платьях, – выпаливаю я первое, что приходит в голову. – Ищу новый наряд.

Он переваривает мой ответ, почесывая щетину на подбородке и одобрительно кивает:

– Это улучшит твои перспективы.

Я изо всех сил пытаюсь улыбаться, а не скалиться. «Мои перспективы». Иное для него значения не имеет. Благодаря тому, как благоприятно несколько месяцев назад переменилась наша судьба, мы снова богаты, и мне не нужно брать на себя роль домоправительницы. Он на эту должность нанимает мужчин, а я вновь стала той, кем он меня всегда и видел – дочерью, которую необходимо научить быть женой. Еще одной собственностью. Однако, в отличие от своих сестер, я больше похожу на горнодобывающий бизнес, который после смерти матери доставил отцу кучу проблем.

Глубоко вздохнув, я аккуратно натягиваю на себя маску безразличия и осторожно тянусь за чашкой чая, после чего делаю мелкий глоток. Навеки послушная дочь. Ценная свинья на ярмарке.

Он подходит ближе.

– Миссис Астон говорит, ты сегодня виделась с ее старшим сыном.

Ага, значит, сплетня уже распространилась. Не стоит удивляться.

– Да, он утром представился мне в книжной лавке.

– Ты отказала ему, когда он хотел проводить тебя домой. – Отец даже не пытается замаскировать недовольство.

– Верно. Просто хотела побыть наедине с дражайшей Имоджен. – Пускай я и собиралась ответить с сарказмом, но не хотела, чтобы вышло так явно.

– Хоть я и одобряю твою сдержанность, а не желание броситься на молодого человека…

Меня охватывает ярость, и я едва сдерживаю порыв накинуться на него. Не сомневаюсь, что в его представлении именно так произошло с виконтом в Бреттоне. Подавив гнев, я стискиваю зубы и продолжаю цедить чай.

– …думаю, в другой раз тебе следует быть помягче. Отказ от подобного предложения демонстрирует добродетель лишь однократно. Если отказывать слишком часто, потенциальный настойчивый жених может больше ничего не предлагать.

– Возможно, нежелательную настойчивость стоит не славить, а осуждать. – Я как могу стараюсь говорить спокойно, но раздражение таки оказывается сильнее.

Отец сощуривает глаза и хмурит брови.

– Не припоминаю, чтобы в Бреттоне ты придерживалась того же мнения.

Мое самообладание испаряется, и я ставлю чашку на блюдце с громким звоном. Как бы я ни старалась, мне не стать дочерью, о которой так мечтает отец, даже для вида. К черту маску. К черту вымышленную личность.

Прожигая его взглядом, я поднимаюсь на ноги. Оказываюсь с ним лицом к лицу, и в груди возникает тяжесть, ведь я не знаю, что говорить. Я уже делилась своей версией истории. Открывала свою правду. Рыдала, обнажала кровоточащее сердце. И с чем столкнулась? Моя собственная семья, и отец, и старшая сестра, Марни, – люди, которых я любила и ждала того же в ответ, – глядели на меня с отвращением. Отвращение они испытывали не к тому, как все развернулось, не к мужчине, привнесшему скандал в мою жизнь, а ко мне.

Меня отверг тот, кто клялся любить, однако виноватой все равно посчитали меня, потому что это я лишилась чести. Я была виновата в своем падении. Крахе. Боли. И ответственна за то, о чем на улице шептались люди. Я опозорила семью и уничтожила драгоценные перспективы.

Отец выдерживает мой взгляд, и его губы растягиваются в ухмылке. В этот момент он похож скорее на демона, чем на отца из моего детства. Того доброго, любящего мужчины, вокруг чьих глаз собирались морщинки, когда мама заставляла его смеяться, больше нет. Осталась только холодная, бесчувственная оболочка. И он прекрасно понимает, что мне не защититься. Я могу лишь злиться, испепелять его взглядом и сжимать руки в кулаки.

– Веди себя как подобает, дочь моя, – произносит он и делает медленный шаг вперед. – Если попадешь в очередной скандал, я не смогу тебя защитить.

С моих уст срывается горький смешок:

– Ну да, ведь до этого ты меня так хорошо защитил.

– Защитил, Джемма. – Его голос спокоен и тих. А в словах столько уверенности, что, думается мне, он правда в них верит. – Ты слишком своенравна, чтобы уловить момент, когда стоит выказать благодарность. Мы могли бы остаться в Бреттоне. И за тобой навеки бы закрепилась репутация распутницы, соблазнившей жениха принцессы. Но вместо этого я привез тебя сюда, чтобы ты начала с чистого листа. Если бы мне не повезло с кварцевыми рудниками, нам бы такого шанса не представилось.

По крайней мере, насчет последнего он прав. Если бы месяц назад на одном из отцовских владений не обнаружили невероятные залежи кварца, ему бы и в голову не пришло переехать. Скандал как раз находился на пике, и он заключил сделку с Зимним королевством. Он передавал эксклюзивные права на владение кварцем в обмен на солидное жалованье и возможность проживания в Фейривэе, что считалось редкой привилегией. Как я узнала, чтобы человек мог ступить на остров, фейри должны сопроводить его через магический барьер лично.

И все же отец перевез нас сюда не из-за меня. А ради себя. И его драгоценной репутации.

– Поблагодари меня, – процедил он сквозь зубы, – и сядь на свое место.

Мне хочется сказать ему кое-что другое, и уж точно не «спасибо». В этом слове три буквы, и, как правило, оно сопровождается грубым жестом…

– Мы благодарны тебе, отец! – Нина вскакивает с кресла, подходит ко мне и переплетает свои пальцы с моими. – Джемма очень благодарна. – Она с мольбой смотрит на меня округлившимися глазами. Нина не выносит наших с отцом ссор, а я ненавижу дурацкое милое выражение лица, которое она корчит, когда мы ругаемся. Оно смягчает мое сердце, и ей это известно.

У меня хотя бы появляется время успокоить нервы, прежде чем я ляпну то, о чем пожалею. Стоит надавить на отца чуть сильнее, и он без колебаний лишит меня жалованья и выдаст за первого же согласного. Даже не за того, кто предложит большую цену.

Нет, сначала нужно укрепить свое финансовое положение. И только после этого выводить его из себя.

По затылку стекает капля пота, а глаза все еще горят от ярости. Однако я прячусь за маской подобострастия и склоняю голову набок. Представляю, что это все спектакль. Перед отцом стою не я, а одна из гувернанток из моих книг. В первой части серии гувернантка вынуждена исполнять роль воспитанной ученицы, чтобы уйти от гнева ее злобных воспитательниц. Вот и вся суть. Притворяться. А уж это я умею.

Мысленно редактирую историю под себя и произношу:

– Я так благодарна тебе за все, что ты сделал, отец. Приношу глубочайшие извинения за то, что не смогла этого показать.

Смотрю ему в глаза и вижу, как он поджимает губы. Не знаю, купился ли он на представление, но спорить не стал. Вместо этого он взмахом руки указывает на стул, и я повинуюсь его безмолвному приказу. Затем, не проронив и слова, отец покидает гостиную.

Я прислушиваюсь к звуку медленно удаляющихся шагов и сжимаю подлокотники своего стула, все мое тело содрогается от сдерживаемой ярости. И только когда слух уже не улавливает эхо его каблуков, я устремляю взгляд на сестру. Нина сразу же разражается хохотом, словно перед ней разворачивалась увлекательнейшая пьеса.

– Поразительно, ты столько держалась, – выдавливает она сквозь смех. – Похоже, это рекорд. Сколько было… тридцать секунд примерного поведения?

Неспособная разделить ее веселость, я качаю головой. Закрываю глаза и тяжело вздыхаю, едва ли избавляясь от напряжения, скопившегося в каждой мышце, но все равно продолжаю глубоко и медленно дышать, пока хотя бы немного не остываю. Открывая глаза, ощущаю опустошение. Измотанность. Усталость. Плечи опускаются, и я готова вновь схватить газету, как в комнату заходит Сьюзан с подносом, усыпанным конвертами.

– Пришла почта, – сообщает горничная.

Во мне вспыхивает надежда, и этого хватает, чтобы вернулись силы, и я подскочила на ноги.

– Есть что-нибудь от Марни? – спрашивает Нина, наступая мне на пятки, пока мы мчимся к Сьюзан.

– Маловероятно, – бормочу я, первая дотягиваюсь до подноса и забираю все письма. Наша старшая сестра осталась с мужем в Бреттоне и с момента нашего переезда не прислала ни единой весточки. После последнего разговора не скажу, что жажду знать, как у нее дела. Я до сих пор помню каждое ее слово.

Ты сама на себя это навлекла, Джемма.

Разве можно его винить?

Бессмысленно рыдать из-за того, что сама учинила.

Ну разумеется, о тебе такое говорят! Это же правда.

Тряхнув головой, прогоняю воспоминания и начинаю перебирать кучу.

– Они все отцу, – сообщает со вздохом Нина.

И она права. Я почти добралась до конца, и все они…

Тут сердце уходит в пятки. На последнем конверте нацарапано мое имя. Мое! Трясущимися пальцами раздираю бумагу и вытаскиваю письмо. Читаю его один раз. Второй. А затем и в третий.

– Что там? – спрашивает Нина, насупившись.

Наконец-то. Мои надежды не оказались напрасными. И пускай гарантий никаких нет, но это первый шаг. Первая ступень к свободе. Возможность стать тем человеком, которым мне хочется быть. Собой. Оставленной в покое. Свободной.

Я смотрю прямо в глаза своей сестре, а на мои тем временем накатывают слезы.

– Меня пригласили на собеседование!

Глава V

– На собеседование! – вторит Нина, и приходится на нее шикнуть. Она переходит на шепот и зыркает в сторону двери, через которую отец вышел всего несколько мгновений назад. – То есть на работу?

– Ну конечно, – шепчу я в ответ с дрожью в голосе. И стараюсь сдержать невероятно сильное, растекающееся по конечностям возбуждение, ведь иначе рискую упасть в обморок.

Сьюзан, единственная горничная, на чью рассудительность я могу положиться, тоже понижает голос и подходит ближе.

– Хотите, чтобы я отправила ответ?

– Да, и сразу, – говорю я и, шурша юбкой, тороплюсь к столу. Спешно хватаю лист бумаги и ручку и вывожу буквы, подтверждая согласие пройти собеседование.

Нина заглядывает мне через плечо и читает письмо.

– Оно же завтра, – удивляется она. – Слишком быстро.

– Слава святым высям, – бормочу я. Внизу подписываюсь своим именем и, вряд ли давая высохнуть чернилам, убираю лист в конверт, после чего на передней его части копирую адрес отправителя. Тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн.

– Но… это же на Уайтспрус Лэйн! Еще и на должность домоправительницы? Да там дома хотя бы есть?

– Вот и выясню. – Запечатываю конверт и передаю его Сьюзан: – Проследи, чтобы отправили немедленно. И… сама знаешь.

– Быть осторожной, – подтверждает она, кивая.

Стоит горничной выйти за дверь, как Нина принимается, нахмурившись, кружить вокруг меня, в то время как с моего лица не сходит улыбка.

– Это было импульсивно даже по твоим меркам. – Из-за тона ее голоса ощущение триумфа слегка приглушается.

– Что, прости? – Я скрещиваю руки на груди и поджимаю губы. – Ты в курсе, что я искала работу со дня нашего переезда. Наконец меня пригласили на собеседование, и ты принимаешь мое согласие… за импульсивность?

– В обратном адресе даже не указано имя! Ты хоть помнишь вакансию, на которую откликалась? С кем встречаешься? Прежде чем соглашаться, нужно было узнать чуть больше.

Я прикусываю губу, понимая, к чему она клонит.

– Полагаю, я и правда немного поспешила, – признаю я, развожу руки, но голову держу по-прежнему высоко. – Однако сейчас уже поздно.

– Джемма, – хрипло выдавливает она, не скрывая раздражения. – Лучше надейся, что тебя не пытаются надурить. Если тебе предлагают должность домоправительницы, дом должен принадлежать кому-то важному. А ты прибудешь без всяких знаний о том, на кого собираешься работать.

Пожимая плечами, я усаживаюсь на стул, поднимаю «Гувернантку и графа» и притворяюсь, будто увлеклась книгой.

– Вероятно, так хочет мой потенциальный наниматель.

– Нет. – Нина останавливается передо мной и качает головой. – Так не бывает. Нужно отыскать больше информации. Уверена, кто-нибудь знает, кто живет на Уайтспрус Лэйн. – Вдруг она резко втягивает воздух и тем самым привлекает мое внимание. – Можно спросить у миссис Астон! Она знает все городские сплетни.

– Нет, – отклоняю я ее предложение и захлопываю книгу. От мысли, что придется о чем-то спросить миссис Астон, тем более о последних сплетнях, закипает кровь. – Никому нельзя ничего говорить. Вдруг отец узнает и остановит меня.

– Но Джемма… – Еще раз громко вздохнув, Нина чуть пятится и шире распахивает глаза. – Стой. Уайтспрус Лэйн. Миссис Астон только сегодня говорила, что там видели волков!

– Нина. – Я закатываю глаза. – Она это сказала, потому что хотела поделиться сплетнями о мисс Уезерсби, но при этом сохранить лицо.

– Но это может быть правда. Уайтспрус заходит на территорию леса, а волки бывают довольно опасными.

– Волки не нападают ради забавы, – возражаю я. – Я слышала, что земли Фейривэя считаются плодородными и урожайными. Если здесь и водятся волки, то это не изголодавшиеся бешеные чудовища. Ну заметили парочку неподалеку, наверняка те просто шли по своим делам.

По всей видимости, это Нину не успокаивает.

– Но они могли быть волками-фейри. – И слово «фейри» она шепчет так, словно это проклятие.

Я гляжу ей прямо в глаза:

– Ты, как и я, знаешь, что фейри за нападение на людей жестоко карают.

– Да почему ты не боишься? – От возмущения она аж притоптывает. – Мы почти ничего не знаем ни об острове, ни о созданиях, которые им управляют.

Откровенно говоря, под моим воодушевлением и облегчением все же кроется толика страха. Мы всю нашу жизнь считали фейри мифическими созданиями. И только перебравшись в Бреттон, находящийся от Фейривэя на расстоянии всего одного канала, мы выяснили, что остров существует на самом деле, как и гласят легенды. Причем многие легенды нагоняли жути, описывали жестокие войны, ужасных чудовищ и смертельные сделки. Но затесалось среди них несколько историй, в которые отчего-то поверить было проще. Например, о войнах между людьми и фейри. Первая закончилась давным-давно, а вот вторая примерно двадцать лет назад – тогда фейри защитили людей от вооруженных сил Бреттона. В итоге Фейривэй добился независимости от материка и окружил свои территории магическим полем.

Так что да, признаю, я немного боюсь. Однако понимаю разницу между реальностью и фантазией. И пускай опыта общения с фейри у меня недостаточно, мне охотнее верится в то, что это раса людей, что положила конец несправедливой войне, чем чудовища, обожающие по ночам похищать младенцев.

Кроме того, в итоге решительность оказывается сильнее страха. Именно она вынуждает меня выбираться за книгами, хотя я предпочитаю оставаться за запертыми дверями. Это она помогает тайком от отца отправлять отклики на вакансии, хотя я знаю, как он будет недоволен. И это она завтра станет моим компаньоном на пути к свободе.

Вероятно, Нина замечает мою непоколебимость и складывает руки в молитвенном жесте.

– По крайней мере возьми сопровождающего.

– Вызываешься добровольцем?

– Конечно нет! – бледнеет она. – Я-то как раз не сумасшедшая.

Я открываю рот, шутливо изображая ошеломление.

– Ты предпочтешь отправить старшую сестру на встречу с роком, а не составить ей компанию?

Она закатывает глаза.

– Возьми хотя бы Сьюзан.

– Ладно. – Я вздыхаю, знаменуя поражение. – Возьму Сьюзан.

– Хорошо, – кивает Нина удовлетворенно. – И, если тебя загрызут волки, она сможет сказать, где искать тело.

Я предпринимаю попытку грозно на нее зыркнуть, но разражаюсь хохотом, и Нина усаживается обратно в кресло. Мы погружаемся в тишину, и я снова беру в руки книгу. Только, насколько бы сильно мне ни хотелось читать, разум заполняют мысли, полные мечтаний и перспектив.

Завтра в это же время у меня наверняка будет работа. Святые выси, пускай так и случится.

* * *

Я солгала, сказав, что возьму с собой Сьюзан. Возможно, я ей и доверяю, но у всего есть свой предел. Сомневаюсь, что горничная готова воспротивиться воле моего отца настолько, чтобы сопроводить меня в лес на собеседование. К счастью, когда мой обман вскроется, я уже буду дома, в безопасности, и надеюсь, что с новостями о грандиозном успехе. Нина и отец успели разбрестись кто куда: она отправилась на чаепитие с семьей жениха, а отец, вероятнее всего, где-то занимается делами. И вряд ли вернется в ближайшее время. Вот только это значит, что кареты у дома нет, а воспользоваться услугами стороннего водителя я не посмею. Даже на семейного водителя полагаться достаточно рискованно, так что лучше всего пройтись пешком.

И когда я говорю «лучше всего», то имею в виду «кто подкинул мне эту мысль». Под подошвой сапог хрустит снег, из-за которого вскоре промокают подолы юбки и пальто. Я надела самое скромное и строгое платье из серого атласа с изображениями черных роз, а корсет обтянут кружевом цвета слоновой кости, которое скрывает шею до подбородка. Надеюсь, я правильно подобрала наряд. До сих пор не верится, что мне предстоит пройти собеседование на позицию домоправительницы. Мне кажется, именно ею я и была, когда вела наши дела, управляя домом, слугами и распоряжаясь финансами. Однако я занималась скромным по габаритам жилищем в Бреттоне. Чего ждать в тридцать третьем доме по Уайтспрус Лэйн, понятия не имею.

Добираюсь до окраины города и радуюсь тому, что вдали от рыночной площади встречается так мало людей. Здесь домов намного меньше и практически отсутствуют пешеходы, из-за чего на краткий миг становится жаль, что отец выбрал жилье в паре кварталов от городской суеты, а не в этом районе. Однако, живи мы так далеко, до книжной лавки приходилось бы идти через весь город, натыкаясь на куда большее количество горожан…

Меня пробирает легкая дрожь.

Следом возникает отрезвляющая мысль. Если я получу работу, то где буду жить? Сразу ли отец выгонит меня из дома? Может, к должности прилагается проживание и пропитание? А есть ли в Верноне варианты, которые может себе позволить одинокая женщина?

От нахлынувшей паники к щекам приливает жар, но я отмахиваюсь от непрошеных волнений. Сейчас подобные тревоги не к месту. Для начала нужно хотя бы получить работу.

В поле зрения попадают деревья на краю города. Все реже виднеющиеся дома становятся меньше, а снежный покров почти не тронут. Мощеные дороги и тротуары превращаются в грунтовые дорожки. К счастью, здесь-таки имеется тропа, и той, что, по всей вероятности, ведет к Уайтспрус Лэйн, недавно пользовались. На меня накатывает облегчение, ведь неловко признаться, но волнения Нины заняли определенное место в моем сознании.

Я иду по вытоптанной тропе к чаще. И только сейчас понимаю, что такое настоящая тишина. Мне-то думалось, на окраине города было тихо, но здесь, на опушке леса, ощущения совсем иные. Разумеется, присутствуют какие-то звуки вроде хруста снега под сапогами, легкого постукивания от падающих скоплений снежинок, шелеста деревьев. Но пропали треск колес повозок, автомобильные гудки, топот лошадиных копыт и постоянная болтовня пешеходов.

Здесь поистине… умиротворяюще.

Сразу вспоминается дом. Изола, где я провела детство. Возможно, климат разительно отличается от того, в котором я живу теперь, но покой… болезненно знакомый. На Изоле мы жили за городом на нескольких акрах земли. Мама ухаживала за лошадьми, а отец следил за работами в шахтах. Каждую ночь я засыпала под завывания койотов, а утром просыпалась, залитая лучами молчаливого солнца.

На мгновение сердце защемило от тоски, и я почти почувствовала, как мама крепко обнимает меня согретыми руками, как делала всегда, когда мы сидели на переднем крыльце дома и наблюдали за восходом алеющего солнца над горами.

Пару раз моргнув, понимаю, что остановилась.

Отогнав воспоминания, решаю сосредоточиться на настоящем. И добредаю до развилки, на которой в разные стороны расползается несколько дорожек. Изучаю деревянные таблички с названиями улиц, прибитые к торчащему из земли шесту, и нахожу Уайтспрус Лэйн. Туда ведет самая широкая тропа, уходящая налево.

Сворачиваю на нее с основной дорожки, тут же погружаясь в снег чуть глубже. Похоже, здесь он лежит куда большими слоями, чем в городе. В отличие от тропы, что завела меня сюда, Уайтспрус Лэйн не выглядит обхоженной, но на ней виднеются следы прежних прохожих. И все же я решаю приподнять юбки и пальто, чтобы они не промокли еще сильнее.

Не прекращая шагать, высматриваю ответвляющиеся тропки или таблички с номерами домов, которые могут прятаться за деревьями или сугробами. Но не замечаю ничего, что указывало бы на десятый, двадцатый и уж тем более тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн. И все же продолжаю идти, стараясь сохранять недавно согревавшее ощущение покоя и не поддаваться ужасу, чьи жуткие щупальца неторопливо захватывают сознание. Тишина больше не кажется ностальгической и приветливой. Скорее… зловещей. Словно этого недостаточно, в лесу намного холоднее, а под кронами деревьев темнее, и чем дальше я захожу, тем гуще растительность.

Еще… мне послышалось, или впереди в кустах кто-то пошевелился? Нет, сбоку. Нет, сзади.

Накатившая волна паники вынуждает меня остановиться, и я повинуюсь, встав как вкопанная. На затылке волоски встают дыбом, и думать я могу только о том, что следует немедленно развернуться и, пока не поздно, бежать домой. Но пока не поздно для чего? Ну конечно, это в мою голову пробрались тревоги сестры. А охвативший меня страх… такое со мной случается постоянно, стоит выйти за пределы дома, верно? Только, сравнив ощущения, я понимаю, что эти страхи невероятно разные. Страх, удерживающий меня в стенах дома – сопровождающийся учащенным сердцебиением при мысли о толпах, бродящих по городу, – берет корни в воспоминаниях, питается болью, пронизывающей душу и разум. Но этот… чувства обостряются, я улавливаю каждое шевеление, каждый шорох, кожа покрывается мурашками, и возникает спокойное осознание того, что я не там, где должна быть. Этот страх иной.

«А как же собеседование?» – вопит одна часть меня. Я так близко. Невероятно близко. Первое собеседование, на которое меня пригласили, и кто знает, будет ли следующее. Сейчас сдаваться нельзя.

Отгоняя страх, делаю шаг вперед, а затем еще один. Наращиваю темп, озираясь по сторонам, чтобы… Слава святым высям! Впереди у очередной развилки виднеется прибитая к дереву деревянная табличка с надписью «Тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн». Я ускоряюсь, приподнимая юбки еще выше, и сокращаю расстояние между мной и вывеской. Когда добираюсь до нее, биение сердца отдается в ушах, а под мышками растекаются пятна пота. Мне хочется ощутить радость. Облегчение. Но чувствую я только необходимость попасть внутрь помещения как можно быстрее.

Без лишних размышлений ступаю на тропинку, над которой висит табличка.

Вновь встаю как вкопанная, и кровь отливает от моего лица.

Не более чем в дюжине футов от меня возникает гигантское создание с взлохмаченной коричневой шерстью, сверкающими золотом глазами и пугающим оскалом.

– Ну твою мать, – бормочу себе под нос. – Тут и правда водятся волки.

Глава VI

В данный момент, когда передо мной находится страшное чудовище, вся моя бравада и «волки не нападают ради забавы» сходят на нет. Это создание совсем не похоже на робких маленьких койотов из моего детства в Изоле. Нет, это жуткий гигант, чьи лапы габаритами не уступают сковороде, а морда его размером с мое лицо. Волк рычит, и этот звук пробирает до костей, отчего все волосы на моем теле встают дыбом.

– Тише, – выдавливаю я дрожащим голосом и поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. Но, ради всего святого, откуда волкам знать о человеческих жестах?!

Погодите… разве что…

Стараюсь говорить спокойно и ровно:

– Вы один из фейри?

В ответ зверь делает шаг мне навстречу.

Я отступаю на три шага назад.

– Если вы фейри, я не хочу вредить вашему народу, а вам нападать на меня противозаконно.

Волк издает грудной рык, и шерсть на его морде колышется.

Так, либо это обычный волк, либо волк-фейри, который плевать хотел на закон. Ни один из вариантов не утешает. Я снова пячусь.

– Тише. Я уже ухожу, так что… просто иди дальше и позволь уйти мне…

Еще один рык, но на этот раз за спиной. Я разворачиваюсь и вижу, как по тропе, блокируя пути отступления, ко мне приближается еще два волка.

Святые выси, плохо дело. У меня ни оружия, ни навыков борьбы с волками. Если я сталкивалась с койотами, мне нужно было вытянуться в полный рост, кричать и вести себя агрессивно. Так поступала мама, когда животные пытались утащить наших кур, но что-то мне подсказывает, что на этих зловещих созданиях это не сработает.

Чем ближе подбираются волки, тем громче раздается их рычание, они меня окружают. Я вытягиваю руки в стороны, предостерегая хищников, хотя сомневаюсь, что смогу так защититься. Я, по сути, попросту предлагаю им в первую очередь сожрать мои руки. Но, ради всего святого, мне очень не хочется, чтобы съели хоть какую-то часть меня.

На лбу выступает испарина, и я верчу головой, пытаясь не выпускать из виду ни одного волка больше чем на секунду, а звери, фыркая, рыча и скаля свои невозможно острые клыки, тем временем продолжают меня обступать. Сердце колотится невероятно сильно, и я боюсь, как бы оно не лопнуло. Хотя, возможно, это походило бы на милосердие в сравнении с тем, что собираются со мной сделать хищники.

Остается одна надежда.

– На помощь! – воплю я изо всех сил. Если тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн в конце этой тропы, кто-нибудь из жильцов может меня услышать. – Помогите! – снова кричу я, но волки рычат еще громче. Внезапно они останавливаются.

Первый, которого я увидела, с взъерошенной коричневой шерстью, опускает голову, расставляет лапы и подгибает одну из них так, словно готовится прыгнуть и напасть.

Зову на помощь еще раз, но из пересохшего горла не вылетает ни слова.

Волк бросается ко мне.

Я визжу, зажмуриваюсь и прикрываю лицо.

И… нападения не случается. Все еще слышится рычание, но смешанное со звуками суматохи. Я осмеливаюсь открыть глаза и вижу, что четвертый волк – такой же огромный, как остальные, но белоснежный – уволакивает лохматого коричневого к краю тропы и сцепляется с ним в сражении. Другие двое наблюдают за ними и тревожно натаптывают круги, прижав уши к головам.

У меня появляется возможность сбежать.

Только я разворачиваюсь, чтобы умчаться на основную тропу, как на моем пути возникает сгусток коричневой шерсти. Еще один волк, меньше, чем остальные, но такой же озлобленный, и он приближается, обнажив оскал. С разных сторон из кустов выскакивает еще три волка, и все выстраиваются на тропе в нестройный ряд. Я разворачиваюсь обратно и понимаю, что сражение прекратилось, звуки битвы утихли. И все же три огромных волка никуда не делись и все смотрят на меня, начиная надвигаться.

Нет, только не это.

Тишину нарушает оглушительный рев, и я поворачиваюсь к его источнику. Белый волк с вздыбленной шерстью оказывается позади трех волков поменьше. Он гулко лает, отчего я едва не лишаюсь сознания, но он лает не на меня. А на других животных.

Более мелкие звери разбегаются в стороны, убираясь с тропы и скрываясь из виду. Белоснежный волк лает еще раз, и, поджав хвосты, уносятся уже гигантские создания.

Белый волк – самец – внимательно глядит на меня, и его глаза отливают темным рубиновым оттенком. А затем до моих ушей доносится глубокий и сиплый голос:

– Похоже, я тебя спас.

Волк не открывал пасть, чтобы заговорить, но неким образом я понимаю, что говорит он. Я вздрагиваю от побежавшего по спине холодка. Значит, это и есть волк-фейри.

– Я… спасибо, – цежу сквозь стучащие зубы.

– Твоя благодарность понятна, – отвечает он, подходя ближе. В его движениях куда меньше грации, чем у других волков, ведь он шагает слегка прихрамывая. – Если бы волки попытались тебя съесть, ты бы не выжила.

Даже не сомневаюсь в правдивости его слов, но не могу заставить себя выдавить хоть писк. Все силы уходят на то, чтобы не свалиться на землю. Он подходит еще ближе, и я на дрожащих ногах пячусь. Возможно, волк-фейри и спас меня, но это не значит, что я в безопасности.

Волк заговаривает снова:

– Фейри не подобает находиться там, где обитают люди. И тем более рисковать своими жизнями.

Согласно киваю, пускай немного резко и неуверенно.

– Я понимаю, на что вы ради меня пошли, и очень это ценю, – умудряюсь я выдавить.

Будь у меня хоть какой-то опыт, я бы подумала, что волк улыбается.

– Ах да. Я поступил смело, правда? Очень смело и подверг себя опасности. Ты, должно быть… ошеломлена оттого, что еще жива.

Так, что тут происходит? Я прищуриваюсь.

– Да.

– Так ошеломлена. И благодарна. Должно быть, тебе кажется, что ты обязана мне жизнью.

Кровь в жилах стынет, и от его фраз становится зябко. Уж очень они похожи на условия сделки фейри, о которых столько рассказывали. И которые я считала слишком фантастическими. Пытаясь припомнить все, что когда-либо слышала в сказках и легендах, стараюсь подбирать слова с особой осторожностью:

– Мне кажется, вы поступили очень великодушно, сэр… волк.

– Да, так великодушно. Интересно… тебе хочется отплатить мне за мою доброту? По собственной воле и желанию, разумеется, – добавляет он спешно.

Хмурясь, делаю шаг назад.

– Пожалуй, мне пора. У меня встреча в тридцать третьем доме по Уайтспрус Лэйн. Полагаю, он в конце этой тропы. – Я указываю за спину и делаю еще шаг. И еще.

Волк как будто бы ворчливо вздыхает.

– Какая жалость, что тебе пора, ведь я бы еще поболтал. – Его голос становится громче, суше, и каждый слог походит на объявление.

Прежде чем успеваю ответить, откуда ни возьмись выскакивает волк с коричневой взлохмаченной шерстью и устремляется на меня. Я с криком пускаюсь со всех ног, но меня снова спасает белый волк. Звери вновь вступают в сражение и, рыча и обнажая клыки, катаются по земле, перемещаясь с тропы в кусты и обратно. Вдруг я оказываюсь на дорожке одна и понимаю, что пора уносить ноги – сейчас или никогда. Но мне бежать к тридцать третьему дому по Уайтспрус Лэйн, где – очень надеюсь – ждет убежище? Или к главной дороге и попытаться вернуться в город, пока меня не хватились волки? Оба варианта слишком рискованные, а выбирать некогда.

Все нутро вопит мчаться домой, забыть о собеседовании и о маньяке, который пригласил меня в лес, вместо того чтобы назначить встречу в безопасном месте. Я отправляюсь по той тропе, по которой пришла, скользя по утоптанному волками снегу и стремясь выбраться на главную дорогу. Несясь по склону, временами бегу, временами скольжу. И, вероятно, преодолеваю половину пути до самой первой развилки, как вдруг в поле зрения появляется огромная белоснежная фигура.

Я резко останавливаюсь, чудом не подвернув ногу.

На тропу, прихрамывая, ковыляет белый волк, голова его опущена, язык висит из пасти. Его бок покрыт ярко-алой кровью. Он с мучительным стоном делает еще три шага и падает на землю.

– Ах! – скулит он. – Ох, больно. Агония. Прошу, помоги мне.

Дрожа с головы до пят, я приближаюсь к зверю. Отчасти мне хочется обойти его и затребовать свою свободу, но, когда вижу, как много крови на его бедре, мое сердце оттаивает. Кроме того, это не какой-то обыкновенный волк, это волк-фейри. Если оставить фейри умирать, потом можно столкнуться с последствиями. Затаив дыхание, опускаюсь рядом с ним на колени. Протягиваю к нему руки, но понятия не имею, что делать. В своей жизни мне приходилось лечить лишь поцарапанные коленки. И что прикажете делать с такой серьезной раной? И – да ради всего святого – у него отсутствует задняя лапа?!

– Ох, больно, – стонет волк. – Должно быть, ты снова думаешь, какой я смелый. И спас тебе жизнь уже дважды.

Странно заострять свое внимание на этом, когда истекаешь кровью, но я соглашаюсь:

– Да, повторюсь, я очень благодарна.

– При виде меня в таком состоянии… уверен, твое сердце… оттаивает, так? Ты, должно быть, чувствуешь себя передо мной в долгу. И твоя благодарность настолько всепоглощающая, что тебе хочется… чем-нибудь пожертвовать? Например, своим ценнейшим сокровищем?

Я игнорирую его и вместо этого снимаю пальто, после чего пытаюсь остановить кровотечение из его бедра. Но тут закрадываются сомнения. Когда я пытаюсь найти место повреждения, чтобы зажать рану, то не нахожу никаких травм: ни исполосованной плоти, ни свежей вытекающей крови. Нагибаюсь к волку ближе, и ноздри щекочет знакомый аромат. Неужели это… томатный соус? Я отстраняюсь и медленно поднимаюсь.

– Что ты делаешь? Не видишь, в каком я состоянии?

Странное поведение должно было выдать его сразу, но я все списала на незнакомые мне повадки фейри.

– Не стой истуканом, – возмущается он, а потом морщит морду в подобии гримасы. – Моя лапа. О, моя бедная лапа.

– Твоя лапа в порядке, – выдавливаю я сквозь зубы, сохраняя спокойствие, насколько это возможно. Пускай я поняла, что меня обманули, но страха от этого не поубавилось. Только сейчас к испугу примешиваются раздражение и злость, они-то и придают мне сил, чтобы не развалиться.

– В порядке? – повторяет он за мной, и в его голосе слышится ярость. – Ты не видишь, что ее нет? Как это может быть нормально?

– Согласна, ее нет, вот только нет свидетельств того, что ты лишился лапы только что.

Волк приподнимает голову и устремляет на меня взгляд рубиновых глаз:

– А как же красная жидкость?

– Думаешь, – прищуриваюсь я, – я не узнаю запах томатного соуса, когда его учую?

Тяжело вздохнув, зверь поднимается на свои три лапы. Это объясняет, почему мне сразу показалось, что его движения не так грациозны, как у остальных волков.

– Выходит, – говорит он, – ты не желаешь пожертвовать мне свое ценнейшее сокровище в знак глубочайшего уважения и любви ко мне? Конечно же, по собственной воле и желанию. – Как и до этого, последнюю часть он выпаливает.

Я одариваю его язвительным взглядом и от удивления распахиваю рот:

– Нет.

– Ну как знаешь.

Содрогнувшись, волк растворяется в белоснежном облаке, и на его месте появляется мужчина. Человек размером с медведя с широкими плечами, дикой пышной гривой длинных темных, золотисто-каштановых волос и бородой гризли. Рубиновый цвет его глаз уже не такой яркий, оттенком больше напоминает гранат, но глубокий, как у темнейших вин. Он скачет на левой ноге, а его правая конечность кончается чуть ниже колена, и культя прикрыта заколотой штаниной коричневых брюк. Затем, не сводя с меня глаз, он издает свист.

На этот звук со всех сторон тропы выходят такие же огромные, медведеподобные фейри-мужчины. Что-то мне подсказывает, что это остальные волки, с которыми я недавно столкнулась, только теперь в облике людей. И осознание ни капли меня не успокаивает.

– Что происходит? – спрашиваю я, коря себя за дрожь в голосе.

Никто не отвечает. Женщина с обветренным лицом и вьющимися седыми волосами бросает лидеру длинный сучковатый посох, и он ловит его в воздухе. Верхушка посоха раздвоенная и формирует углубление, и лидер ставит приспособление под левую руку.

– Переходим ко второму этапу, – сообщает он.

Остальные кивают и поворачиваются в мою сторону. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что я окружена. Нутром чую. Сердце уходит в пятки, но я дерзаю спросить:

– Что за второй этап?

Уголок губы мужчины-фейри приподнимается под кустистой бородой.

– Взять ее.

Глава VII

Я ничего не вижу, но до меня доносится шепот. Довольно быстро бросаю тщетные попытки выбраться из тесных узлов, которыми мне связали руки за спиной и примотали лодыжки к ножкам стула. Уверена я только в этом – меня привязали к стулу. Стараюсь податься вперед и верчу головой, желая разобрать хоть слово из разговоров, еле слышных из-за двери.

Еще сомнений не вызывает, что я в помещении. Вскоре после того как люди-волки меня окружили, мне завязали глаза, связали и кляпом заткнули рот. Куда меня потом несли, не знаю, но дорога была недолгой. Где бы я ни находилась, тащили меня сюда вроде бы на плече, и, невзирая на панические вопли, заглушаемые куском ткани, я уловила момент, когда обжигающий ветер перестал обдувать лицо, а хруст снега под ботинками сменился звуком топота по твердой поверхности, эхом отскакивавшим от стен.

Только ничего из перечисленного мне не поможет, ведь я еле могу выдавить хоть писк. Что они обсуждают? Как интереснее оторвать у меня конечности? Разум подкидывает зловещие картины, как фейри снова обращаются в волчью форму и раздирают меня на части, пока я изо всех сил кричу. Или насылают проклятие, отчего я пляшу, пока пальцы ног не стираются в кровь, как было в пугающих легендах, которые я по глупости считала выдумкой. Можно смело заявить, что я ошибалась во всех своих предположениях о фейри.

Ну зачем я сюда пошла? Зачем? На протяжении нескольких недель я боялась городских жителей, их сплетен, лжи, хотя на самом деле стоило остерегаться чудовищ, к которым предвзято относится любой здравомыслящий человек. Фейри, волков. Лесов.

До ушей доносится звук, похожий на скрип двери, за ним следует становящийся все громче стук каблуков. Внезапно в повязке появляются просветы, словно в месте моего заключения включили свет. Я ощущаю, как некто заносит руки мне за голову, и после этого повязка ослабевает. Сердце уходит в пятки, ужас сковывает каждую клеточку тела. Понятия не имею, что увижу, когда ткань спадет. Вдруг я в темнице, в пыточной или…

Несколько раз моргнув, привыкаю к мягкому искусственному свету, такому же, как у нас дома, и вдруг понимаю… что я в спальне. Меблированной очень просто и скромно. Складывается впечатление, что ее не посещали полвека, и это пугает только сильнее. Что ж, это и три фигуры, высящиеся надо мной.

По-прежнему находящийся в человеческом облике главарь, очевидно, еще недавно бывший невыносимым белым волком – альфа этой шайки, – стоит по центру с посохом под левой рукой, его золотисто-каштановые волосы рассыпались по плечам. Я медленно поднимаю голову и ловлю его взгляд, одновременно удивляясь тому, что он куда моложе, чем я сначала предположила. Пускай неопрятно одет, рукава покрытой пятнами льняной рубашки закатаны до локтя, а дикие пышные волосы и борода растрепаны, на лице ни морщинки, ни складочки, которые мое воображение добавило в лесу. Ему не больше двадцати пяти.

«Он фейри», – напоминаю себе. Они стареют не как люди. Он с тем же успехом может быть древним старцем. А даже если это не так, его возраст не имеет никакого отношения к нынешним обстоятельствам.

Я сверлю альфу сердитым взглядом, но подозреваю, что дрожащее тело сводит все мои старания на нет. Один из двух его помощников – мужчина-фейри с черными волосами и темной кустистой бородой – прыскает за его спиной, а затем идет на другую сторону комнаты и устраивается за пыльным письменным столом. Протирает поверхность рукой, после чего достает из выдвижного ящика несколько листов бумаги и перьевую ручку. Второй помощник, уже знакомая мне седовласая женщина-фейри, скрещивает руки на груди и недобро на меня смотрит. Как и фейри, которого мы с Имоджен мельком видели у отеля «Верити», нечеловеческую натуру этих созданий выдают лишь заостренные уши.

Альфа склоняется вперед, а я дергаюсь назад, но он всего-то тянется к клочку ткани, служащему мне кляпом. С гримасой оттягивает кляп вниз, спешно отстраняется и вытирает о рубаху руку, которой коснулся тряпки с моей слюной.

– Чего ты от меня хочешь? – стараюсь я задать вопрос пожестче, но голос звучит слабо и хрипло.

Альфа косится на волка-мужчину за столом. С конвертом, ручкой и бумагой в руках, он кивает. Переводя взгляд на меня, альфа задает свой вопрос:

– Ты замужем?

От лица отливает кровь. Что это за вопросы? Ох, да ради всего святого, во что я ввязалась?

Фейри раздраженно ворчит, и его голос становится резче:

– Отвечай на вопрос, человечишка.

Я еле глотаю слюну. Как бы сильно ни хотелось сопротивляться моим похитителям, полагаю, лучше все же сотрудничать. Пока что.

– Нет, – наконец отвечаю. – Не замужем.

– Тогда кому ты принадлежишь? – спрашивает он, взмахивая рукой. – Я в курсе, что ваш вид обожает держать свои семьи при себе, как собственность, я же прав?

Я ощетиниваюсь и желаю возразить, вот только, как бы гадко ни было признавать, он прав.

– Я живу с отцом, – цежу сквозь зубы.

Кажется, он воодушевлен моим ответом, и его глаза загораются.

– С отцом, ну конечно. Как его зовут?

Открываю рот, чтобы заговорить, но не получается выдавить ни звука. Пускай мы с отцом не ладим, мне противна мысль, что из-за моих слов он может пострадать.

– Зачем тебе? Во имя всего святого, что здесь вообще происходит?

Он наклоняется и рукой опирается о подлокотник моего стула, после чего смотрит мне прямо в глаза. Я отстраняюсь, насколько позволяет положение, и задерживаю дыхание.

– Это я здесь задаю вопросы, – сообщает он. – А теперь скажи его имя. И не смей лгать. Узнаем, что ты нам врала, откусим по пальцу за каждую сказанную тобой ложь.

– Ладно, – сдаюсь я, и голос звучит чуть выше, чем я рассчитывала. – Его… зовут Ричард Бельфлёр.

Похититель выпрямляется и щелкает пальцами, а затем указывает на фейри за столом. Следующие его слова звучат грозно и твердо:

– Ричард Бельфлёр.

Фейри прижимает ручку к бумаге и что-то на ней выводит, после чего поднимает взгляд на альфу. Альфа продолжает вещать тем же тоном:

– У меня ваша дочь… – Он снова поворачивается ко мне и понижает голос: – Имя, человечишка. Как тебя зовут?

Губы начинают шевелиться раньше, чем удается заговорить:

– Джемма Бельфлёр.

Он возвращается к прежнему тону, и описать я могу его только как «голос злодея». Практически идеальная имитация голоса, которым я награждала антагонистов в любимых романах.

– У меня ваша дочь, Джемма Бельфлёр. Она цела и невредима. Пока, – добавляет он зловеще и машет в воздухе рукой, будто пишет. – Выдели слово «пока», хорошо?

Фейри у стола кивает и продолжает выводить буквы.

– Если хотите ее вернуть, я приму… – Он останавливается, щурится и поджимает губы. Почесывает бороду и смотрит на меня с приподнятой бровью. – Каково состояние твоего отца?

– Состояние? – повторяю я.

Его лицо искажает гримаса раздражения, и он активно кивает:

– Ежегодное жалованье, человечишка.

Ежегодное жалованье. Я сужаю глаза, анализируя всю имеющуюся информацию, и прихожу к выводу:

– Вы… удерживаете меня ради выкупа?

– Так у вас это зовется? – выдает он, хмурясь.

– Выкупом, да, – подтверждает женщина-фейри, и я замечаю ее острые кривые зубы. – Кажется, у них такой термин.

Благодаря осознанию их цели я чувствую прилив спокойствия, и ужас перестает быть всепоглощающим. Разумеется, он не отступает полностью, но у меня появляется преимущество. С выкупом я могу справиться. Это область цифр и чисел, а с ними у меня проблем нет. Глубоко вздыхая, я пытаюсь натянуть маску невозмутимости. Из-за связанных за спиной рук это не так просто, ведь осанка играет не последнюю роль, когда хочется продемонстрировать уверенность, но ничто не мешает мне расслабить мышцы лица, выровнять дыхание и успокоить голос.

– Неприятно это говорить, но у нас нет денег, – заявляю я. – Мы бедные. И не потянем выкуп. Вам лучше меня отпустить.

Главарь жестко смеется:

– Это ложь. Достаточно взглянуть на твое уродливое платье.

Мои щеки вспыхивают, но я скрываю свое возмущение за стыдливостью.

– Лучшего у меня нет. Я… надела его, потому что шла на собеседование. На работу. Когда вы меня обнаружили, я как раз направлялась в тридцать третий дом на Уайтспрус… – Обрываюсь на полуслове и складываю два и два. Проклятье. На мгновение зажмуриваюсь. А открывая глаза, прожигаю альфу взглядом. – Позволь угадать. Это и есть тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн, так?

Крепкий фейри горделиво ухмыляется, но не отвечает.

– Вы заманили меня сюда обманом, да?

– Я бы сказал, привлекли.

От ярости закипает кровь и становится тяжело дышать, но я стараюсь не выдавать своего состояния.

– Я-то думала, фейри не лгут, – прощупываю я почву. Могут ли? Правда ли говорится в легендах?

– Я и не лгал.

Женщина-фейри кивает, словно подтверждая истинность его слов.

– Ты разместил объявление о поиске домоправителя. – Я выгибаю бровь.

– У меня и нет домоправителя, – пожимает он плечами, – так что, технически, он мне нужен. Возможно, фейри и не лгут, но мы отлично хитрим. Так, поболтали и хватит. Отвечай, каково состояние твоего отца.

Я стискиваю зубы и лихорадочно пытаюсь отыскать выход из ситуации, который подарит мне свободу, а отцу неприкосновенность. Не уверена, что он придет за мной, сколько бы ни запросили похитители. Да, он вернул свои богатства, но пожелает ли потратить их и вытащить меня из подобной передряги? Учитывая, что вляпалась я в нее, воспротивившись его правилам и воле? Не знаю, сколько прошло времени после того, как я вышла из дома, но Нина и Сьюзан уже могли рассказать отцу, где я и что задумала. Если так, наверняка он жутко гневается. И стоит ему выяснить, что я не только отправилась на собеседование, но еще и попалась на уловку и стала заложницей, за которую хотят требовать выкуп…

– Я солгала, – признаюсь я, задирая подбородок. – Я богата. Но не просите денег у моего отца, давайте заключим сделку. Если отпустите меня, я принесу вдвое больше, чем вы думали затребовать у отца.

– Не нужны мне деньги. – Главарь посмеивается.

– Тогда… – Мне остается только хлопать глазами от удивления. – Какого черта вы будете требовать за меня выкуп?

– Выкуп, глупая человечишка, лишь приманка. – У альфы напрягается челюсть. – Когда он придет совершить обмен, то обнаружит, что тебя окружают разбойники. – Помощники кивают в знак подтверждения. – Затем я, отважный герой, вступлюсь за тебя и вырву из лап негодяев, после чего передам твоему отцу невредимой.

Я недоуменно пялюсь на довольных собой фейри:

– Зачем?

– Чтобы он ощутил признательность. Я спасу и дочь, и деньги, и его переполнит чувство благодарности. Он тут же пожелает пожертвовать то, чем дорожит сильнее всего. По собственной воле, разумеется.

Так вот в чем суть. Мы возвращаемся к тому, о чем он говорил с самого начала. По какой-то необъяснимой причине ему нужен человек, который захочет принести добровольную жертву. Но больше всего меня в этом плане забавляет его уверенность в том, что мой отец… захочет…

Я закидываю голову и разражаюсь хохотом.

– Думаешь, мой отец будет тебе благодарен за то, что ты вернул невредимой меня? Меня!

Он насупливается и глядит на меня с прищуром.

– В этом весь смысл второго этапа, – заявляет он, но нахальства в его тоне убавляется. – Если первый проваливается, мы нацеливаемся на того, кто отчаянно любит нашу заключенную.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы перестать смеяться, и даже тогда еле удается говорить, не сбиваясь:

– Возможно, раньше у вас все получалось, но с моим отцом ничего не выйдет, можете мне поверить.

– Вообще, и раньше ничего не получалось, – шепчет фейри за столом и почесывает бороду.

Альфа пригвождает его взглядом.

– Это не значит, что не стоит пытаться. План надежный.

– Ты выбрал не ту девушку, человек-волк, – сообщаю я и качаю головой, не в силах прекратить посмеиваться. – Ради меня отец не принесет и самой незначительной жертвы.

Особенно если решит, что я втягиваю нас в очередной скандал. Но это я вслух, разумеется, не говорю.

Лицо главаря становится ярко-красным и искажается в жуткой гримасе.

– Тогда можешь гнить здесь вечно!

Он резко разворачивается и направляется к двери, опираясь на свой посох. Помощники, бросив на меня презрительный взгляд, следуют за ним, выключают свет и бросают в кромешной тьме.

Глава VIII

Вскоре адреналин сходит на нет, сковывавший прежде ужас притупляется, улетучивается веселость, вызванная нелепым планом волка-фейри, и остается лишь холод. Он пробирает до костей, лижет кожу там, где к ней прикасаются пропитавшиеся талым снегом платье и юбки – вот оно следствие попытки побега от волков. Пряди влажных темных волос выбились из прически и липнут к щекам. Я едва ощущаю окоченевшие ноги в сапогах, что, вероятно, к лучшему. Боюсь, когда к ним вернется чувствительность, мне грозит невероятная боль.

Глаза привыкают к темноте, и я начинаю вертеть головой, пытаясь изучить окружающую обстановку. В комнате два больших окна, занавешенные тяжелыми плотными шторами, сквозь них едва пробивается бледное свечение. Боковым зрением замечаю кровать, которая наверняка когда-то выглядела величественно, обрамленная четырьмя резными столбиками и накрытая парчовым одеялом. И, несмотря на слабое освещение, я вижу, насколько здесь пыльно.

Рассматриваю меблировку: письменный стол, камин, гардеробный шкаф, зона для водных процедур, уголок для отдыха – все это давно не использовалось и выглядит потерто. Закрадывается мысль, что волк-фейри просто вломился в чей-то заброшенный летний дом и поселился в нем, чтобы проворачивать свои преступные схемы. И все равно не понимаю, зачем преодолевать такие сложности, только чтобы получить добровольную жертву от человека. Ради забавы? Так фейри веселятся, когда им становится скучно? Или существует достойная причина?

Ух, и до чего же невыносимый и гадкий их альфа. Даже в помещении, погруженном во мрак, мне видится его глупая ухмылка и слышится хриплый голос, надиктовывающий зловещее письмо. Болваны. Все они болваны.

Ах! А я самая недалекая из них всех, раз умудрилась попасться.

Тут со скрипом приоткрывается дверь, отчего я дергаюсь, чувствуя, как подскакивает пульс, но через мгновение стараюсь взять себя в руки, готовясь к очередной стычке. Падающий из коридора свет очерчивает фигуру того, кто решил зайти. Я хмурюсь и подмечаю, что этот посетитель куда ниже уже знакомой мне троицы. Он поднимает руку, тянется к стене, и комнату заливает светом, который отбрасывают яркие шары, нависающие над несколькими бра, похожими на керосиновые лампы. Но я-то знаю, что здесь, как и в Верноне, источником электричества является не керосин, а силовые линии, что тянутся по земле. Волшебство фейри.

Новоприбывший закрывает дверь и прислоняется к ней, в его руках поднос, а в широко распахнутых глазах читается любопытство. Тогда я осознаю, что это мальчишка. Ему едва ли больше восьми. Одет он, как молодые люди Бреттона: слишком короткие брюки, поношенные ботинки и потертые подтяжки поверх желтоватой рубахи, которая наверняка прежде была белой. У него очень длинные волосы, а макушку венчает серая тряпичная кепка, открывающая заостренные уши.

Перевожу взгляд с него на поднос со стаканом воды и ломтем хлеба. Прошло недостаточно много времени, чтобы я начала ощущать отчаянный голод, однако при виде воды понимаю, как пересохло во рту. Растягиваю губы в, как мне представляется, приятной улыбке и спрашиваю:

– Это мне?

Его брови взмывают над темными глазами, и он направляется ко мне.

– Попытаешься бежать, и члены моей стаи поймают тебя быстрее, чем ты доберешься до двери. Попробуешь что-нибудь выкинуть, и я отгрызу тебе руку.

Улыбки как не бывало. Наверное, это один из тех волков поменьше, что я приметила во время сражения. И неважно, юный или нет, он опасен.

Мальчик ставит поднос в нескольких футах от меня и огибает стул, собираясь подойти со спины. Через пару мгновений чувствую, как ослабевают повязки на запястьях.

– Помни, я кусаюсь, – произносит он, чуть не рыча, но я улавливаю в его голосе дрожь. Словно… он меня боится.

Как только руки оказываются свободны, я приподнимаю их, но стараюсь не делать резких движений, после чего кладу их на колени. Ноющие мышцы так и просят о встряске или растяжке, но под настороженным взглядом мальчика приходится вести себя спокойно. Если он сказал, что кусается, не верить ему повода нет.

Обойдя меня по широкой дуге, он возвращается к подносу и протягивает тот мне. Как только я его забираю, мальчик отпрыгивает и скалится.

Несколько мгновений я сижу смирно, выдерживая его взгляд. Затем, когда мальчик чуть расслабляется, медленно поднимаю стакан с водой и жадно припадаю к нему губами, глотая жидкость большими глотками. В этот момент она кажется вкуснее любых изысканных вин. Выдохнув, ставлю стакан обратно на поднос и снова смотрю на мальчика. Однако все его внимание обращено уже не на меня, а на ломоть хлеба, и у уголка его рта виднеется чуть вытащенный язык. Выражение его лица смягчается, и от этого он кажется моложе, уязвимее.

Возможно, он вовсе и не опасен. Вероятно, он… голоден. Я стараюсь говорить ровно:

– Хочешь, поделюсь с тобой?

– Нет, – быстро отвечает он, и тоскливый взгляд сменяется оскалом. – Ненавижу человеческую еду. Она сухая и противная, а еще есть ее – позор для неблагих. – Невзирая на уверенный тон, сказанные слова звучат холодно и заученно.

Я приподнимаю ломоть и хмурюсь.

– Ты прав, хлеб и правда на вид сухой. К тому же вроде сыплется. А это… – Подношу хлеб к носу и принюхиваюсь. – Масло? Нет, это уж слишком. Я не смогу столько съесть. Лучше разорву на части и выброшу…

– Нет! – Мальчик с вытянутой рукой делает шаг вперед, но тут же возвращает самообладание. – Я… отнесу его обратно на кухню.

Подавив улыбку, я изображаю невинное недоумение.

– Почему бы тебе не съесть его за меня?

Он глядит на ломоть, и уголки его глаз опускаются.

– Не положено. Я должен проследить, чтобы ты поела, потом связать тебя и вернуть поднос на кухню. Вот и все.

– Хотя бы раздели его со мной. – Я ломаю кусок на части, чувствуя, что он еще теплый, и вдыхаю запах. – Ох, вкусно. Знаешь что? Я ошиблась. Он не сухой. Он сочный, масляный и именно такой, каким должен быть хлеб. Держи.

Мальчик таращится на мою вытянутую руку с куском хлеба всего секунду, а затем вырывает еду и вгрызается в нее зубами.

Я откусываю совсем немного и поражаюсь приятному вкусу. Возможно, какие-то мои молитвы все же были услышаны. Наблюдаю за тем, как мальчишка доедает свой кусок, и небрежно спрашиваю:

– Ну и как?

– Ничего, – ворчит он.

– Ты смел его очень быстро. Тебя хорошо кормят?

– Нормально я ем. – Он буравит меня взглядом. – Просто… мне нравится хлеб, вот и все.

– Я думала, человеческая еда противная.

– Она сухая и гадкая, – поспешно сообщает он. – Волкам положено есть свежее мясо свежей добычи.

– Вкуснятина.

– Ну да. – Выражение его лица меняется, и он отводит глаза. – Когда я в облике волка.

– В облике волка, – повторяю я и склоняю голову набок.

– В неблагой форме. А в благой форме… в общем, тогда мне нравится хлеб.

Неблагой. Благой. Я хватаюсь за эти слова и вспоминаю всё, что когда-либо слышала о фейри. Эти термины – предпочтительный вариант выражений «низший фейри» и «высший фейри», которые используют люди, и если я правильно понимаю, то его волчья форма, должно быть, «неблагая», а человеческая – «благая». До сих пор мне казалось, что фейри могут существовать только в одной форме и не могут ее менять по собственному желанию. И это уже выходит за рамки того, что мне известно об их чарах. Почему подобной информации не было в буклетах, выдававшихся нам во время получения гражданства в Фейривэе?

Я отпиваю немного воды, намереваясь расправляться со своим обедом как можно дольше. Наша беседа уже подарила пищу для размышлений, а значит, если выйдет разговорить мальчика, мне удастся выяснить что-нибудь еще.

– Как тебя зовут?

Он дерзко приподнимает подбородок.

– У нас нет имен.

– Почему это? – Я хмурюсь.

Его губа подрагивает, и он признается:

– Мы их не помним. Его Величество зовет меня Задира. – Последнее слово он бормочет так тихо, что я едва его улавливаю.

Однако внимание заостряю на «Его Величестве».

– И о какой королевской особе ты говоришь?

– О короле, – сообщает мальчик так, словно это очевидно.

– А кто такой… этот король?

Он широко распахивает глаза.

– Ты с ним уже говорила. Он неблагой король Зимнего королевства.

Я застываю с только что откушенным куском хлеба. Похоже, мальчик не шутит, но этого не может быть. Наверняка очередная уловка обманщиков-фейри в меняющейся личине.

– Дай угадаю. Белый волк с тремя лапами? Альфа, который заходил с помощниками?

Мальчик кивает.

– Он же на самом деле не король, да?

– Да нет, настоящий король. – Он скрещивает руки и выпячивает губу. – Я не могу врать, дамочка.

От лица отливает кровь. Я отвожу взгляд от подноса и демонстрирую живой интерес к следующему кусочку хлеба, пока пытаюсь разложить полученную информацию по полочкам. Допустим, фейри не способны лгать, но учитываются ли случаи, когда говорящий верит в свою ложь? А как иначе, ведь это лохматое создание не может быть королем. Моим новым королем. Я лихорадочно припоминаю все, что слышала о королевских особах Фейривэя, в частности – Зимнего королевства. У каждого королевства по два правителя, благие и неблагие король или королева и их подданные, люди или фейри, должны быть преданы им обоим. С прошением можно обращаться к любому из них, но, насколько понимаю, большинство людей предпочитают иметь дело с благим правителем или обращаться к человеку, назначенному представлять королевство. Только, пускай люди мало взаимодействуют с неблагим королем, разве граждане Вернона не знали бы, что он живет рядом? Что он волк? И выглядит, как безумный горец? А что насчет его имени? Уверена, он его упоминал…

Но в голове пусто.

Тут вспоминается вчерашний разговор с Имоджен. Она рассказывала, как мало известно о неблагом короле, а когда хотела что-то добавить, то внезапно застыла и словно на мгновение забылась. Тогда я не придала этому значения, но теперь… Да что, ради всего святого, здесь происходит?!

Я жую хлеб и запиваю его глотком воды.

– То есть, когда ты сказал, что вы не помните имен, ты в том числе подразумевал и имя короля?

Мальчик кивает.

– Тогда почему ты уверен, что он и правда король?

Мальчик беззаботно пожимает плечами.

– Мы просто знаем. Он всегда был королем. Возможно, даже дольше.

Я прищуриваюсь и пристально смотрю на него:

– Выходит, вы помните, что он король, но не помните его имени. Как так?

И снова мальчик пожимает плечами.

– Из-за проклятия. Проклятия глупые, и условия у них такие же.

Я резко дергаю головой.

– Стой, проклятие?

– Да. Ты собираешься доедать? – Он так и таращится на последний кусок хлеба.

Мне отчасти хочется продолжать есть, чтобы задержать его и продолжить разговор. Но для этой цели у меня достаточно воды.

– Забирай.

Он поднимает остатки хлеба и запихивает их в рот. Я наклоняюсь вперед.

– Итак, что насчет проклятия?

– Мне не положено обсуждать его с тобой, – сообщает он, пережевывая еду.

– Разумеется, оно сказывается и на тебе.

– Ага.

– А каким образом?

– Это так скучно и глупо, – ворчит он.

– И все же мне интересно послушать, – хлопаю я ресницами.

– Ладно. – Он усаживается, подгибая под себя ноги. Но только он открывает рот, раздается стук в дверь, отчего мальчик быстро вскакивает. Хватает поднос с моих коленей и в спешке чуть ли не бросает его на пол, а затем обходит стул и снова связывает мне руки за спиной. К счастью, хотя бы не затягивает узлы так сильно, как это сделал его предшественник. Закончив, забирает поднос и бросается к двери. – Мне пора, пока!

– Погоди!

Мальчик останавливается, уже готовый повернуть ручку, и глядит на меня с подозрением. Завладев его вниманием, я не знаю, что говорить. Понимаю лишь, что он может стать моим союзником. А мне пригодится любая поддержка, которой удастся заручиться. Я одариваю его теплой улыбкой.

– Может, в следующий раз принесешь ломоть хлеба побольше? Чтобы было чем поделиться.

Выражение его лица проясняется, и он кивает.

– О, и если тебе не нравится имя, которым тебя наградил король… Задира, да? – Он хмурится. – Ага, угадала. Можно звать тебя как-то иначе? Давай… Мика?

Всего на мгновение его губы растягиваются в широкой счастливой улыбке, но уже через секунду он возвращает маску безразличия.

– Вроде ничего такое имя. Для человека.

– Договорились. Значит, Мика. Меня зовут Джемма.

В дверь снова стучат, куда сильнее, и мальчик выбегает из комнаты. На этот раз меня заперли с включенным светом.

Оставшись наедине с собой, я думаю о нашем разговоре и пытаюсь вычленить самое важное. Мальчик – или Мика, как я его назвала, – дал мне много пищи для размышлений и добавил несколько вопросов. Не сомневаюсь, мы еще пообщаемся, и я выясню то, что поможет мне выбраться отсюда. Главное, узнать больше о предполагаемом проклятии и правда ли главарь этой стаи является королем. Обе задачи сопряжены с определенными трудностями, но, чтобы с ними справиться, нужно во всем разобраться. А я справлюсь. Если я способна спасти семью от нищеты, проведя простые расчеты и придерживаясь надежного плана, то способна сбежать… от того, во что бы ни вляпалась.

И для начала нужно освободиться от чертовых веревок.

Глава IX

Разговор с Микой пришелся кстати, потому что благодаря ему мне удалось упорядочить мысли. Чувство неопределенности никуда не делось, и страх по-прежнему впивается своими когтями в позвоночник, но, по крайней мере, мальчик показал, что с фейри можно договориться. Во всяком случае, с теми, которым нравится хлеб. А значит, можно надеяться, что я полажу и с другими, так?

Я с силой, подпитываемой решительностью, верчу запястьями в не туго затянутом узле, шевелю руками и плечами, пока не получается скинуть веревку. Встряхиваю запястьями, массажирую их и освобождаю лодыжки. Как только заканчиваю, я поднимаюсь на нетвердых ногах и чувствую, как мышцы протестующе ноют при каждом движении. Морщусь, когда при первом шаге начинает покалывать пальцы, и слышу, как в сапогах хлюпает вода.

С ворчанием усаживаюсь обратно и расшнуровываю обувь, после чего снимаю промокшие колготки. К коже тут же липнет влажное платье, и я вздрагиваю от холода. Озираюсь по сторонам, но не обнаруживаю своего пальто. И лишь тогда припоминаю, что сняла его еще в лесу, желая остановить кровотечение из несуществующей раны белого волка.

Ладно, если сумасшедший волк-фейри хочет меня убить, то он выбрал не самый гуманный способ. Без огня и сухой одежды я точно умру от переохлаждения. При этой мысли у меня повышается пульс.

Босиком пересекаю комнату, направляясь к гардеробному шкафу, и распахиваю его дверцы. Сомневаюсь, что найду там хоть что-нибудь полезное, но меня ждет приятный сюрприз – внутри находятся серый шерстяной плащ и три платья. От одежды пахнет затхлостью, но, изучив ее, понимаю, что она в неплохом состоянии. Плащ длинный и плотный, он практически умоляет меня надеть его. Потому быстро снимаю его с вешалки и обращаю внимание на платья. Сначала щупаю ткань одного и останавливаюсь, пораженная ее мягкостью. Возможно, я просто замерзла, и сейчас любой материал покажется мне роскошным, но деликатность изделия ошеломляет. Стиль платья тоже не вызывает никаких ассоциаций: у него длинная многослойная юбка и длинные рукава с расширяющимися манжетами. Лиф немного свободный с низким вырезом спереди и сзади, словно не подразумевающий ношение корсета. Несмотря на странный и элегантный крой, темно-зеленый цвет и отсутствие украшений, кружев и оборок, создается впечатление, будто оно не предназначено для ежедневной носки.

Быстро глянув на другие платья, прихожу к выводу, что они похожи на первое, разве что ткани другого оттенка зеленого. Не слишком долго размышляя, выбираю темное и как можно быстрее снимаю свой промокший корсет и влажное платье. Обнаженная кожа в холодном помещении тут же покрывается мурашками, но стоит натянуть новое платье, и я чувствую облегчение. К счастью, его можно надевать без помощников, чего не скажешь о моих привычных нарядах, потому я с легкостью затягиваю его на спине. Несмотря на свободный крой, оно мне слегка маловато, но меня это мало волнует. Ведь несколько слоев бархатистой как шелк ткани обволакивают меня подобно теплому одеялу. Затем я на плечи накидываю плащ и щелкаю золотой застежкой в виде листка.

Одевшись, закрываю глаза и вздыхаю. По крайней мере, можно не бояться переохлаждения. Уж не знаю, как волки отреагируют на то, что я рыскала здесь и по-свойски повела себя с гардеробом, но не это моя самая большая проблема, так? Сейчас мне необходимо проанализировать ситуацию и отыскать плюсы.

«У меня есть комната и сухая одежда, – думаю я, изучая комнату. – Мне приносят еду и воду. Я потихоньку превращаю Мику в союзника. А если меня кормят, значит, не намереваются убивать. Пока что».

Затем я направляюсь к письменному столу и роюсь в выдвижных ящиках в надежде найти оружие. Подойдет даже нож для писем, но мне не везет. Я обнаруживаю лишь бумагу. Они не оставили даже ручку.

Закончив со столом, перехожу к камину, и он оказывается пустым, абсолютно не подготовленным к розжигу огня. После этого добираюсь до постели, заглядываю под кровать, переворачиваю подушки. И не могу выбросить из головы сказки, в которых героиням удавалось сбежать от похитителей через окно, спустившись по туго связанным простыням. Учитывая длину и плотность двух простыней, парчового покрывала и шерстяного одеяла, мне остается надеяться на очень короткий спуск.

Эта мысль побуждает меня подойти к окнам. Я раздвигаю шторы на обоих и решаюсь посмотреть во второе. Всего одного взгляда через заиндевевшее окно хватает, чтобы отказаться от идеи о побеге и выбросить ее в мусорную корзину за несостоятельностью – расстояние до земли поистине пугающее. Я, должно быть, на третьем этаже. Не видно никаких выступов или деревьев, на которые можно перебраться, а внизу, пускай и усыпанная снегом, тянется каменная дорожка, примыкающая к садовым тропам.

Сердце уходит в пятки. Похоже, сказочного побега не случится.

Тогда я обращаю внимание на солнце и пытаюсь понять, который сейчас час. Из дома я вышла чуть позже девяти утра, и ясное, с редкими облаками, небо выглядит ничуть не изменившимся. Не обладая навыками навигации на природе, могу лишь догадываться, что сейчас позднее утро. Вероятно, полдень. Осознав это, чувствую облегчение. Прошло не так много времени, а значит, отец и Нина пока не вернулись домой. У меня есть возможность выбраться из этого места, прежде чем они обнаружат, что что-то не так. Прежде, чем отец прознает о моей ошибке и навсегда лишит меня содержания. Прежде, чем решит избавиться от меня, выдав замуж. Прежде, чем я лишусь надежды найти работу, обрести независимость и свободу. Прежде…

Тряхнув головой, я прогоняю тревоги. Будем решать проблемы по мере поступления.

Только я хочу отвернуться от окна, как мое внимание привлекает вид вдали. Под облачным небом раскинулись изумрудные горы, покрытые шапкой свежего белого снега. А перед ними замечаю верхушки высоких изумительных деревьев. Пока брела сюда, я не подозревала, как высоко меня завела дорога до Уайтспрус Лэйн. Само собой, я очутилась не на вершине горы, но явно забралась глубже и выше, чем полагала. И благодаря этому обнаружила поразительный вид на горы, которые до этого представлялись не более чем унылым фоном города Вернон.

Здесь же горы не просто фон. Они – захватывающий центральный элемент пейзажа.

У меня появляется ощущение покоя, как и утром, когда я только вошла в лес. За последнее время я уже привыкла смотреть в окно и чувствовать скованность, ускоренное сердцебиение и тошноту при мысли о разговорах, что вечно ведутся на улицах Вернона. Но тут… ничего подобного. Никаких сплетен. Ни повозок, ни автомобилей. Лишь оглушительная тишина. Умиротворение и дремучий лес.

«Опасный лес», – напоминаю себе, прогоняя возникшие мечтательные настроения.

Я перевожу взгляд на сад и, заметив признаки движения, пугаюсь. Однако прижимаюсь к окну и щурюсь, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь ледяную корку, после чего решаю переместиться к другому окну. Через него происходящее видно лучше, и вдали, где заросли ежевики обрамляют небольшой дворик, замечаю фигуру. А еще красное пятнышко, похожее на розу, спрятанную под снегом. Фигура устраивается на каменной скамейке рядом с красным пятном. Не скажу с уверенностью, но, судя по широким плечам и темной золотисто-каштановой макушке, вероятно, это альфа – предполагаемый король. Кто бы там ни сидел, он опускает голову и локтями упирается в бедра. Возможно ли… что это поза отчаяния?

Сужаю глаза и щурюсь.

Вдруг он поворачивает голову и пялится прямо на меня. Я быстро отскакиваю от окна и прячусь за стену. Дыхание сбивается, сердце колотится как бешеное. Но не мог же он и правда смотреть на меня, так? Следующие несколько мгновений у меня есть силы только на то, чтобы стоять с закрытыми глазами и пытаться успокоить дыхание. Когда беру себя в руки, то медленно подкрадываюсь к окну и осторожно выглядываю, стараясь не высовываться. Обращаю внимание на дворик и понимаю, что там никого. Вздыхаю с облегчением, но длится мое спокойствие недолго. Отсутствие фигуры тревожит сильнее, чем если бы он оставался на месте, ведь если он на самом деле меня заметил, то направляется сюда с единственной целью – привязать к стулу. Или сделать что похуже.

Прикусывая губу, изучаю комнату. Ни выхода. Ни оружия. На секунду возникает мысль усесться на стул и притвориться, будто я и не освобождалась, вот только новая одежда выдаст меня с головой. А натягивать на себя мокрую я не собираюсь.

За дверью предсказуемо раздается звук шагов.

Биение сердца отдает в ушах.

У меня остался лишь один способ защититься, и я разрешаю себе бояться до тех пор, пока не досчитаю до пяти.

Один.

Глубоко вздыхаю и расправляю плечи.

Два.

Иду на середину комнаты и скрещиваю руки на груди.

Три.

Задираю подбородок и растягиваю губы в надменной ухмылке.

Четыре.

Поворачивается дверная ручка. Я сужаю глаза и прячусь за своей маской.

Пять.

В комнату вламывается альфа, опираясь на посох, и скалится. За ним следуют те же два фейри – темноволосый мужчина и пожилая женщина.

Я устремляюсь вперед, преодолевая часть расстояния между нами.

– У тебя хватило наглости запереть меня здесь без огня. Я требую, чтобы вы разожгли камин.

Оглядев меня с ног до головы, он резко останавливается и делает шаг назад, едва не спотыкаясь.

– Ты смеешь что-то требовать?

– Если собираешься просить за меня выкуп, тебе, наверное, стоит держать свое слово.

Он ошеломленно хлопает глазами, будто у меня выросла вторая голова.

– Прошу прощения?

– В письме моему отцу ты заявил, что я невредима. Но ты солгал. Меня в промокшей одежде бросили в холодной комнате без обогрева. Если фейри не могут лгать, как ты объяснишь это?

Он поднимает руку к груди, а его лицо искажает жуткая гримаса.

– Ты в порядке, – цедит он сквозь зубы. – Даже нашла сухую одежду.

– Уж точно не благодаря тебе. – Я отставляю бедро. – Пришлось освободиться и отыскать ее.

Он закрывает глаза, как будто испытывает чудовищную боль. И пока я наблюдаю за тем, как он хватается за грудь и корчится, моя уверенность улетучивается. Вот что бывает, когда фейри врут? Их наказывают физической болью? Но кто наказывает? Некая мистическая сила… или они сами?

– Я не отправил письмо, – выпаливает он. – Я никому не врал. Никому! – После этих слов его лицо расслабляется, а сбивчивое дыхание выравнивается. Открыв глаза, он прожигает меня взглядом. И хрипло подтверждает: – Ты невредима.

– Пока здесь не разожгут камин, спешу не согласиться. Мне грозит переохлаждение.

– Чернобородый, – выдавливает он, и мужчина-фейри выходит вперед. Не разрывая со мной зрительного контакта, альфа обращается к помощнику: – Незаконченное письмо у тебя с собой?

Чернобородый – если спросите, самое неоригинальное имя – вытаскивает листок из кармана брюк.

– Разорви.

Чернобородый повинуется и разрывает бумажку пополам. Затем еще раз. И еще.

С каждым рывком альфа расслабляется все сильнее и сильнее, а я теряю самообладание. Маска уверенности сползает с моего лица, грозя явить им перепуганную девчонку. Как только письмо превращается в кучу ошметков на полу, губы альфы растягиваются в ухмылке.

Он медленно сокращает расстояние между нами, а я стараюсь подавить страх и не опустить голову. Более того, мне приходится ее задирать, чтобы смотреть ему в глаза, и это ошеломляет. Обычно я одного роста с мужчинами, если не выше их. Ситуация по меньшей мере приводит меня в замешательство.

– Ты серьезно говорила о своем отце? Что он не попадется на мою уловку?

– Если ты хочешь вынудить его принести жертву из чувства благодарности, он ни за что на свете не принесет ее ради меня. Скажу даже, что в мире нет ничего, ради чего он готов пойти даже на незначительные жертвы. – Не знаю, сколько правды в моих словах, но говорю я их невозмутимо и уверенно.

– Какая жалость, – вздыхает он. – По всей видимости, от тебя немного толку. На самом деле, ты непригодна.

– Нет, я… – В лице не остается ни кровинки.

Он вперивается в меня взглядом, в котором читается опасность.

– Убейте ее.

Глава X

Двое фейри бросаются вперед и, прежде чем я успеваю среагировать, хватают меня за руки и заводят их мне за спину. Подавляя желание завизжать, я пытаюсь вырваться, но помощники альфы слишком сильные, даже пожилая женщина. Вся моя напускная уверенность улетучивается, и я больше не маскирую страх.

– Отпустите!

Альфа стоит в стороне и ничего не делает, лишь нахально улыбается, словно происходящее его забавляет. В коридоре позади него появляются тени, и в дверной проем с любопытством заглядывают зеваки. Среди них замечаю Мику, который с широко распахнутыми глазами вцепляется в дверную раму.

– И что нам с ней делать? – спрашивает пожилая женщина.

Альфа переводит взгляд с меня на толпу, собравшуюся за пределами комнаты.

– Дайте-ка подумать. Вы голодны?

– Я бы поел, – признается Чернобородый, и остальные фейри поддерживают его радостными возгласами.

– Нет! – кричу я. – Вам это не нужно! Пожалуйста, не надо!

Игнорируя мои крики, два моих тюремщика толкают меня навстречу толпе, ломящейся в комнату. Лишь побледневший Мика держится позади и не отпускает раму. Голодные фейри надвигаются на меня и обмениваются мыслями насчет того, как будут хрустеть мои кости, каким теплым будет мое мясо.

Голова кружится, а конечности немеют. Веселый шепот и шутки звучат громче, оглушают меня и напоминают о другом случае, произошедшем не так давно. Меня окружали не дикие, жестокие фейри, а друзья. Друзья, чьи языки стали злыми, сочащимися ядом, пока прежде близкие люди скалились и ранили оскорблениями, как клинками.

Мысленно я не здесь и не там, перед глазами темнеет, а на лбу выступает испарина. Фейри кучкуются все плотнее, каждую мою мышцу сводит судорогой, и стою я на ногах только благодаря тюремщикам, не выпускающим меня из своей хватки.

– Давайте не будем ее есть! – раздается тихий дрожащий голос. Я хватаюсь за него, как за якорь, вытягивающий меня в настоящее, и ищу источник. Мика. – Нам это не нужно. В хранилище полно еды. Мы же вчера охотились!

Альфа не обращает на него внимания и мягко отталкивает, отчего юный фейри теряется за стеной крупных тел.

Однако смелость Мики выводит меня из ступора, и я обретаю свой голос, возвращая силу:

– Прошу, не делайте этого. Я не непригодна! Мы можем заключить сделку.

Толпа продолжает посмеиваться и шутить, жадно облизывая губы, однако выражение лица альфы становится жестче, и он поднимает руку. Комната погружается в тишину.

– Я могу тебя пощадить, – говорит он.

Я пытаюсь встать ровно, но из-за того, под каким углом заломлены руки, это почти невозможно.

– Фейри по закону не имеют права нападать на людей.

Он смотрит на меня свысока.

– Я неблагой король Зимнего королевства. Я создаю законы. И мне все видится так – ты вторглась на частную территорию королевской семьи. Кто знает, может, ты намеревалась проникнуть в мой дом и навредить мне.

Услышав, как он подтверждает собственный титул, я от ужаса покрываюсь мурашками. Если фейри не могут лгать, то либо он действительно король, либо эта шайка диких созданий слетела с катушек. Но это не имеет особого значения, ведь этот король верит, что имеет право делать со мной все, что ему заблагорассудится. То есть страх перед законом ему неведом. Однако я отыскала одно его слабое место.

– Это ложь! Ложь, и ты сам это понимаешь!

Я жду, когда его лицо исказит гримаса, и он после моего обвинения скорчится от боли. Только этого не происходит.

– Не ложь, – протягивает он хриплым голосом. Фейри вокруг хихикают. – Лишь точка зрения. Так что не смей думать, что я обязан тебя пощадить. Это будет жестом доброй воли, поняла?

Стиснув зубы, я заставляю себя кивнуть.

– Хорошо. Тогда ты должна понимать, что, если я обещаю тебе свободу и отпущу тебя в город невредимой, ты останешься у меня в долгу.

Я с силой глотаю слюну, и становится тяжело дышать.

– Пожалуйста, отпусти меня. Я никому не расскажу о том, что случилось.

– О да, ты хочешь получить свободу, так? Скажи, насколько сильно ты этого хочешь?

– Очень сильно, – выдавливаю я сухо и резко.

– И как сильно ты будешь благодарна, если я велю стае отпустить тебя, чтобы ты добралась домой?

– Очень благодарна.

На его лице появляется наглая полуулыбка, и он делает шаг вперед.

– Настолько благодарна, что решишь, будто обязана мне жизнью?

Ярость и ужас внезапно отодвигаются на задний план, и вместо них в голову закрадываются подозрения.

Король смотрит на меня самодовольно.

– Более того, ты внезапно хочешь что-то отдать, чтобы продемонстрировать свою благодарность. Возможно… то, чем дорожишь сильнее всего? Разумеется, по собственной доброй воле.

Я распахиваю глаза шире и замечаю, как некоторые фейри пытаются подавить смех, а другие безмолвно наблюдают с нетерпением. Даже надеждой. Вновь обращая взгляд на короля, я чувствую, как гнев охватывает все мое тело и кипятит кровь. Задействовав всю оставшуюся силу, я рвусь вперед, заставая тюремщиков врасплох. Заслушавшись речью их короля, они ослабили хватку, из-за чего сейчас отшатнулись, подарив мне возможность освободиться. Воспользовавшись моментом, я заношу руки и колочу короля по груди.

– Ах ты чертов… ты обманул меня! Снова!

Мое нападение не производит на короля никакого впечатления, как будто он не чувствует моих ударов. Все так же твердо стоит на одной ноге, опираясь на посох. А вот выражение его лица мрачнеет, и в глазах не видно ни капли веселья.

Тюремщики вновь заламывают мне руки.

– Свяжите ее и бросьте в темноте, – рычит он. – Напишем новую записку с требованием выкупа. В которой не будет говориться, что она невредима. И если ее отец не выполнит требования, найдем другой выход. Возможно, выберем другого члена семьи. – Он глядит на меня с триумфом.

Другого члена семьи. Я тут же думаю о Нине.

– Не трогай мою семью!

Толпа фейри начинает расходиться, а Чернобородый и старуха тащат меня к стулу. Развернувшись, король хромой походкой устремляется к двери.

– Стой! – кричу я вслед, когда он успевает переступить порог. – Мы можем все обсудить.

Он игнорирует меня и исчезает в коридоре.

Тюремщики толкают меня к стулу, заставляют на него сесть и поднимают веревки.

Я глубоко вдыхаю, набираясь смелости, и кричу:

– Расскажи о проклятии!

Чернобородый и старушка цепенеют, внезапно затихает звук шагов. Пока король не возвращается в комнату, стуча посохом по полу, складывается впечатление, будто время на мгновение застывает. Он скалится, не скрывая раздражения, и спрашивает:

– Кто тебе рассказал о проклятии?

Слышу тихий резкий вдох, и вдруг Мика выглядывает из-за двери и яростно мотает головой. Я поднимаю глаза на короля.

– Довольно очевидно, что здесь замешано проклятие. С какой еще стати тебе так надо мной издеваться? Пытаться раз за разом обмануть, чтобы я принесла ради тебя глупую жертву.

Его грудь вздымается.

– Глупую жертву?! – шипит он, и от его низкого голоса меня потряхивает. – Эта глупая жертва может стоить мне жизни!

– В таком случае, ты все делаешь неправильно. Требование выкупа, запланированные нападения, уловки. Это никогда не сработает.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– А ты расскажи. Вместо того чтобы использовать меня как приманку, сделай меня союзницей. – Я стараюсь держать лицо, чтобы не выдать правды. Что у меня нет намерений заключать союз с этим фейри. Мне просто нужно больше фактов. Больше переменных. Тогда я смогу приплюсовать необходимое, вычесть лишнее и вычислить его слабые места.

Мы несколько мгновений безмолвно сверлим друг друга взглядами, и король сощуривает свои глаза цвета граната. Возможно, они не обладают богатым рубиновым оттенком, какой был у него в волчьей форме, но в них точно есть что-то хищное.

Наконец он нарушает тишину.

– Вон, – произносит он сначала тихо, а потом ревет: – Все пошли вон!

– Даже мы… – начинает Чернобородый.

– Вон! – кричит король.

Чернобородый и пожилая женщина освобождают меня и торопятся выйти за дверь.

Замечаю таращащегося на меня Мику, но уже через секунду Чернобородый закрывает за собой дверь, и я, дрожащая как листок на ветру, остаюсь наедине с королем.

Глава XI

Из-за оглушительной тишины мое сердце учащенно бьется. Это не тишина умиротворенных гор или спокойного леса. Подобное безмолвие – предвестник бури.

Не сводя с меня глаз, король делает шаг навстречу, затем еще один.

Я поднимаюсь со стула и расправляю плечи. Все мое существо молит бежать, съежиться, но я отказываюсь повиноваться. Досчитывая до пяти, выравниваю дыхание и сжимаю руки в кулаки, чтобы прекратить дрожь. Затем настолько твердо и решительно, насколько могу, нарушаю тишину:

– Ты на самом деле неблагой король Зимнего королевства?

Он игнорирует мой вопрос и скалится, но в лице его читается сомнение. Он разрывает наш зрительный контакт и расслабляет плечи, медленно сокращая расстояние между нами. Я не двигаюсь с места, мой пульс повышается, но, приблизившись ко мне, фейри машет рукой:

– Отойди.

Я отступаю в сторону, и он занимает мое место у стула, после чего опускается на него. Опирается о подлокотник и подпирает голову кулаком. В другой руке он держит посох.

– Значит, – произносит он холодно и отстраненно, – ты хочешь стать моей союзницей.

«Нет, – думаю я. – Я хочу воспользоваться твоими слабостями. Ударить в больное место». Но вслух говорю:

– Мне кажется, мы можем сработаться.

– Ладно. – Он небрежно взмахивает рукой. – Убеди меня в том, что мне нужен этот союз.

Неторопливо, немного неуверенно, я отхожу на несколько шагов и поворачиваюсь к нему лицом.

– У меня есть несколько вопросов. Для начала скажи, правда ли это. Ты король?

– Да, – раздраженно отвечает он.

Так, он подтвердил это уже дважды. Можно ли ему верить? Или он сумасшедший фейри, который верит в свое королевское происхождение?

– Если ты король, то где твои богатства? Вся роскошь?

Он приподнимает бровь, словно не понимает моего недоумения.

– Я богат.

– Тогда почему не одеваешься, как король? Где твоя корона?

– Зачем все это? – фыркает он. – Даже есть человеческое выражение… Как оно звучит? Свинья в золотом ошейнике – все равно свинья, или как?

Я слегка озадачена, но решаю продолжать.

– А это… – я жестом обвожу комнату, – твой дворец?

– Это место, где я живу, – лишь отвечает он.

Мысленно завожу бухгалтерскую книгу и в воображаемую колонку вношу имущество. Он предположительно богат. У него есть захудалое поместье. А материальная ответственность? Какие слабые стороны? Он не может лгать, только вряд ли мне от этого будет польза. Значит, необходимо добыть больше информации. Продолжать хитрость с союзом.

Я задаю следующий вопрос, делая вид, будто мне просто любопытно:

– Я не слышала твоего имени. Ни здесь, ни в Верноне. Это правда, что ты его не знаешь?

– Мое имя забыто, и не только мной, но и любым, кто дерзнет обо мне подумать. Это часть проклятия, медленно стирающего мои воспоминания и воспоминания фейри, живущих под моей крышей. Наши имена канули в Лету первыми.

Наконец мы подбираемся к чему-то интересному.

– Почему тебя прокляли?

Он на мгновение встречается со мной глазами, и в них виднеется злость.

– Я убил человека. – Он содрогается и, словно под грузом, склоняется вперед. – Несколько человек.

От его признания пересыхает в горле.

– За что?

– Они… – Король мрачнеет. – Они выследили и убили моего собрата-фейри, так что я отомстил и убил всех, кто принимал участие в охоте. Я… не знал, что волка убили на землях, где разрешалось охотиться, потому моя месть была противозаконной, более того, не согласованной с Верховным советом.

Я киваю, хотя почти ничего не понимаю. Насколько знаю, Верховный совет – высший государственный орган Фейривэя, в него входят правящие короли и королевы всех королевств, и он сотрудничает с представителями человеческих дворов. А вот о разделении земель на те, на которых можно и нельзя охотиться, не подозревала. Полагаю, это логично: чтобы какие-то зоны были безопасными для фейри, а какие-то оставались открытыми для людей, желающих охотиться ради забавы, выживания или торговли.

– Тебе не сообщили, где убили волка?

– Я знаю, где его убили, просто… не понимал, что это была за земля.

– Это произошло не на твоей территории?

– На моей.

– Ты не знаешь собственные земли? – Я выгибаю бровь.

Он злобно на меня смотрит:

– Когда-то я знал их, как подушечки моих лап. Я правил Зимним королевством, всем им, сотни лет. Но когда королевство переместилось…

– В смысле переместилось?

– Ты не знаешь историю Фейривэя? – снисходительно спрашивает он. – Признаю, ты едва ли старше щенка, но должна была слышать о войне.

– Я слышала об обеих войнах, и последняя кончилась двадцать лет назад. Просто… я здесь недавно. Переехала несколько недель назад. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки в надежде, что не пожалею о своем признании. Хотя пользы в сокрытии информации не вижу.

Выражение его лица смягчается, и он начинает говорить почти доверительно:

– Тогда ты наверняка слышала, что в прошлом Фейривэй звался Фейр Айлом и был поделен пополам. Северная его часть называлась так, как называется весь наш остров – Фейривэй. А южная часть звалась Исли и находилась под контролем Бреттона. Когда Бреттон предал людей и развязал войну на острове, всех спасли именно фейри. Мы сражались с армиями людей, победили их и возвели по периметру каменную стену, зачарованную магией. Полагаю, когда ты переезжала, тебя сопровождали во время прохода меж камней.

– Да, – сообщаю я.

На самом деле, когда наш корабль причалил в порту, в доках прибытия ждал целый взвод стражников-фейри. Меня, отца, сестру и еще нескольких человек, которым обещали гражданство, сопровождали по два вооруженных стража, и они вели нас меж двух гигантских каменных стен, выстроив в один стройный ряд. Невидимое волшебное поле не горело огнем и не переливалось мерцающими огоньками, но во время пересечения волоски на затылке вставали дыбом. Я содрогаюсь при воспоминании об этом ощущении.

– На мгновение, – продолжает король, – представь, каким остров стал после войны. Южная часть, прежде принадлежавшая людям, теперь оказалась под контролем фейри. Верховному совету потребовалось несколько лет, чтобы перераспределить поделенные территории, провести новые границы. Многим из нас пришлось перемещать дворцы, дома, народы. После этого земле нужно было адаптироваться к магии и климату каждого королевства. Я оказался среди тех, кому не повезло. Королем, вынужденным покинуть привычный трон и перебраться на юг, на земли, все еще смердящие железом. Я отказался отстраивать свой дворец заново и предпочел разместиться в горных пещерах. Меня не волновали люди и решения, которые Верховный совет принимал касательно моих владений, потому что мне все равно не давали высказаться.

Я хмурюсь.

– Разве ты как король не входишь в Верховный совет?

Он горько смеется.

– Мои предложения слишком часто отклоняли. Скажем так, в совете находилось – да и осталось – немного моих поклонников. Уверен, чувства были бы взаимны… если бы я помнил этих глупцов, – бормочет он последние слова себе под нос.

– Значит, ты просто не уделял должного внимания разделу территорий?

Он беспокойно ерзает на стуле, не желая встречаться со мной глазами.

– Именно.

Я поджимаю губы и не могу его пожалеть, учитывая, что он оказался в нынешнем положении из-за собственной безалаберности.

– Так, выходит, ты отомстил группе людей, пойдя против закона, и за это получил проклятие. Это… нормальное наказание для фейри?

Он пожимает плечами.

– Фейри специализируются на сделках и проклятиях, а когда дело касается наказаний, Верховный совет проявляет чудеса изобретательности.

– И давно ты проклят?

Король закрывает глаза и потирает лоб большим и указательным пальцами.

– Пошел пятый год. И если проклятие не снять, оно определит мою жизнь. – Его голос звучит одновременно раздраженно и вымученно.

– Как это? Оно может отнять не только воспоминания?

Он открывает глаза и смотрит на меня сквозь упавшие пряди спутанных волос, так непохожих на белоснежную шерсть его волчьей формы. Издав лающий смех, он качает головой.

– Воспоминания, – вторит он. – Вот бы оно отнимало только воспоминания. Пускай проклятие их забирает, мне плевать.

– А что еще оно отнимает?

Король поднимается на ноги, опираясь на посох, и хромой походкой ковыляет к окну. Я остаюсь на месте и наблюдаю за тем, как он глядит в то же окно, через которое я не так давно следила за ним.

– Почти пять лет назад, – начинает он, – меня приговорили к году наказания за каждую отнятую жизнь, всего их было пять. И в конце приговора проклятие обрушится на меня с полной силой, меня навеки лишат четырех вещей: воспоминаний, магии, бессмертия и неблагой формы. По сути, я стану смертным человеком, не имеющим понятия, кто я. Но ничто из этого не будет иметь значения, потому что, став смертным, учитывая, сколько мне лет, я проживу несколько секунд. Я уже видел, как протекали похожие проклятия. Не самое гуманное наказание.

Перед мысленным взором предстает ужасная картина: как мужчина стремительно старится на моих глазах, а его кожа покрывается морщинами и следом слезает с костей. Я тяжело сглатываю.

– А сейчас? Проклятие уже как-то на тебе отражается?

– Да, – кивает он. – В течение пятилетнего срока я вкушаю горький вкус набирающего силу проклятия. Сначала я лишился магии и возможности принимать неблагую форму в любой момент, кроме полнолуния. Тогда я могу использовать магию, чтобы обратиться в волка. В остальное время я заперт в человеческом теле. Без связи с магией.

Я хмурюсь и вспоминаю жуткие романы об оборотнях, которые меняли облик, когда на них падал лунный свет. То есть в этих страшных сказках есть крупица правды?

– Но ты был волком утром, – недоумеваю я. – Луна тогда не взошла.

– День или ночь, значения не имеет, – говорит он так тихо, что его едва слышно. – Пока луна полная, я могу перевоплощаться, но всего раз. Если я не приму благой облик по собственной воле, то, когда луна начнет убывать, меня вынудят стать человеком силой.

Изучаю его пару мгновений, и мое внимание привлекает деревянный посох.

– Ты лишился ноги из-за проклятия?

Король качает головой и задумчиво глядит в окно.

– Я потерял ее на войне. На второй. В общем, когда у меня отобрали магию и неблагую форму, я начал стариться, как человек. Страдать от боли. Потом стали стираться воспоминания. Первым я забыл свое имя. Потом пошли другие мелочи. Прочие имена. Лица. Порой я не могу припомнить ощущение морозного воздуха, ерошащего мою шерсть. – Он хватается за раму окна, и костяшки его пальцев белеют.

Не нарушая тишину, я размышляю обо всем, что он мне рассказал. Пока ничего такого, что могло бы помочь выбраться отсюда. Должно же быть хоть что-то. Что-то, чего он еще не поведал.

– Ты сказал, проклятие обрушится в полную силу в этом году. Ты знаешь когда?

Король кивает:

– Розы подсказывают, что скоро.

– Розы?

Он прислоняется головой к стеклу и раздраженно вздыхает.

– Так как у меня нет дворца, мне выделили это поместье, брошенное однажды жившими здесь людьми. Оно исполняет роль позолоченной клетки, удерживающей меня и мою стаю в границах проклятия. Мы неспособны отходить от дома слишком далеко, а любой фейри, который случайно забредет в радиус действия проклятия, заразится им, тут же приняв благую форму. Однако посетители попадают под проклятие временно, и они могут покидать территорию имения. Для меня же и тех, кто был на моей стороне, когда проклятие вступило в силу, оно постоянное.

Понятия не имею, как это связано с розами, но решаю не издавать и звука. Чем больше он рассказывает, тем больше у меня возникает вопросов. Зачем кто-то из его подданных решил остаться с ним в момент наложения проклятия? Почему все не сбежали?

– Вместе с поместьем, – продолжает он, – мне вручили двадцать роз, и у каждой почти по сто лепестков – у каких-то больше, у каких-то меньше. И с момента вступления проклятия в силу каждый день падает по одному лепестку, сначала с одной розы, потом со следующей. А место опавшего цветка занимает куст ежевики, уничтожающий жизнь, что прежде цвела. Сегодня я наблюдал за тем, как упал последний лепесток с предпоследней розы. В саду остался лишь один бутон. Вероятно, с сотней лепестков. После которых проклятие свершится.

Я обдумываю сказанное. Примерно три месяца. Если он собирается удерживать меня, пока я не поступлю, как ему хочется, придется терпеть именно столько. Затем, если он говорит правду, он умрет, и я буду свободна.

– И не надейся. – Он пристально смотрит на меня. – Я сниму проклятие.

Задрав подбородок, отодвигаю расчеты на задний план.

– И как ты намереваешься это сделать?

Он отходит от окна и делает несколько шагов ко мне.

– Мне дали два способа снять проклятие. Первый: у меня отняли четыре вещи, и, если я пожертвую той, которой дорожу больше всего, мне оставят те, что для меня менее ценны.

Я от удивления распахиваю глаза и стою, разинув рот.

– Стой, то есть ты говоришь, что можешь снять проклятие сам? Но вместо этого похищаешь людей и требуешь за них выкуп?

– Ты меня не слушала, что ли? Чтобы его снять, я должен пожертвовать тем, чем дорожу больше всего, и останется то, что для меня не так ценно. Кроме того, это лишь частичное снятие проклятия, а не истинное.

Я прожигаю его взглядом.

– И чем же ты так дорожишь, что не готов самостоятельно избавиться от проклятия?

Он обводит себя жестом.

– Разве не очевидно? Моей неблагой формой. Чтобы самому снять проклятие, мне необходимо пожертвовать волчьим обликом и до конца жизни находиться в человеческом, оставив только бессмертие, магию и память.

– И разве это плохо?

– Жизнь не имеет смысла, если придется ее провести – особенно вечную – в уродливом человеческом теле, – возмущается он, сморщив нос. – Даже магия не будет меня радовать, если я не смогу обращаться в волка.

Уродливое человеческое тело. Неужели он на самом деле так тщеславен? Я оцениваю короля, его растрепанные волосы, непослушную бороду и пытаюсь отыскать спрятанного под ними молодого человека. Пускай он утверждает, что с начала действия проклятия начал стареть, возраста ему добавляет лишь неопрятность и отсутствие ухода за собой. Не сказала бы, что он привлекательный, но уродливым его тоже не назвать. По крайней мере, внешне. Чего не скажешь о его характере.

– Ты мог бы… ну знаешь, выглядеть пристойно. Кто знает, вдруг ты даже понравился бы себе в этом облике.

Он склоняет голову набок, будто я горожу какую-то несусветицу.

– Невозможно. Ты меня видишь? Я… омерзительный. Отталкивающий. – Его лицо морщится от отвращения. – Человек.

– Стой… так ты считаешь себя уродливым из-за того, что выглядишь… как человек?

– Ну конечно.

Меня едва не разбирает смех. То, что я посчитала тщеславием, на поверку оказывается предубеждением.

– Так ты всех людей считаешь уродливыми, раз говоришь так о себе? Если так, то, наверное, и меня считаешь страшной.

Он осматривает меня с ног до головы.

– А не должен?

Мои щеки покрываются румянцем.

– Я практически готова обидеться.

– Не стоит испытывать ко мне чувств, человечишка. Я к тебе что-либо чувствовать не намерен.

Я поджимаю губы и вынуждаю себя сохранять спокойствие. С какой это стати меня волнует его мнение? Прежде мужчины, находившие меня привлекательной, счастья не приносили.

– Ну хорошо. А какой второй способ снять проклятие? Наверное, он как-то связан с добровольной жертвой человека?

– Второй способ снять проклятие, причем полностью, – это найти человека, который будет ценить меня настолько, что захочет ради меня пожертвовать тем, что для него важнее всего.

Размышляя над услышанным, я разбираю каждое слово, как под увеличительным стеклом. На этот раз сдержать хохот у меня не получается.

– И ты думал, что своими уловками вынудишь меня сделать то, что тебе нужно? – Я откидываю голову, и из уголков моих глаз катятся слезы. – Нельзя заставить кого-то ценить тебя, как и нельзя ждать, что спланированное спасение после театрального нападения вызовет благодарность такой силы, что человек захочет пожертвовать самым ценным.

Король насупливается, напрягает плечи, а лицо его становится красным, как вино.

– О, и как бы на моем месте поступила ты?

– Ты не думал хотя бы попытаться подружиться с человеком, чтобы заполучить его расположение?

– А это помогло бы? – язвительно спрашивает он, но как будто с надеждой. – Даже подружись я с человеком, как ты предлагаешь, захотел бы друг принести ради меня такую жертву? Ты бы сама принесла такую жертву ради самого дорогого друга?

Его вопрос отрезвляет. Сейчас мне некого звать близким другом, но подобный выбор представить могу. Согласилась бы я ради любимого человека пожертвовать тем, что ценю больше всего? Я пытаюсь сообразить, что бы это могло быть, но в голове пусто. И тут меня осеняет. Больше всего я ценю то, чего у меня нет, – свободу, независимость и самостоятельную жизнь. Нет такого человека, ради которого я бы стала ими жертвовать, какими бы ужасными ни были обстоятельства. Куда бы завела меня такая жертва? Если представить противоположность этим ценностям, то…

Заточенная. Зависимая. Контролируемая.

Лишь от одной мысли от лица отливает кровь.

– Думаю, ты прав, – признаю я. – Даже дружба не сделает такой выбор легче. Нужно что-то посильнее.

Король кивает:

– Именно поэтому я обращался к страху, старался подвести человека к состоянию, в котором он будет склонен принимать импульсивные решения, полагаясь на чувство благодарности.

– Но и это не сработало, – напоминаю. – Нужно что-то еще. То, что лишает человека рассудка быстрее, чем страх, и что требует большей эмоциональной вовлеченности, чем дружба.

– Что ж, если появятся светлые идеи, – не скрывая сарказма, протягивает он, – я весь внимание.

Вдруг приходит осознание, и я замираю.

Анализирую все, что он мне рассказал. Подсчитываю имущество. Материальную ответственность. Учитываю его нужды, препятствия и проблемы.

И прямо посередине обнаруживаю возможность. Не только для него. Но и для себя.

Я отворачиваюсь, у меня начинает складываться план. Я кручу его так и сяк, выискиваю бреши. И наконец выдаю:

– Есть одна идея.

– Какая же? – спрашивает он с подозрением.

Поворачиваюсь к нему, и на моих губах растягивается улыбка.

– Мы заключим сделку.

Глава XII

Когда мы переехали на Фейривэй, возможно, мне рассказали о фейри далеко не все, но практически каждый приветствовавший нас житель Вернона повторял одно-единственное правило: не заключать сделок с фейри.

И я намеревалась соблюдать это правило. К тому же, начав этот разговор с королем, я не собиралась на самом деле становиться его союзницей.

Дело в том, что, упоминая сделки с фейри, люди описывают ужасные вечные узы, леденящие душу проклятия, смертельные наказания. Но никто не говорит о выгоде, которую может извлечь участвующий человек – вероятно, даже большую, чем фейри.

Именно такой план у меня и формируется.

От замаячивших перед мысленным взором возможностей меня переполняет воодушевление, но я пытаюсь сдерживаться и не выдавать своих чувств перед королем.

– Какую еще сделку? – спрашивает он, отступая на шаг.

Я упираю руки в бока и выпрямляюсь в полный рост.

– Как я и сказала, чтобы побудить человека снять твое проклятие, нужно то, что лишает рассудка быстрее, чем страх, и требует больше эмоциональной вовлеченности, чем дружба.

– Продолжай. – Он сощуривает глаза.

– Чтобы найти человека, готового принести в жертву самое ценное сокровище, нужно отыскать того, у кого они довольно тривиальны. Материальны. Для этого необходимо выбрать правильного человека.

Выгнув бровь, король говорит:

– И так вышло, что ты такого знаешь?

Мне не удается справиться с расползающейся на губах улыбкой, потому я пытаюсь подавить хотя бы рвущийся наружу смех.

– Знаю. Ее зовут Имоджен Коулман.

– Ладно, – протягивает он. – И как ты предлагаешь вынудить эту Имоджен Коулман разрушить мое проклятие? Жертва должна быть принесена по собственной…

– Собственной воле и по желанию, я поняла. Поверь, деликатность не самая твоя сильная черта. – Я сокращаю расстояние между нами. – Здесь-то и начинается мой второй этап. Во время которого ты делаешь ее глупой и эмоциональной.

– Как будто это так просто.

– Просто. Потому что ты заставишь ее влюбиться в тебя.

– Влюбиться! – Он фыркает, и его лицо искажает гримаса. – Я должен заставить человека влюбиться в меня?

Я напрягаю каждую мышцу тела, чтобы моя улыбка не стала шире.

– Верно. Любовь лишает людей рассудка, и они без веской причины привязываются к определенному человеку. Ты был прав, рассудив, что просить о жертве нужно в момент, когда человек склонен принимать импульсивные решения. Именно так действует любовь. Превращает людей в беспечных идиотов, не видящих ни недостатков, ни собственной глупости, даже когда та совсем явная.

– Говоришь так, будто испытала это на личном опыте.

Улыбка исчезает с моего лица, но такой пустяк из колеи меня не выбьет.

– У меня и правда есть опыт в этой области, поэтому я отличный союзник. Пускай я больше невосприимчива к чарам любви, но все еще могу их распознать. Кроме того, я знаю Имоджен Коулман и ее жалкие потребности. Понимаю, какую власть над ней имеют любовь и желание стать супругой, и какой именно мужчина способен затянуть ее в бездну глупости.

Король внимательно изучает меня хищным взглядом, и мне становится ясно, что он совсем не обучен приличиям и не умеет общаться с людьми. От этого у меня повышается пульс и накатывает паника. Во что я ввязываюсь? Неужели я на самом деле верю, что смогу заставить хоть кого-то, а тем более Имоджен Коулман, влюбиться в это неукротимое создание?

«У него есть деньги», – напоминаю себе. К тому же он король, ради всего святого. Только этого хватит, чтобы Имоджен отчаянно желала заслужить его благосклонность. Но вот чтобы она захотела пожертвовать ради него самым ценным сокровищем… для этого ей нужно влюбиться в него по-настоящему.

– У нас полно работы, – бормочу я.

– У нас никакой работы, потому что я не соглашаюсь на эту чепуху. Не позволю тебе сводить меня с человечишкой. Мне не нужна любовница, тем более человек.

– Ох, тебе не придется делать ее любовницей, – заверяю я. – Мы заставим ее влюбиться в тебя так же, как ты пытался обманом вынудить меня снять твое проклятие. Но действовать будем по-моему, смешивая правду и уловки. А когда она снимет твое проклятие, отошлешь ее и больше никогда не увидишь.

Лицо короля на мгновение проясняется, и его глаза расширяются как будто… в признании.

– Что эта девчонка тебе сделала?

Его вопрос застает меня врасплох, и я вдруг чувствую тяжесть. Я вновь размышляю о своем плане, только гляжу на него с точки зрения Имоджен. Мне прекрасно известно, как она мечтает о муже, о выгодной, состоятельной партии. Ради королевского титула она наверняка будет готова на все. Но что с ней станет, когда все это у нее отнимут? Когда она пожертвует самым ценным сокровищем ради того, кто ее бросит?

Я знаю, каково это. Отдать мужчине все, что у тебя есть, а потом остаться ни с чем. Он уносит с собой все обещания. Поцелуи. Но подобные мысли не растапливают мое сердце, а делают его жестче. Я вспоминаю слова, которыми она сыпала вчера утром после нашей встречи в книжном, ее угрожающий тон.

Возможно, в Бреттоне корчить из себя блудницу допускалось.

Никто не захочет взять в жены испорченную девушку.

Ты превратишься в пятно этого города.

Руки сжимаются в кулаки, и меня переполняет решительность.

– Унижение пойдет Имоджен на пользу, – выдавливаю я и поражаюсь собственным ледяным интонациям. – И я говорила, тебе нужен человек, который больше всего ценит что-то прозаичное. Уверена, ее самое ценное сокровище – какое-нибудь модное платье.

Он свободной рукой упирается в бок, а другой придерживает посох.

– Ты просила о сделке, но так и не сказала, что получишь сама.

И воодушевление возвращается в мгновение ока, я прикусываю щеку, стараясь не улыбаться. «Разыграй карты верно, Джемма. Не показывай отчаяния».

– Ты вроде говорил, что богат, так?

Он одаривает меня взглядом.

– Какое это имеет значение?

– Наш план требует расходов. Ты не можешь покинуть территорию имения, а значит, мне придется привести Имоджен сюда. А она ни за что в тебя не влюбится, если дворец будет в таком состоянии. – Я взмахом руки обвожу пыльную мебель.

– Я не стану растрачивать деньги на украшение поместья, которое собираюсь покинуть, как только избавлюсь от проклятия.

– Я и не растрачу, поверь мне. Я умею управляться с финансами. Именно поэтому откликнулась на предложение о работе.

– О работе?

– Которое ты разместил в газете. Мне приходилось управлять домом при крайне скромном бюджете. И мое желание работать никуда не делось.

– К чему ты клонишь?

Смотрю ему прямо в глаза:

– Ты предложишь мне место.

Король не сдерживает смеха.

– Мне вообще-то не нужен домоправитель.

– Теперь нужен, – заявляю я. – Если хочешь заключить сделку, и чтобы я помогла тебе снять проклятие, ты предложишь мне место домоправительницы, приличное жалованье, а также комнату и питание…

– Комнату и питание? Ты хочешь здесь жить?!

– Да. И это не обсуждается. – По правде говоря, так я избавлюсь от тревог, связанных с возможным устройством на работу – не лишит ли отец меня денег, не выгонит ли из дома. У меня все будет: жалованье, подходящее место, жилье. – И в дополнение ко всему, когда мы снимем проклятие, ты вручишь мне солидное вознаграждение.

– В дополнение к еженедельному жалованью? – Он вскидывает свободную руку в воздух и качает головой.

– А чего ты вообще волнуешься о деньгах? Ты же их не тратишь. Да и сам говорил, что больше всего ценишь свою неблагую форму. Неужели у нее все-таки есть цена?

– Возможно, сейчас я свое состояние и не трачу, но мне нравится распоряжаться им в волчьем облике, человечишка.

Я уверенно делаю шаг ему навстречу.

– Меня зовут не человечишка, а Джемма. А раз мы будем работать вместе, зови меня мисс Бельфлёр.

Король зловеще повторяет за мной, приближаясь на шаг, в его глазах таится опасность.

– А ты тогда поумерь спесь и зови меня Ваше Величество.

Я не робею под его взглядом.

– Как пожелаете, Ваше Величество. И как поступим? Согласен с моими требованиями?

Он приподнимает уголок губ.

– Ты моя пленница, а я твой король. Я могу убить тебя за несоблюдение субординации.

Скрестив руки на груди, я выдавливаю улыбку.

– Можешь, но сомневаюсь, что Верховный совет это обрадует, учитывая, что ты меня похитил. Кроме того, наверняка я едва ли не последний твой шанс разрушить проклятие. Убивай, если хочешь, но если проклятие и правда отнимет твою жизнь по истечении срока наказания, то в аду мы увидимся уже через три месяца.

Он широко распахивает глаза.

– Ты мне не нужна.

– Не нужна, можешь и дальше заманивать ничего не подозревающих горожан, пытаясь добиться своего страхом и театральным героизмом. – Я хлопаю ресницами. – Но… сколько раз, говоришь, сработал ваш план?

Он ворчит:

– И о какой сумме речь?

На мгновение я задумываюсь и считаю расходы.

– Одна тысяча кварцевых камешков в неделю.

Король недовольно стонет.

– И двадцать тысяч, когда мы снимем проклятие.

У него падает челюсть, но он не издает ни звука. Только сверлит меня взглядом.

– Двадцать тысяч камешков! Да ты не в своем уме.

– Есть у тебя столько или нет?

– Конечно, есть, – говорит он.

Я медленно приближаюсь к нему и останавливаюсь, лишь когда между нами остается чуть больше фута.

– Так мы договорились? Я сделаю так, чтобы Имоджен Коулман в тебя влюбилась, и помогу снять проклятие. Взамен ты предоставишь мне комнату, пропитание и жалованье и будешь следовать моему плану. Забудешь о глупых похищениях, требованиях выкупа и согласишься слушаться меня. Когда проклятие спадет, заплатишь остальное. После этого мы больше друг друга не увидим.

У короля заходили желваки, и он поднимает руку и почесывает бороду.

– Это фейри должны озвучивать условия сделки, – бормочет он, и в голосе слышится намек на раздражение.

Я протягиваю руку.

Он хищно прожигает меня взглядом и хмурит брови, словно решает сложную математическую задачу. На которую ответ знаю только я. Но затем вздыхает, негромко ворчит и неохотно пожимает мою руку.

– Я согласен на твои условия.

Глава XIII

В момент рукопожатия, как и во время пересечения границы Фейривэя между огромными каменными стенами, ничего не мерцает и не переливается, никак не указывает на вершащуюся магию. Но волоски на затылке встают дыбом. Совпадение? Обыкновенная реакция моего тела на то, что я добровольно пошла на сделку с фейри? Или именно такие ощущения возникают при соприкосновении с магией?

Как бы то ни было, король, похоже, не слишком доволен. Он отпускает мою руку и едва ли смотрит мне в глаза.

– Не верится, что моя судьба зависит от человека.

«А мне не верится, что у меня есть работа», – хочется запищать в ответ, я только начинаю осознавать суть происходящего. Он понятия не имеет, как я об этом мечтала. Как сильно мне это необходимо. Не заключить сделку, разумеется, а получить работу – то есть приблизиться к свободе. Расправив плечи, я говорю с легким намеком на веселье:

– Не верится, что за почти пять лет вы хотя бы не опробовали этот вариант.

– Союз с человеком? Чтоб ты знала, пока не начал отстраиваться этот ужасный город, здесь было довольно тихо. И людей я здесь не встречал. Еще одно нововведение, предложенное гнусным хорьком… – Король замолкает и рукой проводит по растрепанным волосам.

– Хорьком? – Я хмурю брови.

– Ладно, он горностай. Но даже в благой форме он для меня не более чем хитрая крыса. Занимает место благого короля Зимнего королевства, пока я заточен здесь и не могу бросить ему вызов. Я, знаешь ли, когда-то правил всем королевством сам.

– А разве сейчас у каждого королевства не два правителя, благой и неблагой?

– Да, – цедит он сквозь зубы. – Но не будь я проклят и заперт в этом поместье, то сумел бы править королевством в одиночку куда дольше.

– И конечно же ты можешь выдвинуть возражение на предложение, принятое благим королем?

Он недовольно косится на меня, но быстро отводит взгляд.

– Могу, но это морока.

– Морока? – прыскаю я.

Его щеки краснеют от возмущения, и на этот раз он смотрит на меня прямо.

– Да, морока. Если хочется выдвинуть возражение, необходимо либо встретиться с моим послом и отослать ее говорить от моего имени, либо пригласить его на беседу сюда.

– И это… сложно? – Я приподнимаю бровь.

– Просто… ты не поймешь. Немногие в курсе моего положения, потому что проклятие скрывает меня от посторонних умов и позволяет легко забыть. А из тех фейри, что знают о проклятии, практически никто не согласится отправиться сюда и подвергнуться его воздействию. И пускай посол не против… в общем, я бы предпочел, чтобы меня не видели таким, если это возможно. – Последние слова он бормочет себе под нос, после чего отворачивается и глядит в окно, с задумчивым видом окидывая взором пейзаж за стеклом. – Кроме того, когда я читал предложение о возведении нового города, то не понимал, о каких местах идет речь. Я не рос в горах Чемберлейн или у перевала Холбрук. Это названия доставшихся нам человеческих территорий, а не тех мест, в которых я обитал всю свою жизнь.

В груди щемит от тоски, потому что его слова находят отклик в моем сердце. Я тоже знаю, каково это, когда тебя выдергивают из дома и вынуждают селиться на новом месте. Со мной такое случилось уже дважды, и каждый новый город, новая страна кажется абсолютно новым миром. Однако король не просто живет на незнакомой территории, он ею правит. И, учитывая его бессмертие и, вероятно, немалый возраст, время, в течение которого он привыкал к изменениям после войны, показалось ему коротким мигом.

От этой мысли моя маска невозмутимости едва не слетает, и, прежде чем осознаю, я открываю рот, чтобы заговорить. Но что сказать? Сердце молит поддержать его, признаться, что я понимаю. И допустить, что, возможно, люди и фейри не так уж и сильно отличаются. Но вместо этого я заталкиваю свои слова поглубже и напоминаю себе, что заключала сделку не ради того, чтобы подружиться с королем. Дружба меня больше не интересует, тем более с фейри, который пытался меня обмануть и угрожал убить. Нет, он не заслуживает моей жалости. Мы просто союзники, и он всего лишь мой пропуск на свободу.

Я задираю подбородок.

– Если мы собираемся вынудить Имоджен Коулман влюбиться в тебя, нужно придать тебе королевский вид.

Не поворачиваясь ко мне, он качает головой и ворчит:

– Холодная, бесчувственная женщина.

– Кстати, о холоде. – Я подхожу к нему ближе. – О камине я говорила серьезно. Я не могу находиться в плохо отапливаемом помещении. Так что давайте обсудим комнату и питание. Я буду жить в этой спальне?

– Эта комната отведена для моего посла, – отвечает он и потирает бороду. – Но, как уже говорил, зову я ее нечасто. И даже когда она прибывает по делам, то не задерживается.

– Понятно, почему комната в таком состоянии, – бормочу я. Затем смотрю на кучу мокрой одежды и хватаюсь за юбки платья, которое надела. – Ох, твой посол! Так это ее одежда?

Он ухмыляется и изучает меня с ног до головы.

– Можешь оставить ее гардероб себе. Не то чтобы она им пользовалась.

Выражение его лица при взгляде на платье меняется, становится томным, зрачки как будто расширяются, и я задаюсь вопросом, а не были ли они с послом любовниками? Может, у них связь до сих пор. Ведь вряд ли он стал бы так глазеть на меня, если вспомнить, какого он мнения о людях. И, подумав о том, как, вероятно, по-захватнически и напористо себя вела, я чувствую неловкость.

– Я могу поселиться в другой комнате и принести одежду из дома…

– Не утруждайся, – отмахивается он ворчливо. – Другую комнату я готовить для тебя не намерен.

– Ладно. – Я тяжело сглатываю и надеюсь, что волнение уйдет побыстрее. – В таком случае мне нужно, чтобы здесь протерли пыль и постирали постельное белье. У тебя есть слуги? Повар?

Он меняет позу, тверже становясь на свою ногу, и смотрит на меня свысока.

– Мы обслуживаем себя сами.

– Ты король без слуг? – Я качаю головой. – Так не пойдет. Но не переживай. Как домоправительница, я позабочусь о том, чтобы все позиции были заняты. Ежедневные поручения лучше давать тем, кому ты доверяешь, так что привлечем твою стаю к работе, хорошо? А на место повара… кто готовил хлеб, который мне принесли?

– Берта, – раздраженно отвечает король. – Обитающая неподалеку медведица настояла, что будет нас кормить.

– Медведица?

– Это ее неблагая форма, – добавляет он. – Но она благая до мозга костей, всегда печет хлеб и пироги, и…

– Идеально. – Я хлопаю в ладоши. Еще один плюс в воображаемую колонку с имуществом. – Мне понадобится контактная информация.

– Контактная информация?

– Адрес, место жительство, сам знаешь. Или какой звук издавать, чтобы призывать ее. – Последнее я говорю в шутку, но он не понимает моего юмора, лишь в недоумении сверлит взглядом.

– Она приходит, когда ей заблагорассудится, без приглашения, как ветер.

– Отлично, тогда пообщаюсь с ней во время ее следующего визита. Идем. – Я поворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Ты сейчас… приказала мне идти следом?

Меня на мгновение сковывает страх. Порой, нося маску невозмутимости, я забываюсь и увлекаюсь процессом. Но сейчас сохраняю самообладание и делаю вид, будто не произошло ничего непростительного.

– Мы деловые партнеры, Ваше Величество, – сообщаю я и тянусь к дверной ручке. – И я действую в рамках нашего договора. Сейчас мне нужно, чтобы вы показали мне поместье. Чтобы понимать, с чем имею дело.

– А ты наглая, – произносит он хрипло, и все же я слышу за спиной звук шагов и стука посоха.

Я открываю дверь и еле сдерживаю визг: на меня через порог чуть не валится целая толпа фейри, секундой ранее прижимавшая заостренные уши к перегородке. Отскочив назад, теряю равновесие, но не успеваю упасть – чувствую, как сильная рука хватает меня выше локтя. Придя в себя, взглядом встречаюсь с королем и удивляюсь тому, что он совсем рядом, его лицо всего в паре дюймов от моего. От внезапной близости колотится сердце и перехватывает дыхание.

Тут он отпускает меня и встряхивает рукой, словно прикосновение его обожгло, и устремляется к группе фейри, которые бросаются врассыпную и изображают безразличие.

– Даже не притворяйтесь, что все это время не подслушивали.

У противоположной стены замечаю Чернобородого, он почесывает затылок, пока пожилая женщина с интересом изучает свои ногти. Наконец обнаруживаю Мику, пристроившегося между ног двух незнакомых мне фейри.

– Она остается? – спрашивает мальчик. – Нам не нужно ее есть?

– Не сегодня, – сухо отвечает король. – Знакомьтесь с нашей новой домоправительницей.

* * *

Как только я выхожу в коридор вслед за королем, большинство фейри исчезают, а несколько оставшихся бредут за нами. Среди задержавшихся находятся Чернобородый и женщина, которую король называет – опять же, весьма неоригинально – Серой. Король водит нас по залам поместья, которые, к великому сожалению, оказываются такими же неубранными, как и моя комната, если не хуже. Каждая поверхность покрыта пылью, в каждом углу виднеется паутина. Я делаю мысленные пометки, обескураженная как размерами поместья, так и его плачевным состоянием.

Стоит мне представить объем работ, мой пульс начинает учащаться, но я напоминаю себе, что уже подобным занималась. Мастерски скрывала бедственное положение и создавала видимость богатства и процветания. Прятала мрак и отчаяние, выставляя напоказ лишь роскошь и свет. Опыт уже был, и я способна его повторить. Особенно если в награду за это получу свободу. Независимость. Шанс на собственную жизнь.

Мы добираемся до залы между несколькими большими лестницами, разветвляющимися в разные стороны. Король указывает налево:

– Эта ведет в восточное крыло. Там нет ничего, кроме пустых комнат. – Указывает направо: – А там западное крыло, но туда не ходи.

– Почему? Что в западном крыле?

– «Что в западном крыле»? – дразнит он меня. – Как думаешь, что в западном крыле? Пыль, пауки, паутина. В этом поместье повсюду холод и тоска. Так что не ходи в западное крыло, не ходи в восточное, просто… никуда не ходи.

Чернобородый встает рядом со мной и наклоняется вперед.

– Зато кухни здесь хорошие.

Король вздыхает и покорно пожимает плечами.

– Да, кухни в порядке.

– И ее спальня, – присоединяется Серая, ее голос похож на скрипящую половицу.

– Разумеется. – Король кивает. – В комнате посла мы стараемся поддерживать порядок.

– В гостиной хорошее освещение, – добавляет Чернобородый.

Король усмехается.

– Гостиная напоминает помойку, но ты прав, с ней можно что-то сделать.

– И с библиотекой, – подает голос Мика, который, оказывается, все это время следовал за нами.

Король издает лающий смешок.

– Библиотека! Это даже смешно.

В груди разливается тепло, а по рукам и вдоль позвоночника ползут мурашки. У меня создается впечатление, что я сейчас воспарю. И шепчу со слишком уж явным чувством:

– У вас есть библиотека?

Он кивает, абсолютно не обращая внимания на бешеный стук моего сердца и на предвкушение в глазах при этом восхитительном, волшебном слове. Библиотека.

– Теперь в столовую, – говорит король и начинает спускаться по одной из лестниц.

Я плетусь за ним, но мой разум блуждает на пролет выше, он выжидает, наблюдает, ищет любую наводку, способную привести к земле обетованной из книг и бумаги. Раю из непрочитанных предложений и неизведанных миров.

Однако тело вынуждает разум вернуться и приказывает продолжать тур.

Я со вздохом повинуюсь и приковываю свое внимание к ступенькам под ногами и к пыли, которую поднимаю в воздух каждым своим шагом.

Глава XIV

К концу прогулки по поместью я чувствую усталость каждой клеточкой тела. Обход заканчивается в гостиной, которая, похоже, является самым посещаемым помещением, хотя мебель в ней скудная, выцветшая и устаревшая. Но, как и говорил Чернобородый, освещение хорошее, с одной стороны комнаты высится несколько окон, и из них открывается вид на сады. В проникающем сквозь них дневном свете кружатся в воздухе пылинки, которые после этого завладевают каждой доступной и не очень поверхностью.

– Эту комнату мы приведем в презентабельный вид одной из первых, – заявляю я, обращаясь к королю и фейри, все это время следовавшим за нами – Чернобородому, Серой и тем нескольким людям-волкам, чьих имен я пока не знаю. Мика, по всей видимости, в какой-то момент сбежал.

Король хмыкает в ответ и отворачивается, чтобы направиться к очагу. Здесь, в отличие от моей комнаты, огонь разведен. Не проронив ни слова, он устраивается в кресле с высокой спинкой, повернутом к камину. Прочие фейри беспокойно переминаются с ноги на ногу, переводя взгляд с меня на короля.

Мои босые ноги все еще болят, тело покинули почти все силы, и я чувствую, как маска невозмутимости пытается соскользнуть. Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться. Нам предстоит еще столько работы. Обучения. Планирования. И я добровольно взвалила все это на свои плечи.

Последняя мысль должна бы повергнуть меня в ужас, но вместо этого она цепляется за потаенные струны души и напоминает о том времени, когда я считала себя важной. Пока я вела домашнее хозяйство своей семьи в Бреттоне, мне никогда не было скучно, судьба родственников зависела от меня и от моей способности удержать нас на плаву. У меня имелась цель, и в ответ я получала ощущение, что любимые люди меня ценят.

Но после скандала все, разумеется, изменилось.

Я гоню непрошеные мысли и сосредотачиваюсь на стоящих передо мной встревоженных фейри.

– У кого-нибудь в этом доме есть свои обязанности?

Они обмениваются взглядами, и Чернобородый сообщает:

– Раньше я был в королевской гвардии короля, но… в этом больше нет необходимости.

– Я когда-то была солдатом, – признается Серая, чем удивляет меня. Трудно представить пожилую женщину в роли воительницы. – Но это было давно, еще во время первой войны. Теперь я просто служу королю.

– Ты не найдешь нужную тебе прислугу, – говорит король, не сводя глаз с пламени в камине. – Я лишился большей ее части, когда отказался строить дворец в новом Зимнем королевстве. А остальные ушли, когда меня прокляли.

– А что насчет остальных? – озадачиваюсь я.

Король молчит, поэтому Чернобородый нерешительно делает шаг вперед.

– Мы преданы Его Величеству и страдаем от проклятия вместе с ним. И если потребуется, готовы встретиться со смертью лицом к лицу.

– Ха! Не слушай его, – отмахивается король. – Чернобородый, возможно, и предан мне, но остальные волки из моей стаи. Причем самые слабые представители. Сильно раненные, слишком старые или слишком молодые, чтобы выжить в новой стае. Они остались за неимением лучших вариантов.

Серая закатывает глаза.

– Это не совсем правда, Ваше Величество.

– Да ну? – Король поворачивается в своем кресле и ухмыляется ей. – Как бы ты устроилась в новой стае? Тебя бы поносили за пожилой вид.

Она упирает руки в бедра.

– Прекрасно бы устроилась, не переживайте. В волчьем облике я все так же бодра.

Король качает головой и продолжает созерцать пламя.

Мне любопытно, почему Серая выглядит такой старой, хотя остальные на вид куда моложе. Как вообще стареют бессмертные? И все ли умрут вместе с королем, если проклятие не будет снято? Подобные мысли меня тревожат, но я задвигаю эти вопросы на задворки сознания.

– Неважно, кем вы были при королевском дворе, – вступаю я. – С этого момента все должны взяться за работу и придать поместью презентабельный вид.

Некоторые фейри хмурятся, но другие, вроде Чернобородого и Серой, как будто воодушевлены.

– Я составлю список должностей и приступлю к назначениям. Итак, где бухгалтерские книги с финансами короля?

Серая указывает на письменный стол у стены с окнами:

– Они в ящике стола.

Я направляюсь к столу и замечаю, что им, в отличие от того, что стоит в моей комнате, пользуются довольно часто: на нем разбросано несколько бумаг, лежат две ручки и даже старое перо. Вижу две незаконченные копии письма с требованием выкупа у моего отца, нацарапанные небрежными чернильными мазками. Желудок от этого зрелища сжимается, ведь напоминает о самой ужасной предстоящей задаче, выполнением которой озаботиться стоит немедленно.

– Как вы отправляете и получаете корреспонденцию? – спрашиваю я. – Если никто из вас не может выйти за пределы проклятой территории, как вы доставляете письма и размещаете объявления в газетах?

– Берта везет их в город, – отвечает Чернобородый. – И всегда заходит на почту, проверяя, не пришел ли ответ.

– Берта… которая печет хлеб?

Он кивает.

– Но вы не знаете, когда ожидать ее возвращения?

Чернобородый открывает рот, чтобы ответить, но тут раздается приглушенный голос, как будто рот говорящего чем-то набит.

– Она уже здесь. – Я смотрю на дверь гостиной и обнаруживаю Мику, который заглядывает из коридора и надувает щеки, пока жует, по всей вероятности, огромный кусок хлеба. – Пришла, чтобы испечь еще хлеба для пленницы.

Король ворчит:

– С таким же успехом можно попросить ее приготовить полноценный ужин.

Глаза Мики загораются, но он быстро притворяется безразличным.

– Пойду дам ей знать. – Он готовится уйти, но я делаю шаг вперед.

– Погоди! – кричу ему вслед.

Мика снова высовывает голову из-за двери.

Прежде чем успеваю издать хоть звук, король встает со своего кресла и направляется к выходу.

– Просто приведи старую медведицу, – велит он и раздраженно вздыхает. – Уверен, мисс Бельфлёр предложит ей работу, или что там еще ей взбредет в голову. А я пока поищу в этой дыре какой-нибудь другой уголок, где должно быть тихо.

* * *

К тому времени, как я заканчиваю письмо, подписываю его и запечатываю, Мика возвращается с Бертой.

Даже в благой форме женщина похожа на медведицу из-за широких плеч и плотного телосложения. Кожа ее цвета свежего меда, а волосы чуть темнее. Одета она в простое коричневое платье, прикрытое испачканным фартуком. Я выхожу на середину опустевшей гостиной, которую после ухода короля вскоре покинули и другие фейри.

– Вы, должно быть, Берта, – произношу я.

Она приветствует меня теплой улыбкой, и в уголках ее глаз появляются морщинки.

– А вы, должно быть, пленница, о которой я слышала. Приятно познакомиться, дорогая. – Она выделяет слово «пленница», будто говорит о безобидной игре, устроенной непослушными детьми.

Если подумать, в некотором смысле это так.

– Она больше не пленница, – сообщает Мика. – А наша домоправительница, что бы это ни значило. На кухне есть еще хлеб?

Берта кивает, и мальчик убегает, оставляя меня наедине с поварихой.

– Домоправительница, значит? – переспрашивает она.

– Да, и меня зовут Джемма Бельфлёр. Слышала, вы повар и готовите еду для поместья?

– Делаю все, что в моих силах, – отвечает она. – Я знаю, Его Величеству нравится говорить, что моя еда безвкусная, но всегда съедает не меньше трех тарелок моего знаменитого рагу из кролика.

При мысли о теплом рагу у меня едва не урчит в животе.

– Вам выплачивается компенсация за еду, которую вы готовите?

Она небрежно отмахивается и понижает голос до шепота:

– Это меньшее, что я могу сделать для Его Величества. Очень немногие фейри знают, что он живет здесь, и я понимаю почему. Он добрая душа, наш король. Не хочет, чтобы кто-то еще страдал от его проклятия.

Сложно воспринимать слова «король» и «добрая душа» в одном предложении, но пускай она остается при своем мнении. Бессмысленно поправлять ее и сообщать, что он не так благороден, и других от него отваживает неверно истолкованное тщеславие короля.

– Вы очень сильно помогаете, Берта, но я бы хотела платить вам и попросить готовить еду для поместья чуть чаще.

Она широко распахивает глаза и игриво шлепает меня по руке. Слишком знакомый жест, и я стараюсь бороться с румянцем на щеках.

– Неужели в короле проснулся здравый смысл?

– Ну, поскольку я собираюсь жить здесь и готовлю поместье к приему в качестве гостей людей, нам понадобится нормальная еда. Не только та, что едят волки.

Она смеется.

– Вы бы видели, как они пытаются жевать сырое мясо в своих благих формах. Если вы еще не поняли, эта компания упряма, как неясно кто.

– Уже заметила, – говорю я, и уголки моих губ слегка приподнимаются. – Означает ли это, что вы согласны принять назначение? Мы можем обсудить жалованье…

– Платите, сколько посчитаете нужным. А я продолжу готовить, как и раньше. По правде говоря, с тех пор как я начала приходить сюда, то часто по возвращении домой, в свою хижину, в кармане фартука нахожу кварцевые камешки. – Она заговорщически подмигивает. Сначала мне кажется, что она признается в краже, но выражение ее лица, полное теплоты, говорит о другом. Берта кивает, похлопывая себя по карману фартука. – Он добрая душа, Его Величество.

У меня пропадает дар речи. Выходит… он все-таки ей платит. Но зачем делать это втайне?

– Полагаю, вы сегодня захотите поужинать, мисс Бельфлёр, – вырывает она меня из моих мыслей. Затем отступает на шаг и начинает развязывать фартук. – Я съезжу в город и возьму то, что мне нужно.

Я тут же вспоминаю о конверте, зажатом в пальцах, и протягиваю его ей. Рука дрожит от охватившего меня страха. Мне требуется мгновение, чтобы вернуть самообладание.

– Доставите его по дороге на рыночную площадь?

Она забирает письмо, бросает взгляд на адрес и убирает конверт в карман своего платья.

– Конечно, дорогая. Что-нибудь еще?

Мне удается лишь отрицательно помотать головой, я тяжело дышу и не могу отвести глаз от ее кармана. Вот и все. Как только она доставит письмо моему отцу, он узнает. Узнает, что я устроилась на работу, что пошла против его воли, и отношения между нами изменятся.

«Перемены всегда к лучшему», – напоминаю я себе.

– Отлично, – произносит Берта. – Я скоро вернусь и к вечеру приготовлю ужин.

Она слишком быстро выходит из гостиной, унося письмо с собой. Решая мою судьбу.

Я остаюсь одна, колотящееся сердце отдает в ушах, а страх рассеивается и уносится, как облака в ветреный день.

Сделанного не воротишь.

Я на шаг ближе к свободе.

Глава XV

Сгорбившись над письменным столом и стопкой бухгалтерских книг, я ужинаю в одиночестве в гостиной, по очереди поднося ко рту ложку с мясом и перелистывая страницы. Тушеный кролик Берты, безусловно, одно из самых сытных блюд, которое я когда-либо пробовала. Или, возможно, я просто вымоталась и проголодалась после странного и насыщенного событиями дня. Пускай утром я и надеялась, что к вечеру буду устроена на работу, но к тому, с чем мне пришлось столкнуться в промежутке, меня бы ничто не подготовило.

К моменту, как опустошаю свою миску, я в третий раз заканчиваю изучать последнюю бухгалтерскую книгу, разочарованная тем, как мало статей расходов и доходов в нее заносилось. На первой странице нацарапана лишь сводка вкладов, регулярно вносимых в королевскую казну, а внизу записана возмутительно большая сумма – могу только предположить, что получена она в результате сделки, заключенной с моим отцом, передавшим кварцевый рудник. Следующие несколько страниц – это подсчеты потраченного кварца, и его не так уж много. В старых же бухгалтерских книгах, которые, похоже, вели во времена, когда у короля был дворец, куда больше информации, и в них имеются записи о многочисленных щедрых расходах. На убранства. Вино. Слуг. Фуршеты. Музыкантов и развлечения. Похоже, король не преувеличивал, говоря, что ему нравится тратить свои богатства в волчьем обличье. Мне сложно представить, что у волков вообще бывают вечеринки, дворцы и слуги. Уверена, его музыканты и артисты поразили бы мое воображение. Возможно, они привлекают воющий квартет? Устраивают четвероногий котильон?

Я хмыкаю, а затем отодвигаю книги в сторону, достаю листок бумаги и перечисляю все комнаты, которые необходимо привести в порядок, и под каждой записываю недостающую мебель. Как и в случае с нашим домом в Бреттоне, создавать роскошную обстановку во всем поместье не требуется. Нужно заняться ключевыми зонами: гостиной, обеденным залом, прихожей, территорией, ведущей к поместью, дорожкой перед имением и садом на заднем дворе. Остальное можно подчищать и убирать на досуге.

На другом листе набрасываю список должностей, которые нужно раздать, разделяю их на требующие ежедневной работы и на назначения на случай особых событий. Уже предвижу, что королю придется устроить по крайней мере одно роскошное мероприятие – возможно, ужин, – чтобы подчеркнуть свое положение в глазах Имоджен. Для этого понадобится убедительный штат слуг-людей, имеющих опыт обслуживания на подобных вечерах. Для остального подойдет и нынешняя прислуга короля.

– О, ты еще здесь, – раздается грубый голос короля.

Я поворачиваюсь и вижу его в дверях.

– Могу уйти, – говорю я и собираюсь встать из-за письменного стола.

Он небрежно отмахивается и направляется к своему креслу у камина. Устраивается в нем, склоняет голову набок и подпирает ее кулаком, как до этого делал, усевшись на стул в моей комнате. Прядь спутанных волос падает ему на глаза, но он и не думает ее убирать, просто смотрит на пламя, пляшущее в камине.

Я гляжу на его позу, и он кажется мне таким древним, таким уставшим, что мне не удается избавиться от одной мысли… Этот план безумен? Есть ли в мире хоть что-нибудь, способное сделать это создание для Имоджен Коулман желанным?

«Его трон», – напоминаю себе. Пока у него есть королевство и деньги, ему необязательно быть красивым, нежным или добрым. Имоджен все устроит, уж я-то знаю. Но хватит ли этого, чтобы убедить ее пожертвовать своим ценнейшим сокровищем и снять его проклятие?

Я качаю головой. Сейчас переживать нужно не об этом. Кроме того, даже если мой великий план не увенчается успехом, и проклятие короля не спадет, я намерена извлечь выгоду из этой сделки, останется ли он в живых или умрет.

Кстати…

Откладываю список в сторону и возвращаюсь к бухгалтерским книгам. Подсчитываю затраты на предлагаемые мной жилищные улучшения, приличный гардероб для короля и персонал. Сумма получается лишь примерная, но даже если бы я ее удвоила или утроила, вряд ли такие деньги приблизили бы короля к разорению. Я стискиваю зубы, сожалея, что не потребовала жалованье и вознаграждение за совершение сделки побольше. И он еще смел жаловаться на сумму в двадцать тысяч кварцевых камешков, когда его состояние измеряется в миллионах?!

Качнув головой, отваживаюсь посмотреть на королевское кресло. Обнаружив, что король не сводит с меня глаз, чувствую, как сердце подскакивает к горлу, а он даже не вздрагивает, когда мы встречаемся взглядами. Щеки тут же краснеют, учащается пульс, и я захлопываю бухгалтерскую книгу.

– Тебе не следует так пялиться на женщину.

Он моргает несколько раз.

– Я не пялился.

– Пялился.

Разрывая зрительный контакт, он отворачивается лицом к огню.

– Ох, и как же мне тогда смотреть на женщину?

– Не так, будто она добыча. – Делаю глубокие вдохи и выдохи, желая успокоить нервы и замедлить пульс. – Я бы сказала, что ты отпугнешь дражайшую Имоджен, вот только она не дражайшая, и мужское внимание едва ли выбьет ее из колеи. Возможно, твой пристальный взгляд ей даже польстит, но вот мне – нет. Как-то это… по-звериному.

Он ерзает в кресле и бормочет себе под нос:

– Холодная женщина. Не смотрел я на тебя, как на добычу.

Вернув себе самообладание, я заявляю:

– С этого момента предлагаю тебе смотреть на женщину двумя способами, в зависимости от того, каким ты хочешь казаться.

– Казаться?

– Да. Представь, что носишь маску. Ты же притворялся, что спасаешь меня, потом прикидывался раненым, а рядом с мисс Коулман придется делать вид, что ты джентльмен. И чтобы выглядело это убедительно, нужно создать образ. Личину, в которой ты хочешь перед ней предстать.

– Вроде чар?

Я вдруг цепенею. Я слышала о чарах фейри, но никогда не задумывалась, реальны ли они.

– Полагаю, да, что-то вроде чар. Думается мне, без магии ты не можешь наколдовать себе соблазнительный облик?

– Не могу. – Он качает головой.

Меня одолевает любопытство, и хочется спросить, на что это похоже, как наваждение создается, как применяется. Но замечаю на лице короля скорбное выражение и быстро возвращаюсь к предыдущей теме:

– Что касается твоей маски, предлагаю выбрать из двух вариантов: либо повеса, либо джентльмен-стоик.

– Что, черт возьми, еще за повеса?

– Это… ну… – Я замолкаю и вспоминаю любимые романы. На ум приходит «Гувернантка и повеса». – Повеса – это мужчина, способный быть дерзким, смелым и обаятельным. Порой грубоватым, а в том, что касается манер, любит ходить по краю. Ему не чужда настойчивость, и он может переступать границы приличий. Думаю, во многих отношениях тебе близок именно этот вариант. Однако повеса должен уметь остроумно шутить, флиртовать и очаровывать, ведя беседы…

Король резко поворачивается ко мне лицом:

– Хочешь сказать, что я безмозглый и лишен очарования?

Я заливаюсь краской, слишком поздно осознав свое оскорбление. И знаю, что мне следует извиниться, но вместо этого от возмущения в его голосе возникает желание рассмеяться. Поджимая губы, я подавляю улыбку и качаю головой:

– Ничего такого я сказать не хочу. Просто предполагаю, что тебе может не понравиться использовать свое обаяние на… уродливом человечишке.

Он выпрямляет спину.

– Чтоб ты знала, я великолепный актер.

– Да, я видела, – отвечаю безэмоционально. – В общем, предлагаю подумать над вариантом джентльмена-стоика. Его преимущество в том, что он тихий и отчужденный, говорит лишь тогда, когда сам этого хочет, и производит впечатление уверенного и недосягаемого человека. Имоджен понравится завоевывать такого мужчину, а ты сможешь… продолжать вести себя привычным образом.

– Это как же?

– Что ж, минуту назад ты молча размышлял у камина, а это вполне в духе джентльмена-стоика. Однако в присутствии нашей цели тебе придется сохранять самообладание. И чтобы справиться с этой задачей, нужно будет вести себя куда приличнее.

Он закатывает глаза и снова поворачивается к огню.

– Приличия, чтоб их.

Я поднимаюсь из-за стола и медленно, слегка неуверенно, направляюсь к его креслу, стараясь говорить ровно и со знанием дела:

– Еще тебе нужно сделать стрижку и подобрать гардероб.

Он подрывается с кресла и, опираясь на посох, смотрит мне прямо в лицо.

– Ты не отнимешь мои волосы.

Мгновение я молчу и складываю руки на груди.

– Если мы хотим, чтобы ты казался желанным неблагим королем Зимнего королевства с точки зрения человека, выглядеть придется соответствующе.

Он делает шаг вперед, и в его широко распахнутых глазах плещется нечто, похожее на… страх.

– Ты не станешь представлять меня ей как неблагого короля Зимнего королевства. Да вообще как любого короля!

– Это в сделку не входило.

– Теперь входит. Либо ты дашь мне обещание, либо я прикончу тебя прямо сейчас. Никто не должен узнать, что я король.

– Весь мой план строится на том, что ты будешь ухаживать за ней как король.

– Я запрещаю. – Он качает головой.

– Почему?

– Не хочу, чтобы кто-либо – человек или фейри – знал, где меня найти. Я уже говорил тебе, немногие фейри знают о моем проклятии, люди же остаются в полном неведении. Они в курсе, что у них есть неблагой король, но не знают, кто я такой, и проклятие не позволяет им думать обо мне слишком долго. Меня это вполне устраивает, ведь неблагой правитель не обязан взаимодействовать с людьми, если они сами того не захотят. Пускай так будет и дальше. Не хочу, чтобы ко мне обращались с просьбами, чтобы люди-ремесленники видели во мне потенциального покровителя, а фейри просили места в моем доме. Никто… никто не должен увидеть, до чего… до чего… – Он поджимает губы, оставляя остальное недосказанным. Но нетрудно догадаться, что он хочет сказать, поскольку это написано у него на лице. «Никто не должен увидеть, до чего я дошел».

Подобные условия сильно мешают моему плану, но не скажу, что не понимаю его. Мне известно, каково это – пытаться держать других на расстоянии вытянутой руки и не допускать, чтобы они познали твою суть. Выяснили, что у тебя на душе. Тем не менее у меня возникает вопрос.

– Если из-за проклятия тебя легко забыть, то почему я все еще помню?

Он лениво отмахивается.

– Ты узнала о проклятии. С фейри то же самое. Тем, кто о нем узнают, забыть меня сложнее, хотя имени моего это не касается. Разве не видишь, какими пагубными могут быть последствия? Если слишком многие узнают обо мне, моем проклятии, местонахождении… Я лишусь всякого уединения.

– Ладно. – Я обреченно вздыхаю. – Но тогда придание тебе презентабельного вида – наша приоритетная задача. Извини, но твои волосы придется укоротить.

– Но… только они меня и согревают. – Он проводит рукой по спутанным золотисто-каштановым космам. – На этом презренном теле нет меха.

– Для этого носят одежду. Когда составлю тебе новый гардероб, позабочусь о том, чтобы там были теплые вещи.

Он ворчит под нос череду проклятий.

– Напомни-ка, почему я позволяю человеческой девушке предъявлять мне какие-то требования?

Я расправляю плечи.

– Потому что мы заключили сделку, и я, по сути, твоя последняя надежда.

– Если этот твой план не сработает, оторву тебе голову.

Я игнорирую его слова, не отпуская мысль, что если план не сработает, он умрет.

– Доверься мне. Я знаю, что делаю. Кроме того, в случае неудачи мне не заплатят.

Между нами воцаряется тишина, и я уже собираюсь вернуться к письменному столу, как король интересуется:

– Что будешь делать с деньгами? Когда проклятие будет снято и я отдам двадцать тысяч кварцевых камешков, что ты планируешь с ними делать?

Сначала мне хочется солгать, но потом решаю просто рассказать правду.

– Я хочу домой.

– Домой? – Его брови сходятся на переносице.

– Где я провела детство. В Изолу. Это теплая и красивая страна, но пришлось ее покинуть, когда… когда умерла мама. На эти деньги я смогу купить билет из Фейривэя и, возможно, приобрести собственность в Изоле.

– И что будешь там делать?

– Заведу ферму, похожую на ту, на которой жила, будучи ребенком. Возможно, стану разводить лошадей.

– Заберешь своего отца? Этого Ричарда Бельфлёра, которого так рьяно защищала от моего обмана.

При упоминании отцовского имени пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки.

– Нет. Именно из-за него я стремлюсь к финансовой независимости. Я отправлюсь в Изолу одна.

Король внимательно смотрит мне в глаза, будто желает через них забраться ко мне в мысли. Я бросаю на него многозначительный взгляд:

– Вот это я имела в виду, когда просила не пялиться.

Он вскидывает руку в воздух и отворачивается.

– Дьявольская женщина.

– Нет, это отличная практика, – мягко говорю я. – Давай покажу, как исправить ситуацию в следующий раз.

Скрипя зубами, он поворачивается ко мне лицом.

– Исправить ситуацию, – передразнивает меня король.

– Если женщина заметила, что ты на нее уставился, или ты понял, что задержал на ком-то взгляд дольше, чем, скажем, на три секунды, есть два выхода из ситуации. Если ты исполняешь роль джентльмена-стоика, то должен немедленно отвернуться. Не выдавай смущения, но на мгновение можно изобразить волнение, ошеломление. Словно ты очарован ее красотой, но вынужден отвернуться, чтобы не прожечь ее взглядом. И начинай заниматься своими делами. Ну, знаешь, задумчиво смотри в пространство или что-то вроде того.

Он качает головой:

– Это глупо.

– А второй выход – это исполнять роль повесы. Когда он смотрит на женщину, то не отводит глаза сразу, он чуть позже переключает свое внимание на что-то другое с улыбкой на губах. Но не с застенчивой, а с коварной. Повеса так намекает на то, что знает – его застали на разглядывании, но ему это даже понравилось.

– И как же изобразить этот коварный намек?

Я пожимаю плечами.

– Слегка ухмыльнуться. Но сделать эту нужно убедительно. К тому же ухмылка не должна походить на насмешку, и необходимо постараться, чтобы она не стала очевидной для остальных.

– Ну и ну, звучит так, будто это раз плюнуть, – язвительно произносит он.

– Возможно, это не так сложно, как кажется.

– Если ты такая умная, то почему сама не покажешь?

Я открываю рот, чувствуя, как жар приливает к моим щекам.

– Я никогда не исполняла роль повесы.

– Но уверен, что с тобой такую игру хоть раз да вели.

Заявление короля поражает меня в самое сердце. Слова сказаны без злобы, без презрения. Скорее всего, он просто решил сумничать и непреднамеренно разбередил старую рану. Повеса в действии.

Он, должно быть, чувствует перемену в моем настроении, потому говорит уже мягче, осторожнее:

– В смысле, ты наверняка уже видела такую ухмылку. И мне бы хотелось посмотреть, что это за диковинка.

Я гоню воспоминания, которые грозят вторгнуться в настоящий момент, и запираю их там, где им самое место – на задворках сознания.

– Что ж, хорошо, – говорю я. – Тогда отвернись на несколько секунд. Когда встретишься со мной взглядом, следи за тем, что я делаю.

Он подчиняется, пускай и закатывает глаза, когда отворачивается, но затем покорно следует указаниям.

Наши взгляды встречаются, и я пристально смотрю ему в глаза. Один, два, три. Затем, приподняв лишь уголок рта, медленно поворачиваю голову, разрывая зрительный контакт лишь в последнюю секунду. Изучаю комнату, затем прекращаю притворяться и вновь смотрю на короля:

– Понял?

Его лицо ничего не выражает, и он не сводит глаз с моих губ. Затем медленно их поднимает, устанавливает зрительный контакт и снова удерживает мой взгляд слишком долго. Я приподнимаю брови в молчаливом намеке, и он вздыхает. Стараясь выдавить ухмылку, которая больше походит на оскал, он прекращает пялиться и неторопливо переключает внимание на что-то другое.

Я вынуждена замаскировать смех кашлем.

– Нужно поупражняться, но ты, по крайней мере, понял намек. А пока предлагаю исполнять роль джентльмена-стоика и просто отворачиваться.

– Не хочешь покинуть мою гостиную? – цедит он сквозь зубы.

– Сейчас откланяюсь, – выдаю я. – Но мне хочется звать тебя как-то иначе, а не Ваше Величество.

– Ваше Величество отличный вариант. Спокойной ночи.

– Ну же, хватит. Если я должна скрывать от Имоджен твое королевское происхождение, то не могу представлять как короля. Тебе нужно настоящее имя. Которое даст понять, что ты настоящий джентльмен.

– У меня есть имя.

– Но ты его не помнишь.

Он поднимается и приближается к камину, после чего пускается расхаживать перед ним, наморщив лоб.

– Я так старался его вспомнить. Иногда кажется, что оно маячит на краю сознания, вот-вот сорвется с языка. Я почти слышу, как оно звенит у меня в ушах. Что-то вроде… Флойд… Фаррис… Варис… Элвис…

Я издаю смешок.

– Элвис?

Он рычит и качает головой.

– Хватит.

– Прости. – Я стараюсь подавить смех. – Можно тогда придумать тебе имя?

– Сомневаюсь, что тебя устроит ответ «нет».

– И то верно. – Я подхожу на несколько шагов ближе и прищуриваюсь, пытаясь подобрать имя, подходящее его лицу. Тому, что скрывается за буйной гривой волос и вьющейся бородой. Мужчине с глазами цвета вина, любящему размышлять у камина. – Эллиот Рочестер, – наконец произношу я.

– Что это за имя такое?

– Рочестер – фамилия моего любимого задумчивого героя, он встречается в одном из моих любимых романов, в «Гувернантке и проклятом дворце». А Эллиот… Имя Эллиот тебе как будто идет.

Он хромает обратно к креслу и раздраженно падает на свое место.

– Ладно.

Я пересекаю гостиную и останавливаюсь у двери, оглядываюсь на короля и наблюдаю за тем, как он накрывает колени одеялом и пододвигает кресло ближе к огню. Губы все еще покалывает от сдерживаемого смеха, и создается впечатление, что король-волк, вероятно, не так ужасен, как представлялось вначале. Возможно, у него действительно есть шанс добиться расположения Имоджен Коулман.

– Доброй ночи, Эллиот Рочестер.

– Ваше Величество, – ворчит он. Но когда вхожу в холл, то почти уверена, что слышу, как он бормочет: – Доброй ночи, Джемма Бельфлёр.

Глава XVI

Чувства легкости, триумфа и надежды, которые я испытывала еще вчера, исчезают, как только встает солнце. Я резко просыпаюсь, сажусь на своей новой кровати в своей новой комнате и осознаю, что каждая клеточка моего тела пропитана страхом.

Я знаю, что нужно делать. И план составила по собственной воле. Однако при мысли о возвращении в город у меня дрожат коленки.

Отбросив одеяло, заставляю себя встать с кровати. Босые ноги касаются холодных каменных плит, и я мысленно делаю пометку добавить в список необходимых покупок для поместья несколько ковров. Бросаю взгляд на камин и замечаю, что за ночь дрова выгорели до тлеющих углей. Вернувшись вчера из гостиной, я удивилась, обнаружив разведенный в камине огонь и новое постельное белье. Промокшие сапоги поставили ближе к очагу, а мокрую одежду забрали, надеюсь, чтобы постирать. Несмотря на то что официально я, кроме повара, еще никого не назначала, кажется, кто-то решил проявить инициативу.

Я смотрю на свою обувь и морщу лоб. Она, вероятно, сухая и теплая, ведь стояла у огня, но ноги после вчерашней пробежки все еще болят. Поразмыслив немного, направляюсь к гардеробному шкафу. Вечером я осмотрела нижний ящик и нашла несколько ночных рубашек и плотные колготки, которые сейчас и ношу. На этот раз принимаюсь за изучение ящика повыше и достаю пару шерстяных перчаток, меховую шляпку-таблетку и мягкую, прилегающую к голове шляпу с меховой отделкой. Мех и на шляпке, и на шляпе насыщенного коричневого цвета, и мягче его я ничего не трогала. Должна признать, у королевского посла превосходный вкус.

Отложив в сторону новые находки, я открываю шкаф и исследую полку над платьями. Там нахожу три пары ботинок. Все они гораздо более прочные, чем мои сапоги, с меховой подкладкой и сделаны из мягкой черной кожи. Подошва широкая и текстурированная для лучшего сцепления. Примеряю одну пару, сомневаясь, что та придется впору, но у нас практически один размер. У посла, по всей видимости, вытянутые узкие ступни, из-за чего для меня ботинки немного длинноваты. Но я достаю из ящика вторую пару чулок и надеюсь, что с их помощью заполню пустующее пространство, после чего снимаю с вешалки темно-зеленый наряд и серый плащ, что надевала вчера. Натягиваю платье через голову и ощущаю прилив паники при мысли о том, что необычный стиль одежды может привлечь больше внимания, чем мне хотелось бы. К счастью, плащ скрывает большую часть платья, отчего видимым остается лишь подол юбки. Шляпка-таблетка же, шляпа и перчатки достаточно современны.

Полностью одевшись, чувствую себя солдатом в доспехах, готовым к войне, и потому проделываю знакомый ритуал, который повторяю каждый раз, когда собираюсь покинуть дом и выйти в город – подхожу к окну. Здешний вид из окна отличается от привычного мне: взор падает на растительность и горы. Я с трепетом смотрю на покрытые инеем верхушки деревьев, мягко падающий снег и бледное небо, светлеющее под восходящим солнцем, и мои тревоги растворяются. Затем, как и вчера, кое-что в саду привлекает внимание.

В том же маленьком дворике, что я приметила днем ранее, сидит король – мой новоиспеченный Эллиот Рочестер. На этот раз не сомневаюсь, что это он, ведь эту сгорбленную позу и непослушную гриву волос узнаю из тысячи других. Вглядываюсь внимательнее, изучаю наклон его головы, поникшие плечи. В пальцах он сжимает нечто маленькое и красное.

Лепесток розы.

Внезапно во рту пересыхает. Теперь я совсем иначе смотрю на его посещения сада. Потому что выяснила тяжелую правду – он держит в руках не обыкновенный лепесток, а целый день. Еще один день, вычеркнутый из его жизни. Он стал еще ближе к моменту, когда проклятие обрушится на него с полной силой.

Этого достаточно, чтобы к горлу подкатил комок, но я заставляю себя его проглотить. У меня и своих забот хватает.

Король поворачивает голову, вновь напоминая о вчерашнем дне, и глядит прямо на меня. Вот только в этот раз я не прячусь. И он не отводит глаз, впрочем, это и неудивительно; допускаю, что он пока не усвоил вчерашний урок. Поэтому поднимаю руку и коротко машу ему. Он неторопливо расправляет плечи, поднимает голову чуть выше. И отвечает мне тем же.

Я бормочу себе под нос:

– Пора приступить к первому этапу.

* * *

Раннее утро пока не перетекло в полдень, а потому на рыночную площадь я добираюсь без особых проблем, не встречая на тротуарах особых помех. К счастью, никто из знакомых меня не перехватывает. Тем не менее, прежде чем визит в Вернон завершится, мне придется поговорить по крайней мере с одним неприятным человеком, но пока думать об этом не хочется. Необходимо организовать еще одну встречу.

Приближаясь к книжной лавке, я почти чувствую зовущий меня запах бумаги, слышу приглашающий шепот книг. Сердце жаждет ответить на зов. Однако я вынуждена пройти мимо и пересечь дорогу, отчего меня пронзает боль, похожая на резь от предательски вогнанного в спину ножа. Но я отправилась в Вернон не за книгами.

Остановившись перед недостроенным отелем «Верити», я глубоко вздыхаю. Понятия не имею, удастся ли воплотить в жизнь эту часть плана, но попытаться стоит. Натянув на себя маску невозмутимости, я открываю дверь и вхожу. В ушах тут же начинает звенеть от стука молотков. Пол под ногами покрыт опилками и мусором. Я знала, что отель еще не достроен, но не ожидала столкнуться с таким беспорядком. Снаружи он выглядит почти законченным.

Иду на звук стройки, но не обнаруживаю признаков чьего-либо присутствия.

– Здравствуйте! – кричу я. – Я бы хотела с кем-нибудь пообщаться.

В ответ слышу только стук о железо и дерево, поэтому продвигаюсь дальше. Наконец выхожу на просторное открытое пространство, и шум от ремонта превращается в оглушительный рев. Каждый дюйм уходящего ввысь периметра от пола до потолка утыкан строительными лесами, кишащими занятыми работой телами. Некоторые занимаются покраской, другие заканчивают отделку элегантных стен. А вокруг парят шары синего света, освещающие помещение и подсвечивающие отдельные зоны для рабочих.

У меня отвисает челюсть. Эти шары света… они… фейри?

Я слышала об огоньках, но никогда их не видела. И в голову бы не пришло, что они могут работать бок о бок…

– Что ты здесь делаешь? – доносится до меня женский голос, я поворачиваюсь лицом к его источнику и замечаю женщину с медными волосами – ту самую, которую мы с Имоджен видели пару дней назад. Она вперивается в меня ярко-зелеными глазами и хмурит брови. – Здесь тебе не общественная строительная площадка. Ты должна уйти.

Женщина тянется к моей руке, но я отступаю, задираю подбородок и расправляю плечи.

– Я пришла поговорить.

– У тебя назначена встреча? – спрашивает она беззлобно.

– Нет, но я пришла от имени работодателя, который является очень важной персоной.

– И кто же он? – Она приподнимает бровь.

Мне приходится подбирать слова с особой осторожностью. Вот бы король не требовал от меня держать его личность в тайне. С другой стороны, он не просил притворяться, будто он обыкновенный человек.

– Мой работодатель – член королевской семьи фейри. Я не имею права обсуждать с вами его личность, мне велено следовать приказам. И для этого мне нужно поговорить с фейри, отвечающим за дизайн этого отеля.

Медноволосая женщина сощуривает глаза и ничего не говорит, лишь изучает меня с головы до ног. Я в свою очередь поступаю так же. И тут обращаю внимание, что на ней то же пальто зеленовато-желтого цвета, что и раньше. Вблизи парча выглядит еще элегантнее, а под подолом виднеются бирюзовые юбки из мерцающего шелка. В отличие от большинства женщин в городе, она не убирает свои дикие волосы в прическу и носит их распущенными, отчего те напоминают медные волны. Возможно, из-за округлых кончиков ушей и среднего роста она похожа на людей, но ведет себя определенно не как человек.

– Ты кто такая? – К медноволосой женщине сзади подходит мужчина-фейри, он смотрит на меня с подозрением и протирает линзы очков в роговой оправе о бордовый шелковый галстук. У него темные волосы и крепкое телосложение, однако, во всей видимости, он на дюйм или два ниже меня. Я узнаю в нем нужного мне фейри – того, что Имоджен назвала дизайнером интерьера.

– Я пришла поговорить с вами от имени моего работодателя.

Он надевает очки.

– Ох, давайте уйдем от этого адского шума. У меня вот-вот отвалятся уши.

Развернувшись на каблуках, он направляется туда, откуда пришла я, и женщина следует за ним. Я стараюсь поспевать за ними, пока они плетутся обратно в главное фойе, а затем устремляются в противоположный коридор. Здесь строительство, кажется, завершено: пол застелен бархатным ковром, на стенах замысловатая роспись и висят элегантные светильники. Коридор ведет в скромных размеров комнату с несколькими круглыми столами и стульями. Должно быть, это обеденный зал.

Женщина и фейри подходят к столу, заставленному выпечкой и чайными наборами. Фейри опускается на стул и откидывается на спинку. Женщина садится рядом и наливает чашку чая.

Я стою перед ними и стараюсь не переживать из-за того, что их не заботит мое присутствие. Уперев руки в талию, чтобы не ерзать, обращаюсь к мужчине-фейри:

– Вы дизайнер этого отеля?

Он берет графин с чем-то темно-фиолетовым и наполняет пустую фарфоровую чашку. Судя по запаху, полагаю, это вино. В такой ранний час? Он подносит чашку к губам и делает изящный глоток.

– Да, но по отсутствию полного ко мне уважения этого и не скажешь. Можете ли поверить, что декор, который я приобрел для бального зала, вновь забраковали? Сказали, что зал не должен быть выполнен в духе фейри. Бормотали что-то о приличиях и нежелании возбуждать плотские желания. Что это вообще значит? Поэтому я дал им то, чего они хотели. Крайне человечный бальный зал.

Женщина смеется.

– Хочешь верь, хочешь нет, но «крайне человечное» оформление не предполагает салфетки на каждой свободной поверхности, Фоксглав.

Он приоткрывает рот в притворной обиде.

– Люди обожают салфетки, Амели. Уж ты должна это знать.

– Уверяю тебя, они любят их не так сильно, как ты считаешь, – сообщает женщина по имени Амели. Она смотрит на меня с улыбкой. – Несмотря на двадцатилетний стаж, когда дело доходит до оформления интерьеров, Фоксглав не до конца понимает разницу между «человеческим» и «кучей отвратительных вещей». Для него это одно и то же. Ты бы видела гостиную, которую он декорировал для моей сестры.

– Эвелин обожала свою гостиную! Да так сильно, что, перебравшись с Аспеном во дворец Пылающих Кленов, попросила меня создать полную ее копию.

Амели прикрывает рот, едва не выплевывая чай.

– Она попросила об этом, потому что ее забавляло такое оформление.

Он фыркает.

– Не вижу никакой разницы между моей художественной интерпретацией человеческой гостиной и настоящим образцом.

Амели наклоняется вперед и похлопывает его по руке.

– Поэтому в следующий раз слушай меня. Ты разве не потому взял меня с собой? Из-за моего художественного взгляда и ощущения человеческого стиля?

Я прочищаю горло, напоминая о своем присутствии. Это не помогает.

– Довольно с меня человеческого стиля, – возмущается Фоксглав. – Клянусь, этот город, наверное, самый нудный из всех, в которых мне приходилось работать. Я должен спроектировать бальный зал, который будет и не слишком человеческим, и не в духе фейри. И упаси небеса, обстановка не должна вызывать плотских желаний. А для чего вообще существуют балы? Скажи лучше, что мне делать с мебелью, которую снова забраковали?!

– На самом деле очень жаль, – поддерживает его Амели. – Само оформление неплохое. Дело в презентации. Если бы ты не покрывал все поверхности салфетками, карманными часами и ковриками, все было бы в порядке.

Мой пульс от их слов учащается, и я спешу встрять в беседу, прежде чем меня продолжат игнорировать:

– Мистер Фоксглав, я пришла обратиться за вашими услугами, и сложившаяся ситуация может сыграть вам на руку. Мой работодатель хотел бы… украсить свое загородное поместье, и мы с радостью возьмем любую мебель, которую вы предоставите, при условии, что она модная и в хорошем состоянии. Еще нам может потребоваться незначительный ремонт. Само собой, мы щедро вам заплатим. Однако придется быть осмотрительным, но и это вам компенсируют.

Фоксглав оглядывает меня так, словно видит впервые.

– Осмотрительным? Кто ваш работодатель?

– Член королевской семьи фейри, но он предпочитает избегать излишнего внимания к своему титулу, – сообщаю я. – Поскольку он собирается принимать в качестве гостей людей, то хочет создать соответствующую обстановку как можно быстрее. Есть ли хоть малейший шанс, что нам удастся отвлечь вас от здешней работы? На время. Хотя бы ради консультации.

Он на мгновение задумывается и делает глоток чая.

– Полагаю, я мог бы взять отпуск, пока мы ждем следующую партию мебели. Осталось обставить только бальный зал.

Меня захлестывает волна возбуждения, тут же растекающаяся по рукам. Потому они дрожат, когда я достаю из кармана плаща сложенную карточку и протягиваю ее фейри.

– Тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн, – читает он.

– Пожалуйста, свяжитесь с нами, как только сможете. Мы бы хотели приступить к работе немедленно.

– Хорошо. – Он кивает и прячет карточку в карман пальто. – Хотите занять мое время еще чем-нибудь, высокая женщина?

– Что ж… пока я здесь, – выдавливаю я. – Я бы хотела получить еще одну услугу, которую следует оказывать с осмотрительностью. Вы бы могли порекомендовать того, кто займется гардеробом моего работодателя? И, возможно, доверенного парикмахера, готового постричь его и побрить на дому?

– В последнее время парикмахерское дело ниже моего достоинства, – говорит Фоксглав, прикладывая руку к груди. Затем выражение его лица становится мечтательным. – Но я порой действительно по нему скучаю. Посмотрю, какое волшебство смогу сотворить с твоим работодателем.

Он еще не догадывается, что для превращения лохматого короля в Эллиота Рочестера определенно точно потребуется магия, но эту мысль я держу при себе.

– А что по поводу гардероба?

Фоксглав качает головой, но Амели наклоняется вперед и кладет руку мне на предплечье. Подмигнув, она говорит:

– Одеждой займусь я. Это вроде как моя специальность.

Глава XVII

Лишь облегчение от выполнения первой задачи из списка дел не дает ногам налиться свинцом, пока я тащусь к следующему пункту назначения. Чем ближе к нему я оказываюсь, тем сильнее крутит живот. Не верится, что я добровольно направляюсь к Имоджен Коулман.

«Думай о деньгах и свободе», – напоминаю себе. Но под этой мыслью прячется другая, существование которой мне сложно принять. «Представь выражение ее лица, когда она поймет, что ее обманули».

Я подхожу к двери таунхауса, стучусь и мгновенно натягиваю привычную для себя маску. Открывает горничная, она же приглашает меня войти. Едва я успеваю сделать два шага, как Имоджен, завидев меня, чуть не скатывается с лестницы, и широко распахивает глаза. Она изучает мои одежды, затем бросается вперед и хватает меня за руки.

– Скажи мне, что это неправда, – просит она тихим голосом.

– Что неправда?

Ее щеки розовеют, она выглядит так, словно вот-вот лопнет.

– Я заходила к тебе утром, но тебя не было дома. Однако твоя сестра сообщила мне самые печальные новости.

Сердце уходит в пятки. Значит, отец и Нина получили мое письмо.

Имоджен крепко сжимает мои руки.

– Скажи, что ты не устроилась на работу. – Последнее слово она произносит с таким отвращением, словно говорит об убийстве.

– Устроилась…

Прежде чем успеваю вымолвить еще хоть слово, она тянет меня к лестнице, крепко стискивая мои пальцы. Я выхватываю руку и следую за ней в более умеренном темпе. Имоджен добирается до верхней ступеньки и нетерпеливо притоптывает ногой, ожидая, когда я ее догоню. Неспешно ступая на каждую ступеньку, я наслаждаюсь ее раздражением.

– Моя дорогая Джемма, ты так меня расстроила, что я с трудом нахожу слова, – бормочет она, когда я оказываюсь рядом. Затем направляет меня к двери, ведущей в их гостиную. По другую ее сторону звучит фортепианная музыка, мелодия настолько спокойная и красивая, что на мгновение приковывает меня к месту. Имоджен, напротив, ни капли не тронутая композицией, с силой распахивает дверь и вихрем влетает в гостиную. – Прекращай, Эмбер.

Музыка резко обрывается, и я вхожу в комнату, обнаруживая, что из-за фортепиано встает ее сводная сестра Эмбер. Как и в первую нашу встречу, на ней большая шляпка, почти скрывающая лицо. Она одаривает меня улыбкой, и я отвечаю на нее за спиной Имоджен.

– Уходи, – рявкает Имоджен на Эмбер. – Ты тоже, Клара.

На кушетке лежит другая девочка, которую я видела всего раз или два, и после крика Имоджен она резко садится. Светловолосая кучерявая Клара с пухлыми щечками, практически копия старшей сестры, ноет:

– Но я пришла первая. Тем более у меня болит голова.

Имоджен подходит к сестре и упирает руки в бока.

– Эмбер уже прекратила шуметь, так что скоро пройдет. А теперь убирайся, чтобы я поговорила с дорогой Джеммой наедине.

Клара раздраженно вскакивает с кушетки и волочит ноги к выходу, не удостаивая меня даже взглядом. Как только дверь закрывается, Имоджен набрасывается на меня:

– Неизвестность меня уничтожает. Садись и немедленно объясни, что происходит, иначе я просто грохнусь в обморок. – Ее взгляд расфокусирован, она устраивается на кушетке на месте сестры и хлопает рядом с собой.

Я игнорирую этот жест и вместо этого усаживаюсь в кресло напротив.

– Ты и так все знаешь. Я устроилась на работу.

Имоджен подносит руку к губам, подавляя крик.

– Джемма, не может быть. Ты хоть представляешь, как это выглядит? Ни одному мужчине не нужна жена, которая трудится вне дома. Из-за этого все подумают, что ты… бедная.

На языке вертится уйма аргументов, но я не даю им вырваться наружу и лишь вымучиваю притворную улыбку. Я знаю, к чему мы придем, стоит мне начать оправдываться перед Имоджен. Ни к чему, черт возьми. То есть мне пора взять инициативу в свои руки. Наклоняясь вперед, я мастерски маскирую свою ложь за фальшивыми извинениями.

– Имоджен, я понимаю, как тебе тяжело. Ты планировала устроить мое счастье, и моя работа спутала тебе все карты, да и отец поручил тебе отыскать мне мужа. Однако сомневаюсь, что хоть кто-нибудь отказался бы от предложенной мне работы.

– Как так?

– Просто… мой работодатель. Он не тот человек, которому можно отказать.

Она усмехается:

– Нет ничего проще, когда кто-то богат, как ты. Какая тебе польза от работы?

Мой ответ ее не устроит, она никогда меня не поймет, поэтому остается лишь одно. Понизив голос, я придаю своему тону заговорщический вид:

– Имоджен, дорогая, почему ты не говорила, что в Верноне живет фейри королевских кровей?

Она бледнеет, рот приоткрывается.

– Прошу прощения?

– Технически он живет недалеко от города. Но ты ведь встречалась с ним, не так ли?

На ее лице возникает странное выражение, нечто среднее между шоком и раздражением. Не представляю, как она возмущена тем, что, по всей видимости, я знаю то, чего не знает она.

– Говоришь, член королевской семьи фейри?

– Да, и при этом такой утонченный джентльмен-фейри. Я была уверена, что вы с ним встречались, учитывая, что ты в этом городе такая популярная молодая леди. С другой стороны, возможно, ему еще предстоит завести знакомства в Верноне. Он только поселился здесь. Неподалеку находится его загородный дом, и мне поручено управлять им.

Широко распахнув глаза, Имоджен недоверчиво качает головой:

– Он не может быть членом королевской семьи. Я отказываюсь в это верить. Он что, какой-то юный племянник младшего принца?

– Он особа куда более важная, но я поклялась хранить тайну в отношении его титула. Но клянусь тебе, у тебя голова пойдет кругом, если ты узнаешь, насколько он приближен к короне.

– Я все еще тебе не верю. Как ты вообще получила такое предложение?

– О, увидела любопытное объявление в газете. – Когда вижу, что она открывает рот, чтобы продолжить допрос, добавляю: – Ты умеешь хранить секреты?

Плотно сжав губы, Имоджен пододвигается к краю кушетки и так сильно подается вперед, что рискует рухнуть на пол.

– Говори уже, Джемма.

Я понижаю голос еще сильнее:

– Моему работодателю нужна жена.

Выражение ее лица становится жестче, и вспышка ярости вспыхивает в ее глазах. Ее тон становится жестоким, холодным.

– О, и дай угадаю? Это и есть настоящая причина твоего устройства на работу. Ты надеешься пробраться в его спальню, а потом заиметь мужа королевской крови. Ты считаешь себя умницей, но члены королевской семьи не женятся на слугах.

Каждая клеточка тела молит сжать пальцы в кулаки и ехидно ухмыльнуться. Но вместо этого я растягиваю губы в невинной улыбке.

– О, нет, ты неправильно меня поняла. Я прошу хранить эту тайну не ради меня, а ради работодателя. Вот почему он попросил меня вести себя осторожно. Он хочет, чтобы его полюбили не за его богатства и титул, а за душу. И боюсь, если станет известно, что такой состоятельный и утонченный представитель королевской семьи фейри жаждет вступить в брак, к нему хлынут посетители, и он никогда не отыщет настоящую любовь. А он хочет найти любовь побыстрее. Он женится через три месяца.

Имоджен отбрасывает неверие и подозрительность и глядит на меня с жадностью:

– Три месяца? Почему так скоро?

– Ты же сама мне говорила нечто подобное, не так ли? Мужчина, намеревающийся жениться, не должен терять времени даром. И женщина, желающая завоевать его сердце, должна действовать поспешно.

– И ты на самом деле не претендуешь на него?

Я кладу руку на грудь.

– Святые выси, нет. Уверяю тебя, у моего работодателя нет никакого желания делать меня своей женой, и мы уже договорились, что наши отношения носят исключительно деловой характер. Как ты и сказала, члены королевской семьи не женятся на своих слугах. Обо мне не может идти и речи. – Я делаю паузу и тоскливо вздыхаю. – Но мне кажется, я должна ему помочь. Вот бы я могла найти для него подходящую партию, не привлекая внимания всех женщин Вернона. Так было бы проще.

Имоджен приоткрывает губы, и я понимаю, что посеяла нужные семена в ее сознании. У нее чуть ли слюнки не текут в предвкушении лакомства, что я положила к ее ногам. Положив руку на сердце, она говорит мягко и сдержанно:

– О, Джемма, ты добрая душа. И считаю, ты правильно рассуждаешь. Было бы жестоко натравливать на него всех женщин Вернона сразу.

– Я знала, что ты согласишься со мной.

– Как его… кем бы ты ни была. Его… управляющая?

– Домоправительница, – киваю я.

– Как его домоправительница, ты, случайно, не контролируешь, скажем, его встречи? Поездки в город?

– О, он не приедет в город. Любые новые знакомые будут видеться с ним в его поместье. И да, я буду в курсе всех встреч, к тому же он попросил меня помочь познакомить его с… нужными людьми.

Она ерзает на стуле и мнет юбку на коленях.

– Но, моя дорогая, ты почти никого не знаешь. Ты не можешь взять эту задачу на себя.

Я притворяюсь, что поникаю.

– Возможно, ты права. Я толком и не знакомилась с элитой общества в городе. И как мне предложить подходящих знакомых?

Имоджен выпрямляет спину и еле сдерживает рвущееся наружу возбуждение.

– Как тебе повезло, что у тебя есть я, ведь я готова помочь. Убеди своего работодателя сначала подружиться с моей семьей, а мы потом станем его послами в высшем обществе Вернона.

Уверена, она имела в виду сторожами, не подпускающими неугодных. Как и планировалось.

– Замечательная идея, Имоджен. И кто знает, вдруг после встречи с тобой ему не захочется знакомиться с кем-то еще.

Мои слова производят желаемый эффект, ее глаза искрятся предвкушением.

– Разве это не было бы… идеально.

Вырывая Имоджен из грез, где, уверена, уже звенят свадебные колокола, я поднимаюсь с кресла.

– Мне нужно идти. Он ждет моего немедленного возвращения.

Она вскакивает на ноги.

– Так ты не раскроешь мне его титул? Обещаю, что не скажу ни одной живой душе.

Я качаю головой:

– Мне очень жаль, но я поклялась хранить тайну. Но когда ты встретишься с ним, то увидишь, насколько он утончен.

– И когда я с ним встречусь? Он будет устраивать ужины на этой неделе?

– Как только он их начнет устраивать, ты узнаешь первой. – Подмигнув, я направляюсь к двери гостиной.

Шаги Имоджен слышатся совсем рядом.

– Хотя бы скажи его имя.

Зажав пальцами дверную ручку, я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь.

– Эллиот Рочестер.

Она едва не падает в обморок, ее щеки розовеют.

– О, даже его имя звучит изысканно.

– А уж какой он при встрече.

Оставив ее извиваться на заброшенном мною крючке, я выхожу из гостиной, еле сдерживая рвущийся наружу смех.

Глава XVIII

Обратная дорога к тридцать третьему дому по Уайтспрус Лэйн совсем не так ужасна, какой представлялась в первый раз, учитывая, что меня не преследуют волки. На этот раз ботинки сохраняют тепло и сухость до самого восхождения на холм, хотя плащ и юбки не помешает просушить. А желудку определенно пойдет на пользу рагу из кролика, если Берта сегодня его готовила.

Я иду по тропе, ведущей от Уайтспрус Лэйн к поместью. Передо мной открывается новый вид, ведь изначально меня доставили в поместье с завязанными глазами. Пускай уходя сегодня утром, я могла рассмотреть дорожки и фасад здания, новая перспектива помогает увидеть поместье глазами посетителя. Глазами Имоджен.

По обе стороны от тропы раскинулись разросшиеся кусты и ежевика, которые придется подстричь, чтобы могли проехать повозки, кареты, а порой и автомобили. Чем ближе подхожу к поместью, тем яснее становится, что потребуется работа с ландшафтом: подъездная дорожка усыпана поваленными деревьями и ветвями, буйные растения закрывают грязные окна, а по стенам расползается плющ. Так и не скажешь, что здесь живет король. На самом деле, лишь взглянув на все это, я бы решила, что собственность пустует.

Зато никто не догадается о правде – что здесь обитает стая проклятых волков-фейри.

Однако мне нужно, чтобы поместье кричало «здесь можно проводить королевскую свадьбу», а не «не подходить, дома никого нет».

Я увлеченно раздумываю над тем, с чего начать благоустройство, когда подхожу к входной двери и толкаю ее. В коридоре пусто, в поместье тишина, поэтому я направляюсь в гостиную. И так погружена в свои мысли, что не замечаю короля, пока чуть не спотыкаюсь о его посох.

Вздрагиваю, отступаю на несколько шагов и замечаю в кресле Эллиота, снова глядящего на огонь.

– Извините, Ваше Величество. Или лучше – мистер Рочестер. Я вас не заметила.

– Первый вариант верный, – ворчит он.

– Возможно, – отвечаю я, направляясь к письменному столу, – но мне стоит привыкать звать тебя мистером Рочестером, чтобы при гостях обращаться к тебе должным образом.

Он встает, зажимая посох под мышкой и смотрит на меня насупившись.

– Не ждал, что ты вернешься.

Я собираюсь сесть за стол, но замираю.

– В каком смысле? С какой стати мне не возвращаться?

– Просто… – Он потирает подбородок. – В отличие от меня, ты можешь приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится. Почему ты решила вернуться, покинув это поместье, выше моего понимания.

– Мы заключили сделку, и полагаю, что меня ждет суровое наказание, если откажусь выполнять свою часть.

– Еще в нашей сделке имеется условие, согласно которому я должен предоставить комнату и питание. Но соглашаться ты не обязана. Подумал, что, возможно, поход в город приведет тебя в чувство.

Я качаю головой и опускаюсь на стул.

– Поход в город лишь напомнил мне, почему я презираю Вернон и всех его обитателей. Но вылазка прошла успешно. Я договорилась о встрече и с дизайнером интерьера, и с портнихой. Они нанесут визит завтра.

– Отлично, – бормочет он и возвращается на свое место.

Я достаю список задач и добавляю в него пункты о благоустройстве ландшафта. Только после того, как перенесла мысли на бумагу, я вспоминаю о разговоре с Имоджен. И поворачиваюсь на стуле лицом к креслу Эллиота.

– О, и я сегодня общалась с мисс Коулман. С женщиной, за которой ты собираешься ухаживать. Ты ее заинтриговал.

Он не обращает на меня внимания, но я вижу, как он напрягается, вдавливая пальцы в ткань подлокотников. Встаю из-за письменного стола и пересекаю комнату, чтобы занять кресло по другую сторону от камина. Устроившись, изучаю короля поверх маленького круглого столика, стоящего между нами. Его лицо, кажется, чуть побледнело, взгляд расфокусирован, словно он созерцает не пламя, а нечто невидимое.

– Нервничаете из-за встречи с ней? – спрашиваю я.

Он медленно поворачивает голову и смотрит мне в глаза. На этот раз в них нет прежней хищности, но есть намек на тревогу. Его голос звучит вымученно и тихо.

– Этот… твой человек сочтет меня очень отталкивающим?

От его интонаций у меня щемит в груди, но я напоминаю себе, что его вопрос вызван не неуверенностью в себе, а тщеславием.

– Поверь, ты находишь человеческую форму гораздо более уродливой, чем мы. Как только я тебя приодену и приведу в порядок, ты будешь выглядеть… – Я делаю паузу, подыскивая подходящее слово. – Презентабельно.

Он отводит взгляд.

– Я говорю о… моей ноге.

У меня пропадает дар речи, в голове ни одной мысли, и его вопрос обретает совсем иной смысл. В конце концов, им руководит не тщеславие. Это личное.

Честно говоря, я уже привыкла к ампутированной ноге, и в ней нет ничего отталкивающего. В Бреттоне я встречала нескольких уважаемых джентльменов, которые сражались в войнах и относились к своим ранениям, как к почетным медалям. Но Бреттон – страна, привыкшая в равной мере и к роскоши, и к войне. Ее король как будто всегда сражается то с одним королевством, то с другим. Но что касается Фейривэя, чьи земли за тысячи лет война потревожила всего дважды…

– Не знаю, – признаюсь я, и желудок сжимается. – Пускай мне кажется, что богатства и статуса будет достаточно, чтобы покорить сердце Имоджен, я бы на всякий случай рекомендовала поставить протез.

Он смотрит на меня и фыркает.

– Ты имеешь в виду одну из этих искусственных ног? У меня уже есть один. В начале наказания мне его вручили… не помню кто. Полагаю, это одно из тех воспоминаний, что поглотило проклятие. Но протез у меня есть.

– Правда? Почему вы его не носите? Неудобно?

Он пожимает плечами.

– Удобно или нет, зачем мне это?

Я указываю на посох, зажатый в его руке.

– С ним может быть проще, чем так.

– А зачем облегчать себе жизнь? В облике волка я прекрасно обхожусь без одной лапы, и мне это не мешает. Я могу стоять, бегать, прыгать. Нет ничего невозможного. Но когда я такой! – Он жестом обводит нижнюю половину тела. – В человеческой форме на одной ноге передвигаться бывает опасно.

– Не понимаю, зачем противиться более комфортной жизни.

– Что тут непонятного? Разве я не говорил? Свинья в золотом ошейнике…

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Позволь прояснить. Ты отказываешься от удобств, потому что считаешь, что человеческое тело не стоит этих усилий?

– Я все равно буду уродливым, – рычит он. – Фальшивая нога лишь привлечет внимание к отталкивающей форме.

Я поднимаюсь на ноги и таращусь на короля, уперев руки в бока. Разрываясь между возмущением и раздражением, совершенно не нахожу слов. Мне хочется накричать на него из-за того, как он высказывается о внешности людей, из-за того, что критикует весь мой вид, основываясь лишь на облике. Но еще хочется исправить ошибки в его мышлении, изменить его доводящее до белого каления мнение, которое в том числе влияет на его восприятие самого себя.

– Ваше Величество, я скажу это всего раз, так что слушайте. – Он откидывается на спинку стула и, ловя мой полный ярости взгляд, распахивает глаза от удивления. – Вы не уродливы, – цежу я сквозь зубы. – Вы невыносимый, самодовольный, раздражающий и можете выглядеть, как невменяемый охотник, который год не принимал ванну, но вы… ты… не уродливый.

Между нами воцаряется тишина, мы смотрим друг другу в глаза. Затем он наконец снова переключает внимание на огонь.

– Ну хватит, мисс Бельфлёр. Даже вы не верите своим словам. Просто хотите заставить меня подстричься.

Я сжимаю руки в кулаки, не зная, вопить мне или смеяться.

– Я заставляю тебя подстричься, потому что твои волосы в беспорядке. Ты явно за ними не ухаживал. Кроме того, твоя грива не отражает твою суть. Под ними и под бородой у тебя… сносные черты лица.

Он приподнимает бровь, и на его губах появляется веселая усмешка.

– Сносные? Какой комплимент. И что именно в моих чертах сносного?

Я скрещиваю руки на груди и сверлю его хмурым взглядом. Затем, сохраняя нейтральный тон, говорю:

– У тебя любопытный цвет глаз.

Его гранатовые радужки словно откликаются и отражают пламя камина. Он медленно переводит взгляд на меня:

– Любопытный цвет?

Я пожимаю плечами.

– У людей такой не встречается. И твои… волосы не так ужасны. Оттенок симпатичный. Темно-каштановый перетекает в золотистый, будто о них позаботилось ласковое солнце. Их нужно приручить, да, но они мне не противны.

– А моя борода? – Он почесывает щетину.

– Не люблю бороду, но… Думаю, под ней приличная челюсть. У тебя заостренные скулы. Глубоко посаженные глаза и густые брови. Благодаря им твой суровый облик не кажется ужасающим. А телосложение. – Я изучаю его широкие плечи, мощную грудь. Под испачканной льняной рубашкой подмечаю намек на развитую мускулатуру. И доказательством моей догадки служат обнаженные из-за закатанных рукавов предплечья, являющие бугорки мышц. Как ни странно, мой пульс начинает учащаться, и следующие слова выходят на выдохе: – Твое телосложение способно вызвать желание.

Он наклоняет голову, приподнимая уголок рта в ухмылке.

– Желание? Слишком сильно сказано.

Я отступаю и отворачиваюсь, чувствуя, как пылают щеки.

– У большинства женщин, – добавляю я стремительно. – Твое телосложение способно вызвать желание у большинства женщин.

– А ты входишь в это большинство? – дразнит он меня и хохочет, и его рокочущий смех отзывается в моем позвоночнике, растекается по рукам подобно ласке. Не знай я его лучше, решила бы, что он прирожденный повеса. Он готовится к встрече с Имоджен? Или он всегда обладал невыносимой способностью выбивать женщину из колеи подобным образом?

– Определенно точно нет, – отвечаю я и направляюсь к двери гостиной. – В отличие от Имоджен, я знакома с волком под маской, и он действует мне на нервы. Хорошего дня.

– Если этого достаточно, чтобы выпроводить тебя из моей гостиной, обязательно буду действовать тебе на нервы почаще.

Я останавливаюсь, вцепившись в дверной косяк, и зыркаю через плечо на короля. С языка готово сорваться бесчисленное количество остроумных возражений, но, заметив, как он ухмыляется, я понимаю, что впервые вижу у него такую улыбку. Она дразнящая и, без сомнения, является моей заслугой, но еще в его позе появилось нечто незнакомое. Король сидит выше, прямее. В отсутствие угрюмой задумчивости выражение его лица обретает теплоту. Неважно, последовал ли он моему совету и надел маску или появившееся у него ощущение уверенности подлинное, перемены меня обескураживают.

Не произнося ни слова, я выскальзываю в коридор. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату и не могу не отметить еще кое-что, что меня не отталкивает в Эллиоте Рочестере.

Я не ненавижу его улыбку. Вообще, она вовсе не ужасная.

Глава XIX

Следующим утром просыпаюсь от стука в дверь, сопровождаемого топотом ног: в мою комнату врываются Мика и еще трое детей его возраста.

– Кареты, – выпаливает Мика, прежде чем я успеваю спросить, из-за чего переполох. Он вприпрыжку несется к моей кровати, его глаза сияют, улыбка тянется от уха до уха.

Я протираю глаза и сажусь, встречаясь взглядом с другими детьми, стоящими за спиной Мики, двумя мальчиками и девочкой. По всей видимости, они не разделяют его энтузиазма и смотрят на меня с подозрением.

– Доброе утро. – Мой голос напоминает карканье. – Говоришь, кареты?

Он резко качает головой вверх-вниз.

– Три! И полно мебели. А еще этот фейри в очках…

– Фоксглав уже здесь? – Когда я просила фейри связаться с нами при первой же возможности, то не думала, что это будет так скоро. Или так рано. Я вскакиваю с кровати и бросаюсь к шкафу. – Передай ему, я сейчас спущусь.

После этого дети выскакивают из моей комнаты и захлопывают за собой дверь.

Смаргивая сон, я спешно одеваюсь, выбирая новое платье из шкафа, и ополаскиваю лицо водой из умывальника. Даже не утруждаю себя тем, чтобы заколоть волосы, а просто расчесываю их, оставляя свободно струиться по плечам. Если Амели – медноволосой портнихе – позволяется носить распущенные волосы, то не понимаю, почему нельзя мне. Тем более я сейчас тороплюсь.

Как можно быстрее спускаюсь вниз и оказываюсь в прихожей, где Фоксглав и Эллиот устроили ледяное противостояние.

– Меня пригласила ваша домоправительница, сэр, – фыркая, заявляет Фоксглав.

Эллиот ударяет посохом по каменным плитам.

– В такую рань?

Фоксглав взмахивает рукой.

– У меня в городе полно работы. Если вам нужны мои услуги, вы примете их, когда я могу их предложить.

– Мне не ну…

Я встаю между ними, взглядом заставляю короля замолчать и поворачиваюсь к другому фейри:

– Фоксглав, как хорошо, что вы приехали.

– Ваш работодатель, похоже, так не считает, – раздраженно бурчит фейри в очках.

– Мой работодатель не привык к гостям в своем поместье, – сообщаю я, затем поворачиваюсь к королю и сверлю его взглядом. – Поскольку скоро он будет принимать гостей-людей, сейчас самое время попрактиковаться.

– Холодная женщина, – бормочет он себе под нос, отворачивается от нас и уходит по коридору.

Я одариваю Фоксглава сахарной улыбкой.

– Простите. Просто он не жаворонок.

– Это уж точно. А теперь, может, приступим?

* * *

Утром быстро разворачивается бурная деятельность, и для начала я провожу для Фоксглава экскурсию по комнатам, требующим внимания, и делюсь своими идеями по ремонту и благоустройству. Затем Фоксглав приказывает некоторым жителям поместья, в том числе Чернобородому и Серой, разгрузить кареты, и вскоре залы загромождаются предметами, которые приносят или выносят.

Когда прибывает Амели, чтобы подобрать Эллиоту новый гардероб, он ворчит и ругается. Я отсылаю его за протезом и провожаю Амели в свою спальню. Мне хватает воспитания не оставлять женщину или ее элегантные ткани в неубранных, пыльных покоях. Кроме того, если Эллиот будет находиться подальше от хаоса, творящегося внизу, он может найти меньше причин отгрызть Амели голову.

– Простите, если мой работодатель немного резковат, – извиняюсь я от его лица, стараясь говорить тихо, и раскладываю кучу принесенных портнихой рубашек, пока она выгружает на мой туалетный столик несколько рулонов разноцветной парчи. – Пожалуйста, не обращайте внимания на его грубые манеры.

Она улыбается мне.

– Я привыкла иметь дело с фейри, мисс Бельфлёр. Сама на четверть фейри и уже более двадцати лет живу среди них. Детство и юность я провела в неведении об их странных обычаях, но теперь они меня не задевают. Даже самые капризные.

Я замолкаю и таращусь на нее во все глаза. Мне и в голову не приходило, что в этой женщине течет кровь фейри, не говоря уже о том, что на вид ей не дашь больше, вероятно, двадцати двух лет. Но если она до двадцати лет жизни среди фейри успела распрощаться с детством и юностью… Сколько же ей на самом деле лет? До меня доходили слухи, что магия Фейривэя продлевает человеческую жизнь… но вдруг она выглядит так молодо только из-за наследия фейри? А я буду стареть медленнее благодаря тому, что живу здесь? Я пытаюсь скрыть охватывающий меня трепет и продолжаю заниматься рубашками, которые должна разложить на кровати.

– Значит, есть и другие фейри, похожие на моего работодателя?

– Их полно, а некоторые еще хуже, – признается она и разворачивает ширму для переодевания. – И по отношению не только к людям. Порой фейри с трудом уживаются друг с другом. Конфликты возникают и между соперничающими королевствами, и иногда между соотечественниками. Как, по-твоему, началась вторая война? С гражданской войны между фейри.

Учитывая ее вероятный возраст, думаю, ей можно верить, ведь она наверняка застала те времена. И тут же вспоминаются слова Эллиота о том, что у него немного поклонников в Верховном совете. Поначалу причина вырисовывалась очевидная: как хоть кому-то мог нравиться язвительный король-волк? Но теперь я задаюсь вопросом, не носят ли королевские трения не личный характер, а политический.

– Холодная женщина, – доносится голос Эллиота из коридора. – Пытаешься выставить меня дураком?

Я стискиваю челюсть и все же придерживаюсь прежнего мнения. Любые проблемы с королем, скорее всего, носят именно личный характер.

– Можете заниматься всем самостоятельно, мистер Рочестер. И, если забыли, меня зовут мисс Бельфлёр, а не «женщина».

Амели оглядывается через плечо, отвлекаясь от установки ширмы для примерки, и одаривает меня одобрительной улыбкой.

Наконец Эллиот появляется в моем дверном проеме и, медленно хромая, пересекает комнату на двух ногах, не скрывая своей ярости.

– И я должен носить эту чертову штуку?

Я сдерживаю усмешку.

– Все не так плохо, как вы думаете.

– Из-за протеза я хожу, как раненое животное, – говорит он. – Будь я волком, стал бы легкой добычей для хищников.

Амели приподнимает бровь.

– Волком?

– Неблагая форма моего работодателя – волк, – спешу объяснить я.

Она отходит от примерочной и, прищурившись, смотрит на короля.

– Фейри королевских кровей без одной ноги, способный превращаться в волка.

Эллиот устремляет на нее сердитый пристальный взгляд:

– А тебе-то какое дело?

– Ах. – Она кивает. – Кажется, я знаю, кто вы такой. Но почему не могу вспомнить ваше имя? Само собой, вас зовут не Эллиот Рочестер…

Король делает шаг вперед и хмурит брови.

– Что бы, по-твоему, ты ни знала, это не твое дело.

Я приближаюсь к Амели и кладу руку ей на плечо.

– Пожалуйста, ничего не говорите. Мы платим вам за осмотрительность.

Она невозмутимо пожимает плечами.

– Мне, в общем-то, все равно. Я сложила два и два только из-за моей сестры.

– Твоей сестры? – переспрашивает Эллиот.

– Эвелин, королевы Огненного королевства. – Она насмешливо хихикает. – Я стараюсь не лезть в политику, но есть ощущение, что вы не были лучшими друзьями.

– Я ее не помню. – Он качает головой.

Амели изучает его с интересом широко распахнутыми глазами. И следующие слова произносит тихо, с благоговением:

– Правда? Что за дикость с вами приключилась?

Эллиот рычит, и нахлынувшая паника побуждает меня заговорить:

– Пожалуйста, не задавайте больше вопросов.

Она кивает, и ее любопытство тут же испаряется.

– Ладно. Как я уже сказала, я стараюсь не лезть в политику. Ваши личные дела меня не интересуют.

От облегчения перестает крутить живот. По всей видимости, она догадалась, кто он, но не знает о проклятии.

Амели сужает глаза и постукивает пальцем по подбородку.

– Однако я узнала все, что мне требуется…

Паника возвращается, у меня повышается пульс.

– Для чего?

Она усмехается.

– Чтобы понять, насколько изысканными должны быть его наряды. Идите сюда, мистер Рочестер. Вас ждет моя измерительная лента, а меня разрывает от идей.

* * *

Эллиот и Амели исчезают за ширмой. В надежде, что смогу выступать в качестве посредника и предотвращать возникновение напряженности, я остаюсь в комнате и по команде портнихи передаю предметы одежды. К счастью, Эллиот, похоже, подчиняется тычкам и толчкам Амели, не скупясь разве что на нерешительные протесты и тихие проклятия. Амели неустанно пробует разное сочетание цветов и кроя, но каждую примерку сопровождает словами «Нет, нет, абсолютно не то», однако вскоре я слышу ее искренний возглас:

– Да! Подходящий цвет, и посадка почти идеальная.

Эллиот стонет:

– Чувствую себя фаршированной индейкой, а выгляжу, должно быть, как павлин.

Амели выходит из-за ширмы.

– Павлины прекрасны, мистер Рочестер. А теперь давайте узнаем, что думает мисс Бельфлёр.

После этих слов я поднимаюсь с кровати и подхожу ближе к зоне, выделенной для примерки.

Пару мгновений ничего не происходит. До меня не доносится ни шарканья, ни ворчания. Затем, наконец, слышу вздох. Медленными, неровными шагами король покидает свое укрытие. Увидев его трансформацию, я ошеломленно моргаю и непроизвольно приоткрываю рот. Он одет в элегантный костюм и как будто кажется выше. Узкие брюки темно-зеленого цвета и рубашка подобраны в тон. Жилет на нем из золотистой парчи, а изумрудный шелковый галстук подчеркивает рубиновый оттенок его глаз.

Амели становится рядом со мной и, потирая подбородок, оценивает короля.

– Да, я соберу новый гардероб, отталкиваясь от этого образа. – Она смотрит на меня: – Не согласны?

Я не могу оторвать от короля глаз и нахожу в себе силы только кивнуть:

– Вы… волшебница, мисс Амели.

– Мне повезло, что у модели отличная фигура, – признается она и подмигивает.

Эллиот закатывает глаза.

– О боже. – Я поворачиваюсь и вижу, как в комнату входит Фоксглав, он окидывает короля взглядом с головы до ног. – Ты сделала невозможное, Амели, – заявляет он.

– Ты закончила обращаться со мной, как с выставочной лошадью? Мне бы хотелось сменить этот смехотворный наряд…

– Нет! – с ужасом восклицает Амели. – Пока я не доведу ваш гардероб до ума, вы должны носить этот костюм. Не смейте оскорблять мою работу, переодеваясь в свои лохмотья.

– Она права, – обращаюсь к нему я. – Вам стоит привыкать к изысканной одежде, если хотите произвести впечатление на нашу будущую… гостью.

Кроме того, мне и самой хочется подольше им полюбоваться. Не потому, что он привлекателен. Нет, вовсе не поэтому! Я не забываю о том, что он жуткий волк, который пытался меня провести с помощью томатного соуса. Просто на него приятнее смотреть, когда он в роскошном костюме, а не в запятнанной рубахе и грязных брюках.

Фоксглав кривит губы.

– Фу, что с волосами. Никуда не годится.

Эллиот закрывает глаза, скалится и бормочет под нос проклятия.

Мое внимание привлекает топот, в комнату врывается Мика.

– Новые кареты! Симпатичные.

– О, наверное, прибыли картины, – сообщает Фоксглав. – Нужно показать, где их развесить.

– Прошу прощения, – возмущается Эллиот, – но это мое поместье…

Фоксглав кладет руку ему на бедро.

– И каким оно станет прелестным, когда я закончу! Мисс Бельфлёр, пожалуйста, найдите того, кто его причешет, чтобы я сразу приступил к делу. Я могу работать только с чистым холстом. – И без лишних разговоров дизайнер разворачивается на каблуках и выходит за дверь вместе с Микой.

Амели одаривает меня лучезарной улыбкой, ее глаза горят от возбуждения.

– Пойду заберу остальные вещи с нижнего этажа. Мне нужно больше изумрудного паучьего шелка, иначе я просто не смогу продолжить.

Мысль о шелке, сделанном из пауков, повергает меня в ужас, но я отпускаю ее без возражений.

Осознав, что осталась в комнате наедине с королем, я делаю шаг в сторону и беру щетку с туалетного столика. Указываю на стул у письменно стола и говорю:

– Садись. Попробую расчесать твою гриву.

Проклиная все на свете, Эллиот плетется к столу – его хромота становится все менее заметной – и садится на стул, скрещивая руки на груди.

– Напомни еще раз, зачем я все это делаю?

Я подхожу к нему сзади и подношу щетку к кончикам его волос.

– Ради бега на трех лапах. Тела, покрытого белым мехом. Ради поедания свежих, только что убитых туш. Ну знаешь… ради того, чем дорожишь больше всего.

– Ради свободы, – выдавливает он со вздохом. Поворачивает голову и косится на меня. – А вот ты пытаешь меня ради денег.

Я начинаю с особенно запутанного колтуна и опасаюсь, как бы щетка не сломалась о его непокорные локоны. Мои собственные волосы падают мне на лицо, и я останавливаюсь, чтобы собрать их в узел на затылке. Все-таки зря я не сделала этого еще утром, но поскольку булавок поблизости нет, прическа держится на честном слове. Возвращаясь к попытке расчесать его гриву, говорю:

– Знаешь ли, и я все это делаю ради свободы.

Король усмехается:

– Да ну?

– Да. Ты был прав, когда предположил, что женщины для людей что-то вроде собственности. По моему мнению, это одна из самых отсталых и кошмарных человеческих традиций, и мне не хочется покоряться судьбе.

– И деньги должны помочь?

Я киваю.

– Из-за того, что я незамужняя женщина, своего имущества у меня нет. И даже выйди я замуж, супруг выдавал бы мне содержание, как дает сейчас отец, но все это не принадлежало бы мне. После смерти мужа я, конечно, могла бы стать богатой вдовой. Вот только замужество не входит в мои планы.

– Почему это?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, и сердце едва не замирает от этого вопроса.

– Я… отказалась от любви и брака. Был у меня романтический опыт. Со мной играли в ухаживания. И я… проиграла.

Король снова косится на меня.

– Поэтому ты хочешь вернуться в страну детства в одиночестве?

– Да. Я хочу независимости. Свободы, как и ты. Хочу вырваться из цепких лап моего отца, распланировавшего мое будущее. Хочу освободиться от необходимости вступать в брак только для того, чтобы жить комфортно. Мне хочется жить по собственным правилам.

– Значит, это твое самое большое сокровище?

Я на миг прекращаю водить расческой по его волосам.

– Именно, – шепчу я. – И теперь ты можешь понять, почему на мне ваши уловки не сработали бы. Ничто в мире, даже самая большая благодарность, не вынудит меня пожертвовать шансом вырваться на свободу.

– Тогда, в свою очередь, ты должна понять, почему я не могу снять проклятие сам, – произносит Эллиот.

Я вспоминаю, что он говорил о первом способе разрушить проклятие. «У меня отняли четыре вещи, и, если я пожертвую той, которой дорожу больше всего, мне оставят те, что для меня менее ценны».

– Пожертвовать волчьей формой, – продолжает Эллиот, – означает потерять свободу. Никакая жертва не стоит свободы. Пускай я и лишусь жизни.

Я снова принимаюсь его расчесывать.

– Я и правда понимаю. Мы… понимаем друг друга. Вот почему наш союз даст плоды. Мы оба либо проиграем, либо выиграем. – Последняя часть не совсем правда, но я предпочитаю промолчать. Если мой план провалится и проклятие останется нерушимым, я не смогу вернуться к прежней жизни, к своему отцу. Поэтому должна добиться успеха.

Если король умрет, мне все равно придется отыскать двадцать тысяч кварцевых камешков.

Сердце пропускает удар. Может, я и не очень хорошо его знаю, но мне не хочется, чтобы он умирал. Больше всего на свете хочется, чтобы план сработал, Имоджен сняла проклятие Эллиота и дала нам обоим свободу, о которой мы мечтаем.

Но если все пойдет прахом…

Я прогоняю нежелательные мысли и принимаюсь яростнее чесать волосы короля. Занятие поглощает все мое внимание, но от щетки, по всей видимости, мало толку. Однако я решаю оставить затылок на потом и переключаюсь на волосы у его лица в надежде, что станет проще. Наклоняясь, убираю спутанную прядь с его лба.

– Святые выси, Эллиот, ты когда-нибудь расчесывался?

– Нет. Когда я был волком, в расческе надобности не было.

– Но ты же ухаживал за собой как-то по-своему, по-волчьи, не так?

Он прожигает меня взглядом, и я понимаю, что права.

– Ухаживал, – выплевывает он.

Запустив пальцы в его спутанные пряди, я качаю головой.

– Черт побери, это невозможно. Похоже, придется сказать Фоксглаву, чтобы он отрезал все под корень. Хотя… – Я убираю его волосы со лба и наклоняюсь, чтобы разглядеть форму лица. Прищуриваюсь и пытаюсь представить его с короткой стрижкой. Было бы идеально, если бы дизайнер-парикмахер оставил длину на макушке и выстриг затылок, сохранив хотя бы часть выжженных солнцем прядей. Подавшись чуть в сторону, я собираю его волосы в хвост и снова оцениваю вероятный стиль. Наклоняю голову набок, и державшийся на честном слове узел развязывается, отчего пряди рассыпаются по моему плечу. Я отпускаю волосы короля, собираясь убрать собственные, как он вытягивает голову вперед.

И вдыхает.

Застигнутая врасплох его близостью, я замираю, губы Эллиота всего в нескольких дюймах от моей шеи. Затем, словно не произошло ничего необычного, он откидывается на спинку стула.

Мое сердце бешено колотится, пока я пытаюсь взять себя в руки. Выпрямляясь, спрашиваю:

– Что это было?

– Ты о чем?

Я бросаю на него многозначительный взгляд:

– Ты не можешь просто так нюхать людей.

Его взгляд становится отстраненным.

– Твои волосы пахнут ветром. Горами, снегом и деревьями.

Мои щеки заливает румянец, и остается лишь молиться, чтобы он не заметил.

– Ну, я большую часть вчерашнего дня провела на улице, – сбивчиво бормочу я. – Но в следующий раз будь осторожнее. Это неприемлемо. С Имоджен такое, возможно, допустимо… во время ухаживаний… Но со мной… я говорила тебе не пялиться на женщину, так вот с дыханием то же самое.

Он поднимает свой взгляд и устанавливает зрительный контакт, отчего мне становится жарко. Он изгибает уголок губ в ухмылке, но глаз, как я учила, не отводит.

– Черт возьми, Эллиот, – выдавливаю я с придыханием. – Ты все делаешь неправильно.

Несколько мгновений я слышу лишь свое колотящееся сердце и не могу отвернуться, попадаясь в его ловушку, как добыча. Внутри возникает какой-то неведомый мне трепет. Страх? Паника? Нет, непохоже. Волнение? И пульс учащается в мгновение ока. Нет, никакого волнения! Точно не из-за близости короля-волка!

– Мисс Бельфлёр, сомневаюсь, что так вы его причешете, – подает голос Фоксглав от двери и освобождает меня от пристального взгляда короля.

Я швыряю щетку на письменный стол и отхожу от Эллиота, скрестив руки на груди.

– Я сдаюсь. Если нужно, брейте его наголо.

Эллиот протестующе стонет, и я свирепо зыркаю на него в ответ.

– Сделаю все, что в моих силах, – говорит Фоксглав. – И кстати. Приехавшая карета оказалась не моей. На ней прибыли люди, и они отказываются уходить.

Мои глаза расширяются.

– Вы о ком?

– Некий Ричард Бельфлёр, – сообщает он, пожимая плечами. – Ваш родственник, полагаю.

Кровь отливает от моего лица, и сердце колотится уже по совершенно иной причине.

– Черт, – ругаюсь я. – Это мой отец.

Глава XX

Чтобы собраться с духом перед встречей с отцом, мне требуется провести несколько минут в прихожей. В глубине души я понимала, что в конечном итоге придется с ним столкнуться, но не рассчитывала, что это произойдет так скоро. Как он вообще меня нашел? Отдавая Берте письмо с новостями о моей новой работе, я не указывала местонахождение, просто сообщила, что мне предоставляют комнату и питание и я не вернусь.

И тут до меня доходит.

Нина. Сестра видела адрес, когда я только получила приглашение на собеседование. Она просила меня не ходить. Чувствую себя одновременно преданной и виноватой из-за того, что не отправила ей личное письмо с объяснениями. Однако беру себя в руки, делаю глубокий вдох и заставляю себя выйти через парадную дверь.

Очутившись снаружи, сначала обнаруживаю Серую и Чернобородого, они с суровыми выражениями сторожат вход, источая молчаливую угрозу, запрещают проходить в поместье. Обоим фейри, похоже, подарили новую одежду. Разумеется, они одеты не так элегантно, как король, но теперь на них чистые льняные рубахи и брюки по размеру. Когда я миную их, фейри мне кивают, но не отводят взгляда от новоприбывших.

Именно тогда замечаю отца, расхаживающего вдоль карет, оставленных на подъездной аллее, его же карета, запряженная четверкой лошадей, стоит в самом конце. Его лицо обрело свекольно-красный оттенок. Увидев меня, он прекращает метаться и от ярости выпучивает глаза.

– Что все это значит, Джемма?

Я останавливаюсь в нескольких футах от него и упираю руки в талию. Вздернув подбородок, я надеваю маску не послушной дочери, а ту, что приберегаю для выходов в город. Маску уверенности. Холодности. Надменности.

– Если ты получил мое письмо, то понимаешь, что это значит.

На мгновение он обнажает зубы и сжимает руки в кулаки.

– Ты не имеешь права посылать мне письмо с извещением о том, что устроилась на работу. Я запретил тебе искать работу, когда ты только об этом заикнулась.

– Мне восемнадцать, – возражаю я. – Ты не можешь запретить мне устраиваться на работу.

– Могу, пока ты живешь под моей крышей.

– В том-то и дело, отец. Я больше не живу под твоей крышей, в дополнение к новой должности идут комната, пропитание и приличное жалованье. Если снова пригрозишь отречься от меня, лишить наследства и дома, на этот раз ты меня не запугаешь.

– Тебе не хватило одного скандала? – злобно выплевывает он.

Я сощуриваю глаза.

– Не понимаю, каким образом трудоустройство можно прозвать «скандалом».

– Можно, если твой работодатель незнакомец, который предоставляет крышу и еду. Кто он?

– С чего ты взял, что это мужчина?

– Ты любовница, скрывающаяся в его загородном поместье? Вот в чем дело? Все, как тогда с виконтом Брекширским?

Виконт Брекширский. От знакомого имени давит в груди, легкие кажутся слишком маленькими, и начинает кружиться голова. Маска дает трещину.

– Когда ты усвоишь урок, Джемма? Если будешь бросаться к ногам занятых мужчин, то погубишь себя раз и навсегда.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, желая физической болью приглушить душевную. На все пойду, лишь бы освободиться от вихря звуков, что пытаются пробиться в сознание, завладеть чувствами.

Соблазнительница.

Потаскуха.

Он не был твоим.

Отец делает шаг вперед, его голос превращается в жесткий шепот:

– Садись в карету.

Я закрываю глаза и на выдохе гоню воспоминания прочь. Когда открываю их, то даю ответ со всей решительностью и спокойствием, на которые способна. И неважно, что до конца дрожь унять не выходит.

– Нет.

Он преодолевает оставшееся между нами расстояние и останавливается в паре дюймов от моего лица. Выражение его лица искажается от ярости, он вопит:

– Садись в карету!

Я сжимаю челюсти.

– Нет!

В этот момент отец внезапно отшатывается, и рядом со мной возникает Эллиот, схвативший моего отца за плечо. Голос короля звучит низко, угрожающе:

– Пристаешь к моей домоправительнице?

Отец грубо вырывается из хватки Эллиота, и, когда он поправляет пиджак, его лицо багровеет. Он обращает внимание на заостренные уши короля, и его губы растягиваются в усмешке:

– Кем ты себя возомнил, раз посмел поднять на меня руку, грязный фейри?

Эллиот делает медленный, вальяжный шаг, в плечах заметно напряжение, когда он смотрит на моего отца сверху вниз.

– Грязный фейри, который платит тебе жалованье, человек.

Под яростным взглядом короля отец выпячивает грудь, не желая терять позиции. Но через мгновение его щеки бледнеют, а глаза расширяются.

– Кто ты такой?

Эллиот цедит слова сквозь зубы:

– На этот раз я прощу тебя за то, что ты не знаешь своего короля в лицо, но лишь потому, что я прибыл сюда не за известностью. Более того, если о моем присутствии прознают, я пойму, кого стоит наказать. Я король и имею право жить там, где мне заблагорассудится, проявлять осмотрительность, когда мне заблагорассудится, и нанимать тех, кого я посчитаю нужным, в том числе и вашу дочь. Есть вопросы?

Отец, делая шаг в сторону, будто съеживается. Его голос дрожит:

– Ваше Величество…

– Пока общественность не знает о моем присутствии, обращайся ко мне «мистер Рочестер».

– Мистер Рочестер, – торопливо говорит отец, – могу я спросить, каковы ваши намерения в отношении моей дочери?

– Что у тебя, черт возьми, на уме?! – Эллиот упирает руки в бока. – Я собираюсь платить ей за исполнение обязанностей управляющего домом. Если ты предполагаешь…

Отец поднимает руки в защитном жесте и отступает на несколько шагов назад.

– Нет, Ваше Вы… мистер Рочестер. Нет. Я не имел в виду ничего такого.

Из груди Эллиота вырывается низкое рычание.

– Немедленно убирайся с моей территории.

Отец кивает и начинается разворачиваться, однако в полуобороте несколько напряженных мгновений смотрит мне в глаза. Затем, мотнув головой на прощание, топает по дорожке к своей карете.

Эллиот глядит на меня, обнажив зубы в горькой усмешке.

– Неудивительно, почему ты желаешь освободиться от этого неприятного человека.

Впервые посмотрев ему в лицо с момента, как он пришел мне на помощь, я лишаюсь дара речи. Пока я набиралась смелости перед встречей с отцом, королю успели укоротить бороду почти до линии подбородка, а гриву волос подвязали кожаным ремешком. Пускай преобразование еще не завершено – при внимательном изучении заметно, что стрижку бороды в лучшем случае можно назвать бессистемной, – я обнаруживаю приличную челюсть. Выходит, я не ошиблась. Судя по тому, что вырисовывается под колосящейся бородой, должна признать, что линия подбородка у него впечатляющая. Более чем.

– Не смотрите на меня так, мисс Бельфлёр, – говорит он. – Где ваши манеры? Пялиться неприлично.

Я прекращаю таращиться на его челюсть и замечаю в его глазах задор. И несколько раз моргаю, чтобы стряхнуть с себя оцепенение. Да что со мной такое? Вероятно, стычка с отцом подействовала на меня сильнее, чем я считала.

– Эллиот Рочестер. – Я ухмыляюсь. – Мне… послышалось, или вы пошутили?

– Что вы, вам почудилось. Я умею только задумчиво смотреть в пространство. – Он растягивает губы в хитрой ухмылке. Она отличается от той улыбки, что я заметила вчера у камина, но и она не противна глазу.

– Джемма, – раздается голос с конца подъездной аллеи, где отец оставил карету. Нина.

Король грозно делает шаг вперед и уже готов разразиться очередной тирадой, но я кладу руку ему на грудь, стараясь успокоить. Он зыркает на мою ладонь, и я тут же ее отдергиваю, чувствуя, как заливаюсь краской. И пытаюсь стереть мысленную заметку о твердых мышцах, что ощутила под жилетом из парчи.

– Все в порядке, – говорю я. – Я поговорю с ней.

Эллиот кивает, бросает на мою сестру предупреждающий взгляд и направляется обратно в поместье. Не решаясь подойти к отцовской карете слишком близко, подзываю Нину к себе. Она останавливается передо мной, и я вижу, что ее глаза покраснели и блестят от слез.

– Письмо, Джемма? Ты хоть собиралась нормально попрощаться?

Сердце сжимается, а в горле встает ком.

– Я должна была воспользоваться шансом, Нина. Ты же знаешь, я не могла вернуться домой, устроившись на работу. Не в случае, когда получила хорошее предложение.

– Это не оправдание, – говорит она. – Я понимаю, почему ты не говорила отцу, но… ты могла вернуться, чтобы повидаться со мной.

– Я хотела, – сообщаю ей, и это правда. Я бы навестила ее после заверения, что отца нет дома. Когда-нибудь. – Мне… нужна была пара дней.

Нижняя губа сестры дрожит, и она так похожа на маму, что у меня перехватывает дыхание. Я почти не видела маму плачущей, но тех нескольких раз хватило, чтобы я обнаружила необыкновенное сходство.

– Я не готова потерять тебя, Джемма.

Смаргивая слезы, я прижимаю сестру к груди. Она одной рукой обнимает меня за талию.

– Ты меня не потеряла.

– Это пока, – выдавливает она сквозь рыдания. – Я уже лишилась мамы и Марни. Скоро выйду замуж за Джеймса, и тогда… и что тогда, Джем?

В горле снова встает ком, и на этот раз он причиняет больше боли, потому что несет в себе тайну, которой я не осмеливаюсь поделиться – что я планирую покинуть Фейривэй и вернуться на Изолу. Поэтому даю ей единственный имеющийся у меня честный, уместный ответ:

– Не знаю, Нина. Правда не знаю.

Как только наши слезы подсыхают, нам удается высвободиться из объятий друг друга. И только сейчас я понимаю, почему сестра не обнимает меня двумя руками; она к бедру прижимает книгу. Шмыгнув носом, Нина протягивает ее мне.

– Решила, ты захочешь что-нибудь почитать.

Я осторожно беру книгу в руки и ласкаю корешок в тканевом переплете, как изгибы любовника. Читаю название, и губы растягиваются в улыбке. «Гувернантка и граф».

Сестра выпрямляет спину, возвращает самообладание и скрещивает руки на талии.

– Если хочешь получить остальные, придется навестить меня.

– Держишь мои книги в заложниках? – Я хохочу, а затем нежно сжимаю ее руку. – Спасибо.

Она кивает мне с грустной улыбкой и возвращается к карете отца. Не двигаясь с места, я наблюдаю за тем, как лошади уносят черную карету, и даже после отбытия семьи продолжаю глядеть вдаль. Лишь тогда на сердце становится легче, и я расслабляюсь. Со вздохом прижимаю к груди книгу и поворачиваюсь к поместью. Уже на полпути к двери вспоминаю, как Эллиот встал между мной и моим отцом. И раскрыл свою личность, только чтобы заставить отца отступить. Это было, мягко говоря, неожиданно. И я благодарна ему за это.

Губы расплываются в улыбке, но я прогоняю эти мысли из головы. Потому что следом за ними дает о себе знать неудачно вытесненная заметка о том, насколько крепкие мышцы его груди. На поверхности ладони возникает ощущение приятного покалывания, и я крепче сжимаю книгу, чтобы избавиться от него.

Глава XXI

Меня поражает, как быстро преображается поместье. Стены очищены, некоторые перекрашены или заново оклеены обоями. Здешние обитатели вымыли полы, протерли пыльные углы и отполировали окна. В течение недели я распределяю задачи, порой какие-то беру на себя и раздаю людям-волкам из королевской стаи официальные назначения. Меня впечатляет, насколько охотно они соглашаются на работу, словно перспектива чем-то заняться кажется им заманчивой. Полагаю, пять лет жизни без цели в одном месте без возможности его покинуть могут нагнать смертельную скуку на кого угодно, будь то человек или фейри.

К концу недели Фоксглав довозит всю необходимую мебель, а старые вещи мы убираем в незанятые комнаты. В основном остаются завершающие штрихи, отчего на тему, сколько салфеток должно находиться в каждой комнате, с Фоксглавом приходится общаться несколько раз.

– Уверена, что тебе нравится этот стиль в духе фейри? – уточняет он, проводя экскурсию по недавно отделанной гостиной. – Если хочешь, можем все оформить в стиле людей. У меня есть несколько подставок для шляп и напольных часов, которые не понравились владельцам «Верити».

Я окидываю взглядом вычищенные стены, блестящие полы, покрытые элегантными бархатными коврами, и модную мебель.

– Нет, Фоксглав. Все и так прекрасно.

– Я так рад, что тебе нравится. – Он весь светится, но вскоре счастливую улыбку сменяет гримаса. – Надеюсь, ершистый мистер Рочестер не станет жаловаться слишком сильно.

– Не сомневаюсь, что ему все понравится, – заверяю я дизайнера, хотя на самом деле понятия не имею, что скажет Эллиот.

Я почти не видела его с тех пор, как он повздорил с моим отцом. Как только начались работы в гостиной, он исчез. И полагаю, спрятался у какого-нибудь камина в тихом крыле поместья, вдали от шума. Мне его винить не в чем. Здесь царит хаос, и почти негде посидеть и поразмышлять, как он любит делать.

Фоксглав указывает на противоположную стену с окнами:

– Посмотри на работы в саду.

Я повинуюсь и иду к окнам, в которые льется послеполуденное солнце. Сегодня небо яркое и ясное, а не облачное, снежная пыль покрывает листву растений и кустарников, словно сахарная пудра. Из поместья наблюдать за погодными условиями увлекательно. На горных вершинах всегда лежит снег, но, как и в городе, на обжитой территории никогда не наваливает больших сугробов. Однако, в отличие от Вернона, где из-за пешеходов снег к концу дня превращается в коричневую жижу, здесь он всегда девственно-чист.

Наблюдаю за разворачивающейся бурной деятельностью в садах: ландшафтные дизайнеры, которых Фоксглав помог мне нанять, приступают к выполнению своих задач. Они подстригают живые изгороди, придают форму кустарникам и на тачках вывозят мусор.

– Он действительно начинает походить на ухоженный сад, – заявляю я.

– Они работают и над садом у входа. Хотя, – Фоксглав указывает в одно из окон и щурится, – ты не знаешь, почему твой работодатель отказывается впускать нас в этот дворик? Там полный бардак. Повсюду ежевика и колючки. И одна-единственная роза, почти задушенная шипами.

Сердце подскакивает к горлу, ведь я точно знаю, о каком дворике он говорит. Именно там Эллиот сидел на скамейке и следил за упомянутой розой. Той, которая отсчитывает время до того дня, когда проклятие отнимет его жизнь. От одной мысли о том, что может случиться, если кто-нибудь случайно заденет розу или сорвет ее лепестки, я содрогаюсь.

– Это священное место, Фоксглав. Не позволяйте никому ступать туда.

Он насупливается и раздраженно вздыхает.

– Хорошо, понял. Мистер Рочестер так и сказал.

– Спасибо, – благодарю я. – Это очень важно.

– Ладно. – Он поворачивается ко мне лицом и достает из кармана пиджака конверт. – Вот счет за эту неделю. На следующей неделе останется доделать сущие пустяки, так что можете готовиться к любому грандиозному мероприятию, которое хотели устроить.

Я беру у него счет, и пульс учащается при упоминании о грандиозном мероприятии. Другими словами, о втором этапе. Все происходило слишком быстро, у меня не было времени спланировать первую встречу Эллиота с Имоджен.

– Замечательно, – говорю я. – Я прослежу, чтобы вам заплатили как можно скорее.

Он, тепло улыбаясь, кивает и удаляется. Как только дизайнер оказывается за дверью, я бросаюсь к новому письменному столу из роскошного красного дерева и достаю новый лист бумаги. Начинаю выплескивать на него идеи и раздумываю над тем, что мне понадобится для выполнения второго этапа. Я так поглощена работой, что не замечаю, как кто-то входит в гостиную.

– Где мое кресло? – раздается грубый голос.

Я оборачиваюсь и вижу Эллиота, он стоит перед камином и пристально смотрит на элегантную мебель, расставленную вокруг очага.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, отогнать пляшущие перед глазами цифры и расчеты и обратить внимание на короля. Он снова со своим посохом, а не в протезе, но одежды на нем новые. Что неудивительно, он не носит весь выходной наряд, но, по крайней мере, остановил выбор на хорошей паре брюк, одна штанина которых аккуратно сложена и скреплена под ампутированной ногой, и на расстегнутом жилете поверх накрахмаленной белой рубашки.

– Выбирай сам, – говорю я, вспоминая его вопрос.

Он хмуро смотрит на два новых кресла, затем переключает свое внимание на меня. Удивительно, насколько более выразительными кажутся его глаза с новой стрижкой. К счастью, Фоксглаву удалось спасти гораздо больше волос, чем я ожидала: сзади они прикрывают затылок, не доходя до шеи, а сверху длина чуть короче, на макушке виднеется боковой пробор, и спереди пряди легкими волнами норовят упасть ему на лицо. Теперь его волосы в основном темные, золотистый оттенок остался лишь на кончиках. А коротко подстриженная борода подчеркивает все углы его точеного подбородка и скулы.

– Где мое старое кресло?

Я стискиваю зубы. Может, он и выглядит как джентльмен, но остался прежним волком. Встав из-за стола, я приближаюсь к камину и приподнимаю бровь.

– Ты опробовал хоть одно из них? Я попросила Фоксглава выбирать их, отталкиваясь от твоих предпочтений.

– Чем вам не угодили мои старые кресла?

– Даже не знаю. Может, тем, что они выцвели, покрылись пятнами, дырками и – точно! – за белой шерстью не было видно обивки?

– Я любил сидеть на них в облике волка!

– И эти тебе тоже понравятся, – заверяю его я и тяну руку к одному из кресел. – Хотя, когда снова решишь посидеть в них в форме волка, потом придется почистить их от шерсти.

Он насупливается, и в его голосе проскальзывает нотка беспокойства:

– Думаешь, твой план займет больше времени, чем до наступления следующего полнолуния?

– Трудно сказать. Вряд ли потребуется много усилий, чтобы заставить Имоджен влюбиться в тебя или, по крайней мере, настолько возжелать твоей руки, что она решит, будто влюблена. Но на это все равно потребуется время. К тому же необходимо, чтобы она по-настоящему захотела принести жертву. Бессмысленно что-то обсуждать, пока она не привяжется к тебе.

У короля ходят желваки, напрягаются плечи.

– Что, если на это уйдет слишком много времени?

Я пробираюсь между диваном и столиком, чтобы очутиться ближе к королю. И стараюсь говорить как можно спокойнее:

– Не уйдет. У нас почти три месяца. Все получится.

– А если нет?

– Получится.

Мой голос звучит уверенно, скрывая любые сомнения, как бывает всегда, когда я обдумываю очередной план. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы план осуществился, вероятность провала есть. Чему меня жизнь научила, так это тому, что даже самые вероятные, не вызывающие ни единого сомнения варианты развития событий могут разочаровать. До боли. Привычка у жизни такая – выбивать у меня почву из-под ног именно тогда, когда кажется, что все идеально. Так было с мамой. Потом с виконтом… Нет. Я не стану думать о нем. Нужно помнить, что любой хороший бухгалтер должен быть готовым к убыткам. Готовым к тому, чтобы их не допустить или не оказаться выбитым ими из колеи. К счастью, я знаю, как защитить себя в подобной ситуации. Что касается Эллиота…

Я гоню эту мысль и растягиваю губы в теплой улыбке.

– Опробуйте одно из этих кресел, мистер Рочестер. Пожалуйста.

Он ворчит, но все же уступает и выбирает место поближе к огню. Ему требуется несколько мгновений, чтобы устроиться и принять удобную позу. И как только он заканчивает ерзать, правду отрицать бесполезно. Она написана у него на лице.

– Ладно, – бурчит он. – Нормальное кресло.

Я торжествующе хлопаю в ладоши и сажусь напротив. Он обращает свой взор к огню, а мне не удается вспомнить, по какой причине я вообще села. Разумеется, мне стоит оставить его, чтобы он смог насладиться первым спокойным моментом, наступившим за эту неделю.

Я уже собираюсь встать, как он переводит взгляд на меня.

– Останься, – просит он.

Я устраиваюсь поудобнее, ожидая разговора, но Эллиот снова поворачивается к камину, и мы погружаемся в тишину. Мне не очень уютно пребывать долго без движения, по крайней мере, без книги. И проходит не так много времени до того, как с моих губ слетают слова, молившие о свободе:

– Я так и не поблагодарила тебя.

– За что? – спрашивает он, не смотря на меня.

– За то, что дал отпор моему отцу. Я ценю твой поступок. То, что ты раскрыл свою личность, хотя не хотел этого делать.

– От него на моей собственности смердело, – говорит он категорично, но в голосе слышна мягкость, отчего его попытка казаться безразличным проваливается.

Я изучаю Эллиота несколько секунд и вновь прокручиваю в уме случившееся. Кое-что мне не дает покоя.

– Как ты понял, что нужно сказать, что ты платишь ему жалованье? Само собой, король не платит лично каждому гражданину. Но когда ты сообщил об этом отцу, звучало так, будто это правда.

– Я знаю, кто он, – отвечает Эллиот. – Владелец кварцевого рудника, права на который недавно приобрело мое королевство. Кварц из этой шахты наполняет мое хранилище. В свою очередь, заключив контракт с Зимним королевством, он стал богатым человеком.

Я хмурю брови.

– Ты все это время знал? Когда похищал меня? Когда планировал держать ради выкупа?

Он качает головой:

– Берта рассказала мне на следующий день после того, как я привел тебя. До этого я знал лишь то, что прочитал в документах, которые мне доставили на подпись: мое королевство приобрело кварц, и мы с благим королем будем платить жалованье человеку, который его предоставил.

– Погоди, как Берта узнала, кто мой отец?

Он издает смешок и встречается со мной взглядом.

– Очевидно, твой отец пользуется популярностью среди жителей Вернона. Она слышала твою фамилию за несколько недель до вашей с ней встречи.

– Как? Она же… фейри. Разве она не живет в какой-нибудь хижине в лесу?

– Может, она и фейри, но сплетни любит почти так же сильно, как эти испорченные люди. Выезжая в город, она прячет уши, и горожане делятся всеми последними новостями. К счастью, я доверяю ей, и она никогда не упомянет обо мне.

Легко представляю, как добродушная Берта выманивает сплетни из жителей Вернона, мастерски скрывая от них, что на самом деле она медведица-фейри, покупающая продукты для ужина, которым накормит стаю проклятых волков. И тут я вспоминаю…

Сразу же выпрямляюсь в кресле, и желудок крутит от возбуждения. Или это тревога?

– Мистер Рочестер, думаю, время пришло.

– Для чего?

– Знакомиться с Имоджен Коулман.

Он несколько раз невозмутимо моргает, но уже через секунду хмуро смотрит на огонь.

– Хорошо. Это второй этап, так?

– Да. Когда ты вошел, я как раз составляла план. Я считаю, следует устроить непринужденный званый ужин.

Он резко поворачивает голову и широко распахивает глаза.

– Званый ужин? То есть… придет не только человеческая девушка?

– Поверь мне, я этому рада не больше тебя. Думаю, чтобы произвести на нее впечатление, нужно пригласить на ужин несколько важных семей. Я попрошу этим заняться Имоджен, чтобы она чувствовала, будто ей поручили важное задание. А на самом деле это необходимо, чтобы она, отсекая семьи с подходящими молодыми женщинами, потенциальными конкурентками, осознала собственное желание владеть твоим вниманием безраздельно.

Он стонет.

– И скольким гостям ты меня представишь?

Я подаюсь вперед и говорю как можно спокойнее:

– Попрошу ее выбрать не более трех семей. Она приведет самых нудных и неинтересных людей в городе, только чтобы ее семья на фоне выглядела лучше. Скучнее ужина ты себе вообразить не сможешь.

– Скучный, значит. Меня устраивает.

– Скука – это хорошо. Благодаря ей ты ослепишь Имоджен без особых усилий.

Он тяжело вздыхает.

– Ладно. Я так понимаю, стоимость ты уже высчитала…

– Не переживай. Я не буду растрачивать бюджет. Как уже говорила, я умею распоряжаться деньгами. Мы задействуем минимум персонала, готовить попросим Берту, и никто ничего не узнает. Да, кстати, о бюджете.

Я встаю со своего кресла и беру со стола счет Фоксглава. Возвращаюсь к камину и, встав перед королем, протягиваю конверт.

– Что это? – спрашивает он, вскрывая печать.

– Счет за ремонт и оформление на этой неделе. Не пугайся. Это самая высокая сумма. Дальше на содержание поместья потребуется совсем немного средств.

– Черт подери, – ругается он и откидывает голову. – Сколько комнат ты заставила его отремонтировать?

– Не так много, – сообщаю я с гримасой. – Я покажу их. Когда увидишь их, то оценишь труды.

Он встает, зажимая посох под мышкой, и направляется к двери.

– Сомневаюсь.

– Куда ты идешь?

– А ты как думаешь? Если я должен заплатить столько денег, то нужно взять их из хранилища.

Я следую за ним.

– Я с тобой.

Он резко останавливается и поворачивается ко мне лицом:

– Нет.

Меня удивляет его реакция.

– Мистер Рочестер, мне полагается знать, где находится хранилище. Раз уж я отвечаю за бухгалтерские книги, то должна отвечать за проверку хранилища и оплату труда персонала.

– Сам справлюсь.

– Но тебе не нужно. Для этого есть я.

– Правда? – Он смеется, но в его глазах нет веселья, только насмешка.

– Правда, – заверяю его я. – Я захотела быть вашей домоправительницей, потому что хорошо справляюсь с этой работой. Я…

– Не думай, что я тебя не раскусил, – произносит он жестко и холодно. – Не думай, что Серая не рассказала, сколько раз ты спрашивала у нее, где находится хранилище. Кажется мне, ты уже заметила, что ни она, ни кто-либо другой в поместье не даст тебе ответа.

Мой пульс учащается, внутри скользким змеем скручивается страх.

– Я не понимаю.

– Все вы понимаете, мисс Бельфлёр. Знаю, вы стремитесь обеспечить успех своего плана, но должны осознавать, что я делаю то же самое.

– Говорите яснее, Ваше Величество, – цежу я сквозь зубы. – В чем именно вы меня обвиняете?

Он делает шаг ближе, и это заставляет меня отпрянуть назад.

– Позволь мне спросить тебя вот о чем. Если ты узнаешь, где мое состояние, что помешает тебе забрать его, даже если проклятие не будет снято?

Я с трудом сглатываю слюну, и по шее стекает капля пота. Он знает. Знает о моем запасном плане. Неужели я вела себя так неосмотрительно?

– Знаешь, что тебе помешает? Я. Я приму все меры, чтобы ты не получила ни одного кварцевого камешка, если не выполнишь свою часть сделки и позволишь проклятию отнять мою жизнь.

– Это угроза? – Я пытаюсь говорить жестко, но голос дрожит.

А вот его голос уверенный и невозмутимый:

– Да, мисс Бельфлёр, это угроза. Я научен не доверять людям.

От чувства вины у меня дрожат колени. Мне противно, что он прав насчет моих намерений. Но он не знает всего! Не знает ни меня, ни давления, с которым я сталкиваюсь. Он не понимает, что мне нужен запасной план не потому, что я хочу, чтобы он умер. Запасной план нужен… потому что в случае провала мне некуда податься.

Я заталкиваю чувство вины подальше и хороню его под негодованием. Скрестив руки на груди, прожигаю его взглядом.

– Как ты смеешь мне угрожать? Как смеешь вести себя так, будто читаешь мои мысли? Ты ничего не знаешь.

– Я знаю людей. И живу среди них гораздо дольше, чем ты. Я видел их безумства, и поверь мне, у вашего вида нет стоящих оправданий. Каждый человек, которого я встречал, в той или иной степени был вором, лжецом или убийцей.

– Ты ошибаешься. Не все люди такие.

– Не все? Ты можешь честно сказать, что ни разу не лгала? Ни разу.

Жар приливает к моим щекам.

– Ну конечно я лгала.

– А вот я – нет. Я на это не способен.

– И все же ты был готов обмануть меня. Хитростью пытался заставить пожертвовать ценнейшим сокровищем, чтобы освободиться от проклятия, которое сам на себя и навлек. Не пытайся делать вид, что ты такой правильный и могущественный. Если бы ты мог лгать, то делал бы это постоянно.

Выражение его лица мрачнеет, в глазах сверкает ярость.

– С тех пор, как мы заключили сделку, я ни разу не пытался тебя обмануть. Я уважал наше соглашение. Но поступала ли ты так же?

Моя грудь вздымается, и я сжимаю пальцы в кулаки.

– А чем, по-твоему, я занималась всю эту неделю? Неужели ты думаешь, что я организовала утомительный ремонт твоего поместья, потому что это весело? Думаешь, мне нравится перспектива общения с Имоджен Коулман на этом чертовом званом ужине? Нет! Я это делаю, потому что все это нужно, чтобы наш план удался. Я бы могла прикладывать меньше усилий и все равно выполнить свою часть сделки. Но нет, я разработала надежный план, потому что хочу, чтобы у нас все получилось!

Он качает головой и кривит губы в странной ухмылке.

– Это так по-человечески – уклониться от вопроса и вместо этого выставить себя благородной.

– Я говорю правду. Я не хочу, чтобы ты умирал.

Он замирает, молчит и несколько напряженных мгновений сверлит меня взглядом. Затем, наконец, заговаривает тихо и безэмоционально:

– Посмотри мне в глаза и скажи, что я ошибаюсь. Скажи мне, что ты не возьмешь мои деньги, если я умру.

Я выдерживаю его взгляд, но не нахожу сил ответить.

– Ты ничего не можешь сказать, потому что знаешь, что я прав.

Да, он прав. Настолько прав, что я ненавижу себя за это, а его ненавижу еще больше – за то, что он спорит со мной на эту тему. Он не имеет права заставлять меня так себя чувствовать! Уверена, если бы мы поменялись ролями, он бы поступил точно так же. Или хуже. У меня нет никаких сомнений в том, что он бы предал меня, просто чтобы ощутить мстительное удовольствие. Лишь потому, что я человек. Отвратительное существо в его глазах.

Я подхожу к нему ближе и брызжу ядом:

– Знаешь что? Вы с Имоджен достойны друг друга.

И, развернувшись на каблуках, вылетаю из гостиной, смаргивая злые слезы.

Глава XXII

Почти всю следующую неделю я провожу в одиночестве в своей комнате. Поскольку большая часть оставшихся работ в поместье находится под контролем Фоксглава, мое присутствие уже не так нужно. Более того, я избегаю Эллиота. Все еще не могу позабыть наш разговор, и в моем сердце поселяются гнев и чувство вины. Только я начала думать, что король-волк – порядочное создание, он все испортил.

Или все испортила я?

Наступает день ужина, и нервы у меня на пределе. Подготовкой приходится заниматься мне, а потому продолжать прятаться в своей комнате я не могу. Прибывает немногочисленный персонал для проведения мероприятия, и я рассказываю им об их задачах. Берта, благодарная за дополнительную помощь, нанятую мной для нее на сегодня, принимается хлопотать на кухне. Я напоминаю обитателям поместья о правилах поведения, которые включают в себя общую гигиену и вежливость. Многие по прибытии гостей постараются не попадаться на глаза, и за это их вознаградят сытным ужином.

Мысль о гостях наполняет меня ужасом. Я уже знаю, что буду вынуждена терпеть общество Имоджен. После того как я отправила ей приглашение, мы несколько раз обменялись письмами, и я посеяла все нужные семена, которые невольно дали плоды. В ее последнем письме она заверила меня, что для знакомства с мистером Рочестером выбрала самые влиятельные семьи города, что, насколько понимаю, расшифровывается как «семьи, представляющие наименьшую угрозу для ее брачных планов».

Ну или «жители города, которых я отчаянно не люблю».

Приготовления идут полным ходом, и я, раздумывая о предстоящем ужине, решаю заняться своим нарядом и прической. Я так и не набралась смелости вернуться в отцовский дом, чтобы забрать какие-нибудь вещи, поэтому продолжаю перебирать одежду в гардеробе.

Сегодня выбор падает на платье цвета шалфея, крой у него такой же простой, как у остальных: без украшений и с глубоким вырезом впереди и сзади. Я привыкла к мягким тканям и многослойным юбкам, потому почти сожалею, что не попросила Амели сшить и мне новые платья, пока она устраивала примерку королю.

Ох, король. Дьявольский человек-волк.

Желудок сжимается от осознания того, что сегодня придется с ним увидеться. Увидеться, сесть за один стол и обсуждать планы. Я не стану полагаться на то, что Эллиот озаботится успешным течением ужина. Разумеется, если меня не будет, он скажет что-нибудь не то, будет вести себя неподобающе или еще до подачи первого блюда рявкнет, чтобы гости убирались восвояси. Я попросила Чернобородого отнести ему лист с правилами этикета, которым нужно следовать на званом ужине, но кто сказал, что король вообще его читал?

«Да ради всего святого! – думаю я и корю себя за несообразительность. – Почему мы не устроили репетицию ужина?»

Ответ очевиден: я избегала Эллиота, отказываясь даже переступать порог его гостиной, да и он явно тоже избегал меня. Если ужин пойдет наперекосяк, мне останется винить только себя. Или его. Нет, точно его.

Изучаю свое отражение в зеркале и разрешаю себе тревожиться, пока не досчитаю до пяти.

Один.

Я надеваю маску невозмутимости и слежу за тем, как она садится.

Два.

Лоб разглаживается, плечи расправляются, но не расслабляются, а на губах появляется надменная улыбка.

Три.

Это всего лишь ужин. С ужином я справлюсь.

Четыре.

Не нужно будет много говорить. Имоджен точно всех заболтает. От меня потребуется направлять разговор, если появится необходимость.

Пять.

Мы с Эллиотом вряд ли обменяемся более чем парой слов.

В дверь комнаты раздается быстрый стук, и через секунду врывается Мика – уж в этом он преуспел.

– Люди! – кричит он. – Очень нарядные люди.

Сердце колотится в бешеном ритме. Они здесь.

Делаю глубокий вдох и закрепляю маску покрепче.

* * *

Вхожу в гостиную и с облегчением обнаруживаю, что в ней пусто. Гости все еще идут по подъездной дорожке, а Эллиот, вероятно, делает то, что должен, – создает интригу своим отсутствием. Помимо этого, в список советов по этикету за ужином я включила заметки о том, как он должен себя вести, начиная с торжественного входа в гостиную после прибытия всех гостей.

Первыми в комнату в сопровождении нанятого нами лакея входят Коулманы. Имоджен идет впереди, а ее мать, миссис Мэдди Коулман, семенит чуть позади. Замыкают шествие Клара и Эмбер. И снова на Эмбер шляпка, скрывающая почти все лицо. Мы с ней переглядываемся, она улыбается мне, и я отвечаю ей тем же, прежде чем обратить свое внимание на Имоджен.

Она осматривает комнату с напускным равнодушием, затем переключается на меня. И опускает глаза к моему вырезу на груди.

– Что это на вас надето, мисс Бельфлёр?

Румянец заливает мои щеки. Я так привыкла находиться в окружении лишь обитателей поместья, которые не комментируют мою одежду, что погрузилась в невежественное блаженство. Несмотря на то что мое платье простое, из-за глубокого выреза и отсутствия корсета оно для современной моды кажется слегка откровенным.

Скрывая секундное смущение под маской уверенности, я небрежно взмахиваю рукой.

– Старая вещица, которую мне вручили, когда я получила работу. Такое носят слуги фейри.

Она растягивает губы в довольной улыбке.

– Ах, одежда прислуги. Неудивительно, что она такая… неприличная.

– Неприличная – не то слово, – с усмешкой произносит миссис Коулман.

Не припомню, что именно, по признанию Имоджен, ей рассказала ее мать о… о том, что произошло в Бреттоне. И не обошлось без помощи моего отца, конечно. Мне невдомек, с какой стати он вдруг счел необходимым поделиться такой личной информацией с женщиной, за которой ухаживал меньше месяца. По крайней мере, я могу благодарить Имоджен за то, что она не отсылала ему приглашение.

Имоджен снова оглядывает комнату.

– Итак, где таинственный мистер Рочестер, для которого я буду хозяйкой приема?

– Скоро будет, – сообщаю я как раз в тот момент, когда в комнату входит еще одна семья. Эта пара мне едва знакома – Дэвидсоны – муж и жена средних лет. Имоджен, Клара и их мать идут поприветствовать их, и они переговариваются вполголоса. Ловлю на себе прожигающие взгляды Дэвидсонов и слышу плохо скрываемый шепот миссис Коулман о моде фейри.

Я стискиваю зубы.

Эмбер тихонько подкрадывается ко мне бочком, и я чуть не вздрагиваю, когда она обращается ко мне:

– А я думаю, что твое платье прелестно, – произносит она тихим, тонким голоском. Невзирая на ее наряд, она кажется зрелой молодой женщиной с хорошим воспитанием. – Обожаю моду фейри, хотя в Верноне она не так популярна.

Я смотрю на нее с улыбкой.

– Очень жаль.

– Возможно, раз ваш работодатель в городе, Вернон станет более открытым для влияния фейри, как и некоторые другие города.

– Хотелось бы надеяться, – бормочу я, зыркая на сплетничающую толпу.

В коридоре раздаются шаги, и в гостиную входят последние гости. Мне требуется недюжинное самообладание, чтобы не застонать. В комнату входит миссис Астон и изучает обстановку, широко раскрыв глаза от удивления. Ее муж куда сдержаннее оценивает меблировку и оформление помещения, а вот третий член их семьи пристально смотрит на меня.

Святые выси. Это Гэвин Астон, презренный человек, которого я встретила в книжной лавке. Он шагает ко мне с улыбкой от уха до уха. Прежде чем успеваю отреагировать, он берет мою руку и запечатлевает на ней поцелуй.

– Мисс Бельфлёр, прошло слишком много времени.

Его мать останавливается чуть поодаль.

– Не верится, что я в доме фейри. Понятия не имела, что они такие цивилизованные. Полагаю, Эдвард, стоило взять с собой детей.

Ее муж фыркает.

– Осмелюсь предположить, что они бы вели себя не лучшим образом.

– О, ты совершенно прав, – соглашается миссис Астон и поворачивается ко мне: – Так здорово, что вы решили устроиться на работу к фейри, хотя ума не приложу, зачем вам это понадобилось. Я была уверена, что вы планируете стать замужней дамой, а не старой девой.

Гэвин отпускает мою руку и похлопывает свою мать по плечу.

– Женщина может думать и о браке, и о работе, мама. На дворе новая эпоха.

Миссис Астон пытается выдавить улыбку, но та больше похожа на гримасу.

– Полагаю, ты можешь быть прав, дорогой.

Гэвин снова смотрит на меня.

– Я, например, считаю, это замечательно, что вы решили устроиться на работу. По-моему, это воодушевляет, когда женщина доказывает, что она упорно трудится наравне со мной.

Меня охватывает удивление. Его слова прозвучали… разумно. И даже походят на комплимент. Возможно ли, что у меня сложилось неверное впечатление о Гэвине Астоне?

– Само собой, замужем вам работать не придется, – добавляет он. – Но я думаю, что работа – самое привлекательное увлечение для молодой леди. Эдакий способ познать мир за пределами платьев и танцев.

И тут я понимаю, что первое впечатление оказалось верным. Гэвин Астон – болван.

– Вы неправильно поняли, сэр. Моя работа – не увлечение, которым можно занять свободное время до похода к алтарю, а полноценная альтернатива браку.

Миссис Астон резко вздыхает. Ее сын, однако, весело качает головой:

– Умна и весела. Мисс Бельфлёр, вы настоящая находка.

Мои плечи напрягаются от нахлынувшей ярости, я уже открываю рот, чтобы ляпнуть что-нибудь неприемлемое, но меня спасает возникающая в дверях фигура. У меня перехватывает дыхание, ярость улетучивается, в лице не остается ни кровинки.

Эллиот.

Рядом с ним стоит лакей и объявляет о его прибытии:

– Мистер Эллиот Рочестер.

Эллиот медленно переступает порог, и в гостиной воцаряется тишина. У него уверенная, как будто продуманная походка, хромота, вызванная наличием протеза, едва различима. Волосы были аккуратно уложены в современном стиле. Темно-зеленый костюм и золотистый жилет сидят безупречно, отличая его от облаченных в черно-белое мужчин и выделяя его суть – натуру фейри. Крой пиджака подчеркивает его широкие плечи, а узкие брюки – мускулатуру бедер.

– Добрый день, – произносит он низким и глубоким голосом, прежде я таких интонаций не слышала.

Он глазами обводит восхищенную аудиторию и смотрит на меня.

Под его пристальным взглядом мое сердце начинает колотиться. Мне этого хватает, чтобы приставучие мысли растворились и я забыла, почему вообще на него разозлилась. Хотя, очевидно, он так и не усвоил урок о том, что пялиться… Ох! Вспомнив о своих обязанностях, качаю головой и бросаюсь к нему.

– Мистер Рочестер, пожалуйста, познакомьтесь с любезной хозяйкой приема, мисс Имоджен Коулман.

Имоджен, широко распахнув глаза, полные немого обожания, направляется к Эллиоту и приседает перед ним в глубоком реверансе.

– Мистер Рочестер, спасибо, что доверили мне пригласить гостей на сегодняшний ужин. Я так рада быть полезной.

Несколько напряженных мгновений Эллиот смотрит на Имоджен с непроницаемым выражением лица. Затем его губы дергаются. Один раз. Дважды. И наконец, он растягивает их в скромной улыбке. Его слова звучат плавно и заученно:

– Спасибо вам за то, что были так щедры и помогли организовать мой первый ужин с важнейшими жителями Вернона.

Имоджен сияет, встает рядом с ним и чуть ли не отталкивает меня, чтобы занять мое место.

– Позвольте представить мою мать, миссис Мэдди Коулман, и мою сестру, мисс Клару Коулман. – Обе приседают в реверансе, после чего Имоджен представляет остальных гостей, оставляя Эмбер напоследок. – А это моя сводная сестра, мисс Эмбер Монтгомери.

Я ошеломлена тем, что у Эмбер другая фамилия, но тут же вспоминаю то, о чем однажды рассказывала Имоджен. Миссис Мэдди Коулман трижды вдова, и после смерти ее последнего мужа, который, по всей видимости, был отцом Эмбер, она и ее девочки вернулись к девичьей фамилии Мэдди. Вполне логично, что Эмбер не последовала их примеру.

Эмбер с безучастным лицом приседает в реверансе, опустив глаза, и быстро отходит в сторону.

Имоджен поворачивается лицом к Эллиоту:

– Приступим к ужину?

Он косится на меня, и я едва заметно киваю, надеясь, что взглядом передала то, что он должен сказать. Предложи ей свою руку! Если он прочитал мои инструкции, то должен знать, что сейчас самое время проводить Имоджен в обеденный зал.

К моему облегчению, он протягивает руку, согнутую в локте.

– Позвольте проводить вас, мисс Коулман.

Хлопая ресницами, она кладет руку на сгиб его локтя и выжидающе смотрит на других гостей.

Они начинают разбиваться на пары, я с ужасом замечаю, что Гэвин устремляется ко мне.

– Можно? – спрашивает он, протягивая руку.

Прежде чем успеваю отказаться сама, вмешивается Имоджен и изумленно говорит:

– Не глупите, мистер Астон. Вы будете сопровождать мою мать. Я уже говорила, что мисс Бельфлёр работает здесь. Она не гостья на ужине.

Пускай от ее тона я ощетиниваюсь, она права. Невзирая на то что должность домоправителя в больших городах обычно считается уважаемой, гости ужина подобных чувств ко мне не питают. Для них я всего лишь прислуга, недостойная присутствовать на таком мероприятии. Учитывая нашу с Эллиотом размолвку, я почти уверена, что он воспользуется возможностью отослать меня. Если так он и поступит, я приму это и постараюсь поверить, что он сможет владеть собой до конца вечера.

– Напротив, – произносит он непоколебимо, – моя домоправительница присоединится к нам за ужином.

Я в равной степени чувствую облегчение и удивление.

– Спасибо, мистер Рочестер. Это большая честь для меня.

Имоджен поджимает губы.

– Вы так добры ко всему своему персоналу?

У Эллиота ходят желваки.

– Джемма…

У Имоджен глаза едва не выкатываются из орбит.

– Джемма? Вы обращаетесь к своему персоналу по именам?

Я изображаю легкомысленный смех.

– Я пытаюсь напоминать мистеру Рочестеру, что люди относятся к именам не с такой легкостью, как фейри. Для него этот обычай странный, и он все еще привыкает.

– Что ж, в таком случае, пожалуйста, зовите меня Имоджен.

Она поднимает на него глаза, и в выражении ее лица ясно читается, что она ждет ответного приглашения называть его по имени. Но этого не происходит.

– Продолжим? – спрашивает Эллиот.

И снова Гэвин предлагает мне свою руку. Не желая привлекать к себе лишнее внимание, я ее принимаю.

Эллиот идет впереди, а остальные следуют за ним парами, не считая Эмбер, шагающей в одиночестве. Почему она всегда так отстраненна? С другой стороны, если бы не мое присутствие, из-за чего нас нечетное количество, у нее был бы сопровождающий.

Мы входим в просторный обеденный зал – роскошную комнату с мраморными полами, высокими окнами, из которых открывается вид на ночное небо, и длинным столом по центру.

Имоджен фыркает, подходя к столу:

– Нет карточек с рассадкой? Мисс Бельфлёр, если вам нужна была помощь, следовало попросить меня приехать раньше. Но не обращайте внимания. Как почетная хозяйка, я все улажу на месте. Вы, мистер Рочестер, должны сидеть во главе стола. Мы, возможно, и гости на вашем вечере, но вы сегодня определенно точно носите статус почетного гостя.

Он глядит на ее трепещущие ресницы с натянутой улыбкой, которая не касается его глаз.

– Прекрасно.

Имоджен приказывает остальным сесть за стол, она и ее мать устраиваются по обе стороны от Эллиота, за ними следуют Дэвидсоны, затем мистер и миссис Астон, Клара и Эмбер, а мы с Гэвином в самом конце. Клара, зыркая на сводную сестру, бормочет издевки насчет сидения в самом конце, где невероятно скучно, в то время как Гэвин, похоже, наслаждается честью отодвинуть мой стул и занять место напротив.

– Я говорил вам, как восхитительно вы сегодня выглядите? – спрашивает он.

– Нет, но спасибо, – холодно отвечаю я и переключаю свое внимание на главу стола. Имоджен что-то тихо говорит Эллиоту, наклоняясь так близко, как будто хочет заползти к нему на колени. Выражение его лица остается нейтральным, а тон ровным. Видимо, за ужином он решил сыграть роль джентльмена-стоика, и у него это неплохо получается. Я на самом деле впечатлена.

Когда появляются слуги и начинают по тарелкам раскладывать еду, голос подает миссис Астон:

– Должна признаться, мистер Рочестер, я понятия не имела, что здесь, в лесу, есть такое прекрасное поместье. Тем не менее я слышала самые тревожные истории о волках в этом районе. Вы их видели?

Эллиот всего на мгновение устанавливает со мной зрительный контакт, и на его губах возникает тень улыбки, но уже через секунду его лицо вновь ничего не выражает.

– Да, миссис Астон. Я видел волков.

Я подавляю улыбку. Отличный ответ для того, кто не умеет лгать.

Миссис Астон ахает:

– На кого-нибудь нападали? Или… или они, – она понижает голос, – из ваших?

Эллиот открывает рот, но в его глазах вспыхивает тревога, и он снова поворачиваются ко мне. Святые выси, вряд ли он сможет правдиво уклониться от этого вопроса.

– Не стоит переживать о здешних волках, – заверяю я гостей. – Они редко появляются и еще никому не причинили вреда.

Имоджен прожигает меня взглядом.

– Откуда вам знать, мисс Бельфлёр? Непохоже, что вы эксперт по Вернону. Вы прибыли всего на несколько дней раньше, чем моя семья.

Миссис Астон серьезно кивает.

– Это правда, мисс Бельфлёр. Никто из нас не знает, на что они способны.

Мистер Дэвидсон обращается к Эллиоту:

– Вы рассматривали возможность найма охотников, чтобы разобраться с проблемными волками? Как жаль, что они облюбовали вашу территорию.

Выражение лица Эллиота чуть меняется, его челюсть чуть подрагивает, выдавая раздражение.

– Нет, не рассматривал и не буду. И не припомню, чтобы заявлял, будто волки являются проблемой.

Мистер Дэвидсон бледнеет от яда, которым сочатся слова Эллиота, и, прежде чем обратить свое внимание на тарелку, обменивается взглядом с женой.

– У моего работодателя слабость к волкам, – встреваю я. – Вы наверняка знаете, что фейри относятся к природе не так, как люди.

– О, конечно, – произносит миссис Астон со смешком. – Мистер Рочестер, подобное сложно запомнить. Пока я не смотрю на ваши уши, вы кажетесь обыкновенным джентльменом.

Он что-то бурчит в ответ и берет себя в руки.

Миссис Коулман наклоняется к нему.

– А вот я не вижу ничего сложного, – сообщает она и обращается к остальным за столом: – Мне легко замечать фейри и понимать их обычаи. В конце концов, мой первый муж был фейри. И к тому же король.

Сидящая рядом со мной Эмбер едва не прыскает от смеха.

Миссис Астон прикладывает руку к груди.

– Правда? Какой король?

Гордая улыбка миссис Коулман блекнет. Махнув рукой, она говорит:

– О, это было давно, задолго до объединения. Он погиб во время второй войны.

Миссис Астон и миссис Дэвидсон выражают соболезнования.

Мэдди Коулман снова поворачивается к Эллиоту:

– Я знаю много очень важных фейри. Мы с королевой Эвелин практически семья. Я в детстве дружила с ней и ее сестрой, известной портнихой и модельером Амели Фэрфилд.

Меня изумляет упоминание об Амели. Не представляю, чтобы они были близкими знакомыми.

– Значит, вы, должно быть, общались с ней после ее приезда в город?

Миссис Коулман резко поворачивается ко мне:

– Простите? Кого ты имеешь в виду?

– Мисс Амели, – уточняю я. – Она сейчас в Верноне.

Женщина бледнеет, после чего молча потягивает вино, будто я ничего не говорила.

Эмбер издает тихий смешок.

– Гарантирую, что они вовсе не близкие подруги, – шепчет она мне.

Миссис Коулман вновь решает пообщаться с Эллиотом:

– Кстати, о важных фейри, моя дочь говорит, что в вас течет благородная кровь фейри. Не могли бы вы оказать нам услугу, поделившись родословной?

Имоджен, нахмурившись, испепеляет мать взглядом, но пожилая женщина не обращает на нее внимания и просто улыбается Эллиоту поверх тарелки.

Эллиот некоторое время молчит, глядя в пространство, и потом спокойно заявляет:

– Нет, я не стану делиться этой информацией.

Не поняв намека, миссис Коулман кладет руку на предплечье Эллиота.

– О, перестаньте, мистер Рочестер. Надеюсь, вы можете доверить нам сохранение любых ваших секретов. Помните, я знакома с обычаями фейри.

Эллиот отдергивает руку, и его взгляд становится стальным.

Святые выси, как раз этого я и боялась.

– Мистер Рочестер приехал сюда по личным делам и предпочитает оставить их личными.

Имоджен поворачивается ко мне, ее глаза сужаются до щелок:

– Почему вы постоянно отвечаете за него, мисс Бельфлёр?

– Как его домоправительница, я принимаю его интересы близко к сердцу.

– Близко к сердцу, значит? – Поднеся бокал с вином к губам, она делает маленький глоток. – Если не будете осторожны, может сложиться впечатление, будто вы знаете его лучше, чем следовало бы.

Я открываю рот, но Эллиот заговаривает первым:

– И как ей следует меня знать?

Имоджен смотрит мне прямо в глаза и кривит губы в жестокой усмешке:

– Не так близко, как она знала виконта.

Меня одновременно оглушают и тишина, и звон от отдающегося в голове эхом слова «виконт».

– Виконта? – переспрашивает миссис Астон, переводя взгляд с меня на Имоджен. – Мисс Бельфлёр знакома с виконтом?

Имоджен продолжает таращиться на меня.

– Иногда я задаюсь вопросом, многих ли она знала.

Внимание гостей приковывается ко мне, и я чувствую взгляды других людей, которые отсутствуют здесь, но не выходят из головы.

Эти ухмылки. Шутки.

Я хватаюсь за подлокотники стула, чтобы не упасть, но дыхание уже становится прерывистым, а комната начинает вращаться. «Ты в настоящем, здесь и сейчас», – пытаюсь я напомнить себе, но здесь и сейчас слишком неприятно, чтобы мне стало легче.

Якорем, не дающим мне рухнуть в пучину мысленного самоуничтожения, служит низкий рокочущий голос Эллиота:

– Мисс Коулман.

Я медленно поворачиваюсь и вижу, что он отстраняется от Имоджен, и взгляд его остер, как смертоносные кинжалы. Она смотрит ему в глаза, и ее улыбка блекнет.

Следующие слова он произносит неторопливо и холодно:

– Я правильно понимаю, что вы сделали замечание насчет моей домоправительницы?

Имоджен несколько раз моргает, ее щеки розовеют. Ее губы сжимаются в тонкую линию, а на лице читается презрение, когда она тычет вилкой в свою тарелку.

На стол завесой опускается тишина, и напряжение в воздухе такое плотное, что его можно резать ножом.

О нет. Плохо дело. Однако как бы сильно мне ни хотелось все исправить, я не могу подавить эмоции, вызванные Имоджен. Я все еще представляю осуждающие взгляды из прошлого, оскорбления, которые оставляли душевные раны.

Поднимаясь со стула со всей возможной грацией, я обращаюсь к гостям со слабой улыбкой:

– Прошу прощения, но я должна вас покинуть. Я плохо себя чувствую.

Гэвин встает со своего места.

– Могу я…

– Нет, – рявкаю я, но затем смягчаю свой тон. – Я больше не потревожу вас. Прошу, продолжайте без меня.

Я бросаюсь в другой конец комнаты и замечаю, что Эллиот смотрит на меня, нахмурив лоб.

– Джем… мисс Бельфлёр, – шепчет он и ерзает на стуле, будто собирается встать.

Я останавливаюсь и ловлю многозначительный взгляд Имоджен, брошенный ею на мать.

– Мистер Рочестер, – шепчу я, – я в порядке.

Он открывает рот, но я едва заметно качаю головой:

– Не надо. Пожалуйста.

И тут же мчусь прочь, чувствуя прожигающие взгляды тысяч глаз, даже когда запираюсь в комнате.

Глава XXIII

Я лежу в постели и читаю «Гувернантку и графа» и, пускай провожу за книгой практически час, едва ли прочитываю хотя бы страницу. Через абзац я мыслями уношусь в обеденный зал, вспоминаю жестокую ухмылку Имоджен и холодные слова Эллиота, сказанные в ответ на ее издевательства. И каждый раз, когда встречаю в книге задумчивого графа, я невольно наделяю его внешностью одного конкретного короля фейри.

С моего побега с ужина прошло два часа. И теперь, взяв себя в руки, я могу думать лишь о том, не поставила ли на ужине Эллиота крест, оставив его наедине с гостями. С другой стороны, по-моему, все пошло наперекосяк именно из-за меня. Или из-за того, что Эллиот защищал меня. Я ценю попытку короля заступиться за меня, но ему не стоило этого делать. Он должен был делать все, что в его силах, чтобы угодить Имоджен. И мне остается надеяться, что он высидел на ужине до конца, не попав в ловушку неудобных вопросов.

Еще час я стараюсь пялиться в книгу, но безуспешно, и потому со стоном откидываю одеяло. Потирая озябшие руки, подхожу к окну и прислоняюсь плечом к раме. В саду тихо, нет никакого движения, если не считать летящего с небо кружащегося снега; изящные снежинки облачают ночь в безмолвие. Внезапно разум обретает покой, а пульс выравнивается. Умиротворяющие горы творят надо мной свою магию. В душу закрадывается тоска, желание вдохнуть этот лесной воздух.

Я бросаю взгляд на часы на туалетном столике, их стрелки сообщают, что почти полночь. Несомненно, гости уже уехали. Я вновь поворачиваюсь к окну, и тоска призывает меня с удвоенной силой.

Не раздумывая ни секунды, натягиваю колготки и ботинки, затем поверх ночной рубашки накидываю теплый плащ. Шляпу надеваю последней и выбегаю из комнаты быстрее, чем успеваю одуматься.

Я крадусь по этажам, минуя пустынные и молчаливые комнаты поместья. Внизу никаких признаков гостей, не видно ни наемных слуг, ни обитателей. Вздыхаю с облегчением и продолжаю свой путь в заднюю часть поместья, к дверям, ведущим в сад. Очутившись снаружи, встречаю прохладный ночной воздух. Никогда еще это ощущение не было таким желанным. Прежде я жаждала тепла и солнечного света, но снежная ночь дарит похожее ощущение умиротворения, поэтому на этот раз я не возражаю против холода.

Иду по садовой дорожке, освобождая разум от навязчивых мыслей, и сосредоточиваюсь на едва уловимом стуке падающих хлопьев и хрусте снега под ботинками. Через некоторое время до моих ушей доносится еще один звук – шагов, причем не моих.

Я оборачиваюсь и на тропе чуть поодаль замечаю Эллиота. Воздух из его легких вырывается белыми клубами, а снежинки покрывают его голову. Волосы больше не причесаны и не уложены, как перед ужином, а хаотично обрамляют его лицо – однако по какой-то неведомой причине король кажется еще более привлекательным, эдаким озорным парнем. Руки он убрал в карманы длинного шерстяного пальто темно-зеленого цвета. Под ним вижу намек на брюки и расстегнутую льняную рубашку, но ни жилета, ни галстука нет. Интересно, он тоже встал с постели, чтобы выйти прогуляться?

Он молча и неторопливо преодолевает расстояние между нами, и я понимаю, что он не снял протез. Остановившись в нескольких шагах от меня, он одаривает меня натянутой улыбкой. На его лице мелькает непонятное выражение. Беспокойство? Усталость?

Наконец он заговаривает:

– Прости.

Его слова нарушают мой покой, служа напоминанием об ужасном ужине. Я вздыхаю:

– Ты не виноват. Просто… Имоджен есть Имоджен.

– Я не об этом, – произносит он низким рокочущим голосом. Затем меняет позу, и на его лицо опускается тень. – Я о… том, что было раньше. О деньгах и моем хранилище.

От чувства вины снова крутит живот. Я выдавливаю неуверенно:

– Пожалуйста, не извиняйся за это.

Он отводит взгляд, несколько раз открывает и закрывает рот и только потом снова тревожит тишину:

– Я не должен был обижаться. Я не шутил насчет того, что должен защитить себя на случай…

– Прошу, не надо, Ваше Величество. Я не хочу об этом говорить.

Он смотрит мне в глаза, и выражение его лица смягчается. Он изгибает уголок рта в ухмылке.

– Во-первых, прекращай эту глупость с Вашим Величеством. Зови меня Эллиот. Сегодня я узнал, что для вас обращение по имени, оказывается, честь. – Я посмеиваюсь над его нелепой шуткой. – Во-вторых, не возражаешь, если мы поговорим о чем-нибудь другом?

Я хмурю брови.

– Например, о чем?

– О чем угодно, – просит он, пожимая плечами. – Я не могу уснуть.

– Я тоже.

– Что ж, прошу. – Он с легкой насмешкой выпрямляет спину и предлагает мне руку. – Еще один урок, который я сегодня усвоил благодаря твоему исчерпывающему списку правил этикета за ужином.

Я кладу руку на сгиб его локтя, и мы начинаем идти, медленно и размеренно.

– Рада слышать, что ты его прочитал. Кстати, как прошел остаток ужина?

Он корчит гримасу.

– Неприятнее мероприятия посещать мне не доводилось.

– Но ты выдержал? Все выбрались живыми?

– Едва ли. Я повиновался твоим правилам. Мы поужинали, переместились в гостиную. Я занял место у камина, и большая часть разговоров велась обо мне, а не со мной, за что я, наверное, должен быть благодарен.

– А Имоджен? – Я даже имя ее произнести не могу, не ощутив спазма в животе. – Ты смог вернуть ее расположение?

– Как только ты покинула обеденный зал, она будто засияла. Не прошло и минуты, как она снова принялась таращиться на меня и хлопать ресницами. Я едва ли мог смотреть на нее после того, как грубо она себя с тобой повела.

Я пожимаю плечами.

– Что ж, теперь ты понимаешь, почему я выбрала для нашего плана именно ее. Я бы не стала выбирать кого попало, чтобы обманом заставлять ее жертвовать своим ценным сокровищем.

– О, теперь я прекрасно понимаю. Конечно, все гости были отвратительны, но она отличилась, хотя ее мать пыталась ее обойти. Сколько раз человек вообще должен касаться предплечья собеседника? – Он морщится.

Я хохочу, но быстро прихожу в себя.

– Эллиот, не следовало защищать меня перед Имоджен. В следующий раз постарайся сдержаться.

– То есть мне стоит от нее ожидать еще большего неуважения?

– Не по отношению к тебе, а значение имеет только это. Ты должен ухаживать за ней, помнишь?

Он усмехается и отводит взгляд.

– Ухаживать за ней. Ха! А это не она должна пытаться произвести на меня впечатление? Не… издеваться над моим персоналом?

– Ей, вероятно, кажется, что ее жестокость впечатляет. Мы слышали много историй о фейри, которые ценят подобное поведение.

– Жестокость достойна восхищения, только если смешна, либо заслуженна.

– Да? А с чего ты взял, что я не заслуживаю ее жестокого обращения? – Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали как лесть, но, должно быть, он чувствует, как сжимается сердце у меня в груди.

Он останавливается и смотрит прямо на меня.

– Не заслуживаешь. – Затем, после недолгой паузы, он спрашивает: – А о чем она говорила? Насчет виконта?

Я качаю головой.

– Пустяки.

– Вряд ли. Очевидно, что это нечто важное. Если хочешь, чтобы я обещал в следующий раз не спорить с Имоджен, когда она скажет тебе какую-нибудь гадость, тогда, черт возьми, лучше посвяти меня, в чем она тебя упрекает. Вдруг, если я буду знать суть, то смогу перевести тему.

Я несколько мгновений изучаю его лицо и поражаюсь искренности, которую вижу. Возможно, если он узнает правду, то поймет. Так же, как и остальные, кто слышал историю – мой отец, бывшие друзья в Бреттоне, старшая сестра Марни, – сочтет меня виноватой в случившемся. И тогда, вероятно, будет дружелюбнее с Имоджен.

Я вздергиваю подбородок.

– Если расскажу, обещай не клясть меня и не объяснять важность женской добродетели. Я наслушалась наставлений, хватит на всю жизнь.

– Какого дьявола мне должно быть дело до чертовой женской добродетели?

– Ладно, – ворчу я и продолжаю идти. Эллиот не отстает, и время от времени наши плечи соприкасаются. Сделав глубокий вдох, я начинаю: – Как ты знаешь, я выросла в Изоле. Но после смерти мамы отец перевез нас оттуда в столицу Бреттона. Там мы прожили пять лет и, когда с сестрами достигли совершеннолетия, то стали ходить на светские мероприятия. После того как старшая сестра вышла замуж, настала моя очередь искать мужа. Так начались игры в ухаживания, кульминацией которых стала моя встреча с виконтом. – На последнем слове мой голос надламывается.

Я чувствую на себе взгляд Эллиота, но не могу заставить себя поднять на него глаза.

Собравшись с духом, пытаюсь представить, что рассказываю историю не о себе, а об одной из вымышленных гувернанток из моих книг. Этот способ помогает продолжать и не так горько реагировать на историю.

– Виконт Брекширский, Освальд, преследовал меня больше, чем любой другой мужчина, и на то, чтобы ответить ему взаимностью, не потребовалось много времени. Мы были влюблены, и он обещал жениться на мне. Было только одно препятствие.

– Какое?

Ловлю его взгляд всего на секунду.

– Освальд уже был помолвлен с принцессой Бреттона.

Я ожидаю осуждения, шипения, вздоха, оцепенения. Но Эллиот остается непоколебимым, у него даже не сбивается шаг.

И тогда я продолжаю:

– Это был договорной брак по политическим причинам, несколько лет назад его запланировали отец Освальда и король. Мой возлюбленный обещал мне разорвать помолвку. Он говорил, ему только нужно немного времени, чтобы убедить своего отца позволить ему жениться на ком-то вроде меня. Видишь ли, Освальд знал о том, что моя семья была на грани нищеты, и в тайне это оставалось только потому, что я умело распоряжалась нашими активами. Но, несмотря на это, он все равно меня любил. И заверил, что, когда наступит подходящий момент, его отец поймет и даст нам свое благословение. До тех пор нам нужно продолжать отношения втайне. Как только его помолвка была бы расторгнута, мы бы публично заявили о нашей любви. Все его слова, его отношение ко мне убедили меня в том, что он говорит правду. Я свято в это верила. Но шли месяцы, а ему требовалось больше и больше времени. Еще больше. И еще. Я ждала. А потом перестала ждать.

Я сжимаю кулаки, чтобы отвлечься от жара, лижущего щеки. Я набираюсь сил и смелости, чтобы озвучить следующую часть:

– Я не была целомудренна с ним и не буду искать этому оправданий. Я никогда в жизни не чувствовала себя более красивой и любимой. Но эйфория от нашей связи сделала нас беспечными. Или, по крайней мере, сделала такой меня. Мы перестали скрываться так тщательно, как раньше, стали танцевать вместе чаще, чем предусматривали приличия, вместе обедали, гуляли, украдкой целовались на людях. А потом перешли к большему.

Горло сжимает в тиски, подступает тошнота.

– Мы вызвали достаточно подозрений, чтобы привлечь внимание репортера, ведущего колонку городских сплетен. Она… однажды проследила за нами и застала нас посреди…

Я с трудом сглатываю ком.

Эллиот останавливается и кладет руку мне на плечо, мягко разворачивая к себе лицом.

– Дальше можешь не объяснять, – говорит он. Ощутив тепло его ласковой ладони, я осознаю, как сильно дрожу, и не от холода.

– Все узнали, – шепчу я. – Все мои друзья, семья, отец Освальда. Освальд обещал бороться за меня. Но… он не боролся.

Брови короля сходятся на переносице, и я понимаю, что его рука все еще на моем плече. Она удерживает меня в настоящем, пока в голову рвутся воспоминания из прошлого. Перед мысленным взором до сих пор всплывают предложения, которые я обнаружила в колонке сплетен через неделю после того, как всем стало известно о моих свиданиях с виконтом. И как раз в тот момент, когда я решила, что слухи не причинят мне большего вреда, эта статейка нанесла смертельный удар, и каждое порочное, лживое слово полосовало меня, оставляя чудовищные раны.

– Вместо этого виконт вознамерился спасти свою репутацию, – продолжаю я, и во мне пылает ярость. – Он распространил слух, что я искушала его и соблазняла. Что наша интрижка ничего не значит и его сердце принадлежит принцессе. Он женился на ней в конце месяца, и его грехи быстро забыли. А вот о моих помнили. Репутация была загублена, семью стали презирать, а поклонники перестали ухаживать за моей младшей сестрой. Друзья уничтожали меня словами, а однажды, когда я вышла в город, даже публично унизили.

Я на мгновение замираю и вспоминаю, как девушки окружили меня и выкрикивали оскорбления, которые мог услышать любой проходящий мимо. Тогда я не могла бороться и ощущала лишь леденящий ужас. В самые горькие моменты я вижу именно их глаза. А в голове звучат именно их голоса.

Глубоко дыша, я сосредотачиваю все внимание на руке Эллиота и позволяю прошлому исчезнуть на задворках сознания.

– Вот почему мы переехали сюда, как только у отца появилась такая возможность.

Несколько напряженных мгновений Эллиот молчит.

– Я рад, что ты смогла сбежать.

– И все-таки не смогла, да? – Тут у меня на глазах выступают слезы. – Имоджен знает. Ее мать знает. Отец знает. Нина добра ко мне, но остальные не дают мне забыть о моей глупости.

Он стискивает челюсти, и я задаюсь вопросом, не борется ли он с желанием поступить, как они, и отчитать меня за то, что я сама нарвалась. Мне следовало быть умнее, прежде чем задирать юбки. Так сказала Марни. И отец. Это же повторяли все мои так называемые друзья.

– Насколько сильно ты хочешь меня отчитать?

Его хватка становится крепче, плечи напрягаются.

– Отчитать? – Он убирает руку и отворачивается от меня, с рычанием проводя пальцами по волосам. Несколько секунд он стоит молча и уперев руки в бока. Когда он снова смотрит мне в лицо, то я замечаю, как широко распахнуты его глаза и какими алыми стали щеки. – Отчитать? С какой, черт возьми, стати мне тебя отчитывать? Я… как же я зол… на этих недалеких людей. Ты самостоятельная женщина. И никто не имеет права тебя судить, тем более за страсть и то, что ты делаешь со своим телом!

Я ошеломлена. Сколько бы я ни рыдала, роняя искренние слезы, сколько бы ни делилась своей душевной болью, никто так не реагировал на мою историю. Даже Нина. Да, ей было меня жалко, но гнева из-за того, как со мной обошлись, она не чувствовала.

Когда мы встречаемся взглядами, я перенимаю его ярость и негодование и чувствую, что во мне впервые видят то, чего не замечали прежде.

– Ты действительно в это веришь?

– Конечно. – Он отводит глаза и пускается расхаживать взад и вперед, из-за резких движений его походка слегка дерганая. – Люди и их жалкие привычки! Вечно они пытаются управлять чужими жизнями с помощью бессмысленных правил приличия. Это просто близость, ради всего святого. Близость! И в ней участвуют двое! В случае некоторых фейри количество бывает чуть больше, но подобные дела не касаются всего города, и на них уж точно не требуется чье-то разрешение или одобрение. Никогда не пойму ваш вид.

С каждым его словом окутывавшее меня тепло утекает. Не то чтобы его негодование лишало ценности его высказывания. Я только сейчас понимаю, что это не личное. Возможно, его и возмущает случившееся, но не из-за сочувствия ко мне. Просто он презирает мой вид в целом. И у него есть точка зрения, с которой я не могу спорить. Да и зачем мне это делать? С какой стати я жду, что он вдруг изменится? В конце концов, он фейри. Фейри, который ненавидит людей. И все равно мне не удается игнорировать укол разочарования.

Эллиот перестает метаться и качает головой.

– И ты ждешь, что я буду дружелюбен с Имоджен после того, как рассказала мне все это? Она должна сгнить за то, что подняла такую неприятную тему.

Тепло угрожает окутать меня снова, но я вздыхаю и расправляю плечи.

– Да, Эллиот. Защищая меня, ты только помешаешь нашему плану. Не беспокойся обо мне. Я сама о себе позабочусь. А ты ухаживай за Имоджен.

– Ухаживай за Имоджен. – Он усмехается. – Знаешь что? Этот план – хрен собачий.

Я собираюсь возразить, но тут в голове эхом раздается выбранное им ругательство. И меня разбирает хохот.

– Эллиот, ты только что сказал хрен собачий?

Он надувает губы и скрещивает руки на груди.

– Ну и что с того?

– Стой, дай убедиться, что я правильно услышала. Ты сказал… хрен собачий.

Он пожимает плечами, на его лице появляется намек на смущение.

– Это человеческое ругательство. Его за ужином использовал мерзкий мистер Дэвидсон. И ругательство тоже мерзкое. Никто не смеет поминать щенячьи гениталии всуе, но я решил, что случай подходящий.

Я прикрываю рот, но гогочу только сильнее. Он таращится на меня:

– Что тут смешного?

– Правильно хрень собачья, Эллиот. Хрень.

– Тогда тут вообще никакого смысла! С каких это пор у собак появилась… неважно. Не объясняй. Пускай люди используют свои нелогичные ругательства, если им так хочется.

Из-за его раздражения мне только смешнее, и вскоре я уже сгибаюсь пополам.

– Давай, продолжай смеяться надо мной.

Мне удается выпрямиться и посмотреть на короля полными слез глазами. Ожидая увидеть сердитый взгляд, я с удивлением замечаю, как подергиваются уголки его губ, словно мой смех становится заразительным. Я прикрываю рот и пытаюсь задержать дыхание, но смех прорывается наружу.

И Эллиот не выдерживает. В уголках его глаз появляются морщинки, рот широко открывается, и он разражается глубоким, раскатистым смехом. Из-за этого все мои попытки успокоиться сходят на нет, у меня начинается истерика. Чуть придя в себя, я замечаю, что Эллиот сократил расстояние между нами и теперь находится в шаге от меня.

– Я не знаю, над чем мы смеемся, – говорит он задорно.

– Я и сама с трудом припоминаю причину.

Мой голос звучит легко и высоко, а я редко слышу его таким. Тут же вспоминаются счастливые времена, когда мама была жива. Сердце сжимается, но не от боли. Словно его приобняли в горько-сладком прощании, а не зажали в жестоком кулаке. Наконец я успокаиваюсь.

Я поднимаю взгляд на Эллиота и замечаю, что вокруг его глаз все еще виднеются морщинки. Когда он говорит, в его голосе слышится намек на легкомысленность:

– Мне нравится звук твоего смеха.

Мой пульс учащается.

– Напоминает, как играют волчата.

Ну а кого же еще. Я ухмыляюсь, но горько-сладкое чувство остается. И если быть откровенной, горькое вытесняет сладкое. Может, меня возмущает его ненависть к людям и такая любовь к волкам? Но с какой стати? Волк – его истинная неблагая форма. И он борется за нее. За нее же помогаю бороться я. Так что это за неприятное ощущение?

– Идем, – говорит Эллиот, вырывая меня из моих мыслей. – Хочу тебе кое-что показать.

Глава XXIV

Эллиот ведет меня обратно ко входу в сад, затем по тропинке, ведущей между рядами аккуратных живых изгородей. Еще несколько шагов, и мы входим в маленький дворик, который я видела только издалека. Королевский розовый сад. Я верчусь и рассматриваю неухоженные кусты, обрамляющие дворик, ежевика переплетается с каждым кустом. Наконец взгляд останавливается на темно-красном пятне – последней розе.

Он протягивает руку к цветку с серьезным выражением лица.

– Это роза, которая либо позволит снять проклятие, либо убьет меня.

Какой ужас он решил мне показать. И все же не могу отрицать, что у меня есть парочка вопросов, поскольку его заявление меня несколько озадачило. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и только тогда решаюсь спросить:

– Если роза отсчитывает дни до того, как проклятие заберет твою жизнь, почему ты считаешь, что она может позволить проклятию рассеяться?

Эллиот говорит тихо и зловеще:

– Когда приносящий жертву будет готов, он должен будет сорвать розу и громко заявить, что жертвует своим ценнейшим сокровищем добровольно и по собственному желанию. Если бы осталось несколько роз, можно было бы выбрать любую. Но теперь, – он снова смотрит на розу, – это моя последняя надежда. И мой рок.

Я чувствую, как страх оседает внутри тяжелым грузом.

– Зачем ты меня сюда привел?

Он глядит мне в лицо и хмурится.

– Ты поделилась со мной болезненной историей, и я решил отплатить тем же.

У меня на губах расплывается печальная улыбка.

– Это очень мило с твоей стороны.

Эллиот медленно направляется к каменной скамейке. Затем, наклонившись, смахивает с поверхности слой снега и устраивается на одной ее стороне.

– Я прихожу каждый день, чтобы найти свой упавший лепесток, и каждый день забираю его с собой, после чего у себя в комнате помещаю в стакан.

Мгновение поколебавшись, я сажусь рядом.

– Зачем? Разве не больно смотреть, как отсчитываются дни? Ты их коллекционируешь?

– Именно, – признается он. – И каждый день я возвращаюсь, надеясь, что обратный отсчет замедлится и у меня будет больше времени на то, чтобы снять проклятие. Однако по какой-то неведомой причине лепесток как будто знает, что я пришел, и обязательно падает прямо у меня на глазах, словно насмехаясь.

– Тебе, должно быть, непросто.

– Куда сложнее находиться в этом теле.

И снова горькая боль пронзает мою грудь.

– Почему ты так сильно ненавидишь людей?

Он смотрит на меня с ухмылкой:

– Ты имеешь в виду, помимо очевидных причин, с которыми ты бы согласилась?

Я бросаю на него многозначительный взгляд:

– Да, Эллиот. Помимо них. Почему у тебя такое предубеждение против моего вида? Уверена, люди дали достаточно оснований, но я бы выслушала, в чем конкретная причина.

Он переключает внимание на розу, затем словно куда-то мысленно уносится, и уголки его губ опускаются.

– Я был щенком, когда люди явились на остров, – приступает он. – Тогда люди на нашей земле были гостями и вели себя соответственно. Они уважали мой народ. Даже почитали нас. Но время шло, приходило все больше людей, и благоговейные посетители превратились в решительных поселенцев. Они строили дома, претендовали на земли, которые никогда им не принадлежали. Напряжение нарастало, и становилось все опаснее, пока не началась первая война.

Первая война. Судя по тому, что я слышала, это было более тысячи лет назад. Подумать только, Эллиот тогда был жив! Со мной рядом, казалось бы, сидит молодой мужчина, – но нет. Несмотря на то что в благой форме выглядит как человек, он является представителем отдельного вида. И напоминание об этом должно бы меня встревожить, но…    Меня его рассказ поражает.

Эллиот продолжает:

– Тогда я был тем, кого можно было бы назвать подростком. Где-то между щенком и взрослой особью. Родители сражались на войне, которая длилась…

Он делает паузу и несколько раз моргает.

– В чем дело?

– Похоже, это одно из воспоминаний, которое у меня отняло проклятие. Я не могу вспомнить, сколько она шла и чем закончилась. И все же есть воспоминание из промежуточного времени, и оно ясное как день.

– И все у тебя отнятые воспоминания такие? Приходят в случайном порядке?

– Насколько могу судить. Разумеется, я могу понять, что воспоминание отняли, только когда пытаюсь его возродить. И я не представляю, сколько всего незаметно вылетело у меня из головы. – Он вздрагивает.

– Продолжай, – шепчу я больше для того, чтобы отвлечь его от леденящего душу хода мыслей.

– То, что я помню о событиях в разгар войны, укрепило мое мнение о людях навсегда. Я и так считал их врагами, но уважал, признавая их стремление к выживанию и распространению своего вида. По крайней мере, это мне было понятно. – Его руки, упертые в бедра, сжимаются в кулаки.

– Что случилось?

– Железо, – бормочет он как проклятие. – Люди обнаружили, что фейри не терпят железа, и начали использовать его против моего вида в битвах.

Значит, эта часть в сказках правдива. Железо способно ранить фейри. Я знаю, что чистое железо в Фейривэе запрещено, но до сих пор не понимала, связано это с суеверием или это превентивная мера.

– Родителей убили в одном из первых сражений с использованием железа, тогда мы еще не знали, насколько ужасными могут быть травмы от металла. Видишь ли, не считая обезглавливания и вырезания сердец, фейри могут пережить почти любую травму и в конечном итоге исцелиться. Однако ранения, полученные от соприкосновения с железом, куда более опасны. Если железо будет воздействовать на плоть слишком долго, оно отравит нашу кровь и убьет нас.

Я гляжу на его ногу, брюки отлично скрывают находящийся под ними протез.

– С тобой случилось именно это?

– Меня несколько раз ранили железом, и да, пули, которые пробили мою ногу, были железными. Но боюсь, что мою ногу не спасло, даже если бы железо было меньшего размера. Там почти ничего не осталось, когда… когда…

Он снова растерянно моргает.

– Еще одно забытое воспоминание?

Он кивает.

– Кто-то ухаживал за моей ногой, и я помню, что был в ярости из-за ампутации. Это все, что я помню.

Я хмурюсь.

– То есть фейри во время исцеления не могут восстановить конечность?

Он качает головой, и ему на глаза падает прядь волос.

– В общем, родители погибли в бою. Война отняла много жизней, так что я не уникален. Однако когда узнал об их гибели, то захотел отомстить. Я выслеживал тех, кто нанес смертельный удар, и… нашел их.

Он проводит рукой по волосам, убирая их со лба, и являет мне затравленный взгляд. Мне хочется в знак утешения положить руку ему на плечо, как до этого делал он, но не могу заставить себя пошевелиться.

Его следующие слова звучат тихо:

– Я понял, что это убийцы моих родителей, потому что… они носили их шкуры.

Желчь подступает к моему горлу.

– Их шкуры?

– Для человека это наверняка казалось пустяком. Двое мужчин с наброшенными на плечи волчьими шкурами, безжизненные головы все еще целы и служат капюшонами, которыми они накрывают лбы. Но для меня…

Нетрудно представить, какое отвращение я бы испытала, если бы увидела, как кто-то разгуливает в коже моей покойной матери. В горле встает комок, и мне еле удается сказать хоть что-то:

– Святые выси, Эллиот, это ужасно.

Он смотрит прямо на меня, и я вижу, что в его глазах блестят слезы.

– Люди не в состоянии отличить неблагого фейри от обычного животного. И отчасти я понимаю, правда. Я тоже должен охотиться, питаться и выживать. Если бы люди обладали способностями фейри, вряд ли я бы смог отличать человека от добычи. Но бывали случаи, когда люди знали, что перед ними фейри, разумное существо… но отказывались нас таковыми признавать. И после сегодняшнего ужина я понял, что их неуважение распространяется даже на благих фейри. В этой форме я всего лишь экспонат, зрелище.

Его слова поражают меня в самое сердце. Они слишком сильны. Слишком точны. Я поспешно вытираю щеки, ловя несколько случайных слез.

– Ты прав, – говорю я. – Более того, люди так же часто и друг к другу относятся, как к экспонатам, собственности и развлечению. Возможно, от этого тебе станет чуточку легче.

– Мне от этого не легче. – В ровном голосе слышится жестокость. – Я только сильнее злюсь.

Сердце пропускает удар, а я пытаюсь подобрать слова. Пускай я прекрасно понимаю его мнение и во многом готова согласиться, но все равно желаю избавить его от такой ярой ненависти к людям. Ко мне. Я подаюсь к нему.

– Эллиот, ты прав насчет людей. Временами мы такие, какими ты нас видел. Но это нас не определяет, не все представители моего вида наделены худшими чертами из возможных.

Он качает головой с горьким смехом.

– Даже после того, как жестоко с тобой обошлись, ты пытаешься их защитить? Пытаешься убедить меня, что общество людей не так ужасно, как я думаю?

Мгновение я изучаю его лицо, мысленно перебирая все, о чем мы говорили этим вечером. В голове всплывают воспоминания об ужине, самодовольной ухмылке Имоджен и болезненных происшествиях в прошлом. На один краткий миг мне хочется отречься от своих слов и сказать, что Эллиот прав. Но это было бы ложью. Ведь в противовес отвратительным чертам в людях есть и светлые. Я вижу их в Нине, в добром книготорговце мистере Корделле. Потенциал есть даже у тех, кого я плохо знаю, например, у сводной сестры Имоджен, Эмбер. Как бы сильно я ни хотела выбраться из Вернона и лап его общества, в какой-то степени я понимаю, что если бы я попыталась, то нашла бы достойных представителей города.

Я кладу руку на сжатый кулак Эллиота. Удерживая его взгляд, выдаю со всей убежденностью, на которую способна:

– Да, Эллиот. В людях есть добро.

На несколько мгновений мы погружаемся в морозную тишину. С каждым мигом жар заливает мои щеки все сильнее, и осознание того, что я касаюсь руки Эллиота, поражает сильнее всего. Этот жест сейчас кажется жизненно необходимым, способным придать силу моему заявлению, но поскольку его кулак под моей ладонью не разжимается, у меня из головы не выходят его возмущения тем, как бесцеремонно его трогала миссис Коулман. От испуга пульс учащается, но я слишком смущена, чтобы делать резкие движения.

Я уже собираюсь медленно отстраниться, и тут Эллиот разжимает кулак, его пальцы становятся податливыми, и он поворачивает руку, чтобы переплести свои пальцы с моими в нежном захвате. На его губах появляется грустная улыбка.

– Я начинаю думать, что, возможно, ты говоришь правду.

Мое сердце начинает биться быстрее, когда он пристально смотрит мне в глаза. И раньше такое его внимание казалось грубым и неуместным, но сейчас… все иначе. По-прежнему опасно, но ощущения другие, я не знаю, как это объяснить. В животе возникает странная буря, и я забываю, как дышать. Да, чувство и правда опасное.

Эллиот проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, и ласка словно растекается вверх по руке и вниз по всему телу. Он размыкает губы, но ничего не произносит.

Я ловлю себя на том, что тянусь к нему, словно магнит, как будто таким образом способна вытянуть из него то, что он не решился сказать. А может, я пытаюсь побудить его не заговорить. Возможно, дело в его губах…

Едва заметное движение мгновенно приковывает наше внимание к розе. Там, медленно паря по извилистой дуге взад и вперед, красный лепесток падает на заснеженное ложе внутреннего дворика.

Эллиот напрягается. Неторопливо поднимается, отчего его рука выскальзывает из моей, и направляется к розе.

– Это… необычно.

– Что? – Я встаю и подхожу к нему, обнаруживая, что колени дрожат, как желе. Я благодарна холодному ночному воздуху за то, что он помогает мне остыть после того, как жар лизал мои щеки, румяня их во время… того, что бы это ни было.

– Сегодня лепесток уже падал.

До разума неспешно доходит значение его слов. И когда это случается, меня охватывает паника, которая тут же быстро сменяется осознанием.

– Уверена, уже за полночь, – спокойно объясняю я. – Технически наступил новый день.

Он облегченно вздыхает:

– Наверное, ты права.

Вспомнив, что он любит брать с собой каждый упавший лепесток, я наклоняюсь, чтобы поднять его. Осторожно и благоговейно подбираю его и холодными пальцами чувствую гладкую, шелковистую текстуру. Тревожно думать, что я, по сути, держу в руках день жизни Эллиота. День, который может стать одним из его последних, если проклятие не будет снято.

С тех пор, как мы заключили сделку, я была полна решимости приложить все усилия, чтобы наш план сработал. Даже наличие запасного плана – каким бы непродуманным он ни был, – не меняло того, что я и правда намеревалась разрушить проклятие Эллиота. Разумеется, потому, что в итоге я получила приличное вознаграждение, и эти двадцать тысяч кварцевых камешков купили бы мне свободу и независимость. Но теперь… теперь во мне что-то изменилось. Я все еще возлагаю надежды на материальную выгоду, но почти так же сильно – нет, в равной степени – хочу спасти жизнь Эллиота.

В сердце пылает огонь, решимость сливается с моими желаниями. Я заставлю Имоджен снять это чертово проклятие, даже если это будет последнее, что я сделаю. Я увижу, как Эллиот вернет себе жизнь, свободу, свою волчью форму. И сама заполучу свободу. Впервые с тех пор, как мы заключили сделку, я по-настоящему чувствую, что хочу добиться успеха для обеих сторон.

Я собираюсь встать и передать лепесток Эллиоту, как под слоем недавно выпавшего снега замечаю намек на красный цвет. Смахиваю белоснежную пыль и обнаруживаю еще один лепесток. В жилах стынет кровь. Я продолжаю счищать снег, пока не добираюсь до мощеной дорожки. Отыскав пять лепестков.

Раскладываю их на ладони и поднимаю взгляд на короля. Его лицо побледнело, глаза широко раскрыты и устремлены вдаль.

– Ты вроде сказал, что собирал по лепестку ежедневно?

– Собирал, – шепчет он.

Поднимаясь на ноги, я кладу лепестки в дрожащую ладонь короля. Лед наполняет мое сердце.

– Что это значит?

– Лепестки опадают быстрее. – Он ловит мой взгляд. – У меня заканчивается время.

Глава XXV

Этой ночью я почти не сплю, а если случается вздремнуть, то совсем недолго и беспокойно. А снятся мне коварные падающие лепестки роз и искаженное ужасом лицо Эллиота.

Как только лучи восходящего солнца начинают падать на шторы, я отказываюсь лежать в кровати и подхожу к окну. Отдергивая шторы, тут же смотрю на розарий. И не удивляюсь, когда обнаруживаю там Эллиота, он сидит на скамейке с поникшими плечами. Он вообще пытался заснуть? Или сидел там всю ночь?

Когда мы расставались, я умоляла его не зацикливаться на пяти опавших лепестках. Пока мы не установим закономерность в течение следующих нескольких дней и не проанализируем ее с помощью математического уравнения, мы не можем быть уверены, что это не обыкновенная случайность. Но, судя по количеству красного, что вижу на ладони короля, несколько лепестков уже опало.

С новообретенной решительностью, подкрепляемой уверенностью, я быстрее одеваюсь и выбегаю из своей комнаты. Спускаюсь вниз и с удивлением обнаруживаю нескольких людей-волков, слоняющихся по коридору. Все одеты в новые наряды, а некоторые как будто даже повторили стрижку Эллиота, но они кажутся поглощенными тревожной энергией, и их обычно свирепые выражения лиц кажутся подавленными. В прихожей, ведущей к дверям в сад, замечаю Серую и Чернобородого, прислонившихся к стене и перешептывающихся друг с другом. При виде меня они выпрямляются.

– У тебя есть предположения, почему Его Величество предпочитает все утро проводить на улице? – спрашивает Серая, ее брови сходятся на переносице. – Он не разговаривает с нами и не позволяет идти во двор.

– Есть, – отвечаю я, – но не думаю…

– Если речь о проклятии, – встречает Чернобородый, – то это касается и нас. Мы заслуживаем знать.

Я вздыхаю. Наверное, он прав.

– Сразу после полуночи король обнаружил, что упало пять лепестков вместо одного. Я… я думаю, он наблюдает, намереваясь отследить, сколько лепестков упадет сегодня.

Фейри обмениваются взглядами.

– Оно приближается, – шепчет Чернобородый.

Меня одолевает любопытство, и я понимаю, что хотела бы прояснить еще несколько моментов, касающихся проклятия. Возможно, это мой шанс разобраться.

– Жители дворца решили остаться с королем, когда он был проклят, верно?

Они кивают.

– Большинство сразу же сбежали, – объясняет Серая своим скрипучим голосом. – Особенно молодые и сильные, и все волки, которые не считали себя частью королевской стаи. У старых и раненых вроде меня – тех, кто постарел из-за тяжелой войны или ран, нанесенных железом, – не было другого выбора, кроме как остаться.

– У некоторых, возможно, и не было выбора, – возмущается Чернобородый, – но другие остались из верности нашему королю.

– Да, да. – Серая небрежно машет рукой. – Хочешь получить за это медаль?

Чернобородый ее игнорирует.

– Имелись и те, у кого был выбор, кто был верен королю всю свою жизнь, но все равно предпочел оставить его позади. Да и как вы видели, некоторые матери даже решили бросить своих щенков.

Сердце щемит от мысли о том, что Мику и других детей бросили. Причем их собственные матери.

Серая, похоже, видит ужас на моем лице.

– Не все неблагие – подходящие родители, – объясняет она.

– Впрочем, как и люди, – бормочу я и думаю о том, каким стал мой отец после смерти матери. Возвращаясь к первоначальной теме, я решаю уточнить: – Король сказал мне, что если проклятие не будет снято, то оно отнимет его жизнь. Смертное тело придет в соответствие с возрастом, и он умрет в течение нескольких секунд. С остальными случится то же самое?

– С большинством из нас, – сообщает Чернобородый, потирая темную щетину на подбородке. – Единственными, кого ждет долгая жизнь, это дети. Они все еще щенки как по меркам людей, так и по меркам эльфов.

Утешения, которое приносит эта информация, очень мало. Тем более что они осиротеют снова. После смерти их опекунов они останутся предоставленными самим себе. И остальные…

– Вы не сердитесь на короля за то, что он отказывается снять проклятие самостоятельно? – спрашиваю я. – Пожертвуй он неблагой формой, и вы были бы свободны.

Чернобородый качает головой.

– Если он пожертвует неблагой формой, то мы ее лишимся вместе с ним. Мы утратим львиную часть себя. Единственный верный способ снять проклятие – это разрушить его полностью.

Серая кивает в знак согласия.

– Мы знали, во что ввязываемся, когда оставались. Если человек не снимет проклятие, тогда мы столкнемся со смертью и покорно ее примем. Мы смирились. По крайней мере, большинство из нас. – Ее суровое лицо смягчается, и она понижает голос: – Сдержите ради меня одно обещание?

По спине ползет холодок, и в голову закрадываются сомнения. Я слышала, как серьезно фейри относятся к обещаниям.

– И что мне пообещать?

– Если все пойдет не так и проклятие не спадет, присмотришь за детьми? Я не прошу заниматься ими самостоятельно, но ты проследишь, чтобы о них позаботились? Возможно, отдашь в приют вашего народа?

Слезы щиплют мне глаза от искренности в ее голосе и мольбы во взгляде.

– Серая, это даже не обсуждается. Ничто не помешает мне позаботиться о них, если случится нечто ужасное.

Чернобородый издает мрачный смешок.

– Будь осторожна, они не ангелочки. Некоторые из них кусаются.

Уголок моего рта приподнимается, но настроение слишком мрачное, чтобы испытывать настоящее веселье.

– С парой укусов справлюсь.

* * *

Эллиот там же, где я его видела из своего окна – он не сводит глаз с розы. Но со вчерашнего вечера заходил в поместье минимум один раз, потому что сменил протез на привычный ему посох. Я захожу во дворик, а король даже не утруждается покоситься на меня. При виде его в таком состоянии отчасти хочется броситься к нему, сесть рядом, взять за руки и предложить утешение. Но не думаю, что сейчас ему нужно именно это.

Выпрямившись во весь рост, я упираю руки в бедра.

– Вставайте, мистер Рочестер.

Он нехотя переключает свое внимание на меня:

– Зачем?

– Зачем? В каком это смысле? Потому что наблюдение за опадением лепестков тебе не поможет. Нам поможет только действие. Так что давай. Выдвинем наш план на новый уровень.

Он выпрямляет спину.

– Как это?

– Пришло время для третьего этапа, – сообщаю я. – Мы сумели заинтересовать Имоджен. Она видела, что ты можешь предложить – несметные богатства и джентльменские манеры. Ты уже попал в поле ее зрения. Далее нужно развить более глубокое чувство. Пришло время сделать так, чтобы она не просто интересовалась тобой, а полюбила.

Он усмехается:

– И как ты предлагаешь это устроить?

– Ухаживаниями. – Я не могу произнести это слово без намека на отвращение. – Пришло время делать мелкие глупости, которые вынудят ее привязаться. И начнем с приглашения на чай.

Эллиот приподнимает бровь.

– Чай?

– Да. Я пошлю ей сегодня письмо и приглашу выпить со мной чаю.

– Почему ты? Разве не я должен ее приглашать?

– Конечно, нет, – заявляю я. – Это было бы в высшей степени неприлично. Обычно следующий шаг – это наведаться к ним домой и поблагодарить за то, что они пришли на ужин. Но поскольку ты не можешь удаляться слишком далеко от поместья, нам нужна творческая альтернатива. Ты мог бы пригласить всю ее семью, но мы сможем опередить график, если ты проведешь время с Имоджен наедине. И именно поэтому, Ваше Величество, я приглашу ее на чай.

– Я все еще не понимаю, как это заставит ее влюбиться в меня.

– Ты, конечно, случайно зайдешь, – объясняю я с заговорщической улыбкой. – Будешь просто заниматься своими делами и увидишь нас, остановишься, чтобы засвидетельствовать свое почтение, а потом я предложу нам втроем прогуляться по саду. Ты будешь сопровождать Имоджен, а я останусь поблизости в качестве компаньонки. Однако постараюсь скрыться, чтобы Имоджен почувствовала, что полностью завладела твоим вниманием.

Он кривит губы.

– Лучше бы ей не говорить ни единого чертова слова…

– Меня не волнует, что она говорит. Не смей вставать на мою защиту, ты меня слышишь? У нас нет на это времени.

Он снова смотрит на розу и покорно кивает:

– Хорошо, но мне это не понравится.

– Я бы уважала тебя меньше, если бы нравилось. Итак, мы пришли к согласию? Я сейчас напишу письмо, днем отправлю его с Бертой и приглашу ее заглянуть завтра.

Эллиот молчит несколько мгновений, его плечи внезапно напрягаются. Наконец он тихо произносит:

– Что мне с ней делать, когда мы будем гулять в саду? Не должен ли я… произнести что-нибудь, чтобы, как ты говоришь, развить ее привязанность?

Я хмурю брови.

– Ну, да, ты должен общаться с ней, вести непринужденную беседу. Не будь слишком прямолинейным в своих намерениях, но один-два комплимента не помешают. Как, возможно, и запечатленный поцелуй на тыльной стороне ладони.

Он бледнеет и корчит гримасу. Я вздыхаю.

– Отлично. Давай потренируемся. Идем. – Я взмахом приглашаю его присоединиться. И с облегчением замечаю, что он повинуется. Моей главной целью было любыми способами вывести его из дворика, чтобы он перестал погружаться в пучины отчаяния.

Когда он приближается ко мне, то пару мгновений колеблется.

– Я бы предложил свою руку, но у меня посох. Свободная рука помогает сохранять равновесие.

– Все в порядке. Ты вчера уже доказал, что овладел искусством сопровождать леди под руку. Сегодня будем идти бок о бок.

На его губах мелькает тень улыбки.

Я отвожу взгляд, игнорируя трепет в моем сердце. Но, несмотря на все мои усилия, я не могу подобрать слов. Поэтому вместо того чтобы вести беседу, мы начинаем прогуливаться в тишине, шествуя по садовой дорожке. Вскоре добираемся до того места, где я рассказывала ему о виконте, и от воспоминаний об этом мои щеки невольно заливаются румянцем. Как он положил свою руку на мою… Разумеется, следом идут мысли о том, что произошло, когда он привел меня во дворик и мы вместе устроились на скамейке. Как я смутилась, коснувшись его кулака, а затем – как изумилась, когда он переплел свои пальцы с моими и наклонился ближе…

Я качаю головой и обращаю внимание, что мы добрели до конца главной тропы.

– Давай пойдем по тропинке к палисадникам. Я так еще не гуляла.

Эллиот кивает, и мы меняем направление, пробираясь вдоль стены дома.

– Нужно отточить твои навыки ведения беседы, – обращаюсь к нему я. – Ты уже умеешь правильно приветствовать, так что разберемся с тем, что должно произойти дальше. Представь, что я Имоджен, и сделай мне комплимент.

– Комплимент? – Он усмехается. – И какой же комплимент мне отвесить этому испорченному человеку?

Я закатываю глаза. И снова «испорченный человек».

– Необязательно говорить правду.

– Обязательно, – говорит он. – Я не могу лгать, помнишь?

– О, точно. Что ж, тогда придется посмотреть на нее и найти то, что искренне можно похвалить. Вдруг ты заметишь красоту в цвете ее платья или в светлом оттенке волос. Достаточно будет даже того, что ты вчера сказал мне о моем смехе, что он тебе нравится. И не советую заговаривать о волках. А теперь начнем. Попрактикуйся на мне. Представь, что я Имоджен.

Он поворачивается ко мне лицом, и я пытаюсь не покраснеть под его пристальным взглядом.

– У тебя довольно приятный оттенок волос, – произносит он высокопарно.

– Так, хорошее начало.

– Напоминает вороново крыло или обсидиановое ночное небо. – Он берет небольшую паузу и принимается изучать мое лицо. – А глаза почти того же цвета, у них потрясающий насыщенный темно-коричневый оттенок.

Мой пульс учащается, а щеки лижет жар.

– Похоже, ты и правда разбираешься в комплиментах. Ей они понравятся.

Наконец Эллиот отводит взгляд, и у меня появляется возможность вздохнуть и потушить разгорающийся внутри пожар.

– А теперь я удалюсь, – сообщаю я. – Неплохая сегодня погода, не находите, мистер Рочестер?

Он оглядывается вокруг, нахмурив брови.

– Неплохая? Почему ты так говоришь? Снегопад же прекратился.

Я хихикаю.

– Во-первых, Имоджен так отвечать не стоит. А во-вторых… ты на самом деле так любишь снег?

– Конечно. А кто не любит? – Когда я, прищурившись, смотрю на него, он откидывает голову. – Хочешь сказать, тебе не нравится снег?

Я уже собираюсь ответить утвердительно, но с губ слетает более подробное объяснение:

– Я ненавидела его, когда мы только перебрались в Вернон. Я росла в Изоле в лучах постоянно греющего ласкового солнца. А вот в Бреттоне небо всегда было затянуто облаками или тучами, и там постоянно шли дожди. А когда я очутилась в Зимнем королевстве, то увидела снег впервые, мне не приходилось с ним сталкиваться. Честно говоря, я не переставала его ненавидеть, пока… не начала жить здесь, в поместье.

Его взгляд становится отстраненным.

– Не представляю, чтобы кто-то не любил снег. Его запах, ощущение. Почти неслышный звук, который он издает, когда приземляется на землю. Как хрустит под моими лапами. – Он зыркает на наши ботинки и морщит лоб. – Ну или под ногами.

– Я восхищаюсь прекрасными качествами снега, – признаюсь я, плотнее запахивая плащ. – И даже немного привыкаю к холоду. Иногда мне даже нравится укутаться в одеяло и выйти на свежий морозный воздух.

Он глядит на меня с трепетом в глазах.

– Но такой климат тебе никогда не понравится так сильно, как теплый, да? Поэтому ты хочешь вернуться в Изолу.

Не знаю, послышалась ли мне грусть в его голосе, но от его интонаций у меня сжимается сердце. Возникает мысль, будто Эллиота может расстроить мой переезд. «Не может этого быть», – уверяю я себя и заставляю глупое сердце успокоиться. Он король Зимнего королевства. Если его и печалит перспектива моего переезда в Изолу, то лишь потому, что он эмоционально привязан к своей заснеженной земле. Он бы расстроился, если бы из уст любого человека услышал не самую благоприятную оценку Зимнего королевства.

И все же, когда я открываю рот, то не представляю, что сказать. Мы дошагали до входа в поместье и теперь стоим лицом друг к другу. Как это произошло?

Эллиот делает шаг навстречу, переставляя посох ближе. Он насупливается.

– Как думаешь, ты бы могла быть счастлива в Зимнем королевстве?

Сердце снова бунтует и вступает в сражение с разумом за право сформулировать ответ. Наши взгляды пересекаются, и я замечаю глубокий рубиновый оттенок его радужки. Почти вижу затаенный в них вопрос, но вдруг я просто наделяю слова лишними смыслами?

От дальнейших размышлений меня спасает топот копыт, и мы поворачиваемся лицом к подъездной дорожке.

Вдали виднеется черная карета, направляющаяся в нашу сторону.

Меня одновременно поражают паника и осознание.

– Иди внутрь. Сейчас же! Быстрее! – Я бросаюсь к парадным дверям поместья, надеясь, что они не заперты, и Эллиот спешно следует за мной. К счастью, двери легко открываются, и я захлопываю их за королем.

– Что происходит, Джемма? Кто, по-твоему, в карете?

Я не могу знать наверняка, но догадаться нетрудно.

– Мы не единственные, кто решил опередить график. А теперь иди и немедленно одевайся.

Глава XXVI

У меня всего несколько секунд, чтобы разнести по поместью весть о прибытии гостя. Обитатели быстро понимают, что это значит и чего от них ждут. Как только карета останавливается недалеко от входа, я ловлю свое отражение в зеркале в прихожей и подмечаю, что щеки раскраснелись, а волосы в беспорядке. Заправляю выбившиеся пряди под шляпу и делаю несколько глубоких вдохов. Затем, взяв себя в руки, я спокойно выхожу из парадной двери и спускаюсь по лестнице на подъездную дорожку.

Прилично одетый лакей открывает дверцу кареты и протягивает ее пассажиру руку. Как я и подозревала, из кареты грациозно выплывает улыбчивая Имоджен. Но кого я не ожидала увидеть, так это Эмбер. Имоджен шагает ко мне, а девушка в шляпке семенит за ней.

– Дорогая Джемма, – начинает Имоджен. – Надеюсь, ты не слишком занята работой. Я была просто обязана навестить тебя.

Ее жестокие слова, произнесенные за вчерашним ужином, эхом звучат у меня в голове, и ее фальшивая улыбка приводит меня в ярость. Но я подражаю ей и, прищурившись, растягиваю губы в деланой улыбке.

– Я всегда найду для тебя время, моя дорогая Имоджен. И Эмбер, рада снова тебя видеть.

Имоджен не дает Эмбер возможности ответить на мое приветствие.

– Твой работодатель не возражает, что я навещаю тебя здесь?

– Конечно нет, – заверяю ее я. – Поскольку мне предоставили комнату и питание, он понимает, что визитов не избежать, и потому выделяет много свободного времени.

– О, как это мило с его стороны! Но, разумеется, его сейчас здесь нет. – Она неумело притворяется, будто не изучает прихожую поверх моей головы, и через секунды смотрит мне в глаза с явным разочарованием. – Конечно, он слишком важен и занят, чтобы присутствовать.

– Нет, он здесь, – сообщаю я и наблюдаю за тем, как стремительно преображается ее лицо. – Мы можем даже на него натолкнуться.

– Как чудесно! Может быть, проводишь нас тогда в дом?

Я колеблюсь. Пускай я и попросила нескольких фейри прибраться в гостиной и главном зале, но не уверена, что им хватило времени на тщательную уборку. Я не видела, в каком состоянии гостиная после вчерашнего ужина.

– На самом деле, когда ты приехала, я только вышла подышать свежим воздухом. Почему бы нам не задержаться еще на несколько минут?

– Как скажешь. – Выражение ее лица на мгновение меняется, но она быстро растягивает губы в неестественной улыбке. – О, дорогая Джемма, я правда хотела извиниться, если выбила тебя вчера из колеи. Ты должна понимать, что я не хотела сделать ничего плохого.

Мне требуется все имеющееся самообладание, чтобы улыбка не превратилась в оскал.

– Ну конечно, я понимаю.

Она сокращает расстояние на один шаг и понижает голос:

– Я лишь хотела тебе помочь. И как твоя дорогая подруга, я желаю тебе самого лучшего. Я просто привлекала внимание к тому, к чему, по моему мнению, тебе стоит относиться с особой осторожностью.

На этот раз улыбка все же сходит с моего лица.

– Как мило с твоей стороны.

Имоджен, похоже, ничего не замечает.

– Я так рада, что ты понимаешь. Ты же знаешь, я всегда буду честной подругой, даже если рискую причинить боль.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, челюсть напрягается. Ох, я бы сейчас причинила боль…

От жестоких мыслей меня отвлекает звук открывающейся двери, и мы втроем поворачиваемся лицом к поместью. Эллиот, вновь надевший протез и облачившийся в один из лучших костюмов, выходит на улицу и останавливается на верхней ступеньке. Прежде чем он заговаривает, на его лицо опускается мрачная тень:

– Добрый день.

– О, мистер Рочестер! – выдает Имоджен с придыханием и приседает в реверансе. – Понятия не имела, что вы удостоите меня своим присутствием. Я приехала навестить мою самую дорогую подругу.

– Самую дорогую подругу, – вторит он, не скрывая сарказма.

К счастью, похоже, его замечаю только я, потому что улыбка Имоджен становится лучезарнее, и она берет меня под руку.

– Да, я правда обожаю вашу домоправительницу.

Я раскрываю глаза шире, только бы не закатить их. Нетрудно сообразить, что здесь происходит. Наверняка она встала сегодня утром с осознанием, что я – ее единственная связь с Эллиотом. И при этой мысли даже ощущаю некоторую гордость, потому что понимаю, какой властью над ней обладаю.

Эллиот морщится и ничего не произносит, но, когда зыркает на меня, я отвечаю ему предупреждающим взглядом. Легким движением руки приглашаю его подойти. Уловив намек, он вздыхает и медленно спускается с крыльца по ступенькам. Должна признать, он совершенствует навык хождения с протезом. Имоджен сияет, когда он останавливается перед нами, но Эллиот не издает ни звука.

Черт возьми, Эллиот! Я прочищаю горло.

– Неплохая погода, не правда ли?

Эллиот насупливается и косится на меня.

– Такая прелестная, что сады на заднем дворе наверняка выглядят прелестно. – Я выделяю каждое слово.

Он хмурится, стискивает зубы и смотрит на Имоджен с деланой улыбкой. Он с явной неохотой в приглашающем жесте сгибает локоть.

– Не хотите прогуляться?

Имоджен с энтузиазмом берет его под руку, прижимается к нему и начинает хлопать ресницами, напоминающими крылья трепещущих бабочек. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что ее рука находится точно там, где вчера лежала моя рука. Но с какой стати меня это беспокоит? Это всего лишь рука. Предплечье. Обыкновенный контакт.

Обыкновенный. Как бы не так.

– С радостью! – пищит Имоджен. – Есть ли в вашем саду какие-нибудь знаменитые снеголюбивые цветы Зимнего королевства? Я в Верноне не видела еще ни одного сада фейри.

– Там в основном живые изгороди, – отвечает он безэмоционально. – В поместье очень мало магии.

Ее лицо немного вытягивается.

– Ой. Что ж, мне нравятся ухоженные живые изгороди. Покажете их?

Он бросает взгляд на меня, и я почти вижу, как в его глазах пульсируют слова «На помощь». Однако я уяснила, что в присутствии Имоджен лучше не высовываться. Он сам по себе.

Эллиот не разрывает нашего зрительного контакта слишком долго, но через мгновение с него словно спадает пелена. По щелчку пальцев выражение его лица меняется с сурового на лучезарное, и он тепло улыбается Имоджен:

– Да, сейчас покажу.

Бок о бок они отворачиваются от нас и направляются к садам на заднем дворе.

– Полагаю, вы теперь застряли со мной, – подает голос Эмбер.

Я с удивлением поворачиваюсь к ней лицом, почти забыв о ее присутствии. Что-то в ее сдержанных манерах успокаивает мои нервы, утешает ноющее сердце.

– Идем, нам не стоит отставать.

– Конечно нет, как же иначе. Ведь это было бы в высшей степени неприлично. – Тон ее голоса милый, но в то же время слегка насмешливый, и не думаю, что сумела бы так изящно сочетать такие интонации.

Я смотрю на нее по-новому. Мы знакомы с ней совсем недолго, но она уже нравится мне куда больше ее сводных сестер. И чем больше я нахожусь в ее обществе, тем больше подмечаю затаенный дух бунтарства.

Взяв друг друга под руки, мы следуем за парой, не выпуская их из поля зрения, но не издаем ни звука, ведь наверняка Имоджен предпочитает, чтобы мы не привлекали внимания.

– Она потащила меня с собой только по одной причине, – нарушает тишину Эмбер. – Точнее, по двум. Первая: чтобы я составила вам компанию, если ее грандиозный план удался и она получит приглашение побеседовать с мистером Рочестером. А вторая: чтобы я, если и привлеку внимание вашего работодателя, не представляла угрозы.

Я хмурюсь и оцениваю рядом идущую девушку. На ней тяжелое пальто пастельно-розового цвета, потертое по краям. И белая шляпка с рисунком в виде ромашек.

– Сколько тебе лет, Эмбер?

– Семнадцать.

Итак, она на год младше Имоджен и на год старше Клары.

– Почему твоя семья так плохо с тобой обращается?

– Что ж… – Она колеблется, словно подбирает слова. Затем до нас из-за спины доносится шум, и Эмбер подается вперед, чуть не падая. Я застываю на месте, разлученная с ней. Она поворачивается, и я повторяю за ней. Но как только это делаю, о переднюю часть моего плаща ударяется что-то тяжелое. С шерсти соскальзывают куски снега и падают на землю к моим ногам.

Я поднимаю глаза и вижу Мику, запрокинувшего голову от смеха. Вскоре из-за кареты, а затем из-за дерева и живой изгороди выглядывают другие дети.

– Атака! – кричит Мика.

Вся четверка несется вперед с безумными ухмылками и бросает шарики из белого льда. Я с криком мчусь назад, от нахлынувшей паники становится жарко. Эмбер, однако, быстро приседает и собирает снег руками в перчатках.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я ее, едва успевая увернуться от ледяного снаряда, запущенного одним из мальчишек.

Эмбер швыряет самодельный снежный шар, и тот попадает в грудь Мики. Я жду, что он сейчас разгневается, но он… хохочет. Девочка попадает шаром Эмбер по плечу, и сводная сестра Имоджен визжит.

– Вы никогда не играли в снежки?

– Нет. – Я уворачиваюсь от очередного шарика. – Что, ради всего святого, это такое?

Эмбер швыряет еще один комок. Потом еще один.

– Это весело, мисс Бельфлёр. Когда я была маленькой, мы с родителями всегда в них играли, приезжая в Зимнее королевство. Попробуйте!

Я смотрю, как она мастерски формирует из пушистого снега твердый шар, а потом на детей, чьи лица светятся от безудержной радости. С гримасой присаживаюсь на корточки и пытаюсь копировать движения Эмбер, про себя радуясь, что сегодня надела перчатки. Я с удивлением обнаруживаю, что это проще, чем кажется, и снег слипается от легчайшего давления. Мы с Эмбер поднимаемся на ноги одновременно. В ее руках несколько шаров, и она хохочет при каждом ударе, как нанесенном, так и наносимом. Я бросаю свой первый шарик, и тот приземляется у ног одного из мальчишек. Тот дразнит меня с высунутым языком и чуть не попадает мне снарядом в лицо.

Я снова приседаю и с раскрытым от старания ртом леплю больше боеприпасов. Эмбер наклоняется, чтобы сделать то же самое, но получает снежком по голове. Она смеется, падая на бок, но потом быстро возвращается к лепке. Мы стоим, набрав в руки по несколько снежков, и в глаза бросается нечто необычное. Я смотрю на Эмбер и замечаю, что ее лицо обрамляют пряди длинных, лоснящихся бирюзовых волос. По всей вероятности, кто-то сбил с ее головы шляпку. Мы встречаемся взглядами, и я впервые обращаю внимание на цвет ее глаз. Когда на них не падает тень от головного убора, они поражают восхитительным оттенком морской волны.

Из-за поглотившего меня изумления я не могу увернуться от следующего удара, и снежок попадает мне в шею, отчего ледяная влага стекает по моей груди. Взвизгнув, я отвечаю на атаку, и вскоре мы все оказываемся покрыты снегом и льдом, и, пока мы продолжаем сражение, воздух над лужайкой перед поместьем звенит от нашего смеха.

– Эмбер! – доносится из-за наших спин возмущенный голос, и мы с моей ярковолосой подругой вздрагиваем. Поворачиваемся и видим Имоджен: она по-прежнему держит Эллиота под руку и сверлит сводную сестру разъяренным взглядом, словно готова рвать и метать.

Эмбер останавливается и несколько мгновений выдерживает взгляд Имоджен, в ее бирюзовых глазах вспыхивает вызов. Затем, вздохнув, она достает из снега свою шляпку и надевает ее на голову, заправляя каждую прядь волос под головной убор. Настроение явно испорчено, дети расходятся, никто не осмеливается продолжать нашу битву.

Имоджен берет себя в руки, и на ее губах появляется отточенная улыбка.

– О, Джемма, хочу сообщить тебе замечательную новость.

– Какую? – спрашиваю я, пока парочка приближается к нам.

Она отпускает руку Эллиота, чтобы взволнованно прижать свою к груди.

– Мистер Рочестер согласился провести бал. Здесь, в поместье!

Я не скрываю удивления.

– Правда?

– Похоже на то, – цедит Эллиот сквозь зубы, и его губы растягиваются в улыбке, не добирающейся до глаз.

– Он такой любезный, – восхищается Имоджен. – Из-за того, что бальный зал отеля «Верити» все еще достраивается, светский сезон Вернона по-настоящему и не начинался. Но такой вариант… он… просто безупречен. Само собой, необязательно приглашать весь город, потому что, полагаю, бал будет проходить в обеденном зале. Он, конечно, довольно просторный, но там поместится не так много людей. Кроме того, неужели мы правда хотим, чтобы присутствовали все?

– Конечно нет, – выдавливаю я сухо.

– Жду не дождусь. Сегодня днем составлю список приглашенных и отправлю его вечером. И остается только дождаться пятницы.

– Пятницы, – вторю я.

Через пять дней. Пять дней на организацию бала. Я зыркаю на Эллиота, однако на его лице выражение смирения. И тут я вспоминаю о быстро опадающих лепестках. Возможно, именно на балу нам удастся вынудить Имоджен привязаться к королю. Нет ничего романтичнее танцев. Именно поэтому я и поклялась себе больше никогда не ходить на балы. К счастью, на предстоящем мероприятии я буду работать, а не развлекаться.

– Если нанимать настоящих музыкантов слишком рано, – продолжает Имоджен, – можем просто попросить Эмбер сыграть на фортепиано. У нее сносно получается.

Я хмурюсь.

– Разве Эмбер не захочет потанцевать?

Имоджен задирает нос.

– Конечно не захочет.

Я смотрю на Эмбер и приподнимаю бровь. Она, в свою очередь, выдавливает ухмылку и быстро закатывает глаза, пока Имоджен отвлекается, чтобы потаращиться на Эллиота.

– Если вы не против, я с радостью сыграю, – говорит Эмбер.

– Видишь, все решено, – заявляет Имоджен. – Мне предстоит многое спланировать. Нужно выбрать новое платье и туфли. И составить список гостей. Нам пора откланяться, чтобы я могла приступить.

– Так мило, что ты решила сегодня меня навестить, – говорю я.

Имоджен хмурит брови, словно не понимает, о чем речь. А потом, будто вспомнив о фальшивом предлоге, под которым она решила наведаться, она улыбается.

– Да, так чудесно было увидеться. И с вами тоже, мистер Рочестер. – Она поворачивается к нему и приседает в реверансе, затем выпрямляет спину. Пока она выжидающе покачивается из стороны в сторону, подолы ее юбки и пальто развеваются на легком ветру.

Эллиот косится на меня в поисках помощи, и я постукиваю по тыльной стороне ладони, после чего поджимаю губы. Он задерживает взгляд на моих губах чуть дольше необходимого. И, покачав головой, вновь переключает свое внимание на Имоджен. Осторожно взяв ее руку в свою, он медленно поднимает ее и наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на тыльной стороне ладони Имоджен.

Видя, как он губами касается ее кожи, я чувствую, что начинаю злиться. И на выдохе стараюсь избавиться от непрошеной эмоции.

– До встречи в пятницу, – говорит он и отпускает ее руку.

– Я буду мечтать о встрече каждую минуту наяву, – мечтательно щебечет Имоджен. Кажется, ей требуется некоторое усилие, чтобы отвести от него глаза, но в конце концов она с собой справляется, подходит ко мне и кивает: – Джемма, жди список сегодня вечером.

Я киваю в ответ, и Имоджен берет Эмбер за руку. Лакей помогает им забраться в карету и закрывает за ними дверь.

Я тяжело выдыхаю и слежу за тем, как карета отъезжает.

– Все прошло хорошо.

Эллиот приближается ко мне.

– Просто ужасно.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Почему? Бал – это именно то, что нужно. К концу вечера она будет так поражена, что не захочет тебя отпускать.

Его челюсть двигается из стороны в сторону. Положив одну руку на бедро, он другой проводит по подбородку. И наконец признается:

– Я не умею танцевать.

Он застает меня врасплох. Подобное даже не приходило мне в голову, вероятно, у волка-фейри не было необходимости учить человеческие танцы.

– Это проблема, – подтверждаю я. Снова гляжу на отъезжающую карету, и у меня появляется идея. – Думаю, есть одно решение.

Глава XXVII

Проходит два дня, и каждый день опадает еще по пять лепестков. Если дальше ничего не изменится, то путем простого подсчета выясняется, что у нас осталось примерно шестьдесят лепестков и двенадцать дней на то, чтобы снять проклятие. Чувствуя давление стремительно отсчитывающих время часов, я стараюсь полностью погрузиться в подготовку к балу. Если все пойдет по плану, то в ночь танцев Имоджен по уши влюбится в Эллиота. И если ситуация сложится еще более благоприятным образом, то в пятницу я перейду к четвертому этапу – расскажу Имоджен о проклятии и о том, что она должна сделать, чтобы спасти возлюбленного.

От этой мысли голова идет кругом. Но хватит ли одного вечера, чтобы вынудить Имоджен пожертвовать своим самым ценным сокровищем? Я-то знаю, какой волнующий эффект может оказать танец. И знаю, что отчаянное желание Имоджен вступить в брак усилит ее романтические чувства, но… ради всего святого, не звучит ли план слишком безумно?

«Нет, все получится», – уверяю я себя. Имоджен пойдет на что угодно, если посчитает, что в результате заполучит мужа королевской крови. Она обязательно разрушит проклятие.

Направляясь в обеденный зал, повторяю себе это как мантру, одновременно тревожась и предвкушая победу. Следующие несколько часов покажут, есть ли у нас шанс на успешное завершения бала, или способности Эллиота к танцам произведут на Имоджен отнюдь не приятное впечатление.

Я захожу в светлый, просторный зал, в высокие окна льется свет позднего утреннего солнца, и в его лучах мраморный пол сияет не хуже глади озера в ясный безветренный день. Стол и стулья отодвинуты к дальней стене, пространство свободно и подготовлено к танцам, до которых остается три дня.

В одном углу комнаты у фортепиано из благородного красного дерева стоит Фоксглав. Эмбер сидит на табурете, бирюзовые волосы рассыпаны по ее спине, а ее пальцы порхают по клавишам, создавая самую прекрасную мелодию. Шляпка за ненадобностью сброшена и валяется на сиденье рядом с ней.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее меня обволакивает музыка, возникает ощущение, будто тревоги улетучиваются. Их место занимает надежда, и мои плечи расслабляются, а уголки губ приподнимаются.

Фоксглав замечает меня, протягивает руку к инструменту и двигает бровями.

– Тебе нравится?

Эмбер перестает играть и на табурете поворачивается ко мне лицом, ее глаза сияют.

– Мисс Бельфлёр!

– Пожалуйста, зови меня Джемма, – прошу я и улыбаюсь Фоксглаву. – Очень нравится! Для бала просто идеально.

– Что ж, поскольку отель решил отказаться от него в пользу белого фортепиано, я был рад увидеть его в деле.

– А я так рада, что у тебя оказался нужный инструмент. И спасибо вам, что оба смогли прийти. Эмбер, я боялась, тебе не удастся сбежать.

– Миссис Коулман и сводные сестры сегодня покупают платья, – сообщает она. – Уверена, их не будет до вечера.

– А я прикажу доставить ее домой задолго до того, как кто-нибудь заметит, – добавляет Фоксглав. – Но надеюсь, мы сможем начать уже в ближайшее время. Где мистер Рочестер?

– Кажется, Амели все еще помогает ему выбрать костюм для бала, – говорю я.

– Понимаю. – Он усмехается. – Но все же не может он выбирать настолько долго. А, вот и он.

Я поворачиваюсь и вижу Эллиота, входящего в зал вместе с Амели. Он в рубашке с короткими рукавами и брюках, а лицо искажено в недовольной гримасе. Он в ужасе от того, что я заставлю его сделать.

Фоксглав оценивает Эллиота, рассматривая его с головы до ног, и хмуро поджимает губы.

– Мистер Рочестер, я подумал, вы захотите попрактиковаться в наряде для бала.

Амели скрещивает руки на груди.

– Он отказался, – ворчит она. – Но хотя бы позволил подобрать ему костюм.

– Отлично. – Фоксглав нетерпеливо взмахивает рукой. – Что ж, тогда приступим.

Амели подходит к фортепиано и опирается локтем о крышку. Эмбер одаривает меня улыбкой и поворачивается к клавишам.

– Если хочешь, можешь сесть рядом, – говорит она.

Я принимаю приглашение, поднимаю ее шляпку и, садясь, кладу ее себе на колени. Фоксглав и Эллиот выходят на середину обеденного зала и становятся лицом друг к другу. Эллиот бледнеет и выглядит так, словно предпочел бы очутиться где угодно, только не на уроке танцев.

Эмбер сразу начинает играть, со знанием дела мастерски порхая пальцами по клавишам, а Фоксглав пускается демонстрировать основные шаги. Эллиот, спотыкаясь, повторяет за ним, но каждое его движение кажется скованным и неуклюжим. Пускай он приноровился с протезом грациозно ходить, незнакомые танцевальные движения, по всей видимости, снова вынуждают его хромать. И чем дольше играет музыка, тем отчетливее понимаю, что Фоксглав – самый терпеливый учитель. Эмбер по его просьбе исполняет одну и ту же мелодию и переключается на новые, когда Фоксглав пытается обучить короля другим танцам.

Я с улыбкой наблюдаю за пляшущей парой, и от этого зрелища на сердце становится невероятно легко. Вскоре Эллиот словно забывает о своих страхах и подстраивается под темп своего учителя. С удивлением замечаю, что его губы медленно, но верно растягиваются в улыбке.

Ловя мой взгляд, он улыбается еще шире. Я краснею от смущения, я отвожу глаза и обращаю внимание на трепещущие пальцы Эмбер.

– Ты очень красиво играешь, – говорю я ей.

– Спасибо. Я обожаю музыку. Приемная семья не позволяет мне много играть, так что для меня это как награда. – Она говорит и играет одновременно, при этом не пропуская ни одного такта.

Вспоминаю о шляпке, лежащей у меня на коленях, и смотрю на Эмбер.

– Надеюсь, ты не против, что я спрашиваю, но почему ты прячешь свои волосы?

Она закатывает глаза.

– Об этом просит миссис Коулман. Ей не нравится, что цвет привлекает внимание к моему наследию.

– Наследию?

Она косится на меня всего мгновение и снова опускает глаза на клавиши.

– Я наполовину фейри. Моя мать из Ветряного королевства.

– О! Я понятия не имела.

– В этом и состоит суть плана миссис Коулман.

Я хмурюсь.

– Но почему?

– Не знаю. Из-за стыда. Ревности. Она была замужем за моим отцом всего год до его смерти, и богатство, которое она получила после его кончины, быстро иссякает. Она недовольна из-за одного факта моего существования.

– Это ужасно.

– Я справляюсь.

Песня подходит к концу, и ее пальцы соскальзывают с клавиш фортепиано. На краткий миг на ее лицо опускается тень печали. Она подносит руку к медальону, которого я раньше не замечала, и легко теребит его, погружаясь в собственные мысли.

У меня сжимается желудок.

– Соболезную. Не следовало лезть с вопросами.

Она несколько раз моргает и снова улыбается:

– Дело не в тебе, Джемма. А в песне… Даже самые веселые мелодии напоминают о родителях. Они любили танцевать.

Я хочу сказать, что понимаю, что я тоже потеряла маму, но меня отвлекает Фоксглав:

– Думаю, он полностью выучил галоп! Подходите, мисс Бельфлёр. Займите мое место рядом с мистером Рочестером. Чтобы внести коррективы в его движения, мне нужно посмотреть на его танец со стороны.

Я краснею, пульс учащается.

– О, я не могу. Я сто лет не танцевала.

– Тогда Амели, – переключается он.

Она соглашается и делает шаг вперед, отчего я чувствую укол разочарования. Не сказать, что я желала, чтобы Фоксглав немного надавил, но теперь я думаю, что, наверное, следовало согласиться. В конце концов, все это делается ради помощи Эллиоту.

Фоксглав отходит от Эллиота, и Амели занимает его место. Эллиот берет руку Амели в свою, другую кладет ей на спину. Она, в свою очередь, нежно прижимает ладонь к его плечу. Фоксглав поправляет очки, оценивает позиции и подходит к ним, чтобы внести исправления. Что бы он ни пытался сделать, руки Эллиота остаются негнущимися.

– Неважно, – раздраженно выпаливает Фоксглав. – Полагаю, с практикой у вас получится выглядеть естественнее. А теперь начинайте.

Эмбер начинает играть новую мелодию с тем же ритмом, что и предыдущая, а Эллиот и Амели скользят в сторону. Эллиот чуть не спотыкается, но Амели, всегда терпеливая и улыбающаяся, помогает ему восстановить ритм. Как во время упражнений с Фоксглавом, вскоре Эллиот расслабляется, ловит ритм и исполняет скольжения и повороты со все большей легкостью. В уголках его глаз появляются морщинки, и когда он чуть не спотыкается в следующий раз, то просто отшучивается и продолжает тренироваться. Даже его руки перестают быть жесткими и негнущимися. Должна признать, он действительно неплохой танцор.

Имоджен будет довольна.

Мне становится дурно, и я окидываю танцующую пару свежим взглядом. Рука, лежащая на руке Амели, скоро будет в том же месте прикасаться к Имоджен. Его улыбка, предназначенная Амели, через несколько дней очарует моего заклятого врага. Мое сердце наполняют ярость, отвращение и… ревность?! Но почему? Почему меня это волнует? Я бы хотела оказаться в его объятиях? Чтобы он ухаживал за мной? Конечно нет! Я не могу снять его проклятие. Как бы решительно я ни была настроена спасти его жизнь, я не могу пожертвовать своим ценнейшим сокровищем – свободой и независимостью – невзирая на последствия. Вот Имоджен наверняка дорожит только платьями, золотом и драгоценностями. Ей эта жертва ничего не будет стоить, в то время как мне… У меня на кон поставлено слишком многое.

Мое сердце отбивает сердитый ритм, не соответствующий беззаботному темпу мелодии.

С какой стати я вообще начала рассматривать такой вариант? Вряд ли Эллиот значит для меня так уж много. Ну было у нас несколько романтичных моментов. Что с того, что я вообразила, будто в дворике с розами мы собирались поцеловаться? Все это не имеет значения. Никакого. Потому что он ценит не меня, а свою волчью форму. И как только проклятие разрушится, я больше его не увижу. В облике Эллиота Рочестера так точно. Он будет королем-волком, бессмертным и обладающим магическими способностями, какими бы они там ни были. Я стану коротким абзацем в несчастливой главе его бессмертной жизни.

В горле встает ком, жар лижет затылок. Обеденный зал внезапно кажется слишком маленьким и душным, музыка – чересчур громкой, а смех Эллиота режет уши. Не сказав ни слова на прощание, я встаю со скамейки у фортепиано и гоню легкомыслие прочь.

Глава XXVIII

Добираясь до комнаты, чувствую себя глупо, и выход из подобных ситуаций у меня всегда один – отвлечься на литературу.

Выбросив из головы все мысли об Эллиоте, Имоджен и бальных танцах, я беру с прикроватного столика «Гувернантку и графа» и устраиваюсь на кровати, откидываясь спиной на кучу подушек. Историю я дочитала еще вчера, но, учитывая постоянную работу, разработку плана и приготовления к пятнице, наверняка я многое пропустила. Кроме того, я почти всегда читаю книги по два-три раза.

Книга производит именно тот эффект, которого я добивалась, и вскоре слова затягивают меня в выдуманный мир. В тот, где счастливый конец реален, а любовь преодолевает все. Это чушь, я знаю. Но прямо сейчас хочу погрузиться в воображаемый мир. И я погружаюсь, следя за путешествием гувернантки: она встречает красивого графа, мужчину, помолвленного с другой женщиной. Куда более привлекательной и утонченной, чем скромная гувернантка. Сначала я думала, что история вызовет слишком много дискомфорта, учитывая, как она походит на то, что случилось со мной, но понимала, что в этой серии гувернантка всегда получает любимого мужчину, и оттого успокаивалась.

Проходят часы. Я не помню, чтобы включала в комнате лампы, но, выходит, включала, потому что вижу слова, хотя вечерние сумерки сменили дневной свет. Я погружаюсь в историю полностью, позволяю ей выкрасть меня из реального мира. И лишь когда приближаюсь к концу и оказываюсь втянутой в особенно волнительную сцену – где гувернантка и граф впервые отдаются своей страсти, – меня охватывает беспокойство. Я следую за словами по странице, образы проносятся перед мысленным взором, и тут осознаю, что представляла себе графа совсем иначе. Во время первого прочтения я наделяла его другими чертами. На этот же раз представляю графа в точном соответствии с описанием автора.

До одного момента.

Граф обхватывает лицо гувернантки ладонями и прожигает ее взглядом. Гранатовых глаз. И у графа не светло-русые волосы, а каштановые с золотистым оттенком на концах. Я пытаюсь избавиться от этого образа и снова погрузиться в сцену. Граф своими губами касается губ гувернантки, а она в ответ обвивает его шею и прижимается к нему всем телом. Но в объятиях графа не рыжеволосая гувернантка. Это я. А граф – вовсе не граф, а Эллиот.

Я зажмуриваюсь и возвращаю воображаемым персонажам приписанные им черты. Светловолосый граф. Рыжая гувернантка. Затем снова погружаюсь в чтение, и мой пульс учащается. Граф прижимает гувернантку к стене, и она издает стон, который он ловит губами. Я подношу пальцы к собственным губам, изогнутым в хитрой ухмылке. Во время чтения любовных сцен я всегда чувствую себя немного коварной.

Граф поднимает гувернантку на руки, баюкает ее и несет к своей постели. Что ж, я не уверена, что Эллиот смог бы так сделать со мной. Или смог бы? У него неплохо получается ходить с…

Я резко захлопываю книгу, мои щеки заливает краска. Что, черт возьми, это было? Какого, черт возьми, дьявола я размышляю о том, сможет ли Эллиот… нет, даже собственные мысли анализировать нельзя, иначе неясно, к чему это приведет. Сделав несколько глубоких вдохов, я фиксирую в голове правильные образы персонажей и снова открываю книгу. Требуется несколько минут, чтобы отыскать нужную главу и страницу, но когда я это делаю, то гоню неправильные мысли и начинаю с того, на чем остановилась.

Граф осторожно кладет гувернантку на постель и наклоняется, чтобы возобновить их поцелуй. Она стонет, выгибаясь навстречу ему, и я чувствую обжигающий жар между бедер. Выравниваю дыхание и продолжаю читать, а глаза расширяются, когда граф скользит рукой под юбку гувернантки и пускается ласкать ее ногу. Он забирается на кровать, ложится на нее сверху, и они встречаются взглядами. Гувернантка хватает его за воротник рубашки и притягивает графа ближе. И ближе. Они снова целуются, телами прижимаясь друг к другу. Она проводит руками по его волосам, их каштановым прядям…

Я прекращаю читать и несколько раз моргаю. Нет, не каштановым. Светлым. Граф – блондин. Возвращаюсь к сцене, но, как бы ни старалась, граф не становится блондином, впрочем, как и графом. Это Эллиот. А женщина, с которой он собирается заняться любовью, не рыжеволосая гувернантка, а девушка с черными волосами – я.

С разочарованным стоном я снова захлопываю книгу и отбрасываю ее в сторону. Только сейчас понимаю, насколько мне стало жарко, под мышками и за шеей скапливается пот. Признаю, у меня не было любовника вот уже несколько месяцев… с тех пор как Освальд… Но чтение любовных сцен редко приводит меня в такое возбуждение и трепет. Остается только одно. Нужно немедленно выйти на улицу.

Я поспешно натягиваю ботинки, накидываю плащ и бегу к своей двери. Распахнув ее, я чуть не натыкаюсь на стену и лишь спустя пару мгновений осознаю, что стеной мне показался Эллиот, стоящий перед моей дверью с занесенным кулаком, словно он хотел постучать. Я вздрагиваю и делаю шаг назад. Надеюсь, он не видит, как пылают мои щеки, при взгляде на него мой живот крутит от возникающего чувства вины. Заметит ли он блеск пота на моем лбу? Признаются ли мои глаза, в каких компрометирующих позах я представляла нас всего несколько секунд назад?

Я собираю волю в кулак, загоняю сомнительные вопросы в глубь сознания и стараюсь вести себя нормально.

– Эллиот, – выпаливаю я с большим придыханием, чем мне бы хотелось, – что ты здесь делаешь?

Он опускает кулак и чуть пятится. На нем те же рубашка и брюки, в которых он пришел на занятия танцами, протез все еще на месте.

– Пришел проведать тебя. Ты так внезапно покинула обеденный зал, и я с тех пор тебя не видел.

– Проведать? Зачем меня проведывать? Просто… предстоит еще столько работы. Я не могла себе позволить сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как ты танцуешь. – Последние слова кажутся слишком грубыми.

Он оглядывает меня с ног до головы.

– Ты собиралась выйти на улицу?

– Ну, я… – Я знаю, что произойдет, если я отвечу утвердительно. Он предложит составить мне компанию, и мне придется идти с ним бок о бок. Сейчас я этого не вынесу. – Собиралась, но передумала. Лучше останусь в комнате и лягу спать пораньше.

Я жду, что он уйдет, но Эллиот лишь хмурит брови. Он внимательно меня изучает, и перед мысленным взором тут же всплывают пикантные фантазии о его глазах всего в нескольких дюймах от моих собственных, о его губах, прижимающихся к моим…

Мной одолевает желание, и я отвожу взгляд, поджимая губы.

– Что-то не так, – говорит он низким голосом и заметно напрягается. – Что случилось?

Его вопрос застает меня врасплох, и я понимаю, что должна исправить положение. Нужно солгать. Быстро. Озираясь через плечо, замечаю брошенную мной предательскую книгу. Делаю самое печальное лицо, какое могу, и наконец смотрю на Эллиота.

– Закончились книги для чтения. Все мои книги остались дома, и с тех пор, как я здесь, я прочитала всего одну историю. Мне… трудно справляться со сложностями без хорошей книги. Вот и все. Беспокоиться не о чем.

Он расслабляется.

– Не знал, что ты такая заядлая читательница. Прости. Стоило сделать это раньше.

– Ты о чем?

Он поворачивается и машет, чтобы я следовала за ним.

– Идем. Пора тебе познакомиться с моей библиотекой.

Он произносит это с насмешкой, но для меня его слова – заклинание, которому я повинуюсь, не задумываясь.

– Библиотека, – повторяю я благоговейно.

Помнится, он говорил о библиотеке, когда показывал мне поместье, но увидеть мне ее так и не довелось.

Эллиот смеется:

– Это одна из самых жестоких шуток проклятия.

Понятия не имею, что это значит, но тем не менее следую за ним по знакомым коридорам и лестницам. Мы добираемся до крыла, в которое я не ходила, и почти уверена, что оно находится рядом с личными покоями короля. Пока мы медленно и размеренно шагаем по коридору, я удивляюсь, насколько здесь чисто. Похоже, обитатели, которым я поручила уборку, отнеслись к своим обязанностям со всей серьезностью и решили продвинуться дальше общественных зон, выбранных нами для исполнения плана. Не знай я их, решила бы, что Эллиот и его стая начинают гордиться своим поместьем.

Коридоры становятся все у́же, и мне приходится подойти к Эллиоту. Из-за окутывающей нас тишины и оттого, что он рядом, я ощущаю его близость как никогда. Мы одни в крыле, в котором я не бывала, во время ходьбы наши плечи соприкасаются. Я прочищаю горло.

– И как прошел урок танцев?

Он смотрит на меня с полуулыбкой:

– А ты как думаешь? Это была пытка, как и все остальное в твоем плане.

Несмотря на сделанный выбор слов, голос его звучит легко и весело. Этого достаточно, чтобы напряжение, сковывавшее тело, чуть ослабло.

– Похоже, он прошел продуктивно.

Эллиот пожимает плечами.

– Я выучил галоп, вальс и польку. Мы пытались выучить что-то под названием кадриль, а затем котильон, даже привлекли несколько волков из стаи, чтобы они учили танец вместе со мной, но все закончилось беспорядком.

Я пытаюсь вообразить себе такое зрелище и почти жалею, что пропустила его. С трудом представляю, как неловко стало бы Серой и Чернобородому, если бы их вызвали на урок. Групповые танцы вроде кадрили и котильона довольно сложны для новичков.

– Трех танцев должно хватить, – подытоживаю я. – У тебя появится много поводов пообщаться с Имоджен, и этого должно быть достаточно, чтобы прояснить твои намерения и увлечь ее тобой. – Я вымучиваю подобие улыбки, но сердце не желает притворяться.

Спасая меня от дальнейшего развития этой темы, Эллиот останавливается перед закрытой дверью.

– Вот мы и пришли.

Мой пульс учащается от предвкушения, король толкает дверь, являя темное помещение, и нащупывает что-то у стены. Через мгновение шары, парящие над бра, заливают скромное пространство теплым светом. В нем имеется несколько зон с диванами, а стены, разделенные несколькими высокими окнами, заставлены книжными шкафами, тянущимися от пола до потолка. У каждого окна стоит мягкое кресло, и все во мне молит сразу же забраться на него с книгой. Я прохожу глубже и верчусь, чтобы охватить взглядом огромное количество книг.

– Моя библиотека, – произносит Эллиот мрачным тоном, стоя со сцепленными за спиной руками.

Я замечаю выражение его лица и хмурюсь.

– Почему у вас такой недовольный голос, мистер Рочестер?

У него ходят желваки.

– Каждая из этих книг написана человеком.

Моя радость несколько блекнет, грозя совсем улетучиться.

– Человеком. Представителем презираемого тобой вида.

Он делает несколько медленных шагов к одному из книжных шкафов.

– Эти книги – вымысел, Джемма.

– О, так у тебя теперь проблемы и с художественной литературой?

Он растягивает губы в невеселой улыбке, устремляет взгляд в никуда, а тон его голоса становится напряженным:

– Просто в них… столько чувств. Мне не нравится, как на них реагирует мое тело.

Его ответ меня поражает и несколько умаляет мое негодование. Я подхожу к нему ближе.

– Значит ли это, что ты пробовал их читать?

– Порой бывало ну очень скучно, – произносит он уклончиво, пожимая плечами.

– И как именно твое тело реагировало на прочитанное?

Внезапно мне становится жарко, мой вопрос звучит неуместно, учитывая, что в памяти еще свежи мои собственные порочные фантазии о вымышленном графе Эллиоте.

Однако он, похоже, не находит в моем любопытстве ничего непристойного.

– Я чувствую то, чего не чувствую в облике волка. Книги дают мне опыт, которого у меня быть не должно, эмоции, которые мне не принадлежат. Они доносят слова, вызывающие слезы, разбивающие сердце, хотя физически со мной ничего не происходит. Это человеческое колдовство, с которым я связываться не хочу.

Его ответ одновременно и забавляет, и печалит меня.

– Эллиот, это называется эмпатией. Это не колдовство. Уверена, и у волков, и у неблагих фейри тоже есть чувства.

– Не такие. Мы ощущаем страсти, порожденные инстинктами. Но страницы в этих книгах… – Он качает головой. – Не могу этого объяснить, они оказывают на меня сильное влияние.

– В этом-то весь смысл, – сообщаю я. – Вот почему существует вымысел. Он переносит нас в места, которые мы никогда не посетим в реальной жизни, позволяет испытывать эмоции и переживания, которые, возможно, нам никогда не испытать. Здесь нечего бояться. Жаль, ты не воспринимаешь художественную литературу как благословение, которым она может стать.

– Благословением? И как же?

– Ну, книги на самом деле могут порождать неприятные эмоции. Печаль, утрату, горе. Но еще они могут дарить радость. Счастливые концовки и исходы, которых тебе не видать.

Он несколько мгновений спокойно меня изучает.

– Так вот почему ты так любишь читать?

Он пристально на меня смотрит, и я понимаю, что обнажила себя. Показала одно из своих уязвимых мест.

– Да, – шепчу я. – Я читаю, чтобы получить счастливый конец, которого у меня не было.

Эллиот подходит ко мне, сокращая расстояние между нами, и чем ближе он становится, тем теплее становится его взгляд.

– Стоит ли оно того?

Мое сердце бешено бьется от его близости. Возвращаются образы графа Эллиота, и от этого мои губы покалывает.

– Ты о чем?

– Ты испытываешь чужую боль. Испытываешь радость, любовь, получаешь счастливый конец, но все это исчезает, как только закрываешь книгу. Оно того стоит? Или после каждой новой книги реальность кажется все холоднее и неприветливее? Не лучше ли вообще ничего не чувствовать?

Я с трудом сглатываю. Почему у меня такое чувство, что в этом вопросе есть скрытый смысл, и за его словами таится нечто такое, чего я не понимаю? Так или иначе я могу поделиться с ним лишь своей правдой.

– Да, оно того стоит. Жизнь без чувств – не та, которую стоит прожить. Да, больно возвращаться к обыденности после того, как тебя унесла прекрасная фантазия, но, по крайней мере, какое-то время эта фантазия была моей. Не имеет значения, что она нереальна и реальной никогда не станет.

– Фантазии никогда не воплощаются в жизнь, да?

Я изучаю его лицо и размышляю над его словами. Понятия не имею, какой смысл в этот вопрос вкладывал Эллиот, но я в нем вижу все, от чего отказалась, – от веры в романтическую любовь и постоянство мужских сердец. От веры в мир, в котором друзья меня не презирают, а любимые люди всегда поддерживают. Это все фантазии. Как и мир, в котором меня видят такой, какая я есть, а не какой должна быть с точки зрения общества. И шанс на свободу. Но когда копаю глубже, то прихожу к мнению, что это может стать правдой. Возможно, надежда еще теплится. Не потому ли я заключила эту сделку? Не потому ли планирую вернуться в Изолу? Если верю в то, что у меня есть возможность обрести свободу и не подчиняться общественным нормам… может, я смогу научиться верить и в остальное? Вдруг я… снова смогу поверить в любовь?

Опасная мысль, и я не готова с ней столкнуться.

Эллиот наблюдает за мной, ожидая ответа на свой вопрос. И ко мне возвращается ощущение, что за ним таится что-то еще. То, что одновременно непоколебимо и хрупко. И если я вытащу это на поверхность, запрятать обратно не выйдет.

Поэтому, вместо того чтобы докапываться до истины, я делаю то, чего в его присутствии обычно не допускаю. Я надеваю свою маску.

Небрежно пожав плечами и натянуто улыбнувшись, говорю:

– Кто знает, что воплощается в жизнь, а что нет? Лучше покажи мне, какие книги ты пытался прочесть.

Глава XXIX

По возвращении в комнату с новой книгой в руках я чувствую себя намного лучше. Эллиот показал мне несколько книг, которые пытался читать, и оставил одну в библиотеке, чтобы я наслаждалась времяпрепровождением. Я оценила четыре произведения, на которые он указал, и остановилась на экземпляре с самым потертым корешком. Возможно, ее зачитывал до дыр прежний владелец поместья, но мне хотелось выбрать то, что Эллиот с высокой степенью вероятности читал чаще всего.

В комнате я забираюсь под одеяло и открываю первую страницу. Погружаюсь в историю и понимаю, что она отличается от того, что я привыкла читать. В ней ни захватывающего дух романа, ни красивого героя, ни пикантного скандала, – а обычно только эти сюжеты помогают мне к концу дня сохранять здравый рассудок. Передо мной горько-сладкая книга о мальчике-сироте, подружившемся с уличной собакой-изгоем, и возникающей между ними связи. Я читала до поздней ночи, ловя себя на том, что смеюсь и плачу в равной мере. В конце пес спасает мальчика ценой собственной жизни, и я рыдаю, неспособная остановить слезы.

Прижимая книгу к груди, я выключаю свет и зарываюсь под одеяло, ощущая, как сердце одновременно разрывается от печали и согрето теплом надежды. Неудивительно, что Эллиот возненавидел книги после прочтения этой истории. В книгах, которые выбираю я, счастливый конец, а не… вот такой. С другой стороны, я бы не пожелала стирать эту историю из своей памяти, ведь она поведала не только о потере, но и о любви и дружбе. Возможно, Эллиот был прав. Может, книги и правда странная форма человеческого колдовства. Ведь как еще объяснить, что история может быть и приятной, и мучительной?

Я прижимаю книгу к себе крепче, вдыхаю аромат ее страниц – классический запах бумаги, смешанный с ароматами земли и сосны, которые становятся для меня почти родными и прочно ассоциируются с Эллиотом, – и на меня накатывает умиротворяющий покой. Сны прокрадываются в мое сознание и несут с собой отголосок вопроса короля. Стоит ли оно того?

Мой ответ не меняется. Да, Эллиот. Оно того стоит.

* * *

Наступает день проведения бала, и я разворачиваю бурную деятельность не раньше чем восходит солнце. Как и в случае с ужином, мы наняли персонал на весь день, и я принялась инструктировать их, раздавая назначения и обязанности. Фоксглав приезжает, чтобы завершить украшение бального зала, и приводит с собой Эмбер и скрипача, нанятого аккомпанировать моей подруге. Они вдвоем будут нашим оркестром на этот вечер. Вскоре после них приезжает Амели, желающая убедиться, что у Эллиота не возникнет проблем с выбранным для него нарядом. Однако самого Эллиота нигде не видно, и мне не в чем его винить. С приближением сумерек в поместье воцаряется такой хаос, что и я бы предпочла уединиться в какой-нибудь тихой комнате. Но как домоправительница я несу ответственность за организацию сегодняшнего события. Мне брать перерывы нельзя. Как и прятаться.

Эта мысль – мой постоянный спутник, и пока я занимаюсь своей работой и продолжаю следить за всеми приготовлениями, она не дает мне покоя. Однако, насколько бы занятой я ни была, мне не удается отвлечься от того факта, что пускай танцевать я сегодня не обязана, но с гостями общаться придется. Мне предстоит наблюдать за танцевальным залом, взаимодействовать с приглашенными, представлять людей друг другу и следить, чтобы танцы проходили по плану. Хотя Имоджен меня заверяла, что мероприятие можно считать частным и малочисленным, отправленный ею список говорил об обратном. По всей видимости, после ужина ее уверенность в своей привлекательности в глазах Эллиота возросла, потому что она пригласила самых благородных и воспитанных мужчин и женщин города. Я понимаю, что на любом приличном балу должно находиться много юных дам, желающих потанцевать, но поражена тем, сколько молодых и подходящих по возрасту женщин она позвала. Вероятно, желая показать, что, по ее мнению, она выиграла.

Как бы сильно от этой мысли ни сжимался желудок, я должна радоваться. Этого мы и добивались – чтобы Имоджен привязалась к Эллиоту и радовалась его вниманию. Но все внутри меня не желает испытывать удовлетворения в связи с успешным течением плана, поэтому я ищу утешения в потенциальном унижении Имоджен. Ведь стоит ей снять проклятие, и король прогонит ее, а ее самодовольная ухмылка исчезнет с ее лица.

Но когда и этого недостаточно, я напоминаю себе о ежедневно опадающих пяти лепестках. По моим подсчетам, у нас на разрушение проклятия Эллиота осталось от одной недели до девяти дней. Сегодня вечером Имоджен должна поверить, что она влюбилась.

Просто обязана.

По крайней мере, на балу будут присутствовать и те, кто мне нравится – я добавила в список Фоксглава, Амели, Нину и книготорговца мистера Корделла. К сожалению, приглашая Нину, я в том числе зову отца, а потому готовлюсь к его предстоящему присутствию.

Небо почти потемнело, до бала осталось чуть больше часа, а я только-только могу с уверенностью заявить, что поместье готово к сегодняшнему мероприятию. Стоя у входа в обеденный зал, превратившийся в бальный, я одобрительно киваю. Освещение приглушено до теплого, элегантного, а мраморный пол ослепительно сияет, вся обстановка вопит о романтической теме. Эмбер и скрипач располагаются в дальнем конце и репетируют первые несколько мелодий. До моих ушей доносятся звуки их прекрасной музыки, проливаясь бальзамом на измотанные нервы.

Я вздыхаю. Безупречно. Все получится.

– Почему ты не одета?

Я оборачиваюсь на звук голоса Эллиота, и при виде его в рубашке с коротким рукавом у меня ускоряется пульс.

– Могу спросить тебя о том же. О чем ты думаешь, разгуливая вот так?

– Я был в саду, – произносит он тихо.

Сердце ноет.

– Мне стоит беспокоиться?

Он напрягает челюсть.

– Все по-прежнему. Опали четыре лепестка. Уверен, пятый упадет к концу ночи.

Из-за его тона у меня возникает порыв потянуться к нему, и, толком не осознавая, что делаю, я нежно кладу руку ему на предплечье. По телу растекается тепло, ладонь покалывает от прикосновения, но я ее не отдергиваю. Вместо этого мягко стискиваю его руку, и Эллиот расслабляется, опуская плечи.

– Все будет хорошо, мистер Рочестер, – шепчу я. – Если все пойдет по плану, я поговорю с Имоджен уже сегодня вечером.

На его лице появляется страдальческое выражение.

– Что, если она не…

– Нет, – перебиваю я грубо. – Никаких «что, если». Держись плана. Потанцуй с Имоджен. Обращайся с ней, как с королевой. Улыбайся ей, разговаривай с ней. Используй свои хитрые уловки фейри и притворись, будто желаннее создания ты не видел. Как думаешь, сможешь?

Ему на ответ требуется несколько секунд:

– Смогу.

Я убираю ладонь с его руки, не обращая внимания на то, какой холодной она кажется.

– Хорошо. Вот чего следует ждать. Бал откроется менуэтом, поэтому тебе нужно дождаться второго, будет вальс. Вот тогда ты пригласишь Имоджен на танец. Шестым танцем будет полька, а десятым – галоп. Три танца с Имоджен. Три шанса продемонстрировать свою благосклонность.

Он кивает, словно запоминает мой словесный маршрут.

– А теперь иди одевайся. Быстро!

Он делает шаг в сторону, но останавливается.

– А тебе не следует переодеться?

Его вопрос вынуждает оценить мой наряд. Даже без зеркала могу сказать, что волосы растрепались, и у лица болтаются выпавшие из прически пряди. И пускай платье у меня свежее, я не смею отрицать, что чувствую себя не совсем чистой из-за того, сколько потела, пока занималась приготовлениями.

– Думаю, ты прав. Домоправительнице не полагается выглядеть как оборванка.

Он протягивает руку с полуулыбкой.

– Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, мисс Бельфлёр.

Я приподнимаю бровь.

– Зачем? Боишься, что стоит тебе отвернуться, и я не прислушаюсь к твоему совету?

– Возможно. Да и заодно попрактиковаться в разговоре, помочь мне успокоиться.

– Ладно, – соглашаюсь я, смиренно вздыхаю и беру его под руку. И снова от прикосновения мою ладонь покалывает, но я стараюсь не заострять на этом внимания.

Суета первого этажа остается позади, мы поднимаемся наверх. Эллиот поворачивается ко мне с заносчивым выражением лица.

– Прелестная сегодня была погода, согласны, мисс Бельфлёр? – с издевкой спрашивает он.

Я закатываю глаза и отвечаю ему максимально льстиво:

– О, такая прелестная, мистер Рочестер! Послеполуденный снегопад просто поражал воображение. Сходство со вчерашним снегопадом просто мистическое!

Он кривит губы, отчего я вспоминаю наш последний разговор о погоде, который закончился тревожным вопросом: Как думаешь, ты бы могла быть счастлива в Зимнем королевстве?

Следующие слова я произношу со всей серьезностью:

– Снег сегодня поистине великолепен, насколько я заметила за те несколько раз, что посмотрела в окно. Каждая снежинка в полете искрилась, словно бриллиантовая пыльца.

Выражение его лица смягчается, и он сменяет насмешливую ухмылку на искреннюю улыбку.

– Именно таким я вижу его каждый день.

Мы останавливаемся перед дверью моей спальни, и я поворачиваюсь к нему лицом.

– Спасибо, что проводили меня до двери, мистер Рочестер. А теперь беги и не смей опаздывать на свой собственный бал.

Он ворчливо вздыхает:

– Обещаю, что приеду своевременно.

Обещает он. Для фейри это сильное заявление, хотя он оставил себе место для маневра. Своевременно. Умный, мерзавец.

– А теперь обещай мне, что наденешь платье, которое лежит на твоей кровати.

Застигнутая врасплох, я несколько раз моргаю и пытаюсь уяснить смысл его странной просьбы.

– Какое еще платье?

Он сощуривает глаза, а губы его растягиваются в коварной усмешке.

Не раздумывая ни секунды, я толкаю дверь и врываюсь в свою комнату. Элегантная полоса красного кружева поверх малинового шелка вынуждает меня застыть на месте. Я таращусь на Эллиота, глаза распахнуты от шока, ужаса, удовольствия и замешательства.

– Что это?

Он прислоняется к дверному косяку, и в его глазах мелькает намек на беспокойство.

– Я попросил Амели приготовить для тебя платье. Вот почему она приехала так рано. Чтобы доставить его.

Я перевожу взгляд с него на платье и обратно, слезы щиплют глаза по непонятной мне причине.

– Зачем?

– Тебе нечего было надеть.

– У меня в гардеробе достаточно платьев.

– Не для бала.

Я несколько раз открываю и закрываю рот, прежде чем нахожу нужные слова:

– Эллиот, мне не нужно настоящее бальное платье. Я буду следить за залом, а не развлекаться на мероприятии.

Он пожимает плечами.

– Ты моя домоправительница, и думаю, что я должен иметь право решать, что тебе носить на мои вечера. Думай о нем как об обязательной униформе.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ты есть теперь ты заставляешь меня его надеть?

– Нет, конечно, нет, – выпаливает он, нахмурив брови. – Это просто… подарок. Хотел тебе вручить. Носи его или выброси, если оно тебе не нравится. Я не обижусь. Но не скажу, что не разочаруюсь, если никогда в нем тебя не увижу.

У меня сбивается дыхание, по телу от его слов, от его взгляда растекается приятное тепло. Тембр его голоса словно пробирает до костей, воздействуя едва ли не сильнее самих слов. Понимаю, я всего себе нафантазировала, но все равно хочется облачиться в это платье.

– Я надену его, – заявляю я чуть громче, чем шепотом.

– Замечательно. – Он отталкивается от дверного косяка. – Тогда до скорой встречи в бальном зале.

– Стой! – кричу я, прежде чем он успевает отойти. Эллиот ловит мой взгляд, и я с трудом вспоминаю, что хотела сказать. Щеки краснеют, и я крепко прижимаю руки к талии, чтобы они не дергались. – Спасибо, Эллиот. За платье. Оно… прекрасно.

Его лицо на краткий миг озаряется, и он растягивает губы в скромной улыбке.

– Не за что.

Потом он уходит, и я остаюсь с подарком, который великолепнее всех драгоценностей, роз и предметов роскоши, что мне когда-либо дарили. Даже Освальд не вручал мне ничего подобного. И дело не только в том, как выглядит подарок. Даже совсем не в этом.

Все дело в том, что он делает с моим сердцем.

Глава XXX

Одетая, я стою перед зеркалом с отвисшей челюстью. Сказать, что платье красивое, – это ничего не сказать. Допустить, что оно уместно на балу, куда придут чопорные горожане Вернона, было бы глупо. И все же, раз я его надела, снимать не намерена, потому что еще никогда не носила ничего настолько изящного и безупречного.

Сочетание алого шелка, шифона и кружев напоминает о моде, популярной в моем детстве в Изоле, а золотые акценты придают ему царственный вид. Сидит оно идеально, и становится ясно, что Эллиот во время последнего визита Амели предоставил ей доступ к моему шкафу, чтобы она сняла приблизительные мерки. Кроме того, портниха, вероятно, догадалась внести в замеры корректировки, потому что, если здешние позаимствованные платья мне чуть тесноваты, то этот наряд сидит как влитой: он облегает мои изгибы и оставляет достаточно места для моих широких плеч и бедер.

Сам стиль, по всей видимости, в духе фейри. Спереди и сзади присутствуют глубокие вырезы, а юбки свободно струятся подобно волнам. Рукава от плеч до локтей прилегают плотно, а от предплечий свободно ниспадает шифон. Ткань повторяет формы моего бюста и талии, а на бедрах крой более свободный, и многослойные юбки шуршат при каждом движении.

«Святые выси, Джемма, – говорю я себе. – Ты сегодня точно привлечешь слишком много внимания».

Но сомневаться уже поздно, ведь я уже решила, что не сниму его. Однако, прежде чем шокировать прибывающую публику, я даю себе несколько минут, чтобы собраться. Как и всегда делаю, когда страх пытается взять надо мной верх, я глубоко вздыхаю и считаю до пяти.

Затем повторяю ритуал еще раз, потому что никак не могу унять дрожь в руках или избавиться от дурноты. В голове звучат имена людей, с которыми придется столкнуться. Отец. Имоджен. Миссис Коулман. Миссис Астон. Гэвин Астон. Незнакомцы, о которых я ничего не знаю. Голоса. Шепот. Взгляды, напоминающие клинки. Насмешливые, злобные…

Я качаю головой и предпринимаю еще одну попытку. Ты в настоящем. Ты здесь и сейчас.

Снова глубоко вздыхаю и стараюсь очистить разум. Выравнивая дыхание, я вновь перечисляю имена, но не тех людей, встреча с которыми ужасает. А тех, с кем не терпится встретиться. Нина, мистер Корделл, Фоксглав, Амели, Эмбер. И, конечно… Эллиот.

Я не позволяю разуму фокусироваться на плохом, вместо этого силюсь мыслями оставаться в состоянии предвкушения. Внутри разливается приятное тепло, я окутываю его воображаемой личностью, как коконом, надеваю маску невозмутимости и возвожу вокруг себя стену уверенности, пока в ней не остается ни одной бреши.

Я готова.

Расправив плечи и вздернув подбородок, я выхожу из комнаты, чтобы поприветствовать горожан Вернона. С самообладанием военного генерала перед лицом величайшей битвы в своей жизни я направляюсь на бал.

* * *

К тому времени, как добираюсь до бального зала, замечаю, что многие гости уже на месте. Нанятый лакей и другие слуги умело исполняют свои обязанности, принимают пальто и плащи, сопровождают пришедших и подают напитки, словно они трудятся в поместье на постоянной основе. Мне придется меньше хлопотать, но и беспокоиться буду меньше. А чем меньше забот, тем больше свободного времени на то, чтобы накрутить себя, заметить, как на меня таращатся некоторые люди…

Нет, не сегодня.

Я перемещаюсь от гостя к гостю, не позволяя маске невозмутимости соскользнуть ни на дюйм, веду светскую беседу и слежу за тем, чтобы потребности каждого были удовлетворены. Некоторые отвечают коротко и вежливо, в то время как другие расспрашивают меня о работодателе, стремятся выудить подробности о моей работе, почему мне ее предложили и, более того, почему я согласилась. Разговоры такого толка я как можно быстрее свожу на нет, используя заготовленный арсенал объяснений, не тревожась и не переживая о сплетнях.

Но когда в бальный зал вплывает знакомая блондинка с пружинистыми кудряшками, мои нервы натягиваются до предела. Имоджен. Она, прищурившись, осматривает комнату, рядом с ней ее сестра Клара. И с другой стороны… сердце чуть не замирает при виде моей сестры. Я хочу подбежать к Нине и заключить ее в объятия, но приличия заставляют меня идти медленно и размеренно.

И если соблюдение приличий показалось бы недостаточной причиной, фигура, замыкающая шествие, охладила бы мой пыл. Я чуть не спотыкаюсь, когда отец устремляет на меня взгляд проницательных глаз и смотрит с неодобрением, пока сопровождает миссис Коулман. Я глубоко вздыхаю, стараясь успокоиться, и переключаю внимание на сестру, ее широкая улыбка служит мне якорем, источником силы.

– О, Джемма, – восклицает Нина, выходя на передний план, чтобы взять меня за руки. – Чудесное имение! Я и понятия не имела, что здесь так роскошно. И этот бал! Хотя, – она понижает голос, и ее улыбка исчезает, – должна сказать, я так разочарована, что ты не навестила меня, несмотря на то что я держу в заложниках твою книгу.

Я сжимаю ее руки в своих.

– Прости, Нина. Но, как можешь видеть, у меня полно дел. Возможно, после бала появится немного свободного времени, чтобы приехать в гости.

Отец хмуро зыркает на меня из-за плеча Нины, но я отвожу взгляд.

– Мисс Бельфлёр, бальный зал выглядит вполне прилично, – сообщает Имоджен. – Должна сказать, что в качестве бального зала это помещение впечатляет больше, чем обеденный. Жаль, мы все-таки не подыскали славный оркестр. Надеюсь, мистер Рочестер не слишком недоволен тем, что я уговорила Эмбер сыграть нам.

Я гляжу на Эмбер и скрипача, играющих медленную, приятную мелодию.

– Напротив, музыка прекрасна.

– Зря ты это предложила, моя дорогая, – обращается миссис Коулман к Имоджен, с отвращением сморщив нос. – Если бы ты уже не предложила услуги сводной сестры мистеру Рочестеру, я бы это запретила. Ты же знаешь, как меня раздражает, когда она вот так выделывается.

Я смотрю на миссис Коулман, не позволяя улыбке на моем лице дрогнуть, хотя больше всего хочется закричать.

– Как удачно, что вас не было рядом. Осмелюсь предположить, что мой работодатель был бы весьма огорчен, если бы ему пришлось лишить дорогую Имоджен возможности потанцевать.

– Я тоже так благодарна, что этот бал состоялся, – встревает Нина, своим сладким голосом немного рассеивая растущее напряжение. – Потому что мне еще только предстоит станцевать с Джеймсом. А я не уверена, можно ли считать помолвку состоявшейся, если ты не танцевала с женихом. Вот это будет ночь!

– Кстати, где мистер Рочестер? – спрашивает Имоджен, словно моя сестра не издала ни звука. – Он всегда опаздывает на собственные мероприятия?

– Он скоро спустится, уверяю вас, – говорю я.

– С кем он собирается открыть бал? Помнит ли он, что я отвечала за список гостей? Можно было бы счесть меня почетной хозяйкой.

– О, он таковой вас и считает, – заверяю ее я. – И вы откроете бал менуэтом. Он, к сожалению, не будет участвовать в первом танце.

Она ахает:

– Не участвует в собственном… Мисс Бельфлёр, я знаю, что ваш работодатель – создание с другими традициями, но он не должен вести себя так беспечно.

Я беру ее за руку и осторожно отвожу от остальных.

– Могу я открыть тебе секрет, Имоджен? Мистер Рочестер последние несколько дней разучивал подборку человеческих танцев именно для этого бала. Ради тебя. Не все фейри сведущи в таких вещах, сама знаешь.

На ее лице расплывается довольная улыбка, хотя она пытается казаться невозмутимой.

– Когда я уговаривала его провести бал, то, признаюсь, мне и в голову не приходило, что мистер Рочестер не знает наших популярных танцев. Я бы ни за что на свете не подумала, что он мог устроить бал в духе фейри. Как я рада, что он этого не сделал. Из-за их диких, безудержных танцев это была бы катастрофа, правда?

На лице Имоджен возникает выражение отвращения, и мне хочется рассмеяться, но я держу себя в руках.

– Теперь видишь, на что он пошел, чтобы порадовать тебя? Не жди, что он так быстро выучит наши самые сложные групповые танцы.

– Да, полагаю, я должна чувствовать себя польщенной. Но, пожалуйста, скажи мне, что он не ужасный танцор.

– Не ужасный, поверь. Просто будь с ним сегодня терпелива. Он будет танцевать, но большую часть времени может провести, наблюдая за тем, как танцуешь ты.

Ее глаза расширяются от восторга, и она раскрывает шелковый веер, чтобы обмахнуть нижнюю половину лица.

Музыка вдруг меняется, и я узнаю мелодию, которую играли на репетициях. Под эту мелодию мой работодатель выходит к гостям.

Мой пульс учащается, и складывается впечатление, что все в зале поворачивают головы в сторону дверного проема вместе со мной. Эллиот входит медленными, уверенными шагами, с малейшей заминкой в ритме. При его появлении воцаряется тишина, все взгляды устремлены на его поразительную внешность. Одетый в безупречный черный костюм с жилетом из серебристой парчи и рубиновым галстуком, он выделяется среди остальных, словно превосходящая их особь. Я так привыкла к его компании, тем более что при мне он позволяет себе и дуться, и расслабляться, что легко забыла о его истинной сути. Ведь он поистине фейри – дикое, прекрасное создание во всем, что касается облика и поведения. Впервые я практически вижу его благую и неблагую формы одновременно, как если бы они слились, и человек с волком стали едиными, неразделимыми. У него грация волка, такой же хищный взгляд, то же мощное телосложение.

На мгновение меня охватывает странное чувство захватывающего ужаса. И это над ним я потешалась? С ним спорила? Заставляю танцевать и развлекать людей? Не будь он проклят и владей своей магией, сколько времени ему бы потребовалось, чтобы убить всех в этом зале?

По позвоночнику пробегает холодок, но мне не хочется бежать. Напротив, хочется подойти к нему ближе, словно он – огонь в камине в морозный день, способный испепелить тех, кто окажется слишком близко… но отчего-то решает этого не делать.

Он останавливается, гости отвешивают поклоны и приседают в реверансах. На его лицо опускается тень, пока он не замечает в толпе меня. Он взглядом скользит по моему платью, и его губы растягиваются в самой теплой улыбке, которую я когда-либо видела, и у меня не выходит выбросить из головы сравнение его с огнем… который сейчас обжигает каждую клеточку моего тела. Имоджен, должно быть, чувствует то же самое, потому что при его приближении обмахивается сильнее, чем прежде.

– Мистер Рочестер, – щебечет она, выходя вперед, чтобы поприветствовать его. – Бал просто великолепен. Вы действительно превзошли себя, оказав жителям Вернона честь танцевать в вашем доме.

Он одаривает ее легкой улыбкой и затем смотрит на меня.

– Можете благодарить мою домоправительницу, всю работу проделала она.

Имоджен поджимает губы, и я бросаю на Эллиота предупреждающий взгляд.

Он снова обращает свое внимание на Имоджен и берет ее за руку.

– Я должен поблагодарить вас за то, что вы предоставили список гостей. Без вас эта ночь не состоялась бы. – Затем, подняв ее руку, он подносит ее тыльную сторону к своим губам.

В желудке вдруг завязывается тугой узел, и на мгновение я чувствую себя парализованной. Затем Эллиот отпускает руку Имоджен и приветствует остальных членов ее компании, включая моего отца. Они ведут напряженную светскую беседу, и я впечатляюсь тем, как хорошо он играет свою роль хозяина. На его лице нет и намека на презрение, которое, я уверена, он все еще испытывает к моему отцу. Наконец, он переводит взгляд на мою сестру, и в его тоне появляются извиняющиеся нотки.

– Мне очень жаль, но нас официально не представили.

– О, точно! – восклицаю я и делаю шаг вперед, вспоминая, как он чуть не зарычал на нее в тот день, когда она приехала с моим отцом. – Мистер Рочестер, прошу, знакомьтесь с моей сестрой, Ниной Бельфлёр.

Они обмениваются приветствиями, и Эллиот выпрямляется. В этом его действии прослеживается легкая насмешка, но сомневаюсь, что ее распознает кто-то, кроме меня.

– Рад снова всех вас видеть, но как хозяин, я должен поприветствовать остальных гостей, чтобы наконец перейти к танцам. Мисс Бельфлёр, идемте, представите меня гостям. Мисс Коулман, я посмотрю, как вы проведете первый танец. – Он кланяется, отворачивается и уходит, и я вынуждена следовать за ним.

– Тебе следовало попросить представлять тебя Имоджен, – яростно шепчу я, как только мы оказываемся вне пределов слышимости. – Сегодня она твоя почетная хозяйка. Кроме того, ты должен был сказать, что с нетерпением ждешь, когда она проведет первый танец, а не просто заявить, что будешь смотреть.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах читается насмешка.

– Во-первых, ты моя домоправительница. У тебя есть работа, и я заставлю тебя ее выполнить. А если ты собираешься пытать меня, вынуждая танцевать на балу, я буду мучить тебя в ответ и заставлю представить меня людям, которых ты презираешь, вероятно, больше, чем я. Во-вторых, если бы я мог лгать, то сказал бы, что с нетерпением жду ее танца, но увы.

Я приподнимаю уголок губ в усмешке. Вот настоящий человек-волк, которого я знаю.

– Полагаю, это справедливо. А теперь идем, да начнутся наши страдания.

Я веду Эллиота по залу, представляя его должным образом, и жду, пока все произнесут необходимые приветствия. И вот, наконец, начинается первая песня. Я провожу Эллиота туда, где он большую часть танца Имоджен будет находиться в поле ее зрения, и оставляю его одного, чтобы осмотреть зал и убедиться, что все идет гладко. Имоджен предсказуемо каждое свободное мгновение отводит взгляд от своего партнера по танцу и с застенчивой улыбкой смотрит на Эллиота. Эллиот, в свою очередь, делает все возможное, чтобы выглядеть довольным. Изучая его лицо с другого конца помещения, я начинаю задаваться вопросом, может, ему действительно нравится наблюдать за элегантными и выверенными движениями Имоджен, когда она кружит с партнером в танце.

Мои мысли прерывает мужчина, пробирающийся сквозь толпу в стремлении подойти ко мне. Гэвин Астон. Я лавирую между группой гостей и пробираюсь на другую сторону танцпола, от страха и раздражения у меня подкашиваются ноги. Озираясь, я не обнаруживаю рядом Гэвина, значит, он не последовал за мной. Слава высям. Я сделаю все возможное, чтобы сегодня вечером не сказать этому человеку ни слова.

Композиция подходит к концу, я бросаюсь к Эллиоту и бормочу:

– Следующая композиция – вальс. Пришло время пригласить Имоджен на танец.

Имоджен с нетерпением, явно написанным на ее лице, оставляет своего бывшего партнера по танцам и устремляется к Эллиоту, я же отступаю на шаг. У меня перехватывает дыхание, когда Эллиот своими пальцами внезапно обхватывает мое запястье.

– Останься, – цедит он сквозь зубы, лицо его бледнеет.

– Мистер Рочестер, – шиплю я, пытаясь вырвать руку. К счастью, наши руки спрятаны за моими развевающимися юбками, но мы стоим слишком близко.

Выражение его лица смягчается.

– Пожалуйста, Джемма, – шепчет он.

– Хорошо, – поддаюсь я, и он отпускает меня как раз в тот момент, когда к нам сквозь толпу пробирается Имоджен.

– Вам понравилось наблюдать за моим первым танцем? – спрашивает она и поворачивается ко мне спиной, словно желает убрать меня с дороги.

Я сдаюсь и отхожу, но Эллиот прожигает меня умоляющим взглядом. Затем, собравшись с духом, он медленно отвечает на вопрос Имоджен, взвешивая каждое слово:

– Мелодия играла прекрасная… и по вам было видно, как вам нравилось танцевать.

Она наклоняет голову, явно ожидая более любезного комплимента. Затем ей каким-то образом удается поджать губы и улыбнуться одновременно, ее ресницы трепещут, как крылья бабочки.

– Будете танцевать следующий танец?

Горло Эллиота вздувается один раз. Второй. Затем раздается тихое:

– Да.

– О, как чудесно! – Имоджен раскачивается из стороны в сторону, широко раскрыв глаза от предвкушения. Музыка дает танцорам сигнал выбрать своих партнеров.

Я прочищаю горло, надеясь, что подаю Эллиоту достаточно явный намек. Пригласи ее на танец, дурак! Как раз в этот момент к нашей компании присоединяется новый человек, и мне приходится подавить стон. Гэвин кивает Эллиоту, а мне кланяется.

– Мисс Бельфлёр, не окажете мне…

– Мисс Бельфлёр, окажите мне честь, станцуйте со мной следующий танец? – Я во все глаза таращусь на Эллиота, протягивающего мне руку. Я настолько ошеломлена, что не понимаю, что произошло. Он только что… перебил Гэвина, чтобы пригласить меня на танец? Нет, это все неправильно.

Имоджен обжигает меня яростным взглядом и, раздраженно фыркнув, уходит. Гэвин, вероятно, испытывая неловкость, косится то на меня, то на Эллиота, стоящего с протянутой рукой, и медленно удаляется.

Жар обжигает мои щеки, когда я зыркаю на Эллиота.

– Что, по-твоему, ты делаешь?

– Я не могу танцевать свой первый танец с ней.

– О чем ты говоришь? – выдавливаю я сквозь зубы. – В этом и заключался наш план. Для этого ты и учился танцевать.

– Я не могу этого сделать, Джемма. – В его голосе слышатся панические нотки. – Я буду танцевать с ней, но не первый танец. Не видишь, сколько людей смотрят?

– Поэтому тебе и не следует танцевать со мной! Я твоя домоправительница, а не настоящий партнер по танцам. Мы привлечем слишком много внимания. Кроме того, я оставила балы в прошлом. И больше не танцую.

– Теперь танцуешь. – Я замечаю в его глазах маниакальный блеск. Он подносит руку к волосам, словно хочет провести по ним пальцами, но в последний момент передумывает. Вместо этого сжимает руку в кулак и прижимает к боку. – Если хочешь, чтобы я танцевал, потанцуй со мной. Если я выберу другую партнершу, меня стошнит.

Я хмурю брови.

– Почему это?

– Я могу споткнуться. Оступиться на этом чертовом протезе у всех на глазах. Я выставлю себя идиотом.

– С каких пор тебя волнует, что о тебе думают уродливые людишки? Да и чем я тебе помогу?

Он смотрит мне прямо в лицо:

– Мне с тобой… спокойно.

Его слова охлаждают мой пыл, но то, о чем он просит, – ужасная идея.

– Прекрати, я не единственная, с кем тебе спокойно. Любой другой лучший выбор, чем я. Даже Амели. Где она…

– Лучшего выбора нет.

Он снова протягивает руку и выдавливает нечто среднее между гримасой и едва заметной усмешкой. Я никогда не видела его таким взволнованным, таким… уязвимым. Его голос дрожит от отчаянной мольбы:

– Потанцуй со мной, Джемма. Умоляю тебя. Без тебя я не справлюсь.

Я прикусываю губу. О, ради всего святого, я ведь об этом пожалею, да?

– Только если пообещаешь станцевать польку и галоп с Имоджен.

– Я обещаю.

Со вздохом я вкладываю свою руку в его, и мы выходим на танцпол.

Глава XXXI

Мы занимаем места рядом с другими танцорами и смотрим друг на друга. Одного взгляда вокруг достаточно, чтобы понять, что Имоджен быстро нашла себе другого партнера – вообще-то, Гэвина, – но если ее хмурого выражения, чтобы донести ее раздражение, было недостаточно, ее напряжение в ее позе виднеется даже издалека. Придется заняться этим при первой же возможности. Сейчас у меня проблемы посерьезнее. Прежде всего, я собираюсь танцевать со своим работодателем в зале, полном осуждающих взглядов.

На лбу выступает испарина, желудок крутит. О, ради всего святого, почему я согласилась?

– Джемма, – шепчет Эллиот.

Я поднимаю на него глаза, и все мысли улетучиваются. Я замечаю, насколько мало между нами пространство, и моя грудь вздымается, а ведь с началом танца дистанция сократится еще сильнее.

– Здесь только мы, слышишь? У нас получится. – Не знаю, пытается он утешить меня или себя, но каким-то образом его слова помогают вернуть самообладание.

Он прав. У нас получится. Если это позволит нам перейти к следующему этапу плана, значит нужно постараться. Я приближаюсь на шаг, между нами всего несколько дюймов. Медленно, дрожа всем телом, я поднимаю руку и прижимаю свою ладонь к его, готовая сплести наши пальцы. Но нет, все неправильно, это прикосновение слишком интимное. Нам требуется несколько неловких мгновений, чтобы разобраться, но вскоре мы держимся за руки чинно и скромно, и я прижимаю ладонь к его плечу. Он приближается еще на дюйм, и я чувствую, как его рука опускается на середину моей спины.

Я задыхаюсь от его прикосновения, чувствуя, как кончиками пальцев он касается обнаженной кожи, открытой из-за низкого разреза платья. Сердце бешено бьется, но музыка играет достаточно громко, чтобы Эллиоту удалось что-то услышать.

Затем начинается композиция, сейчас или никогда. Делая первые шаги, мы сбиваемся с ритма, я рискую подвернуть обе ноги сразу. Но тепло его руки на моей спине служит якорем, направляющим меня к следующему шагу. Спустя нескольких тактов мы ловим ритм и начинаем вышагивать и крутиться с гораздо большей легкостью. Я, как и положено, поворачиваю лицо вправо, в то время как он глядит влево, мы держим осанку и вальсируем, словно вежливые незнакомцы, как и принято.

С каждым следующим тактом волнение убывает. Танцевальные движения получаются все естественнее, словно я никогда и не останавливалась. Фортепиано Эмбер гармонично сочетается со скрипкой, а мы шагаем и кружимся, плывем и поворачиваемся. Уста растягиваются в улыбке, ногам становится легче, и я понимаю, что Эллиот, должно быть, чувствует то же самое. Он обхватывает мою руку уже не так сильно и ладонь прижимает к спине не с таким усердием. Я отваживаюсь бросить на него взгляд, и он тут же его ловит. Он улыбается точно как я – немного застенчиво. Румянец на его щеках только усиливает эффект, и я издаю тихий смешок.

– Не смейся надо мной, – просит он и наклоняется немного ближе, чтобы шепот достиг моего уха, преодолев музыку.

– Я смеюсь не над тобой. А над нами, – признаюсь я и стараюсь отвернуться, но подмечаю, что раз за разом стремлюсь поймать его взгляд, пускай и пытаюсь противиться порыву.

– Скажи мне честно, Джемма. – Как бы часто он ни называл меня по имени наедине, услышать его в зале, полном зрителей, необычно, и по спине пробегает греховный холодок. Слава высям, нас никто не слышит. – Я худший танцор, с которым тебе доводилось плясать?

– Нет, мистер Рочестер. Это не так. – И я говорю правду. Что бы он о себе ни думал, а двигается он так же хорошо, как и все, с кем я танцевала.

Он смеется, и от его дыхания колышутся волоски у моего лица.

– Черт возьми, если это так, то что же за несчастные души оттаптывали тебе пятки.

– Ох, прекратите, – произношу я с кривой усмешкой. – Вы слишком строги к себе.

– Неужели?

– Да. Я знаю, вы не любите свою благую форму, но вы отлично с ней управляетесь.

Выражение его лица становится серьезным, а гранатовые радужки сверкают в тусклом свете комнаты.

– Значит, тебе нравится мое тело таким, какое оно есть?

Я с трудом сглатываю слюну, дышать становится тяжелее. Что это за вопрос? Такой может задать только фейри. Который не осознает последствий. И все же это честный вопрос, и я полагаю, что могу дать честный ответ:

– Я уверенно могу заявить, что оно мне нравится.

Он улыбается, и следующие несколько тактов мы вальсируем в тишине, не отводя глаз друг от друга. Я чувствую, как его рука по моей спине опускается чуть ниже, и большим пальцем он ласкает кружево моего платья. Понимает ли он, что делает? Я подавляю дрожь и обнаруживаю, что непроизвольно придвигаюсь ближе, а рука на его плече расслабляется, поскольку ладонь лежит куда удобнее, словно там ей самое место. В этот момент мне и правда кажется, что в зале нет никого, кроме нас. Мы движемся инстинктивно, не замечая других танцоров, музыка направляет каждый наш шаг, круг, поворот.

Я размыкаю губы, но не знаю, что говорить. Мне хочется прильнуть к нему, прижаться щекой к его щеке, во время танца ощутить его дыхание на своей шее. Но я этого не делаю. Потому что в глубине сознания осталась частичка здравого смысла, и она напоминает, что мы все же не одни. За нами наблюдают, нас судят, оценивают. Прямо сейчас меня это не волнует, но что-то подсказывает, что ох как будет волновать, когда все закончится.

Когда все закончится.

Да, этот момент закончится. И от осознания у меня щемит сердце, мне хочется, чтобы эта мелодия длилась вечно. Но я все прекрасно понимаю. Чудесные моменты в моей жизни никогда не длятся долго. И всегда плохо заканчиваются. Но неужели мне нельзя ими насладиться, пока они еще тянутся? Я вспоминаю книгу, которую читал прошлой ночью, про мальчика и собаку. Стоит ли оно того?

Да, оно того стоит. И хорошее, и плохое. Важна история в целом.

Но если я так правда считаю, то почему бегала от любви с тех пор, как разразился скандал с Освальдом? Почему я всех отталкиваю? Почему мечтаю об уединенной жизни в Изоле?

Эллиот сжимает мою руку, нахмурив брови.

– В чем дело?

Я понимаю, что опустила глаза и поджала губы. Быстро тряхнув головой, я снова смотрю ему в лицо и заставляю себя улыбнуться.

– Просто…

Я хочу сказать, что ничего не случилось, но не могу выдавить и звука. Потому что случилось. И случился не пустяк. Во мне что-то переменилось, и я больше не могу это игнорировать. Правда в том, что я испытываю к Эллиоту симпатию, какой он ко мне испытать не сможет. Он желает избавиться от своей благой формы и снова стать волком. Сколько раз он напоминал мне об этом факте? Когда проклятие будет снято, он покинет это место и вернется в пещеры, которые полюбил.

И я… я потеряю его.

Как в той книге про мальчика и собаку.

Но если я в этой истории мальчик, а Эллиот – собака, тогда, возможно, я могу признать, что с его появлением в моей жизни она стала куда лучше. Возможно, он и правда в каком-то смысле спас меня. Напомнил, каково это – открыться кому-то, доверить боль своего прошлого. Допускаю даже, что я начинаю верить в… Я и подумать об этом слове не могу. Но я знаю, что она существует. Нежная связь между двумя людьми. Возможно, фантазии осуществляются в реальности, только не стоит ждать, что они продлятся вечно.

Песня подходит к концу, и вместе с ней приходит желание сказать свою правду – ответ на его вопрос, который все еще висит между нами. Мы замедляемся, замираем на месте, моя рука все еще зажата в его, его ладонь все еще касается моей спины.

Я делаю глубокий вдох.

– Просто… Думаю, я буду скучать по тебе, человек-волк.

Складка между его бровями становится глубже. Он открывает рот, чтобы заговорить, но в этот момент танцорам полагается расступиться, поклониться и присесть в реверансах. Я приседаю, а он отвечает поклоном на мгновение позже. Когда мы выпрямляем спины, я вижу на его лице волнение, но любая его потенциальная реакция пресекается вежливыми аплодисментами, которыми взрывается зал. Звук словно возводит стену в моем сознании, она отделяет этот момент от предыдущего, настоящее от магии нашего танца. По эту ее сторону находятся здравый смысл, долг и план, который нужно довести до конца. С другой стороны – прекрасное воспоминание, и я навсегда сохраню его в сердце. Но оно должно остаться в прошлом.

Аплодисменты стихают, и пары расходятся, чтобы найти новых партнеров. Эллиот приближается ко мне.

– Джемма…

– Спасибо за танец, мистер Рочестер, – говорю я спокойно и ровно, на лице сидит моя привычная маска. Однако улыбка моя искренняя, и на сердце у меня спокойно. Насколько это возможно с такой горько-сладкой болью в сердце. – У меня много работы, и мне лучше приступить к ней прямо сейчас.

Прежде чем он успевает возразить, я разворачиваюсь и удаляюсь. В горле встает ком, но я проглатываю его, спиной ощущая его прожигающий взгляд. Я чувствую его жар еще долго после того, как теряюсь в толпе.

Глава XXXII

Ночь продолжается, и я держусь подальше от танцпола, занимаясь делами, которые уводят меня к краю бального зала, а потом и вовсе в другие комнаты. Я проверяю лакея, прислугу, убеждаюсь, что вечер проходит как надо. Затем обхожу стол с закусками, гостиную и понимаю, что все исполняют свои обязанности согласно указаниям. Потом захожу к Берте и поварам, убеждаюсь, что готовка идет полным ходом, и наблюдаю за последними приготовлениями к ужину. Поскольку обеденный зал переделан под бальный, перерыв на ужин пройдет в соседней комнате поменьше.

Я забегаю в бальный зал изредка, чтобы последить за Эллиотом издалека. Пускай я бы предпочла держаться от него на расстоянии до конца вечера, но все равно могу вмешаться, если потребуется. К счастью, он, похоже, вполне способен справляться со своими обязанностями без моей помощи. Я в течение вечера пару раз замечаю, как он общается с Имоджен, но самое главное, танцует с ней, как и планировалось. Из дальнего конца комнаты слежу, как он кружит Имоджен по танцполу в зажигательной польке. В ее сияющей улыбке нет и намека на обиду из-за того, что ее проигнорировали во время первого танца.

Хорошо. Надеюсь, она уже забыла. Я устремляю взгляд на лицо Эллиота, отмечаю его самообладание, улыбку. Он выглядит довольным, даже счастливым. Он так же выглядел, когда танцевал со мной? В тот момент мне казалось, что Эллиот ощущает нечто иное.

Я качаю головой и выскальзываю в коридор. После этой композиции наступит время ужина, так что, наверное, стоит в последний раз проверить обеденный стол.

Что-то привлекает мое внимание, тихий звук, доносящийся с одной из лестниц, ведущей в спальни наверху. Сначала меня окатывает волна паники. Если гость отправится на разведку и увидит состояние некоторых незанятых комнат… сплетни о тайной бережливости мистера Рочестера могли пагубно сказаться на мнении Имоджен о его богатстве.

Но следом за паникой я чувствую укол боли, потому что чем ближе подхожу к источнику звука, тем явнее становится, что это хныканье. Рыдания. Я крадучись поднимаюсь по лестнице, пока не замечаю крошечный силуэт, вырисовывающийся на фоне тусклого света, падающего из коридора наверху. Я подбираюсь еще ближе, фигурка поднимает голову, и я узнаю Мику. Почти бегом я преодолеваю оставшиеся ступеньки и сажусь рядом с ним, обнимая его за дрожащие плечи.

Меня переполняет чувство вины, когда он прижимается ко мне и его всхлипы становятся сильнее. Дети уже должны быть в кроватях. Может, музыка мешает ему уснуть? Или он расстроен из-за того, что не веселится? Всех обитателей пригласили как на танцы, так и на ужин, но почти все предпочли держаться особняком и отужинать на кухне, когда еда будет готова.

– Что случилось, Мика? – шепчу я.

– Моя мама, – выдавливает он сквозь слезы. – Я не могу вспомнить, как она выглядит. Совсем ее не помню.

Мое сердце замирает, когда я вспоминаю, что Чернобородый и Серая рассказали о бедных детях, брошенных своими матерями во время наложения проклятия. Я притягиваю его ближе, и он обнимает меня за талию.

– Мне так жаль. Но ты уже давно ее не видел, да?

– Но еще утром воспоминание было. У меня осталось только оно… от прошлого. А теперь его нет.

Я с трудом сглатываю, в горле внезапно пересыхает. Какова вероятность, что это проклятие в действии? Дети редко сохраняют свои ранние воспоминания, но от того, как он сокрушается из-за утраты, разбивается сердце.

Мика поднимает голову и смотрит на меня остекленевшими от слез глазами:

– Что произойдет, если проклятие не будет снято? Кем я стану, когда все мои воспоминания исчезнут? Я даже не вспомню, что у меня была мама. Не буду помнить тебя, или почему я в этом дурацком доме, или какой на вкус хлеб. Я вообще ничего не буду помнить!

Я успокаиваю его и поглаживаю по волосам, пока он не кладет голову мне на грудь. Лиф моего платья промокает от его слез, но мне все равно, ведь у меня по щекам тоже льются слезы, словно вторя его печали. Сердце разрывается от боли, пока я обнимаю и укачиваю мальчика. Он цепляется за меня, словно я последнее настоящее существо в мире. Когда он успокаивается и трет глаза, я предлагаю проводить его обратно в комнату. Он соглашается, и мы идем бок о бок, мрачные и молчаливые.

В это время в голове роятся ужасные мысли. Я уже обдумывала последствия проклятия, представляла, что произойдет, если его не снять – время нагонит Эллиота, Чернобородого, Серую и остальных членов стаи, и в результате их кожа в течение минуты сначала пожелтеет и сморщится, а затем съежится и отделится от костей. Однако, узнав, что дети будут избавлены от внезапной смерти, учитывая их юный возраст, я не волновалась из-за потенциальной потери памяти, потому что не придавала этому значения. Однако сейчас смотрю на все иначе.

Пока мы с Микой шагаем к его комнате, моя решимость крепнет, растет, становится ярче. Мы снимем это чертово проклятие. Если бы я могла приставить к горлу Имоджен нож и вынудить ее принести жертву, я бы так и сделала. Но так как жертва должна быть добровольной, план с ножом приходится отмести, но все же… Я поговорю с ней сегодня вечером, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Мика открывает дверь в свою комнату, являя большое пространство с четырьмя узкими кроватями. Меня поражают чистота и ухоженность комнаты, и я задаюсь вопросом, как она выглядела до того, как я вынудила жителей поместья взять на себя обязанности по уборке. Три кровати заняты маленькими тельцами, и тишину нарушает только их тихое, мягкое дыхание. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на Мику, и кладу руки ему на плечи.

– Все будет хорошо, Мика.

Его нижняя губа дрожит, и он обнимает меня за талию. Я глажу его по спине, пока он неохотно не отстраняется.

– Посидишь у моей кровати, пока я не засну?

Я знаю, что мне следует спуститься вниз и убедиться, что ужин прошел хорошо, но… сейчас это кажется более важным.

– Конечно.

На его лице застыла печаль, но он улыбается мне и забирается в свою кровать. Я укутываю его одеялом и устраиваюсь на полу, положив локти на его матрас. Пока я наблюдаю за тем, как мальчик засыпает, мое сердце наполняет нежное чувство. Я никогда не считала себя потенциальной матерью и не мечтала о радостях материнства – даже до того, как дала клятву не вступать в брак. Но пока слежу за тем, как поднимается и опускается грудь Мики, и слышу будто щенячий писк, издаваемый спящими детьми, я думаю, что понимаю, каково это – заботиться о ком-то маленьком и уязвимом. Пускай я знаю этих маленьких созданий меньше месяца, они уже завоевали мою любовь.

Один из детей шевелится и медленно переворачивается на бок, лицом ко мне. Маленькая девочка. На вид она на год или два младше Мики. В человеческих годах, по крайней мере. Она несколько раз моргает, глядя на меня, и я нежно улыбаюсь ей, надеясь, что мое присутствие ее не испугает. Затем она садится и сердито смотрит на меня.

Я медленно и осторожно устремляюсь к ней.

– Я не хотела тебя пугать, – шепчу я. – Мике не спалось, вот я и составила ему компанию, чтобы он мог заснуть.

Она склоняет голову набок, затем легко кивает и начинает ложиться обратно. Как и в случае с Микой, я укутываю ее одеялом.

– Король это уже делал, – сообщает она медленно и сонно.

– О. – Сердце в груди пропускает удар. – И… часто?

– Каждую ночь. Хотя, думаю, можешь укутать меня снова. Мне нравится, когда меня укутывают.

Я заканчиваю процедуру и уже собираюсь уходить, но ловлю ее взгляд и вижу в глазах намек на панику.

– Хочешь, чтобы я осталась, пока ты не заснешь?

Она кивает.

– Король всегда так делает. И рассказывает нам истории. О волках и горах.

– Я останусь, – говорю я и сажусь на край ее кровати.

Она закрывает глаза, натягивая одеяло до подбородка. Несколько секунд спустя снова их распахивает и приподнимает голову.

– Можно мне имя?

– Имя?

Она косится на Мику.

– Ты дала ему имя. Я тоже хочу. Король называет меня Крошкой, и думаю, другое мне понравится больше.

Я чувствую укол сожаления. Когда я дала Мике имя, то лишь для того, чтобы завоевать его расположение и сделать потенциальным союзником в борьбе против моего похитителя. Но теперь перспектива давать новые имена подданным короля кажется неправильной. С другой стороны, я не столько даю новые имена, сколько даю возможность выбрать что-то, помимо прозвища.

– Пожалуйста, – просит она. – Это несправедливо, что у него есть имя.

– Ладно, – сдаюсь я со вздохом. – Как насчет… Дженни?

– Дженни, – повторяет она и озаряется широкой улыбкой. – Оно милое.

– Совсем как ты. А теперь засыпай, пока мы не разбудили остальных.

– Знаешь, у них тоже должны быть имена.

Я протягиваю руку и провожу по пряди ее светло-рыжих волос.

– Они будут, Дженни. А теперь спи.

– Ты расскажешь мне историю? О волках, как рассказывает нам король?

Я на мгновение задумываюсь.

– Вряд ли я знаю что-нибудь о волках, но есть у меня одна история о мальчике и собаке.

– Думаю, и она сойдет.

Девочка снова садится, и я рассказываю ей сокращенную версию истории, понизив голос до мягкого шепота. Однако в моей версии сказки собака не умирает. В моей истории она выживает. Они оба выживают. И каждый их новый день счастливее предыдущего.

Глава XXXIII

Я возвращаюсь в бальный зал в том же настроении, в каком вошла в него впервые сегодня вечером – словно военный генерал. Ради Мики и Дженни я убрала возведенные стены, сняла маску невозмутимости, позволив детям забраться в мое сердце. Там они и остаются, как и Эллиот, и остальные, кого я полна решимости спасти от ужасного проклятия. Но сейчас я снова прячусь за броней, моя маска походит на железный щит, челюсти сжаты, а губы готовы запустить снаряды, необходимые для осуществления следующего этапа плана.

Похоже, я пропустила весь ужин, так как бальный зал снова заполнен, танцы возобновились. Выходит, Эллиот в мое отсутствие умудрился не задеть и не съесть своих гостей. Мне требуется несколько мгновений, чтобы отыскать короля, и я нахожу его в толпе, он ведет вежливую беседу с Имоджен. Я жду, когда смогу сделать следующий шаг, улучить идеальный момент, чтобы остаться с Имоджен наедине. Но мелодия подходит к концу, и образуются новые пары, Эллиот протягивает руку Имоджен. Дальше должны играть мелодию для галопа.

И действительно, начинается музыка, и Эллиот с Имоджен принимаются гарцевать и крутиться. Я пробираюсь ближе к танцполу, осторожно лавируя между болтающими гостями. И улавливаю обрывки разговоров, большая часть которых касается короля.

– Мистер Рочестер и старшая дочь Коулманов…

– Они уже дважды танцевали и разговаривали весь вечер.

– Ты видишь, как мисс Коулман смотрит на него?

– Помолвка, похоже, не за горами.

– …будь у меня богатство фейри королевских кровей. А что у него за родословная?

Добравшись до другого конца комнаты, я снова оцениваю танцпол. Я рада видеть Нину, счастливо танцующую с мужчиной, в котором узнаю ее жениха. Затем замечаю Амели, танцующую не с кем иным, как с моим любимым книготорговцем мистером Корделлом. Меня поражают его танцевальные способности, движения невероятно изящные, несмотря на возраст. Меня одолевает сожаление, на душе горько оттого, что я была занята весь вечер. Если не считать быстрого представления его Эллиоту, мы с мистером Корделлом даже толком не пообщались. Я умирала от желания поделиться своими мыслями насчет «Гувернантки и графа» и жаждала услышать его мнение. С другой стороны, сомневаюсь, что у меня сегодня хватит сил обсуждать книги. Не тогда, когда на плечах лежит такая важная миссия.

– Ух, жаль, что здесь нет моей пары, – жалуется Фоксглав, бочком пододвигаясь ко мне с двумя бокалами вина. Он делает глоток из одного, а второй протягивает мне.

Я собираюсь отказаться – в конце концов, я на работе, – но решаю, что, возможно, именно его мне и не хватает, чтобы снять напряжение. Я принимаю бокал и делаю глубокий глоток, чувствуя, как сладкая жидкость сразу согревает мой желудок.

– Пары, говоришь?

– Его зовут Фер. Он джинн. Он остался, а я взялся за эту работу, что, наверное, к лучшему. Он бы стал для этого города настоящим представлением, если понимаешь, о чем я. Одни его предплечья могли бы вызвать плотские желания у кого угодно.

– Да ну? – Я хихикаю.

– Поверь мне, милая. На самом деле тебе стоит навестить нас после того, как я вернусь домой. Мы живем во дворце Пылающих кленов, на границе между Огненным и Осенним королевствами. Не сомневаюсь, королева Эвелин была бы рада с тобой познакомиться.

Не представляю, с какой стати Королеве Огненного Двора радоваться встрече со мной, но эти слова все равно согревают мое сердце.

– Позагорала бы в Огненном королевстве, а потом охладилась бы в Осеннем. Отдохни от этого унылого снега.

Я собираюсь возразить, что снег не так уж плох, но останавливаю себя. С каких это пор я защищаю снег? Затем что-то еще завладевает моими мыслями – осознание, сколько разных королевств находится за пределами этого. Пускай после переезда в Фейривэй я была только в Зимнем королевстве, но я в курсе, что всего королевств одиннадцать и все они обладают собственным климатом и рельефом местности. Возможно, чтобы насладиться обожаемым мною с детства солнечным светом, необязательно покидать остров. И, учитывая, как Фоксглав отзывается о Верноне в сравнении с другими городами и поселениями, возможно, чтобы избавиться от удушающих общественных рамок, не нужно перебираться так уж далеко. Что, если свобода, о которой я так мечтала, гораздо ближе, чем мне думалось?

Как магнитом, мой взгляд притягивает к Эллиоту. Тут мне ничего не светит. Только прощание. И только в том случае, если я смогу убедить Имоджен снять его проклятие. Иначе нас ждет нечто похуже прощания. И это…

Сейчас об этом думать не время, я мысленно поправляю свою маску невозмутимости.

– Подумай о моем приглашении. Мы будем ждать как тебя, так и… – он морщится, глядя на танцпол, – твоего ершистого работодателя.

Мой пульс учащается, и я, нахмурившись, поворачиваюсь к Фоксглаву лицом. Он произнес это так, словно… словно ждет, что мы с Эллиотом будем вместе. Я быстро напоминаю себе, что у фейри совсем другие представления о романтических связях, и его заявление может ничего не значить. Возможно, как и Амели, он раскрыл тайную, безымянную личность Эллиота. Если так, то, конечно, разумно приглашать короля во дворец другого монарха. Но прежде чем успеваю составить ответ, Фоксглав подмигивает мне, отворачивается и исчезает в толпе.

Я ломаю голову над его словами, но быстро запиваю их большим глотком вина. Танец подходит к концу, и я допиваю остатки пьянящей жидкости. После чего, поставив пустой бокал на ближайший столик, переключаю внимание на танцпол и присоединяюсь к аплодисментам, не сводя глаз с Эллиота и Имоджен. Как только они обмениваются ожидаемыми поклонами и реверансами, Эллиот ведет Имоджен к одному из стульев в другом конце комнаты. Держась вне поля зрения, наблюдаю за тем, как они обмениваются несколькими словами, оба с улыбками на устах. Наконец Эллиот отходит, что, кажется, удивляет Имоджен, потому что она приподнимается со стула, прежде чем снова сесть с отстраненным видом.

Я даже не смотрю, куда направляется Эллиот, и вместо этого использую свой шанс подойти к Имоджен. Ее лицо светлеет, когда я оказываюсь перед ней, но так же быстро тускнеет.

– А, это ты, – выдавливает она, явно все еще испытывая обиду из-за танца, который я непреднамеренно украла у Эллиота.

– Пройдешься со мной?

Она задирает нос, отказываясь встречаться со мной взглядом.

– Разве тебе не нужно работать?

– У меня перерыв, – сообщаю я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие и не реагировать на ее грубое отношение. – Кроме того, я бы хотела поговорить с тобой наедине. По-дружески.

Она усмехается:

– По-дружески, говоришь?

Я подавляю стон. Похоже, если мне хочется остаться с ней наедине, придется ее умаслить. Присаживаясь рядом, я придаю своему голосу задумчивую теплоту и произношу:

– Не верится, что мистер Рочестер влюблен.

– Почему это не верится? – парирует она.

– Я никогда не видела, чтобы кто-то прилагал столько усилий, чтобы завоевать расположение женщины. Во-первых, он учится танцевать только для того, чтобы произвести на тебя впечатление. Потом так нервничает и боится разочаровать тебя, что заставляет меня – гораздо менее приятный вариант – позволить ему потренироваться еще немного.

Она медленно поворачивается ко мне, оценивая из-под полуопущенных век.

– Потренироваться, значит?

Я киваю.

– Ты бы видела, как он был напуган. Сказал, что предпочел худшие па отсечь во время танца со мной, чтобы во время танца с тобой все было безупречно.

Она прикладывает руку к груди, ее щеки розовеют.

– Так и сказал?

Слава высям, я умею лгать.

– Именно так. Надеюсь, ты не станешь думать о нем хуже. В остальном он очень сильный и стойкий. Но когда дело доходит до тебя, осмелюсь предположить, что ты его очаровываешь.

– О, Джемма, – пищит она, подается вперед и берет мои руки в свои. – Я больше не могу держать это в себе. Я так в него влюбилась. Теперь я понимаю, что ты знаешь о его подготовке куда больше моего. Сначала меня это раздражало, но теперь… Просто скажи мне, пожалуйста, ты знаешь, что у него на сердце? Чувствует ли он ко мне то, что мне кажется?

На кончике языке вертится изящная ложь, но желудок сжимается, и я не нахожу в себе сил сделать что-то еще, кроме как кивнуть.

Тем не менее это возымело желаемый эффект, и Имоджен так расслабляется на стуле, что боюсь, как бы прямо на нем не растаяла. Придя в себя, она снова наклоняется ко мне и еще сильнее сжимает мои руки.

– Не томи, дражайшая подруга. Он попросит моей руки, не так ли? Когда ты только рассказала о нем, то заявила, будто он хочет жениться уже в ближайшие месяцы. Это все еще правда? Скоро это произойдет?

У меня голова идет кругом от ее вопросов, и я знаю, что больше не могу откладывать. Пришло время заключительного этапа.

Я вырываю свои руки из ее хватки и поднимаюсь на ноги.

– Пойдем, дражайшая Имоджен. Нужно поговорить наедине. Давай захватим плащи и прогуляемся по саду.

* * *

Как только мы обе укутываемся как следует, я вывожу ее на улицу и веду в сад за имением. Мы замечаем несколько пар, прогуливающихся по разным тропинкам, и требуется некоторое время, чтобы отыскать свободную.

Держась подальше от дворика с розами, окруженного статуями и большими растениями в горшках, чтобы не пускать туда потенциальных гостей, мы направляемся в дальний закуток, где берем друг друга под руки и начинаем кружить вокруг большого топиария [1] в форме олененка.

– Ты достаточно долго держала меня в напряжении, – обращается ко мне Имоджен с легкой дрожью в голосе. – Говори то, ради чего сюда меня привела.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, выпуская белое облако. Прикосновения холода к моей разгоряченной коже кажутся приятной, умиротворяющей лаской.

– Имоджен, я должна рассказать тебе один секрет о мистере Рочестере. Он не тот, за кого ты его принимаешь.

Она чуть не спотыкается и поворачивает голову в мою сторону.

– О нет. Нет, не может быть…

– Он куда важнее.

Это ее успокаивает, и создается необходимое напряжение для осуществления финального этапа моего плана, – того, который собьет ее с ног и зажмет в своих когтях. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней лицом, беру ее руки в свои и готовлюсь произнести следующие слова. Сердце сжимает чувство вины, потому что я собираюсь сказать то, что идет вразрез с желаниями Эллиота. По крайней мере, они не были включены в условия нашей сделки.

– Имоджен, мистер Рочестер – неблагой король Зимнего королевства.

Она чуть не задыхается, и ее лицо бледнеет. Несколько секунд она смотрит на меня с недоверием.

Когда она нарушает тишину, ее голос звучит напряженно, тихо:

– Этого не может быть. Неблагой король Зимнего королевства? То есть я никогда не видела его лично, но… ведь… его зовут не Эллиот Рочестер. Его… Его…

Она несколько раз моргает и недоуменно качает головой.

Теперь пришло время вплетать в правду нити лжи.

– Эллиот Рочестер – его благое имя. А неблагое имя – имя фейри – утеряно.

– Утеряно?

Я серьезно киваю:

– Заточено внутри коварного проклятия.

Она подносит руку к губам.

– Он… проклят?

– Злой фейри проклял короля, чтобы все забыли его имя.

Имоджен опускает руку.

– Как жестоко.

– Дальше хуже. – Я выдергиваю из разума еще одну лживую нить и сплетаю ее с правдой. Похоже на предательство, но сейчас мои мысли занимает задача поважнее. Я прорабатывала легенду несколько недель. – Недавно мистер Рочестер узнал, что проклятие собирается отнять его жизнь. И насколько он может судить, ему осталось жить едва ли больше недели, если не меньше.

С губ Имоджен срывается резкий вскрик, и она прикладывает руки к сердцу.

– Мистер Рочестер умрет? А как же я?! Что насчет… Как же его ухаживания, в которые он меня втянул? Он что, так и не собирался мне рассказать?

Я успокаивающе кладу руку ей на плечо.

– Он недавно узнал, что его ждет, а когда узнал, его чувства к тебе уже стали сильны. Он и сам не представляет, как тебе сказать.

Слезы застилают ее глаза, и она высвобождает свои плечи из моей хватки. Однако отвечает не печалью, а яростью:

– Какая пустая трата времени! Ты хоть представляешь, сколько благосклонности я на него потратила? Сколько внимания ему уделяла, хотя могла уделять его кому-то другому? Я бы и не взглянула на него второй раз, если бы знала, что он может не дожить до свадьбы.

Меня окатывает волна тревоги. Я-то думала, история ее тронет, что Имоджен будет убита горем. Вместо этого я все только порчу. Очевидно, ее любовь к Эллиоту не так глубока, как она показывала. Стоило догадаться. И понять, что она влюблена не в него, а в деньги и престиж, которые ей достанутся вместе с мужем. По крайней мере, когда Эллиот от нее избавится, ее унижение подарит еще больше удовольствия. Пришло время забросить мою последнюю приманку и поймать ее на крючок.

– Понимаю, ты, должно быть, опустошена, – говорю я, вкладывая в голос гораздо больше жалости, чем испытываю. – Вот если бы снять его проклятие было не так трудно. Тогда, возможно, вы двое могли бы быть вместе, как того и хотите.

Выражение ее лица становится безразличным, она обдумывает мои слова. В течение секунды ее гнев утихает.

– То есть его проклятие можно снять?

– Можно, но это очень сложно.

Она щелкает пальцами.

– Что ж, выкладывай. Что нужно сделать?

Я придаю своим словам романтическую глубину:

– Человек должен сильно им дорожить и быть готовым добровольно пожертвовать тем, что он ценит больше всего.

Она выпучивает глаза.

– И это все? Кто-то должен пожертвовать тем, что он ценит?

– Ценит больше всего.

Она отворачивается, прижимает руки к груди и делает несколько шагов, прежде чем снова повернуться ко мне лицом. Спустя несколько мгновений тишины и раздумий она говорит:

– Вполне логично, что эту жертву должна принести его будущая жена.

Я изображаю удивление и приближаюсь к ней.

– Ты не можешь… Хочешь сказать, ты бы разрушила его проклятие?

Она поворачивается ко мне с решительным выражением лица:

– Да, я готова. Как только мы с мистером Рочестером поженимся, я принесу эту жертву.

Кровь отливает от моего лица. Как только они… поженятся? Но они не поженятся. Никогда. Это часть плана.

– Имоджен, не думаю, что ты понимаешь. Ты меня не слушала? У него есть всего неделя, и потом проклятие его убьет.

– Всегда мечтала о быстрой свадьбе, – заявляет она, пожимая плечами.

Свадьбы не будет, глупая! Мне хочется кричать. Вместо этого я стараюсь говорить ровно:

– Не было бы разумнее сначала снять проклятие? Тогда вы могли бы потратить столько времени на подготовку свадьбы мечты, сколько потребуется.

Она закатывает глаза и двигает челюстью.

– Послушай, Джемма. Давай не будем вести себя так, будто не знаем правды.

Меня охватывает паника.

– Какой правды?

– Мы обе понимаем, что я не молодею. Ты представляешь, сколько сезонов я отсутствовала? Это чудо, что я вообще кого-то нашла, не говоря уже о том, что это фейри королевской крови. Король фейри! Более того, мне нужны деньги. Моей семье нужны деньги. Мы живем на состояние бывшего отчима, и к концу следующего года его не станет. Если ты этого еще не знала, то теперь знаешь. Мне такая роскошь, как время, недоступна, как, по всей видимости, и мистеру Рочестеру. Мы быстро поженимся, и я сниму с него проклятие. – Она понижает голос, тень печали омрачает ее лицо. – Кроме того, учитывая, чем я должна пожертвовать, лучше выйти замуж до того, как он сможет отказаться.

От ее слов в сочетании с отчаянием в ее голосе волосы на затылке встают дыбом.

– Чем ты собираешься пожертвовать?

Ее нижняя губа дрожит, и по щеке катится слеза. Она вытирает ее яростным движением.

– Самым ценным сокровищем, – говорит она. – Красотой.

Я всегда знала, что она ценит что-то поверхностное, но красоту никогда не считала такой уж жизненно необходимой. Но когда слышу, как она об этом говорит, понимаю, что она для нее значит, у меня в жилах стынет кровь.

– Как работает жертвоприношение? – спрашивает она глухо. – Так, будто я никогда не была красивой, или я лишусь той красоты, которая у меня есть сейчас? И лишусь я ее сразу или со временем?

Ее вопросы уничтожают остатки мстительной радости, которую я ощущала, вплетая ее в этот план. Еще несколько мгновений назад я бы поклялась, что она заслужила то, что ей предстоит. Но, услышав в ее голосе страх и осознав, что она правда готова пожертвовать тем, что ценит больше всего…

Я несколько раз задавалась вопросом, как работает жертвоприношение. Представляла, что произойдет, если сама решу снять проклятие. Не потому, что рассматривала этот вариант, а скорее из нездорового любопытства. Осознавая, что мне придется отречься от свободы, я размышляла, окажусь ли запертой в клетке или всю жизнь проживу под опекой отца? Может, выйду замуж за властного мужчину. И произойдут ли изменения в ту же секунду? Я в мгновение ока окажусь прикованной цепью к незнакомцу? Или судьба будет преследовать меня, пока в итоге не поймает в ловушку?

Я содрогаюсь и говорю ей правду:

– Я не знаю.

Она шмыгает носом.

– Полагаю, это не имеет значения. Я готова это сделать. Поскольку он фейри, я потребую свадебных клятв, согласно которым он будет меня любить и хранить до конца моих дней. Ему нельзя будет меня бросать. И если он согласится дать клятву, которая не позволит ему сбежать даже после того, как я принесу жертву, я ее принесу.

От отвращения у меня сводит живот. Брачные клятвы. Вот цена спасения жизни Эллиота. Сколько бы разных планов ни разрабатывала, я ни разу и не задумалась над тем, что брак станет решающим фактором. Я должна была обманом заставить ее влюбиться в Эллиота, а не выдать за него замуж.

И снова – стоило догадаться. Нужно было это предвидеть. Имоджен, может, и мелочная, но она в отчаянии. Она не сентиментальная влюбленная дурочка, за которую я ее приняла. Нет, она не такая. Она больше похожа… на меня. Отчаянно пытается выжить. Закаленная собственным опытом, полная решимости добиться желаемого любой ценой. Я могу презирать ее и то, как она относится к другим, в том числе ко мне, но впервые с момента нашего знакомства мы видим друг друга настоящими.

Она будет бороться за то, чего хочет. Строить планы, хитрить и выторговывать путь к лучшему будущему. Даже если ценой утраты частички себя.

К сожалению, это и мой путь.

Глава XXXIV

Я чувствую себя опустошенной, провожая Имоджен обратно в поместье, мы не произносим больше ни слова, даже когда расстаемся у дверей бального зала.

Мы обе несем бремя, которое нам досталось. Она – понимание предстоящей жертвы, а я – новости, которые придется сообщить Эллиоту. От которых плечи с каждым шагом поникают все сильнее.

Я рада, что бальный зал значительно опустел с тех пор, как я заходила сюда в последний раз, и это говорит о том, что празднество подходит к своему столь необходимому завершению. Однако я не вижу Эллиота, и он не выходит даже на заключительный танец. Его нет и в гостиной, где отдыхают и болтают некоторые гости. Меня одолевает нетерпение, и вдруг хочется крикнуть, чтобы все убирались прочь. Я слишком устала, слишком вымоталась, чтобы продлевать этот вечер еще хотя бы на минуту.

Если подумать, то с какой стати я должна это делать? Зачем продолжать исполнять роль любезной домоправительницы перед этими испорченными людьми хотя бы лишнее мгновение? Бал сослужил свою службу – ловушка захлопнулась, приманка схвачена, и остается всего один путь. Из-за которого у меня закипает кровь и появляется желание вопить.

Я направляю эту ярость в свою маску и прохожу в гостиную.

– Наш хозяин, мистер Рочестер, благодарит вас всех за то, что вы пришли, но вечер подошел к концу. Лакей проводит вас. Доброй ночи.

Я не дожидаюсь их жалоб, выпученных глаз и возмущенных протестов. Вместо этого направляюсь в бальный зал и повторяю это сообщение каждой группе болтающих гостей. Меня радует, что Фоксглав, Амели и мистер Корделл, по всей видимости, уже ушли, потому что сомневаюсь, что смогла бы найти в себе силы попрощаться с ними так, как они заслуживают. Не сейчас, когда перед глазами стоит пелена гнева.

Наконец я направляюсь к компании Имоджен. Миссис Коулман нетерпеливо притопывает ногой, в то время как мой отец делает вид, что не замечает меня. Эмбер по-доброму улыбается, а Клара сутулится, открывая рот в скучающем зевке. Нины нигде не видно, так что, должно быть, жених проводил ее домой.

Скрестив руки на груди, Имоджен оглядывает опустевшее помещение.

– Что ж, полагаю, спокойной ночи.

Отец ухмыляется:

– Что, великодушный работодатель даже не выйдет попрощаться?

Я прожигаю его взглядом, позволяя своему гневу просочиться в каждое слово:

– Мистер Рочестер рано отошел ко сну.

– А я-то думала, он джентльмен, – фыркая, произносит миссис Коулман. – Он должен был, по крайней мере, проявить порядочность и попрощаться с моей дочерью…

Имоджен бросает на свою мать сердитый взгляд, практически копирующий мой.

– Не обращай внимания, мама. Во время моего следующего визита ему будет что сказать.

Миссис Коулман приоткрывает рот.

– Ты придешь навестить его? Разве не должно быть наоборот?

– Возможно, и должно быть, но не все идет по плану, да? – цедит Имоджен резко и горько. – Впрочем, не волнуйся, мама. В конце концов, все наладится.

Мы встречаемся взглядами, она сощуривает глаза и поджимает губы, обдумывая, что нельзя говорить. Я рассказала, что проклятие не позволяет Эллиоту удаляться далеко от поместья, и заставила пообещать держать все поведанное сегодня вечером при себе. Если она хочет заполучить от него предложение, ей придется приехать, чтобы его услышать.

Внутри меня снова вспыхивает ярость.

– Действительно необычный человек, – бормочет миссис Коулман.

– Я бы не ожидал многого от фейри, – говорит отец со злым смешком.

Миссис Коулман задирает нос.

– Тогда пойдем. Нечего бездельничать.

Они уходят, но Эмбер задерживается всего на мгновение.

– Спасибо, что позволили мне сыграть сегодня вечером. Я так не веселилась уже много лет.

Я улыбаюсь, но знаю, что улыбка не касается моих глаз.

– Спасибо за то, что играла для нас. Ты оказала моему работодателю большую услугу.

Она хмурит брови.

– С тобой все в порядке?

Беспокойство в ее глазах почти уничтожает меня, вся моя ярость уходит и на ее месте остается печаль. Я могу лишь кивнуть.

– Эмбер! – шипит Имоджен и щелкает пальцами, чтобы девушка следовала за ней.

Эмбер как будто хочет сказать что-то еще, но я рада, что она решает промолчать. Я не выдержу ее сочувствия больше ни одной секунды. На глаза и так накатывают слезы. Она тянется к моей руке и сжимает ее.

– Еще раз спасибо, – шепчет она и бежит трусцой, чтобы догнать остальных членов своей группы.

Я остаюсь на месте и слушаю, как на улицу выводят последних гостей.

* * *

В поместье тихо, его обитатели спят, а весь нанятый персонал либо возвращается домой, либо устраивается в гостевых комнатах, которые мы предложили на ночь, и я, наконец, могу отправиться на поиски Эллиота. Задачка оказалась труднее, чем я ожидала, ведь я не нахожу следов его присутствия ни в саду, ни в гостиной, ни на кухне. Я поднимаюсь наверх, гадая, куда он решил спрятаться. Поскольку комнат, где я его хоть когда-то видела, почти не осталось, я направляюсь в библиотеку. Не осмеливаюсь вторгаться в его личные покои, хотя знаю, что они рядом, но надеюсь, он еще не отправился спать. Я не могу держать такую информацию в себе.

Добираюсь до библиотеки, замечаю, что бра горят мягким светом, но комната пуста. Сердце замирает. Ну и куда мне теперь идти? Неужели Эллиот действительно бросил меня, чтобы я выпроваживала гостей в одиночестве? В животе зарождается легкий намек на раздражение, что помогает избавиться от остатков ярости и печали, мешавших мне идти.

Со вздохом я поворачиваюсь к своим молчаливым друзьям, провожу пальцами по корешкам книг и медленно обхожу помещение.

– Ах, я должен был знать, что рано или поздно найду тебя здесь.

Я хмуро оборачиваюсь к Эллиоту:

– Где, черт возьми, ты был?

Он ухмыляется, словно его забавляет моя реакция.

– Искал тебя. И прятался. – Протез он не снимал, Эллиот в тех же брюках, галстук свободно болтается на шее, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты, обнажая верхнюю часть груди.

Я отвожу взгляд и сосредоточиваюсь на выборе книг на полке передо мной.

– Я так понимаю, ты больше прятался, чем искал меня, потому что я искала тебя большую часть часа.

Он заходит в библиотеку и медленно направляется ко мне.

– Прости, – искренне произносит он. – Я больше не мог сегодня притворяться. Мои губы разорвались бы пополам, если бы мне пришлось выдавить еще одну улыбку. Кроме того, я не видел тебя после нашего танца. И уже начал волноваться.

Я бросила на него быстрый взгляд.

– Я была рядом. И у меня сложилось впечатление, что ты прекрасно притворяешься. – Ненавижу горькую нотку в своем тоне, не знаю, как она туда попала.

– Имоджен поверила?

Я с трудом сглатываю, от страха у меня сводит живот.

– Поверила. Что подводит меня к причине, по которой я тебя искала.

– Не надо, – просит он, зажимая переносицу. – Дай немного отдохнуть от Имоджен Коулман.

Я пожимаю плечами.

– Это ты о ней заговорил. И нужно обсудить кое-что важное…

– Пожалуйста. – Он ловит мой взгляд и кажется измученным и опустошенным. Внешним проявлением того, что я чувствую внутри. – Пускай минуту здесь будем только мы.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но я прикусываю язык.

Он откидывает голову назад и закрывает глаза, как будто наслаждаясь тишиной. Когда он выпрямляется, его губ касается легкая улыбка. И он медленно протягивает мне руку:

– Могу я пригласить тебя на танец?

Мой пульс учащается, но я убеждаю предательское сердце не присоединяться к нему.

– Танцы закончились, мистер Рочестер.

– Ублажи меня, – произносит он глубоким и рокочущим голосом. Но еще в нем слышатся усталость и игривость. – Ты заставила меня танцевать и разговаривать с людьми, которых мы оба ненавидим. Это меньшее, что ты можешь сделать.

Я скрещиваю руки на груди.

– Я думала, что меньшее, что я могу сделать, это потанцевать с тобой в первый раз.

Элллиот ничего не говорит, лишь протягивает руку, а его улыбка превращается в коварную ухмылку.

Из-за его ухмылки мои губы подрагивают в ответ, и я не могу заставить себя игнорировать его. Я ворчу, но кладу свою руку в его и позволяю ему притянуть меня ближе. Мы сразу сокращаем пространство, которое сохраняли на публике, его грудь касается моей, он обнимает меня за талию и кладет руку на спину. Наши ладони прижимаются друг к другу, и он переплетает свои пальцы с моими, чего на людях делать было ни в коем случае нельзя. На самом деле нам бы не следовало этого делать и сейчас, но я слишком устала, чтобы переживать, слишком истощена, чтобы спорить или думать, что все это значит. Достаточно того, что мне нравится находиться к нему так близко. Я кладу голову ему на плечо, и он медленно кружит нас под музыку наших бьющихся сердец. Мы не танцуем ни вальс, ни польку, но раскачиваемся в естественном ритме, что, я уверена, во время танца делают только фейри.

Незаметно для себя я свободной рукой скольжу от верхней части его плеча к задней части шеи и останавливаюсь, только когда добираюсь до затылка. Он нежно зарывается щекой в мои волосы, и его теплое дыхание касается моего уха. Эллиот притягивает меня ближе, рукой блуждая по моей спине, пока кончики пальцев не дотрагиваются до обнаженной кожи. От ощущения прикосновения его теплой кожи к моей мой пульс учащается. Не могу перестать задаваться вопросом, насколько теплее было бы, если бы он касался моей спины не только пальцами, а водил по ней всей рукой. И не только по спине. Везде.

Он делает глубокий вдох, и когда говорит, то его низкий голос пробирает меня до костей:

– Почему от тебя всегда пахнет горным воздухом и снегом? Как от того, что я люблю.

Любовь. Это слово заставляет мое сердце трепетать, и я сжимаю его шею пальцами.

Слегка отстраняюсь и встречаюсь с ним взглядом. Нежность в его взгляде снова заставляет мое сердце колотиться, но вместе с тем приходит внезапное смущение. Теперь я прекрасно осознаю – и его присутствие, и то, как мы близки, и что я делаю. Я понимаю, чем бы хотела с ним заниматься и как сильно жажду от него большего. И от этого напрягается каждый дюйм моего тела. Он берет паузу, выдерживает мой пристальный взгляд, и в его глазах плещется беспокойство. Он размыкает губы, словно собирается заговорить. Но прежде чем он успевает издать хоть звук, я вырываюсь из его объятия, отступаю на шаг и собираю остатки самообладания.

– Я достаточно тебе потакала, – выпаливаю я, стараясь сделать так, чтобы голос звучал ровно. – Пришло время поговорить о том, что будет дальше.

Он словно хочет поспорить, но потом закрывает глаза. Кивая, он покорно вздыхает и направляется к одному из кресел. Опускаясь в одно из них, он жестом приглашает меня присоединиться.

Я отказываюсь. Вместо этого упираю руки в талию и останавливаюсь от него в нескольких шагах. Расстояние кажется слишком большим, но так необходимо. Я не могу себе доверять, когда он настолько близко.

Похоже, это его беспокоит, его глаза выражают беспокойство, лицо бледнеет.

– В чем дело?

Защищая свое сердце от слов, которые я должна произнести, я рассказываю ему все.

Глава XXXV

К тому времени, как я заканчиваю говорить, выражение лица Эллиота становится убийственным.

– Жениться на ней, – цедит он сквозь зубы. – Я должен… жениться на ней?

– Да, – признаю я, заставляя себя сохранять самообладание.

Он встречается со мной взглядом и сжимает руки в кулаки.

– Разрабатывая этот план, ты ни разу не упоминала, что мне придется жениться на этой девушке. Ты уверяла, что она снимет проклятие, и мне больше не придется ее видеть.

– Я правда в это верила. – Мне хочется показать, что я раскаиваюсь, но в голосе лишь пустота, как и в душе.

– Ты знаешь, что это значит? Она хочет, чтобы я дал клятву, которая не позволит ее бросить. Если я это сделаю, то заключу брак не просто на бумаге. Фейри связаны обещаниями, которые дают. Я буду привязан к этому человеку всю жизнь.

От того, как он выделяет слово «человек», во мне вспыхивает раздражение, прогоняющее апатию. Я скрещиваю руки на груди и отставляю бедро.

– Прости. Я знаю, брак с человеком – это последнее, чего ты хотел.

– Жениться на ней – вот последнее, чего я хотел! Ты сама это знаешь… ты же это и организовала.

Я вскидываю руки в воздух.

– Что мне еще сделать, Эллиот? Если бы я могла осуществить наш план любым другим способом, я бы так и поступила, но у тебя мало времени. Я сделала все, что могла. На меньшее она не согласится, что бы я ни говорила.

Он отводит взгляд, проводит рукой по лицу и откидывается на спинку стула. Его гнев испаряется, и плечи опускаются.

– Ты права. Ты не виновата.

Я заламываю руки, а потом упираю их в бока.

– Так… ты женишься на ней? – У меня сводит желудок, сердце сжимается и вопит.

Он смотрит на меня, и в его глазах боль:

– Думаешь, стоит?

– Думаю, ты должен сделать все, чтобы разрушить проклятие, Эллиот. Это лучший шанс, и другого, вероятно, не будет. Если, конечно, ты сам его не снимешь, но ты уже говорил, что не сделаешь этого.

Он отводит глаза и неловко ерзает в кресле.

– И тебя это устраивает? – Вопрос задан настолько тихо, что мне требуется мгновение, чтобы его понять.

– А почему не должно?

Он снова глядит мне в глаза, открывает рот, но тут же его закрывает.

– Не знаю. Я не знаю, что думать. – Тряхнув волосами, он поднимается и собирается уходить.

Я следую за ним, голова идет кругом.

– Эллиот, почему меня должно что-то не устраивать? Ты сам этого хотел. Ради этого работал.

Он набрасывается на меня:

– Ну уж нет. Если нужно жениться на этой девчонке, я не согласен.

– Раньше ты был в таком отчаянии, что собирался силой и обманом заставить любого снять твое проклятие. Теперь ты нашел того, кто готов это сделать. Да, она принуждает тебя к ответу, но почему тебя это останавливает? Да и наверняка ты придумаешь коварный план, как обойти брачные клятвы.

– Нет. Я не могу этого сделать.

– Почему?

– Потому что это похоже на предательство.

– И кого же ты предаешь?

– Мое сердце. – Его слова повисают в воздухе, вынуждая меня замолчать. В его глазах мольба. – Как ты не видишь, Джемма?

Мое тело дрожит, в горле встает ком.

– Не вижу что?

– Как ты не видишь, что делаешь со мной? Заставляешь меня чувствовать то же, что и книги. То, чего мне не приходилось чувствовать в облике волка. И что я начал чувствовать только при встрече с тобой. – Взгляд, полный отчаянной тоски, не вяжется с гримасой, искажающей его лицо.

– Я не понимаю. Что ты сейчас чувствуешь такого, чего не мог чувствовать раньше?

Он вздыхает.

– Неблагие фейри не испытывают таких эмоций, как благие. Я говорил тебе, у большинства неблагих есть страсти и инстинкты, а не глубокие чувства.

Я киваю, вспоминая наш последний разговор в библиотеке.

– Когда меня вынудили принять благую форму, я впервые начал испытывать эмоции. Ужасные эмоции. Чувство вины и сожаление. Я прежде убивал людей из чувства мести, но начал чувствовать не триумф, а горечь. Вот почему я ненавидел это человеческое тело, почему пытался наказать его и лишить комфорта. Почему я считал себя мерзким и уродливым. Когда ты вошла в мою жизнь, боль только усилилась, и чем лучше я тебя узнавал, тем сильнее она становилась.

Разум лихорадочно анализирует полученную информацию.

– То есть… тебе гадко оттого, что я заставляю тебя чувствовать?

– Нет. – Выражение его лица смягчается, и он делает шаг ближе. – Может, сначала я так и думал. Я презирал свое влечение к тебе, и да, оно было с самого начала. Мне было неприятно оттого, что ты чувствуешь то же самое ко мне. К этому телу. Не теперь… Возможно, да, меня раздражает, что в этом облике я чувствую столько боли. Но с ней приходят и более глубокие чувства. От которых теперь я не смогу отказаться.

– Например?

Он сокращает расстояние между нами еще одним шагом и поднимает свои дрожащие руки, чтобы обхватить мое лицо. Прижимая теплые ладони к моим щекам, он смотрит мне в глаза:

– Джемма, я люблю тебя.

Я чувствую, как ноги подкашиваются, и ощущение такое, будто подо мной вот-вот растворится земля. Слезы застилают мои глаза, затуманивая взор, а в голове эхом звучат слова: Джемма, я люблю тебя. Джемма, я люблю тебя. Мне думалось, я больше никогда не захочу их услышать, но на деле оказалось, что эти слова подобны пище, требовавшейся моему изголодавшемуся сердцу, которое сейчас наполнилось теплом.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь, – шепчет он, прикасаясь своим лбом к моему, и закрывает глаза. – Ты не обязана отвечать тем же. Можешь сказать, чтобы я замолчал, если хочешь. Скажи никогда больше не говорить о любви, и я повинуюсь. Я женюсь на этой ужасной девчонке и оставлю тебя в покое. Просто… скажи что-нибудь, что является правдой.

Я хочу ответить, но с уст не срывается ни звука. Я еще не оправилась от всего, что пережила этим вечером – эйфорию от танца с Эллиотом, боль от осознания, что придется его отпустить, ярость из-за того, что от Эллиота требует Имоджен, муку оттого, чем она готова пожертвовать ради замужества. Затем последовали апатия, смирение, и все это привело к тому, чего я ждала меньше всего.

К признанию в любви. И будто этого мало, мое сердце поет в ответ.

Я могу выдавить только одно слово:

– Эллиот.

У меня перехватывает дыхание от тяжести его имени, потому что в нем заключено все, что я пока не могу заставить себя произнести. Мои чувства, желания, тоска, которую я подавляла уже несколько недель. Я подношу руки к его торсу, и он напрягается, словно готовясь к тому, что его оттолкнут. Но я не отталкиваю. Я веду ладонями вверх по его груди, одну руку прижимаю к основанию его шеи, а другой скольжу к челюсти, подбородку. Я подношу большой палец к его рту и медленно провожу по нижней губе, отчего Эллиот содрогается.

Внезапно мы бросаемся друг на друга, и губы соединяются в яростном поцелуе. Я руками обвиваю его шею, притягивая его к себе ближе. Он прижимается ко мне, и я чувствую, как спиной упираюсь в одну из книжных полок. Приоткрываю рот и чувствую, как его язык скользит, выискивая мой. Мы дышим прерывисто, тяжело, и я откидываю голову, чтобы дать ему больше пространства для поцелуев, языка, для его дыхания. Все эти дни и недели я отрицала свое влечение к нему, и оно накапливалось, туго скручиваясь в спираль. Когда Эллиот прижимается ко мне, пробуждая мои чувства, позволяя клубку наконец развернуться, прилив желания, который он высвобождает, почти невыносим. Он рукой скользит по лифу моего платья и останавливается на линии моей груди. Я задыхаюсь и выгибаюсь ему навстречу, желая, чтобы между его рукой и моей кожей не было слоя кружева и шелка.

Он отрывается от моих губ, чтобы осыпать поцелуями подбородок, а затем и шею. Я зарываюсь руками в его волосы, и он делает то же самое с моими, швыряя шпильки на пол, отчего мои темные локоны свободно падают на спину. Когда он возвращается к моим губам, я подношу руку к его груди и просовываю ее в расстегнутый ворот рубашки, лаская его мышцы. Он напрягается, затем слегка отстраняется и ловит мой взгляд, всем видом выражая невыносимое желание. Я чувствую то же самое и хочу поскорее добраться до главного. Но короткой паузы мне достаточно, чтобы услышать тихий голос, который пытается вопить то, о чем молчать я не могу.

Я тяжело сглатываю, отодвигаюсь на дюйм и головой упираюсь в корешки книг.

– Эллиот, я не смогу снять твое проклятие, – шепчу я.

Он упирается руками в книжную полку и прижимается своим лбом к моему.

– Нет, моя дорогая Джемма. Я бы и не смел тебя об этом просить.

– Тогда… что будем делать? Что это значит для нас?

– Я знаю, что делать. – Его голос полон решительности.

Мои глаза расширяются.

– Ты собираешься… снять его сам? – Я с трудом заставляю себя сосредоточиться. Он собирается снять свое проклятие сам. И пожертвовать неблагой формой. Меня наполняют ужас, благоговение и благодарность.

Он кивает.

Слезы щиплют мне глаза.

– Ты уверен?

– Никогда в жизни не был ни в чем так уверен.

Он наклоняется ближе, и я завладеваю его губами. Желание возвращается, и прежде я ничего подобного не чувствовала, оно приумножается от осознания того, что он готов пожертвовать тем, что ценит больше всего… ради меня. Ради неожиданно обретенной нами любви. До встречи с ним я отказывалась верить в любовь. В романтику. Даже когда во время вальса признала свое растущее чувство, я смирилась с тем, что отпущу его, ведь думала, что король-волк никогда не станет моим, даже если снимет проклятие. Но теперь… передо мной открываются возможности, о которых я и не мечтала. Он мой. Он любит меня. Он собирается снять свое проклятие.

Мое сердце воспаряет, когда бьется напротив его груди, я ощущаю его стук каждой клеточкой своего существа. Наши поцелуи замедляются, становясь мягче, нежнее. Эллиот проводит своим языком по моему в томной ласке, вызывая у меня стон. И я знаю, что на этом мы должны закончить. Нужно оседлать волну снижающегося темпа, отступить и пожелать друг другу спокойной ночи.

Он будто тоже это понимает, мягко касается моих губ своими, но не отстраняется. Пока что. Мое сердце замирает в предвкушении, что именно так он и поступит – притормозит. Но я не готова отпустить его даже на одну ночь. Не тогда, когда по моим венам течет жаркое желание такой силы и пульсирует при каждом ударе сердца.

– Отведи меня в свою комнату, – шепчу я ему в губы.

Он замирает и напрягается.

– Уверена?

Мои губы растягиваются в ухмылке, и я повторяю его собственные слова с легким намеком на насмешку:

– Никогда в жизни не была ни в чем так уверена.

Отвечая на мою улыбку, он берет меня за руку и выводит из библиотеки. Пока мы следуем по темным коридорам, сердце переполняет волнение, я чувствую себя моложе, чем в день, когда впервые влюбилась. Но сейчас ощущение другие. Эллиот привносит что-то новое, то, чего я до него не чувствовала, – связь, которой мне не хватало с Освальдом и предыдущими увлечениями.

Мы подходим к двери, находящейся недалеко от библиотеки, и он толкает ее, распахивая. За ней просторная спальня со стоящей по центру аккуратно застеленной кроватью, бархатными коврами вокруг нее и ярким огнем в камине. Он закрывает за нами дверь и смотрит на меня с застенчивой улыбкой. Благодаря ей он тоже кажется моложе, словно и он чувствует отголосок первой любви, который так опьянил меня.

– Моя комната, – сообщает он, и его щеки заливает краска.

– Я так и поняла. – Мой голос дрожит.

Теперь, когда мы в его спальне, меня охватывает то же чувство застенчивости, которое, похоже, овладело им. Но желание остается, оно пронизывает меня от кончиков пальцев до головы. Однако теперь оно мягче, слаще. Я поворачиваюсь к нему лицом, кладу руки ему на плечи и смотрю ему в глаза.

Я ожидаю, что он накроет мои губы своими, но он колеблется.

– Я должен тебе кое-что сказать, – говорит он, и краска растекается от его щек до шеи.

Я хмурю брови.

– В чем дело?

Он морщится, будто опасается того, о чем скажет.

– Я никогда, – он прочищает горло, – не брал себе пару, находясь в благой форме.

Я подавляю порыв рассмеяться, понимая, что этим смущу его только сильнее. Поэтому вместо этого улыбаюсь.

– Во-первых, ты вообще не будешь меня брать, ты займешься со мной любовью. Во-вторых, я помогу тебе… познакомиться с занятиями любовью.

Его губы расплываются в озорной улыбке, а тело расслабляется. Наклонившись к моему уху, он говорит:

– Скажи мне, что тебе нравится.

Я целую его в подбородок, а затем в мочку уха.

– Раздень меня.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на мое платье, которое вынудил меня надеть. И приподнимает бровь.

– Я не очень разбираюсь в платьях.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы он рассмотрел завязки.

– Хорошо, – говорю я. – Не люблю торопиться.

Он кладет руки мне на плечи, затем скользит ими вниз по спине, пока не добирается до нижней части платья, где располагаются застежки. Несмотря на то что у него мало опыта в раздевании женщин, он с легкостью справляется с застежкой, работая в тишине и своим дыханием щекоча мне затылок. Затем, когда спина полностью обнажена, он просовывает руки под ткань и проводит ими по моим плечам, аккуратно снимая платье. Еще один рывок за юбки, и наряд падает на пол лужицей из шелка и кружев. Я наклоняю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но не делаю ни малейшего движения, чтобы закрыться.

– Что еще тебе нравится? – спрашивает он, целуя меня в шею.

Мое дыхание учащается, когда я беру одну из его рук в свою и прикладываю его ладонью к своей груди. Другая его рука лежит на моем животе, и я увожу ее вниз, к чувствительному месту между бедер. Он прижимается ко мне сзади, губами прижимаясь к ключице. Я чуть откидываю голову, чтобы дать ему больший доступ, и закрываю глаза, когда его пальцы распаляют огонь, порхая в чувствительных местах мучительно и медленно.

Ноги начинают дрожать, колени слабеют, и с моих губ срывается стон. Его хватка на мне усиливается, и я чувствую легчайшее прикосновение его зубов к моей шее.

– Джемма. – От того, как он выдыхает мое имя, нежно, музыкально, мое сердце ускоряет ритм, наполняясь теплом, и удовольствие обжигает мою плоть.

Я поворачиваюсь к нему лицом и тянусь за его развязанным галстуком, снимаю его с шеи, бросаю на пол и пускаюсь расстегивать пуговицы на рубашке. Закончив с ними, я стаскиваю с него рубашку и провожу руками по широкой груди, наслаждаясь жаром его кожи и упругостью мышц. Исследую его торс, как карту сокровищ, вдыхаю древесный аромат. Когда мои руки скользят ниже, к поясу его брюк, его дыхание срывается. Я останавливаюсь и встречаюсь с ним взглядом, обнаруживая в его глазах волнение.

– Ты увидишь меня, – говорит он дрожащим голосом. – Всего.

Мне требуется мгновение, чтобы понять его внезапное беспокойство. И тут до меня доходит – его нога. Держа одну руку на его бедре, другой я скольжу вверх по его груди, чтобы прижать ладонь к месту, где быстро бьется его сердце.

– Я знаю, Эллиот. Тебе не нужно бояться. Я хочу тебя видеть.

Он тяжело вздыхает, убирает мою руку со своей груди и сжимает ее в своей. К нему возвращается легкая застенчивость, и он ведет меня к кровати. Я стою перед ним голая, он садится на край и начинает спускать брюки. Мои глаза останавливаются на том, что вынуждает мое сердце забиться чаще, и я гарантирую, что это не протез. Губы растягиваются в озорной улыбке, и я встречаюсь с ним взглядом. На его лице все еще читается нерешительность, но, похоже, он воодушевлен моей реакцией. Не сводя с меня глаз, Эллиот отстегивает протез. Отсоединив, мягко ставит его на пол и продолжает неподвижно сидеть, глядя на меня и словно молчаливо спрашивая: «Тебе все еще нравится мое тело?» А может, он спрашивает: «Ты все еще меня любишь?»

Я изучаю его, взглядом блуждая по каждому дюйму его плоти, и останавливаюсь на ампутированной ноге. Она заканчивается на колене, кожа местами сморщена из-за зарубцевавшихся тканей, но в остальном гладкая. Это зрелище ни в малейшей степени не выбивает меня из колеи. Меня даже очаровывает этот вид, неполная конечность кажется такой же естественной, как и любая другая часть его тела: не менее красивой, чем его заостренные уши, глаза цвета вина или внушительный рост.

Приближаясь, я становлюсь между его бедер. Он проводит руками по моим икрам, бедрам и запрокидывает голову. Нагнувшись, я запечатлеваю на его губах мягкий поцелуй.

– Ты прекрасен, Эллиот.

Он вздыхает и снова проводит руками по моим бедрам. Наш поцелуй становится более страстным, и я приоткрываю губы, чтобы впустить его язык в свой рот. Затем устраиваюсь у него на коленях, оседлав его. Он хватает меня под ягодицы и тянет нас назад, пока мы не оказываемся в центре его кровати. Он руками зарывается в мои волосы, и я прижимаюсь к нему, стремясь углубить нашу связь, почувствовать больше его тепла, его твердости. Медленно скольжу по нему, пока он не заполняет меня, разжигая внутри пожар, и меня накрывает волна удовольствия, смешивающаяся с трепетом воодушевленного сердца.

– Черт подери, Джемма, – выдает он со стоном. – Как я раньше жил без этого? Без тебя?

Я срываю его вопрос еще одним поцелуем, и он перемещает свой вес, чтобы оказаться сверху. Опираясь на предплечья, мы начинаем двигаться по-новому. Я обвиваю руки вокруг его поясницы, прижимая его ближе, ногами обхватываю за талию. Вскоре мы находим знакомый ритм, как будто не прекращали танцевать в библиотеке. Мы доходим до пика вместе, и мое сердце наполняется теплом. Я смотрю ему в глаза, впитываю их гранатовый оттенок, таящийся в них. Страсть все сильнее поглощает нас с каждым ударом наших сердец, бьющихся в унисон, и на нас волной накатывает удовольствие.

Глава XXXVI

Мокрые от пота и уставшие, мы откидываемся на кровати Эллиота, не удосуживаясь даже накрыться простынями, потому что в комнате у Эллиота слишком жарко. Я кладу голову ему на грудь, обнимаю за талию и закидываю свою ногу на его. Он водит рукой по моим волосам, и музыка его сердца убаюкивает меня, погружает в мирное расслабление. Каждая частичка меня, которая прикасается к нему, словно горит, в то время как другие части тела, обдуваемые лишь воздухом, согреты жаром очага. Я закрываю глаза, прижимаясь к нему ближе.

Эллиот целует меня в лоб.

– Я живу уже более тысячи лет и все же до сих пор не жил по-настоящему, – шепчет он. – Вот что значит открыться множеству эмоций, чувств и переживаний, которые могут предложить люди?

Я подбородком упираюсь в его грудь, чтобы посмотреть в глаза и указательным пальцем обвожу линию бородатого подбородка.

– Неужели пребывание в неблагой форме так отличается?

– Да, и я всегда гордился тем, что никогда не принимал свою благую форму.

– Много ли таких фейри? Которые всю жизнь проводят в неблагой форме?

Он кивает.

– Давным-давно мы другими и не были. Не было ни благих, ни неблагих. Лишь существа и духи. Мы были не просто животными, но очень отличались от людей. А когда они явились на остров, их присутствие начало нас менять. Некоторые фейри стали подражать людям, во время обучения их языку перенимать их голоса, а во время примерки человеческой одежды менять форму тела. Так возникла способность принимать благой облик, а потом появились эмоции и другие человеческие чувства. Но не все фейри считали это даром. Те, кто сохранил свои первоначальные формы, называли себя неблагими, и это разделение привело к расколу среди фейри, к войнам, которые мы вели с людьми. Мне больно говорить, что я всю свою жизнь сражался за ту сторону, которая восставала против людей. Если бы я добился своего, то люди были бы уничтожены или изгнаны с острова.

От его слов по спине бежит холодок. Вспоминая волка-обманщика, которого я встретила, отправившись на поиски тридцать третьего дома по Уайтспрус Лэйн, нетрудно представить, что другая его ипостась способна на описываемые им холодность и жестокость. Но еще совсем недавно он выражал презрение по отношению к человеческому роду. Мог ли он на самом деле так сильно измениться? Или из всех людей он может ценить только меня?

Эллиот, вероятно, замечает возникшее на моем лице беспокойство и поворачивается ко мне:

– Ты изменила меня, Джемма. Я и не думал, что захочу этого. Не подозревал, что захочу ощущать боль или удовольствие. Что выберу и то, и другое вместо свободы, которую дарит невежество. И да, я изменил свое мнение о вашем виде. Хотя мне еще предстоит встретить многих, кого я посчитаю достойными моего уважения или симпатии, я готов поверить, что ты была права – не все люди одинаковы.

Я подношу ладонь к его лицу, и он чуть склоняет голову, чтобы поцеловать мое запястье.

– И ты меня изменил, Эллиот. Напомнил мне, что значит доверять, и что перенесенная в прошлом боль еще не значит, что в будущем любви не будет. Теперь я чувствую себя глупо, понимая, что чуть не позволила одному мужчине закрыть меня от жизненного опыта.

– Значит ли это, что ты больше не уйдешь? – На его лице появляется нерешительность. – Ты можешь, Джемма. Я знаю, как сильно ты скучаешь по своей родной стране. И не буду держать тебя здесь, как бы сильно ни любил…

Я прижимаю указательный палец к его губам.

– Не уйду. Я остаюсь здесь. Независимость не требует бегства и одиночества. Я могу обладать свободой и все еще жить среди других. Это не значит, что я простила общество, но у меня такое чувство, что в Фейривэе есть нечто большее, чем то, что я успела увидеть. И даже если пойму, что города на острове такие же неразвитые, как Вернон, что ж… У меня все еще будешь ты.

– Да, любовь моя. У тебя есть я. Пока я жив, я твой.

Он целует меня, руками водя по моей спине, как будто ища на ней неизведанные земли, которые он еще не исследовал. Я в свою очередь делаю то же самое, касаясь его плоти, мышц, волос, пробуя соль его кожи. Искра желания возвращается, и мы продолжаем раздувать ее пламя до поздней ночи, пока не устаем настолько, что не можем пошевелить и пальцем. И мы засыпаем в объятиях друг друга.

* * *

Я просыпаюсь в одиночестве.

Вижу незнакомую мне комнату, залитую лучами восходящего солнца, и мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Затем я вспоминаю события прошлой ночи и стискиваю бедра. Перекатываюсь на бок, вытягиваю руку в поисках любого признака тепла, оставшегося после Эллиота. Но его сторона кровати холодная, видна лишь небольшая вмятина на том месте, где он лежал.

Я задаюсь вопросом, куда он делся, затем, когда приходит ответ, сажусь прямо. Проклятие! Конечно, он ушел, чтобы снять его. Отбросив спутанные простыни, я вскакиваю с кровати и спешу к окну. Вид отсюда сильно отличается от вида из моей спальни. Нет никаких признаков сада, только лесные деревья и вершины близлежащих гор.

Я отхожу от окна, чтобы найти свое сброшенное платье, и поспешно в него влезаю. После чего выхожу из комнаты, высматривая любые следы присутствия Эллиота. В коридорах, однако, тихо и пусто. Я возвращаюсь в свою комнату только для того, чтобы надеть чулки, ботинки и плащ, сбегаю вниз и через заднюю дверь выхожу в сад.

Как я и подозревала, Эллиот сидит на скамейке в дворике с розами. Вместо протеза у него с собой посох, а одет он, похоже, в брюки и рубашку, которые я снимала с него прошлой ночью. Эта мысль наполняет меня теплом, но оно быстро гаснет из-за его позы. Отправляясь на его поиски, я надеялась увидеть на его лице торжествующую улыбку или, по крайней мере, дрожь от нервного ожидания. Чего я не ожидала, так это увидеть его окутанным аурой поражения.

Ссутулив плечи и упершись локтями в колени, он держит в пальцах лепесток красной розы. Ужас захлестывает меня, и я бросаю взгляд на увядающую розу, думая о худшем, но замечаю, что она пока цела и увенчана гроздью лепестков. Я медленно шагаю во двор. Эллиот зыркает на меня всего мгновение, после чего снова переключает внимание на лепесток.

Мой желудок сжимается, а пульс учащается от страха, как бы я ни пыталась его сдержать.

Что-то не так. Я прочищаю горло и стараюсь говорить легко и непринужденно:

– Ты собираешься это сделать?

Эллиот снова встречается со мной взглядом, его глаза широко раскрыты, в них читается затравленность.

– Я не могу, – произносит он хрипло.

На меня обрушивается облако страха, заставляя внезапно пошатнуться. И все же я вынуждаю себя сохранять некое подобие самообладания.

– Не можешь? Эллиот, ты прошлой ночью сказал, что знаешь, что нужно делать.

– Я думал, что знаю. – Он качает головой, его голос переполнен эмоциями. – Но теперь… Я не могу отказаться от того, чего требует проклятие. Я откажусь от чего угодно, только не от этого.

Кровь стынет в жилах, замораживая мое сердце, покрывая коркой все до костей. Ощущение такое, будто мир переворачивается с ног на голову, и я вот-вот взлечу в небо только для того, чтобы через секунду рухнуть на землю. Вот и все. На этом этапе все и рушится, впрочем, как и все хорошее в моей жизни. Так было со смертью матери. И с предательством Освальда.

Несколько раз судорожно вздохнув, я обретаю дар речи, несмотря на ком в горле. Слова, которые я говорю, – отголосок тех, что я уже произносила в прошлом. Жестокое отражение ситуации, от которой, мне думалось, я оправилась.

– Ты солгал.

– Я не лгал. Я намеревался снять проклятие. – В его голосе столько убежденности, что я почти верю ему. Но я научена опытом. Почти так же оправдывался виконт после того, как наш роман стал достоянием общественности. После того, как он обещал бороться за меня.

– Ты обманул меня. Прошлой ночью…

– Если бы я только мог вернуться в прошлую ночь, – говорит он, закрывая глаза и откидывая голову назад. – До того, как узнал, что ты тоже меня любишь. Стереть все, что произошло после. По крайней мере, тогда я бы смог снять проклятие и не лишиться того, что для меня ценно.

У меня скручивает внутренность, в сердце вонзаются шипы.

– Ты хочешь стереть то, что произошло ночью? Ты сожалеешь об этом?

Он снова смотрит мне в глаза, и его дикий взгляд больше походит на волчий.

– Джемма, ты не понимаешь. Что-то изменилось.

Тени прошлого угрожают вторгнуться в мой разум. Они так сильны, что, боюсь, способны сшибить меня с ног. Я выдыхаю их, стараюсь облачить сердце в броню, направляю всю боль в настоящее. Скрестив руки на груди, я позволяю печали превратиться в ярость.

– Я точно знаю, что изменилось. Ты получил то, чего хотел, и теперь понимаешь, что игра не стоила свеч. Ты такой же, как Освальд. В пылу страсти горазд обещать все на свете, но когда сталкиваешься с реальностью, то оказываешься напуганным и холодным. Не стоило тебе доверять.

Эллиот встает, зажимая посох под мышкой, и пересекает двор, направляясь ко мне. Я не знаю, что еще делать.

– Значит, ты собираешься жениться на Имоджен только для того, чтобы сохранить свой драгоценный волчий облик, – выплевываю я с усмешкой. У него хватает наглости выглядеть смущенным, но я продолжаю свою тираду, прежде чем он успевает наплести еще чего-то: – Я понимаю, Эллиот. Правда. Ты ценишь свою неблагую форму больше всего на свете. Она для тебя означает свободу. Понимаю. Но не нужно было меня обманывать. Не нужно было лгать мне, чтобы затащить меня в постель…

– Я не лгал, – цедит он сквозь зубы. – Я на это не способен. А даже умей это, я бы с тобой так не поступил.

Я прожигаю его яростным взглядом.

– «Пока я жив, я твой». Помнишь, как ты это говорил?

– Я говорил серьезно. Джемма, ты даже не представляешь, как серьезен я был, и ничего не изменилось. Я только хотел…

– Что? Чтобы я стала твоей любовницей? Чтобы ты запер меня в пещере и навещал, когда тебе надоест быть волком? Или, может быть, заползать ко мне в постель, как только выполнишь свои супружеские обязанности с Имоджен? Что ж, этого не случится, это уже точно. – Каждое слово, срывающееся с моих губ, – очередной удар плетью по моему сердцу, еще одна зияющая рана, оставляющая шрам.

– Я пытаюсь сказать другое. – Он подходит на шаг ближе, но я отступаю.

– Освободи меня от сделки, – велю я, оскалив зубы. – Я выполнила свои условия, но с меня хватит, я больше не буду в этом участвовать. Можешь довести план до конца сам. Мне не нужны ни твои деньги, ни благодарности. Я не хочу тебя видеть. Просто отпусти меня, чтобы я могла забыть последний месяц своей жизни. – Я срываюсь и судорожно реву. По лицу стекают злые слезы, которые мне хотелось бы скрыть от него.

Боль искажает его лицо, когда он смотрит, как я разваливаюсь на части. Затем выражение его лица становится жестким, и в глазах появляется внезапное понимание. Его голос звучит холодно и ровно:

– Ты права. Это единственный выход, так? Мы расстанемся, чтобы ты могла забыть обо мне.

– А это возможно? Сделку можно расторгнуть?

Он кивает, закрыв глаза.

– Тогда расторгай.

Эллиот несколько мгновений стоит молча, дрожа, и открывает глаза. Его лицо вновь искажает гримаса боли, но он берет себя в руки.

– Джемма Бельфлёр, я освобождаю тебя от нашей сделки. Считаю, что ее условия исполнены.

Нет ни прилива магии, ни таинственного покалывания. Ничего, что указывало бы на расторжение сделки с фейри. Или, может, я просто слишком оцепенела, чтобы обращать на это внимание.

Не раздумывая ни секунды, я разворачиваюсь на каблуках и иду по тропинке.

– Джемма, – доносится дрожащий голос Эллиота.

Я оглядываюсь через плечо и вижу мольбу в его глазах, но о чем он меня просит, не знаю, и это никак не смягчает мое сердце. Вместо этого во мне вспыхивает ярость. Вот бы у меня была возможность причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. Но у меня остаются лишь слова. Наполняя голос ядом, отравляющим мое сердце, я выплевываю:

– Пошел ты, Эллиот. Надеюсь, вы с Имоджен сгниете в аду.

Глава XXXVII

Следующие дни я провожу в одиночестве и тишине. Спальня в отцовском таунхаусе похожа на могилу, и мое присутствие в ней знаменует поражение. Я стараюсь не считать ни дни, ни лепестки, которые падают во дворе некоего поместья на Уайтспрус Лейн. Я стараюсь не сравнивать свою тесную, но элегантную спальню с просторной, в которой я провела последний месяц, или с той, в которой я провела одну приятную ночь. Симулируя болезнь, я ем в комнате, отказываюсь видеться с посетителями, а если я вынуждена находиться в их присутствии, то выдерживаю торжествующие взгляды отца и жалостливые взгляды Нины.

Когда проходит неделя, несмотря на все усилия забыть, я знаю точное количество опавших лепестков и сколько примерно их осталось. Если мои предыдущие подсчеты верны, то завтра последний день, перед тем как проклятие заберет Эллиота Рочестера.

– Вот бы оно отняло у него жизнь, – бесчувственно бормочу я, лежа в постели, и, откинувшись назад, читаю книгу. Только вряд ли это можно считать чтением, учитывая, что я не понимаю слов и не получаю от перелистывания страниц никакого удовлетворения. Зато хоть как-то себя занимаю и отвлекаю. Однако это длится недолго, и я быстро обнаруживаю, что мои мысли возвращаются в прежнее русло. Эллиот. Проклятие. Лепестки роз.

Как бы я ни боялась обратного отсчета до последнего лепестка, я злорадно предвкушаю наступление финала. Как только этот день пройдет, все закончится раз и навсегда. Не будет никаких вопросов, никаких «что, если». Никакого лихорадочного, глупого рвения бежать в поместье, заключить его в свои объятия и заявить, что я сама сниму с него проклятие.

Я хмурюсь от этой мысли, от безрассудной слабости, когда дело касается его. Даже если Эллиот заслужил мою привязанность, на свете нет того, ради чего можно пожертвовать свободой. В этом я убеждена.

С другой стороны, у меня нет причин полагать, что проклятие еще не снято. Возможно, он уже женился на Имоджен. Было бы глупостью тянуть до последнего дня, до самого последнего момента. Они могли пожениться в тот же день, когда я сбежала из поместья. Закрывшись в спальне, я изо всех сил старалась избегать общения. И в том числе игнорировала поток писем от Имоджен, содержащих просьбу поговорить со мной. Их было немного, но она давала о себе знать слишком часто, отчего моя фальшивая болезнь чуть не стала настоящей.

Я гоню навязчивые мысли из головы и возвращаюсь к книге. Прилагаю к чтению все возможные усилия, и мне даже удается преодолеть абзац, как вдруг до меня доносится короткий стук в дверь. Этот стук я хорошо знаю. Отец.

Не дожидаясь моего ответа, он заходит в комнату.

– Одевайся. Сегодня на чай приедет Гэвин Астон, и ты его примешь. – Твердо произносит он и направляется к двери. Я вскакиваю и несусь к нему.

– О чем ты? Мне нельзя принимать гостей. Я больна.

Отец издает холодный смешок.

– Мы оба знаем, что это неправда, и я устал потакать твоим капризам. Пришло время исполнять свои обязанности моей дочери.

Я гляжу на него и недоумеваю, будто что-то упускаю из виду.

– Почему мистер Астон придет выпить со мной чаю?

Отец поджимает губы, у него ходят желваки, отчего подергиваются темные усы. Затем он спешно выпаливает:

– Он придет просить твоей руки, и ты согласишься.

На последнем слове он пытается закрыть дверь, но я хватаюсь за дверную ручку. Меня переполняют ужас и ярость.

– Придет просить руки?!

– Не пытайся спорить, – повышает отец голос. – Он уже попросил у меня разрешения, и я его дал. Теперь, когда ты снова под моей крышей, ты будешь меня слушаться. Ты примешь его предложение, и мы оставим последний скандал позади.

У меня отвисает челюсть.

– О чем ты? Какой скандал? Отец, я устроилась на работу. И из-за того, что мистер Рочестер переезжает, в моих услугах он больше не нуждается.

Он качает головой, и на его губах горькая усмешка.

– Ты никого не обманешь, Джемма. Неужели ты думала, что сможешь снова поселиться дома и вернуться к своим старым привычкам, тайно рассылая заявления о желании устроиться на работу и принимая мою благосклонность как должное?

Я сжимаю челюсти, не находя никаких аргументов для спора. На самом деле именно так я и собираюсь поступить. Как только найду в себе силы снова передвигаться по дому и общаться с людьми.

– Разве ты не знаешь, что о тебе говорят?

Я вскидываю руки в воздух.

– Что плохого в том, что женщина вроде меня устраивается на работу?

Его лицо становится пунцовым, глаза почти выкатываются из орбит.

– Ты жила с неженатым мужчиной, провела с ним черт знает сколько часов без сопровождения и танцевала с ним на балу, пока он ухаживал за Имоджен Коулман. Это все неправильно. Меня не волнует, что он скрывающийся король и что слухи о тебе ложны. Правда в том, что теперь тебя возьмут на работу только в бордель.

Его слова вонзаются в мое сердце осколками стекла, пронзая и без того израненный и окровавленный орган. И все же я не могу отыскать ни одного слова, чтобы ему возразить. Ничего. Из-за видимого отвращения в его глазах я съеживаюсь, превращаясь в пылинку. И как мой отец стал таким холодным и жестоким человеком?

– Тебе повезло, что кто-то вообще хочет на тебе жениться, – бросает он. – Ты примешь мистера Астона сегодня в полдень, вы выпьете чаю, и когда он сделает тебе предложение, ты согласишься. В противном случае я выгоню тебя из дома сегодня же вечером.

И после этого он захлопывает дверь. В его отсутствие я прислоняюсь к стене и осознаю, что мои ноги слишком слабы, чтобы поддерживать меня. Я часто моргаю, но слезы не проливаются, потому что их нет. Они давно высохли.

* * *

Час спустя я надеваю свою маску невозмутимости и вхожу в гостиную. Еще не полдень, но я решаю начать подготовку к своей гибели сейчас же. Все лучше, чем ждать, пока Гэвина отведут наверх на встречу со мной. Я подхожу к камину и всячески стараюсь игнорировать воспоминания о другом камине в другой гостиной. Усаживаюсь в кресло и непроизвольно подмечаю, что оно отличается от того, которое я полюбила видеть занятым одним определенным угрюмым королем.

Глядя на пляшущие языки пламени, я расфокусирую взгляд и заставляю свой разум опустеть.

Полностью.

От всего.

Слишком скоро двери гостиной открываются, и мое сердце подскакивает к горлу. У меня напрягается каждая мышца тела, и я стискиваю подлокотники. Но в гостиную входит не Гэвин, а Нина.

Я вздыхаю, чувствуя, как уходит напряжение, и откидываюсь на спинку кресла. Нина подходит и садится рядом. Я не здороваюсь с ней и не встречаюсь взглядом, но все равно ощущаю ее жалость.

Несколько мгновений мы сидим в тишине, пока Нина не заговаривает тихим голосом:

– Ты же не собираешься выходить за него замуж, правда?

Я не могу точно распознать интонации. Тревога? Осуждение?

– И что ты хочешь услышать, Нина?

Она наклоняется ко мне:

– Что ты скажешь «нет», откажешь ему.

Ошеломленная, я медленно перевожу взгляд на сестру и замечаю в ее глазах ярость и вызов. Вот бы и мои глаза горели так же.

– С каких пор ты поощряешь мое неповиновение отцу?

– Как увидела вас танцующими с мистером Рочестером.

Мое сердце сначала делает кульбит, а потом уходит в пятки. Я снова смотрю на огонь.

– И что это значит?

Нина подается ко мне и двумя руками обхватывает мою.

– Джемма, я пыталась дать тебе время и не задавала вопросов, но между вами что-то произошло. И я хочу, чтобы ты поделилась.

Я вырываю свою руку из ее хватки.

– Ничего не произошло.

Она садится, выпрямляет спину и говорит резче:

– Ты не заставишь меня поверить, что то, что я видела, пустяк. Я видела, как он смотрел на тебя. Как на него смотрела ты. Любой, у кого есть глаза и мозги, заметил бы это.

Я усмехаюсь:

– Таких довольно мало.

– Ты любила его, а он любил тебя.

Я поворачиваюсь к ней лицом:

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Фейри не способны любить, как мы. Оказывается, что часть сказок все-таки правда.

– Тогда расскажи, что случилось. Не отгораживайся от меня. Я знаю, что тебе больно, и хочу тебя поддержать. Я люблю тебя.

Я люблю тебя. Слова эхом отдаются в моей голове, ее голос смешивается с его. Это уже слишком. Слишком рано. Слишком больно. Меня вытряхивает из моего укрытия, моя маска невозмутимости дает трещину.

– Он разбил мне сердце, ясно? – Мне гадко от того, как ломается мой голос, когда я говорю свою правду.

– Понятно, – говорит Нина мягко и спокойно. – Расскажи мне. Я выслушаю.

– Это… не только моя история. Есть такое, чего я о нем рассказать не могу.

– Тогда расскажи мне свою версию.

Я молчу, обдумывая, что сказать, удивляясь облегчению, которое охватывает меня при мысли о том, что я расскажу ей хотя бы часть всего, что накопилось. Когда я говорю, мой голос едва громче шепота:

– Я открылась. Доверилась ему. Отдала свое сердце и посчитала, что между нами все наладится. Я поверила его обещанию, что он готов сделать все необходимое, чтобы это случилось. Но как и в случае с Освальдом, когда дошло до дела, он не стал бороться за меня. Не смог сделать то, что должен был.

– Что ему нужно было сделать?

– Отказаться от того, чем он дорожил сильнее меня. – Когда я произношу это, сердце пронзает чувство вины, и наружу всплывает больше, чем я хотела открыть. – Я понимаю, почему он не захотел отказываться. Окажись я на его месте, я бы отказалась. Мы оба слишком высоко ценим свободу. Из-за чего мы не подходим друг другу.

Нина не просит меня вдаваться в подробности, просто спрашивает:

– Он объяснил почему?

– Ему и не нужно было. – Но как только я это говорю, желудок сжимается.

Эллиот действительно пытался объясниться, но я отказалась слушать. Я вложила в его уста слова, которые наверняка правдивее, чем тот вздор, который он собирался извергнуть. И все же в словах Нины есть смысл.

– Джемма, ты склонна ожидать от людей худшего.

– И когда я ошибалась? Если бы я с самого начала ожидала от людей худшего, то знала бы, что Освальду нельзя доверять.

– Каким-то образом тебе же удалось довериться мистеру Рочестеру.

– О, и чем все закончилось?

Нина разочарованно вздыхает.

– Я пытаюсь сказать, что ты не можешь позволить одному ужасному мужчине разрушить твое счастье. Тебе удалось пережить то, что случилось с виконтом Брекширским, и ты даже дала шанс мистеру Рочестеру. Пускай что-то и не получилось, но это не значит, что пытаться не стоило. Я видела, какой счастливой ты выглядела, когда танцевала с ним, и отказываюсь верить, что, по крайней мере на какое-то время, это того не стоило.

Ее слова напоминают мне о выводе, к которому я пришла, когда танцевала с Эллиотом на балу. Я была готова его потерять и даже смирилась с этим, потому что его краткосрочное присутствие в моей жизни на какое-то время сделало ее лучше. Фантазии осуществляются в реальности, только не стоит ждать, что они продлятся вечно.

А потом он все испортил, превратил все мои теплые мысли о нем в горечь. Если бы не случилось той последней, прекрасной ночи, я бы позволила ему жениться на Имоджен и всего-то испытывала бы горькую боль, а не кипящую, ядовитую обиду.

Пока я думаю об этом, в моих мыслях проносится еще одно эхо. Если бы я только мог вернуться в прошлую ночь. До того, как узнал, что ты тоже меня любишь. Стереть все, что произошло после. По крайней мере, тогда я бы смог снять проклятие и не лишиться того, что для меня ценно.

Я ерзаю на стуле, не желая понимать, что он имел в виду. Почему из-за нашей совместной ночи ему было труднее пожертвовать своей неблагой формой? Разве не должно было стать проще от осознания, ради чего он приносит жертву? До моего признания такой выход из ситуации даже не мог прийти ему в голову.

Нина, должно быть, видит смятение на моем лице.

– Может, стоит позволить ему объясниться?

– Слишком поздно, – говорю я, и мой голос срывается. – Кроме того, это как раз ты слишком высокого мнения о других. Что бы он ни сказал, ему не удастся все исправить. Все кончено, и я больше не хочу о нем говорить.

– Тогда что насчет тебя? Ты действительно собираешься отказаться от своей мечты? Я знаю, что ты не хочешь быть просто чьей-то женой. Ты хочешь свободы и настоящей любви…

– Я не хочу любви.

– Я скажу, чего ты не хочешь. Гэвина Астона.

Во мне вспыхивает искра гнева, вырывающая меня из апатии.

– А что еще мне делать? Все, о чем ты меня предупреждала, сбылось. Отец выгонит меня, если я не приму руку мистера Астона, да и устроиться на работу в этом городе у меня уже не получится.

Нина встает со своего места только для того, чтобы опуститься перед моим креслом и взять меня за руки. Она смотрит с такой любовью и обожанием, что мне больно это видеть.

– Ты умна и красива, и ты ни разу не переставала бороться.

Я закрываю глаза, отгораживаясь от ее вида. Ее вера в меня слишком сильна, чересчур.

– Просто я так устала, Нина.

– Уставать нормально, – говорит она. – Но не смей сдаваться. Не позволяй искре погаснуть. Это твоя суть.

Я закрываю глаза и слушаю, как она поднимается на ноги и выходит из комнаты. Как только понимаю, что осталась одна, я открываю глаза и тут же начинаю рыдать. Я только решила, что слез не осталось, но вот реву в три ручья. И создается ощущение, что я не оплакиваю горе, а освобождаюсь. Когда слезы заканчиваются, меня охватывает то же чувство, которое я испытала после вальса с Эллиотом. То же самое, как и когда дочитала книгу о мальчике и собаке.

Горько-сладкий покой, одновременно болезненный и согревающий.

Глава XXXVIII

Гэвин приходит вскоре после двух часов дня. Мы устраиваемся с чайным столиком вдвоем. Он садится в кресло, а я занимаю свое место на диване. Сьюзан, горничная, приносит чай и печенье, и между нами повисает неловкое молчание. Я чувствую сильное желание надеть свою маску невозмутимости, но отгоняю этот порыв. После разговора с Ниной я решила встретиться с ним, не скрываясь за деланой личиной. Без возведенных стен. Безоружной.

Только я.

Гэвин тянется к чайнику и наполняет обе чашки. Затем трясущимися руками подносит чашку к губам и делает глоток. Я делаю то же самое.

– Что ж, полагаю, я должен признаться, зачем я здесь, – сообщает он и ставит чашку на блюдце. – Хотя, уверен, вы уже догадались. Я очень ясно выразил свое восхищение вами, если не непосредственно перед вами, то перед вашей семьей и друзьями. Вряд ли вас удивил мой сегодняшний визит.

– Нет, не удивил, – говорю я ровным тоном.

Он, кажется, воодушевлен моим ответом, его губы растягиваются в улыбке, он встает и подходит к дивану. Как только он садится рядом, я встаю и медленно пересаживаюсь на другую сторону стола. И смотрю ему прямо в лицо. Не с презрением или моей натренированной высокомерной усмешкой, а с открытым любопытством.

– Почему я вам нравлюсь, мистер Астон?

Его брови сходятся вместе, и он запинается, прежде чем отыскать ответ.

– Вы должны знать, что вы мне кажетесь очень красивой, – произносит он, краснея.

– Что еще?

Он поправляет галстук и откашливается.

– Ну, вы самая умная, начитанная девушка в Верноне.

– Откуда вам знать? Вы общались со всеми женщинами в городе?

– Мне не нужно знакомиться со всеми, чтобы отметить, что ваше остроумие не имеет себе равных. Мне хватило нескольких наших бесед.

– А с чего вы решили, что я умная?

– Я видел, как вы держали мою любимую книгу, – вспоминает он. – Тот факт, что вы цените ту же литературу, что и я…

– Разве вы не видели, как я возвращала книгу мистеру Корделлу?

Он наклоняет голову, на его лице смятение.

– О, да, я полагаю, так и было.

– Вот в чем дело, мистер Астон. Ваше впечатление обо мне ошибочно от начала и до конца. Признаю, полюбить другого человека из-за взаимного восхищения книгой очень романтично, но даже если бы мне правда нравилась та книга, это не гарантировало бы, что мы бы нашли общий язык и полюбили друг друга. А правда в том, что я никогда не читала «Бесконечные страдания в саду случайностей» и никогда ее не прочитаю, потому мне хватило одного взгляда понять, что это самая скучная и неинтересная книга. Видите ли, ее просто поставили не на ту полку. По правде говоря, я читаю любовные романы. В которых головокружительная любовь, страстные интрижки и счастливый конец. Вот я какая.

Он потирает затылок и смотрит на чайный столик, его щеки краснеют еще сильнее. Затем, коротко рассмеявшись, он снова глядит на меня:

– Даже забавно. Познакомиться благодаря книге, которая лежит не на своей полке. На самом деле это потешно. И не в малой мере из-за того, что вы боялись, что из-за правды я решу, что вы не настолько умны. Напротив, теперь я о вашем интеллекте еще более высокого мнения.

Я сжимаю челюсти.

– Я рассказала вам об этом не потому, что боялась, что вы сочтете меня недалекой. А для того, чтобы проиллюстрировать, что вы ничего обо мне не знаете. Уж точно недостаточно, чтобы признаваться в любви и просить руки.

Он со взглядом горящих глаз поднимается на ноги и обходит стол, чтобы очутиться передо мной.

– Вы ошибаетесь, – заявляет он и берет меня за руки. – Я полюбил вас с первой встречи и люблю до сих пор. Я готов игнорировать скандальные слухи, циркулирующие по городу. Вот насколько я вас люблю. Я люблю так сильно, что спасу от этого скандала и заставлю каждого сплетника пожалеть о том дне, когда он отозвался о тебе плохо.

– Мне не нужно, чтобы меня спасали от скандала. – Я вырываю свои руки из его и отступаю, из горла угрожает вырваться истеричный смех, и из-за этого у меня приподнимаются уголки губ. – Меня не нужно от него спасать, потому что, скорее всего, все говорят правду. Я работала на мистера Рочестера, жила в его поместье и провела с ним много времени без сопровождения.

Гэвин качает головой.

– Я не такой консервативный, как другие горожане. Вы взрослая женщина, способная следить за собой. По крайней мере, до замужества. Я доверяю вашему суждению…

– Я влюбилась в него, – перебиваю я его. – Мы зашли так далеко, что завели роман. Очень физический, просто для ясности.

Его глаза расширяются, он нервно сглатывает свои слова о защите.

– До того, как моя семья переехала сюда, я была вовлечена в другой роман, с виконтом Брекширским. Слухи об этом скандале тоже верны, за исключением той части, которая рисует меня зачинщиком. В обоих случаях я была влюблена и согласилась на все сама. И я не жалею о своих чувствах. Чего не скажешь о том, что я отдала сердце недостойным людям.

Гэвин становится еще бледнее, на его лбу выступает испарина.

– Я… был бы лицемером, если бы отрицал право женщины… делать со своим телом все, что ей заблагорассудится, поскольку от мужчин не ожидают, что они сами будут целомудренны. – Он тяжело сглатывает, словно сдерживая желчь, подступающую к горлу, и понижает голос до шепота: – Но леди не должна так свободно делиться подобными историями, особенно с поклонниками. Как и джентльмену полагается хранить в тайне свое… романтическое прошлое.

Я делаю несколько шагов назад, затем опускаюсь в кресло. Выпрямившись, я закидываю одну ногу на другую и кладу руки на подлокотники.

– Мистер Астон, если вы пришли сюда, ожидая, что я буду той леди, какой меня хочет видеть общество, то вы заблуждаетесь на мой счет еще сильнее, чем я думала. Я вот такая. Я читаю любовные романы, говорю то, что думаю, и не терплю сплетен. Я никогда не буду пытаться вписаться в такой город, как Вернон, но сделаю все возможное, чтобы найти подходящее для меня место. Я гарантирую, что это не будет высшее человеческое общество. Кроме того, я любила и до сих пор люблю Эллиота Рочестера. Мы никогда не будем вместе, но прямо сейчас я ненавижу его и люблю в равной мере и не готова исцелиться.

Моя собственная честность застает меня врасплох, а вместе с ней приходит и другая правда.

– Но я исцелюсь. Когда-нибудь. Но даже когда это случится, сомневаюсь, что мы с вами подойдем друг другу. Видите ли, я хочу, чтобы меня любили, зная при этом вдоль и поперек. Чтобы смотрели на мое прошлое не как на череду ошибок, а как на строительные блоки, которые сделали меня той, кто я есть. И мужчина, который меня любит, не попросит скрывать, игнорировать или держать какую-либо часть меня или моего прошлого под замком. Он будет любить меня такой, какая я есть. А теперь скажите, мистер Астон. Это описание вам подходит?

Во время моей тирады он бледнеет еще сильнее и, кажется, съеживается с каждым следующим мгновением. Я выдерживаю его взгляд с нейтральным выражением лица. Это его шанс. Его единственный шанс доказать, что мои прежние суждения о нем были ошибочны. Нина была права, когда сказала, что я всегда ожидаю от людей худшего, поэтому готова дать ему шанс. Может быть, в нем есть что-то, чего я пока не вижу, как было с Эллиотом. Может быть, у нас есть точки соприкосновения.

Гэвин делает шаг назад и, отводя глаза, еще один. Затем он молча разворачивается на каблуках и покидает гостиную, оставив свое предложение невысказанным.

* * *

Неудивительно, что следующим идет отец. Он застает меня у окна, я наблюдаю за оживленными улицами, кишащими людьми, гудящими автомобилями и трескучими экипажами. Легкая снежная пыль из-за столпотворения и пробок уже стала коричневой. Отец начинает кричать, а я сосредотачиваюсь на падающих снежинках. Меня завораживает и успокаивает их замысловатый путь с неба и до земли. Благодаря этому зрелищу я возвращаюсь к тишине гор, что помогает мне собраться и переждать гнев отца. Я не смотрю на него и не перебиваю его, пока он отчитывает меня повышенным тоном.

Наконец его отповедь заканчивается вопросом, которого я не слышу. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, и он повторяет его:

– Почему ты ищешь собственной гибели? – Грудь отца вздымается, его лицо багровеет.

Я отвечаю своим собственным вопросом:

– Почему ты так сильно меня ненавидишь?

Он делает шаг назад, широко распахнув глаза, как будто я ударила его ножом.

– Я не ненавижу тебя, Джемма. Все, что я для тебя делал, я делал из любви. Но я больше ничего не могу сделать, уж ты об этом позаботилась. Ты слишком непослушная. Если кажется, что я люблю твоих сестер больше, то это только потому, что они повинуются. Они не дают мне повода злиться на них.

Я качаю головой:

– Послушание – это не любовь, отец. Принуждать свою дочь к нежелательному браку – это не любовь.

– Для твоих сестер этого было достаточно. Почему тебе мало?

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Потому что они были готовы. Они влюблялись в своих первых потенциальных женихов, и поклонники отвечали им взаимностью.

Отец грозит мне пальцем.

– И у тебя могло быть то, что есть у них, если бы ты не нацелилась на женатого мужчину.

Я закрываю глаза, не давая своему гневу вырваться наружу.

– Я совершила ошибку, отец, но не такую, как ты думаешь. Я уже не надеюсь, что ты однажды меня поймешь. Я устала пытаться быть удобной для тебя дочерью и устала бороться с тобой. В конце концов, я не знаю тебя, а ты не знаешь меня. Отец, которого я любила, умер, когда умерла моя мама, а мужчина, который остался, не стоит моего послушания, моего гнева или моего неповиновения.

Он срывается на шипение:

– Да как ты смеешь. Неблагодарная… – Он поднимает руку, но останавливается. Как будто пораженный физической болью, он морщится и отступает, качая головой. Вдруг слезы застилают его глаза. Когда он говорит, его голос срывается: – Хочешь знать, почему я тебя ненавижу, Джемма?

У меня перехватывает дыхание, легкие болезненно сжимаются. Я нахожу силы только кивнуть.

– Потому что ты больше их напоминаешь мне ее. Твою мать.

Его слова звучат так неправильно. Они должны быть нежными, ностальгическими, но вместо этого наполнены отвращением. Этого достаточно, чтобы в моей груди зародились рыдания, которые я сдерживаю изо всех сил.

Отец продолжает:

– Она была дикой и дерзкой, как и ты. И посмотри, к чему это ее привело.

– О чем ты говоришь?

– Она никогда не довольствовалась ролью жены. Я дал ей все. Детей, дом, лошадей, которых нужно приручить, и цыплят, которых нужно вырастить. Но она хотела большего, хотя права на это не имела. Она настояла на том, чтобы вмешаться в мой бизнес. Хотела навестить наших работников на шахтах, позаботиться об их благополучии. Ей не нужно было идти в шахты в день, когда они рухнули. Я даже запретил ей туда ходить, потому что поступили сообщения о нестабильности в более глубоких туннелях. Но послушалась ли она? Нет. После того как узнала, что некоторые умерли от болезни легких, она захотела сама проведать рабочих, убедиться, что с ними все в порядке. И неповиновение ее убило.

Мое сердце переполняется сочувствием, из-за того, как яростно отец осуждает действия мамы, оно кажется неуместным. Я начинаю задаваться вопросом, а был ли он при жизни мамы тем, кем я его считала? Тогда он хотя бы казался добрым. Счастливым.

– Ты не должен был позволять этому ожесточить тебя, – говорю я, и мой голос дрожит от сдерживаемых слез. – Тебе не нужно было отказываться от любви и отталкивать всех нас.

Он стискивает челюсти.

– Я не сдавался, но сейчас сдаюсь. Твое непослушание приведет тебя к смерти, как и твою мать. И я не стану дожидаться, когда это произойдет. – Он разворачивается на каблуках и направляется к двери. Прежде чем уйти, он останавливается у порога. – Я позволяю провести тебе в доме последнюю ночь. Чтобы утром тебя здесь не было. Мне все равно, куда ты пойдешь.

Глава XXXIX

Следующим утром я встаю с восходом солнца и собираю сумку со своими вещами. В том числе беру самую первую книгу из серии «Гувернантка познает любовь». Благодаря этой книге я полюбила чтение, и ее же я перечитывала чаще прочих. Она в моем путешествии станет моим компаньоном-утешителем. Хотя при мысли, что я захвачу всего одну книгу, сердце ноет от тоски, ведь непонятно, когда я снова смогу их покупать, и будет ли у меня для них место.

Я проверяю сумочку, пересчитывая кварцевые камешки, которые накопила за время работы у мистера Рочестера. Несмотря на то что, попросив расторгнуть нашу сделку, я отказалась от вознаграждения в двадцать тысяч, заработанных трех тысяч кварцевых камешков хватит, чтобы оплатить несколько недель проживания в отеле и переезд в новый город. Я в Верноне задержусь на день или два, пока не решу, куда ехать и как туда добраться. Как только я перееду, я смогу начать искать работу. Вероятно, придется снизить свои стандарты в отношении желаемой работы, но, по крайней мере, я освобожусь от города, слухов и напоминаний об Эллиоте.

Свобода. Именно о ней я и мечтала. Может, я представляла себе все иначе, но свободу я заполучила. Горько-сладкое утешение. Мрачный триумф.

Одетая в свое самое теплое платье и плащ, я выхожу из комнаты с сумкой в руке. Нина стоит в коридоре, у нее глаза на мокром месте.

– Прости, – говорит она. – Мне не следовало подталкивать тебя к ссоре с отцом. Я и представить не могла, что он и правда выгонит тебя из дома.

Я грустно улыбаюсь ей и кладу руку ей на плечо.

– Я рада, что ты это сделала, Нина. Ты напомнила мне, кто я такая.

Ее лицо искажает гримаса, она обнимает меня за шею и рыдает в мои волосы.

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

Ком встает у меня в горле, и я глажу ее спину.

– Знаю. Но мы еще увидимся. Я не буду уходить слишком далеко.

– Куда пойдешь?

Я пожимаю плечами. Хотя я отказалась от мыслей о возвращении в Изолу – в основном потому, что не могу себе этого позволить, – мне еще предстоит определиться со следующим пунктом назначения.

– Может быть, подожду, пока не достроится отель «Верити», а затем навещу своего нового друга Фоксглава из дворца Пылающего клена.

Она отстраняется, глаза красные.

– Обещай мне, что будешь счастлива.

Я киваю:

– Буду.

Она сжимает меня в крепких объятиях и отпускает. Бок о бок мы спускаемся по лестнице. Меня переполняют одновременно ужас и восторг. Я понятия не имею, чего ожидать. Никогда раньше не путешествовала сама по себе, что уж говорить про жизнь в одиночестве. Но я знаю, что буду делать. У меня есть долг. Как и обещала Нине, я буду счастлива.

Мы добираемся до нижней площадки, когда рядом раздаются шаги. На долю секунды я задаюсь вопросом, не отец ли это идет проводить меня или даже помешать уйти. Но, разумеется, это не он; я это понимаю раньше, чем Сьюзан выходит из-за угла.

– Мисс Бельфлёр, – говорит она, немного запыхавшись, – кое-кто хочет вас видеть.

Меня охватывает тревога. Имоджен? Эллиот? Они вместе? Мысль абсурдна, но голова все равно идет кругом.

– Кто?

– Я ее не знаю. Она говорит, что она друг.

Облегчение и разочарование пригвождают меня к земле. Я делаю несколько глубоких вдохов, и моя голова перестает кружиться. Я киваю Сьюзан:

– Кем бы она ни была, поприветствую ее у двери.

Нина остается рядом со мной, выглядя такой же озадаченной, как и я.

«Вероятно, пришел познакомиться какой-нибудь случайный человек, которого я встретила мимоходом, – говорю я себе. – Или, может, отвратительный репортер, который желает взять у меня комментарий о последнем разразившемся в городе скандале».

Мы приближаемся к парадному входу, и я готовлюсь к любой неожиданности, но я не ожидала встретить ту, кого вижу. Я резко останавливаюсь, широко раскрыв глаза.

– Берта?

Женщина-фейри широко улыбается и сокращает расстояние между нами. Прежде чем понимаю, что происходит, я оказываюсь в ее объятиях. Я обнимаю ее в ответ прежде, чем успеваю осознаю, что делаю.

Как только мы отходим, я спрашиваю, не теряя времени:

– Что ты здесь делаешь?

– Мистер Рочестер прислал меня сюда по делу, но я не могу задерживаться. Я ему обещала.

Осколок льда пронзает мое сердце, и напрашивается еще несколько вопросов. Как он? Уже снова превратился в волка? Счастливы ли дети, когда проклятие снято? Отбросив лишнее любопытство, я спрашиваю о том, что, по моему мнению, может нанести мне наименьший вред:

– Какое у мистера Рочестера может быть ко мне дело?

Не говоря ни слова, она жестом указывает на дверь и выходит за порог.

Мы с Ниной обмениваемся взглядами и следуем за ней. Сестра находит мои пальцы и успокаивающе их сжимает. В результате я ничего не могу поделать с тем, что мои глаза щиплет от слез.

Мы присоединяемся к Берте на крыльце нашего дома, и я вижу, как двое слуг отца поднимают большой сундук. Похоже, они вынесли его из кареты, ожидающей у тротуара. Я такой раньше не видела. Я хмурю брови и смотрю на Берту:

– В чем дело?

Она взмахом указывает на сундук и карету.

– Это все твое, моя дорогая. Любезно предоставлено мистером Рочестером.

Вдруг я понимаю, что в сундуке, и сощуриваю глаза.

– Я уже сказал ему, мне не нужны его деньги.

Она морщится.

– Что ж, предлагаю передумать. Он не заберет его обратно и не согласится вернуть карету. Ему это все не нужно. Теперь это твоя забота.

Я собираюсь возразить, но Нина толкает меня локтем и обжигает взглядом. Даже без слов я понимаю, что она хочет донести, и она права. Если речь заходит о деньгах, я не могу позволить себе быть гордой. А вот карета меня смущает, она не может быть моей. И приходит ужасающее осознание того, что Эллиот мог услышать о моей ситуации и решил избавить меня от унижения идти в отель пешком. Но как могли слухи распространиться так быстро? И вообще, почему его это должно волновать?

– Куда поставить? – спрашивает один из слуг, когда они добираются до нижней ступеньки.

– Полагаю, обратно в карету, – говорю я медленно, и в это время в голове формируется новый план. Наверное, мне все-таки не придется останавливаться в отеле в городе. Возможно, я смогу сразу же отправиться в более желанное место. Но куда?

Слуги замирают и начинают оборачиваться.

– Сначала хотя бы загляни внутрь, – произносит Берта.

Мужчины снова останавливаются и смотрят на меня, ожидая указаний.

Я вздыхаю.

– Ладно. Несите внутрь.

Мы с Ниной расступаемся, и сундук заносят в дом. Двое мужчин оставляют его посреди прихожей и занимают места у стены, ожидая дальнейших указаний. Я подхожу к сундуку, и меня охватывает внезапный трепет. Я медленно опускаюсь перед ним на колени и понимаю, что у меня нет ключа.

Как только я об этом думаю, рядом со мной появляется Берта и через плечо протягивает мне медный ключ. Я беру его у нее дрожащими пальцами и вставляю в замочную скважину. Как только он отпирается, я щелкаю защелками. Упираясь руками в крышку, я замираю, мой пульс учащается. Почему я так нервничаю? Я уже знаю, что внутри. Двадцать тысяч кварцевых камешков. Вознаграждение за выполнение сделки, пускай я и заставила Эллиота ее разорвать.

Нина присаживается на корточки рядом со мной и кладет руку мне на спину.

– Продолжай, – шепчет она.

С резким вздохом я поднимаю крышку. Внутри находится рассыпь сверкающих камешков гладкого кварца, они куда ослепительнее других странной формы, что лежат в моей сумочке. Даже без подсчета кажется, что здесь гораздо больше двадцати тысяч. Но внимание привлекает то, что лежит поверх кварца. Письмо.

Я поднимаю его и изучаю текст, написанный почерком, который я замечала на разных обрывках – писал Эллиот. Когда я читаю письмо, у меня в горле встает ком.

«Дорогая Джемма,

Я дарю тебе сто тысяч кварцевых камешков. Не пытайся вернуть их, я не приму. Еще я оставляю тебе карету и четверых лошадей. Обслуживание, уход и кучер полностью оплачены на год вперед. Я приказал кучеру оставаться рядом с тобой под страхом смертной казни. Да, теперь он знает, кто я такой, и не бросит мне вызов, так что даже не пытайся отправить карету обратно. Ты тоже не бросишь мне вызов, ведь я оставляю тебе последнюю просьбу, требование и подарок.

Вперед, Джемма. Будь свободна.

И знай, что, куда бы ты ни шла, я всегда буду любить тебя.

Эллиот».

Я так растеряна и потрясена, что несколько мгновений не свожу с письма глаз. Затем трижды его перечитываю и пытаюсь расшифровать слова. Почему он оставил мне столько денег? Зачем напоминать мне о любви, когда мы расстались на такой плохой ноте?

Вперед, Джемма. Будь свободна.

И почему, во имя всех святых, он написал письмо с таким мрачным тоном, будто оставил завещание?

В поисках ответов я поворачиваюсь и пытаюсь отыскать Берту. Но она уже ушла.

* * *

Когда упаковано еще несколько сумок, а все имеющиеся у меня книги подвязаны и готовы к погрузке в мою новую карету, я думаю о своем путешествии как о море возможностей. Все еще не знаю, куда я поеду, но могу, по крайней мере, попросить кучера отвезти меня в новый город, пока буду решать, где осесть в конечном счете. Единственное, что омрачает мой отъезд, – это страх, поселившийся во мне после прочтения письма Эллиота. А еще тот факт, что Нина продолжает напоминать мне об этом каждую свободную минуту.

– Ты хотя бы собираешься заехать и поблагодарить его? – спрашивает она, семеня рядом со мной, пока выношу из комнаты последнюю сумку с вещами и спускаюсь вниз по лестнице.

– Нет, Нина, – говорю я ей в пятый или шестой раз. Каждый вопрос об одном и том же: напишу ли я ему, поблагодарю ли его, отправлю ли ее от моего имени. И каждый раз я даю один и тот же ответ. Нет. Нет. Ни в коем случае.

– Но это так мило с его стороны, и он явно все еще тебя любит.

Мы доходим до крыльца, и там я передаю сумку Сьюзан, которая, в свою очередь, относит ее в карету. Раз в прихожей теперь пусто, значит я погрузила все вещи. Я поворачиваюсь к сестре и заставляю себя улыбнуться. Нет смысла разлучаться в ссоре. Что поделать, если она безнадежный романтик. Я обнимаю ее руками.

– Я люблю тебя, Нина. Позаботься об отце, пока можешь.

– Ты вернешься на мою свадьбу?

– Конечно! – Мы чуть отстраняемся друг от друга, и я стараюсь не зацикливаться на том, как замирает мое сердце. – Я буду скучать по тебе.

– Я буду скучать по…

– Что ты сделала?! – раздается такой неприятный и пугающий вопль, что у меня по коже бегут мурашки. Стиснув зубы, я отпускаю сестру и поворачиваюсь лицом к Имоджен. Она стоит у подножия лестницы, уперев руки в бедра. Она в ярости, а ее светлые кудри в беспорядке. Она выглядит так, будто не спала всю неделю. А может, даже рыдала.

Сощурив глаза, я спускаюсь по лестнице и встречаюсь с ней лицом к лицу:

– Ты о чем, Имоджен?

– Что. Ты. Наделала? – цедит она сквозь зубы и выделяет каждое слово.

Я разочарованно вздыхаю:

– Я понятия не имею, о чем ты, и мне нужно торопиться. Желаю тебе хорошей жизни. – Я поворачиваюсь к ней спиной и направляюсь к открытым дверям кареты.

– Ты собираешься вернуться к нему?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней, нахмурив брови:

– Нет, я уезжаю из Вернона.

Она издает горький смешок и сокращает расстояние между нами на несколько шагов.

– Ну конечно. Я знаю, что происходит. Ты решила, что сама разрушишь его проклятие.

Мое сердце начинает биться быстрее.

– Имоджен, я понятия не имею, о чем ты. – Затем вопрос, который я боюсь задать, слетает с кончика моего языка: – Вы и мистер Рочестер не женаты?

Она вскидывает руки в воздух.

– Нет, Джемма. Не прикидывайся дурочкой. Я знаю, что это твоих рук дело.

Нина торопливо спускается по ступенькам и подбегает к Имоджен.

– Не смей так разговаривать с моей сестрой.

Имоджен оборачивается к Нине:

– Будь осторожнее, пока ее порочные поступки не запятнали и твою репутацию.

Нина приоткрывает рот и делает пару шагов. Не знай я ее, решила бы, что она готовится к драке.

– Как ты смеешь! Кем ты себя возомнила?!

– Все в порядке, Нина, – мягко говорю я. – Я справлюсь сама.

Нина сверлит Имоджен яростным взглядом, но отступает.

Я смотрю на Имоджен, и мои пальцы сжимаются в кулаки.

– Я повторю это еще только раз. Я понятия не имею, о чем ты, во имя всех святых, говоришь. Говори яснее и объясни, на что ты так отчаянно намекаешь.

Прохожие останавливаются поглазеть, но я не обращаю на них внимания. Я только знаю – если Имоджен не объяснится в течение нескольких секунд, я это объяснение из нее вытрясу.

Наконец Имоджен задирает нос и говорит:

– Я ждала, что он сделает предложение, как ты и говорила, но он не хотел видеть меня всю неделю. Я приходила каждый божий день, и каждый день повторялось одно и то же. Мистер Рочестер занят, он примет меня завтра. Я предположила, что он просто готовится к нашей предстоящей свадьбе. И вот, наконец, он принимает меня сегодня. Я нахожу его снаружи, в неухоженном дворике, заросшем ежевикой, он пялится на какую-то ужасную увядающую розу. Прошли минуты, а он не проронил ни слова. Затем, наконец, я отбросила все приличия и спросила, собирается ли он жениться на мне. И знаешь, что он сделал?

Она ждет, что я выдвину догадку, но я не могу заставить себя заговорить.

– Он покачал головой, – наконец говорит она. – И когда я спросила его почему, он ответил одним-единственным словом. Угадаешь, что это было за слово? Джемма. Твое имя – причина, по которой он не хочет жениться на мне, и он отказался сказать еще хоть слово, не говоря уже о том, чтобы посмотреть на меня. Почему? Что ты наделала?

Все расплывается перед глазами, по спине пробегает холодок. Он не женился на Имоджен. И сам не снял проклятие. А значит…

Святые выси, нет.

– Скажи мне, что ты наделала! – Имоджен бросается вперед и обхватывает мое запястье, сжимая его с силой.

Я отдергиваю руку, но она держится очень крепко.

– Отпусти меня!

Нина тянет Имоджен за другую руку.

– Отойди от нее, сумасшедшая.

Имоджен игнорирует попытки моей сестры оттащить ее.

– Нет, пока ты не признаешься. Скажи правду. Скажи мне, что ты такая, какой тебя описывала мама. Такая, какой тебя описывал отец. Ты потаскуха. Соблазнительница. Искусительница. Ты позволила мне влюбиться в мистера Рочестера, чтобы увести его.

Мой желудок сжимается от чувства вины; отчасти она права. Я разработала этот план, чтобы обмануть ее, наказать за то, как сильно она мне не нравится, и за ужасные вещи, что она наговорила. И все же ясно, что ей больно, и она превращает свое горе в ярость. Как же мне это знакомо.

– Я сделала тебе больно, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – И за это прошу прощения. Я не должна была знакомить тебя с мистером Рочестером и не должна была тебе лгать.

Нина глядит то на меня, то на Имоджен с озадаченным выражением лица. Глаза Имоджен расширяются.

– Так ты признаешь это! Ты бесстыдная потаскуха!

– Думай обо мне, что хочешь, мне все равно. Я просила прощения абсолютно серьезно и за свой поступок буду корить себя до конца дней. – Я подхожу ближе к ней и повышаю голос. – Но если ты сейчас же не отпустишь меня, я сломаю твою чертову руку!

Она выдерживает мой взгляд в течение нескольких секунд, а потом бледнеет еще сильнее. Затем неохотно отступает и разжимает пальцы на моем запястье. Нина встает между нами, обжигая Имоджен сердитым взглядом и заставляя попятиться. Если бы все не было так ужасно, я бы в полной мере восхитилась тем, как свирепо Нина за мня заступалась.

Но времени нет. На самом деле, возможно, я уже опоздала.

Нина, кажется, понимает, пускай и не знает, насколько все серьезно.

– Иди, – шепчет она.

С этими словами я бросаюсь к передней части кареты.

– Тридцать третий дом по Уайтспрус Лэйн, – кричу я кучеру. – Быстрее!

Глава XL

Когда я добираюсь до поместья, то замечаю, что в нем тихо, как в склепе. Я вхожу через парадные двери, и меня ошеломляет прихожая, переполненная волками. Не людьми-волками, к которым я привыкла, а настоящими клыкастыми животными. Некоторые сидят на задних лапах, низко опустив головы. Другие лежат на животе или на боку. Какие-то расхаживают из одного конца зала в другой, и в каждом движении сквозит беспокойство. Я делаю шаг вперед, и все останавливаются, чтобы посмотреть, на меня устремлены десятки хищных глаз.

И до меня доходит, что с тех пор как я сюда пришла и попалась в ловушку Эллиота, прошел почти месяц. Прошел лунный цикл и снова настало полнолуние. Время, когда проклятие позволяет волкам поместья принимать свои неблагие формы.

Несмотря на осознание того, что это те же волки, с которыми я провела последние несколько недель, я не могу избавиться от нервозности, вызванной их молчаливым присутствием. Я тяжело сглатываю и заставляю себя заговорить.

– Где король? – спрашиваю я.

Ко мне приближается волк с рыжевато-коричневым мехом, но лохматый коричневый, которого я увидела самым первым, прыгает передо мной, и из его пасти доносится рычание.

– Кто ты такая? – обращается волк ко мне скрипучим голосом Серой, наполненным нехарактерными для нее яростью и подозрительностью.

– Это я… Джемма, – отвечаю я дрожащим голосом, отступая назад.

– Я тебя не знаю, – говорит она.

Рыжевато-коричневый волк выпрыгивает перед Серой и пытается заслонить меня.

– Тише. Мы ее знаем. – Голос принадлежит Чернобородому.

– Я ее не знаю. Я тебя даже не знаю.

Мое сердце сжимается. Воспоминания Серой испарились. Означает ли это, что проклятие… Нет. Если у Чернобородого сохранились воспоминания – по крайней мере, некоторые из них, – тогда проклятие еще не вступило в полную силу.

– Все в порядке, – произносит Чернобородый, сопровождая свое заявление низким, почти успокаивающим рычанием. – Она мой друг.

Серая издает разочарованный лай, а затем уносится по коридору и поднимается по лестнице. Чернобородый подается вперед, низко опустив голову.

– Он в розарии.

Это все, что мне нужно услышать. Я мчусь по коридору, мимо других волков, надеясь, что меня не остановит кто-нибудь еще, кто забыл меня. Отчаяние не позволяет мне замедлиться или почувствовать страх, который следовало бы испытывать среди этих существ. Но когда я подхожу к дверям, ведущим в сад за домом, резко останавливаюсь. Четыре маленьких волчонка жмутся к одной из стен и скулят. При виде меня один из них поднимает мордочку и подбегает ко мне.

– Почему ты ушла?! – раздается разъяренный голос Мики.

Еще один молодой волчонок оживляется при виде меня.

– Мы… знаем ее? – Голос принадлежит Дженни.

В горле у меня встает ком.

– Мне так жаль, – шепчу я. – Я не хотела оставлять вас…

– Так почему оставила?! – спрашивает Мика с сердитым рычанием. – Ты даже не попрощалась.

Он прав. Спеша сбежать от Эллиота, я ни с кем не попрощалась. Просто оделась и ушла, даже не оглянувшись. Когда я вспоминаю данное Серой обещание – позаботиться о детях, если случится худшее, – меня одолевает чувство вины.

– Я думала, о вас позаботятся. Думала, проклятие спадет, и вы снова станете волчатами, беззаботно бегающими по горам. Я бы никогда не уехала, если бы думала иначе.

Плечики Мики поднимаются, и он продолжает хныкать. Я медленно протягиваю руку и касаюсь его мягкой головы. Он издает лай, больше похожий на скулеж, а потом от его макушки до хвоста пробегает сильная дрожь. Мех растворяется, и на месте волчонка возникает Мика в своей благой форме. Он врезается в меня, заключая в объятия.

– Мне страшно. Я не хочу терять воспоминания. Не хочу, чтобы все умерли.

Я притягиваю его ближе, глубоко дыша, чтобы сдержать собственные рыдания.

– Я тоже этого не хочу.

Он смотрит на меня, и слезы текут по его лицу.

– Что будет?

Я присаживаюсь на корточки.

– Не знаю, Мика. Сначала мне нужно поговорить с королем.

Он шмыгает, а затем неохотно отстраняется. Дрожащей рукой указывает в сторону сада. Я оставляю детей позади и вхожу в сад, и мои ноги наливаются свинцом. Когда я приближаюсь к розарию, мое сердцебиение учащается, а вместе с ним сжимается желудок. Я могу думать только об одном: «Что, если я опоздала?»

Я останавливаюсь прямо за пределами двора и замечаю Эллиота в его волчьей форме, он лежит на животе. Я сразу поражаюсь тому, каким печальным и прекрасным он кажется, его белый мех такой же яркий, как и снег, но мощное тело обмякло из-за ощущения поражения. Его голова покоится на лапах, а на морде каким-то образом читается боль. Я бросаю взгляд на розу. Она свисает с пучка извилистых, вьющихся кустов ежевики, стебель почернел. А в центре прежде пышного бутона висит последний лепесток.

Эллиот поднимает голову и издает низкий стон.

– Ты не должна была возвращаться. – Его голос звучит так измученно, так устало. – Ты должна быть на пути к новой жизни. Ты должна была уйти и забыть обо мне.

Я неторопливо и осторожно захожу во дворик и стараюсь держаться подальше от розы, боясь, что один неверный шаг может привести к падению последнего лепестка. Говорить я стараюсь тихо, несмотря на ужас, замешательство и печаль, из-за которых хочется кричать.

– Эллиот, я не понимаю, что происходит.

При моем приближении он садится на задние лапы. Затем, с дрожью, которая пробирает его всего, волк растворяется, и на его месте оказывается знакомый человек. Он остается на земле, ни его посоха, ни протеза нигде не видно. Одна нога приподнята и согнута в колене, а ампутированная вытянута в сторону.

Он ерзает, как будто собирается встать, но я опускаюсь рядом с ним.

– Не вставай. Просто скажи, что происходит.

Он переводит взгляд с меня на розу.

– Проклятие приходит, чтобы забрать нас.

– Но… но ты собирался жениться на Имоджен. Она должна была снять твое проклятие.

Он смотрит на меня, и его лицо искажается от боли:

– Нет, Джемма. После бала я понял, что никак не смогу жениться на ней.

Меня вдруг охватывает гнев, когда я вспоминаю, что еще произошло после бала. Как он лепетал, что готов снять свое собственное проклятие. Понимаю, он решил, что жертва слишком велика, ни за что бы не подумала, что он предпочтет смерть браку с Имоджен.

Я сжимаю руки в кулаки.

– Так ты просто собираешься сдаться? Позволить проклятию поглотить тебя и всех жителей поместья? Собираешься бросить детей, чтобы они росли без тех, кого знают?

– Дети выживут, – говорит он. – Это самое главное. А остальные смирились со своей судьбой. Они тоже не желают терять часть себя, чтобы снять проклятие. Все или ничего.

Помнится, Чернобородый и Серая и правда говорили, как предпочли бы смерть частичному снятию проклятия. Но… но… О, ради всех святых, эти упрямые волки! Я вскидываю руки в воздух.

– А как насчет тебя, Эллиот? После всего, что ты сказал мне о том, что больше не ненавидишь мой вид, твоя волчья форма все еще так важна, что ты скорее умрешь, чем застрянешь в человеческом теле?

Он напряженно сжимает челюсть, но выдерживает мой взгляд.

– Если бы я мог пожертвовать своей волчьей формой, я бы это сделал.

– Что ты такое говоришь? Уже слишком поздно? На следующее утро после бала ты сказал, что передумал приносить жертву.

Он отводит глаза и опускает их на выброшенный лепесток. Взяв его между пальцами, он кладет руку на согнутое колено и отстраненно смотрит на лепесток.

– Я тем утром пришел сюда, на самом деле намереваясь снять проклятие, как и обещал. Я держал стебель розы между пальцами и сделал паузу, достаточную для того, чтобы поразмыслить о том, чем я был бы готов пожертвовать. Вот тогда-то меня и осенило.

От печали, отразившейся на его лице, у меня сжимается сердце. У меня возникает порыв податься вперед, чтобы заключить его в свои объятия. Но вместо этого я заставляю себя сохранять неподвижность.

– И что же?

– Помнишь условия, которые позволяют мне самому снять проклятие?

– Да. Из четырех вещей, которые у тебя отнимает проклятие, ты должен выбрать самую ценную, и проклятие оставит тебе те, которыми ты дорожишь меньше.

Он кивает.

– С первого дня проклятия я знал, что для меня нет ничего дороже неблагой формы. Так было все это время… пока что-то не изменилось. В моей жизни появилась ты. Я не знаю, когда именно мои ценности поменялись. Уверен, задолго до того, как я признался тебе в чувствах, но думаю, что до бала я мог хотя бы убедить себя, что все по-прежнему. Но как только обнял тебя, почувствовал тебя, понял, что ты тоже меня любишь… Я понял, что больше всего теперь ценю кое-что другое.

– И что это? Чем же ты таким дорожишь, что можешь принести это в жертву?

Когда он смотрит на меня, я вижу, что у него блестят глаза. Он одаривает меня грустной, разбивающей сердце улыбкой:

– Это же очевидно, Джемма. Воспоминания. До тебя мне было бы все равно, даже если бы я их потерял совсем. Мне нечего было беречь. Я знал, что выживу, руководствуясь инстинктами, и даже если мне придется начинать сначала, я просто стану собой прежним. Был шанс, что я лишусь короны, если не смогу вспомнить свое прошлое. И даже забуду, что я фейри. Но меня все это не волновало, пока я мог жить в облике волка. Но теперь… теперь… если я потеряю свои воспоминания, то потеряю тебя. И все, что мы пережили вместе. Я лишусь того, кем стал.

У меня спирает дыхание, и я чувствую, как в горле встает ком. Все начинает складываться, все его слова, сказанные тем утром, обретают смысл. Слова, которые я восприняла совсем не так. Я помню те, что ранили меня больше всего: он сказал, что хотел бы вернуться в ту ночь и стереть ее. Словно ее и не было, и тогда он смог бы снять проклятие, не лишившись того, чем он дорожит больше всего.

Теперь я понимаю.

Он, должно быть, видит осознание в моих глазах, потому что говорит:

– Если бы у меня не было таких сильных воспоминаний, которые стоило бы сохранить, я все еще мог бы убедить себя, что больше всего дорожу своей неблагой формой. Я бы пожертвовал ею и сохранил остальное. Но после нашей ночи… пути назад не было. Не существует хитроумной уловки фейри, способной помочь скрыть правду. Я все понял, как только прикоснулся к розе. Самым ценным сокровищем стали воспоминания, ведь если я лишусь их, то потеряю тебя. Потеряю себя.

Слезы текут по моим щекам.

– Почему ты мне не сказал? Почему позволил мне уйти с ненавистью к тебе?

Он протягивает руку к моему лицу и тыльной стороной пальцев смахивает случайную слезу. Его прикосновение такое нежное, такое извиняющееся, что у меня складывается ощущение, что мои легкие вот-вот лопнут.

– Я почти сказал, но понял, что поставил бы тебя в положение, из-за которого ты сама могла бы захотеть снять проклятие. А я этого не допущу. Ты ничем не пожертвуешь ради меня, Джемма. Я не позволю тебе отказаться от того, что ты ценишь больше всего. Свобода слишком важна, а я не знаю, какое изощренное испытание тебе подкинет проклятие, если ты решишь пожертвовать ею, и выяснять не хочу.

– Но ты умрешь, – выдавливаю я со всхлипом.

Он наклоняется ближе и подносит руки к моим щекам.

– Я умру счастливым и спокойным, зная, что любил тебя. Знаешь ли ты, что я раньше никогда не любил? Сомневаюсь даже, что когда-либо был счастлив. Каждое мгновение с того дня, как я родился, было продиктовано инстинктами и стремлением выжить. А если не ими, то страстью, обычно выраженной в форме ненависти или мести. А счастливым себя ощущал, только когда свободно носился по лесам.

– Так выбери эту жизнь. Верни ее. Пожертвуй нашими воспоминаниями и вернись в леса. Вряд ли это хуже смерти.

Он проводит большим пальцем по моей щеке и ловит еще одну слезинку.

– Нет, Джемма. Это все равно что смерть, только другого рода. Я не жил достойной жизнью волка. Я не был добрым и счастливым. Я понятия не имел, чего мне не хватает, пока ты мне не показала – чего. И теперь я не могу стать прежним… и не могу вернуться.

– Я думала, ты ненавидишь это тело.

– Ненавидел. Так долго ненавидел. Это тело причинило мне мучения, открыв новые впечатления и эмоции. Впервые мне пришлось столкнуться с последствиями действий, совершенных в облике волка. Я убивал людей, и не только охотников, за которых был наказан, я убивал как на войне, так и в мирное время. Раньше я наслаждался этим. Гордился. Но в этой форме научился сожалеть, чувствовать, что вы называете сопереживанием. Я так долго презирал эти чувства. Но теперь… если я забуду, я вновь стану прежним. Если не хуже. Я знаю, для тебя это может не иметь смысла, но я лучше умру с нетронутыми воспоминаниями, чем проживу вечность как волк, который никогда не знал тебя.

Я наклоняюсь ближе, кладу руку ему на грудь, прямо над сердцем. Он накрывает ее своей рукой, а другой все еще поглаживает щеку.

– Мы можем начать все сначала, – хриплю я сквозь слезы. – Я могу тебе помочь. Мы можем восстановить все, что ты потеряешь.

Он качает головой.

– Как только мои воспоминания исчезнут, я тебя не узнаю. В волчьем обличье я тебя скорее сожру, чем полюблю. Если я все забуду, то не стану тем, кем являюсь сейчас – или кем был. У меня будет разум животного, а меня это больше не устраивает. Как и остальных. По крайней мере, щенки проживут полноценную жизнь, как человеческие дети. Они могут лишиться воспоминаний, но у них останется надежда на обретение радости, даже если остальные из нас уйдут.

Его слова ранят меня в самое сердце. Как бы сильно я ни хотела, чтобы он жил, я понимаю его нежелание становиться чужим самому себе. Что бы я выбрала, если бы передо мной встал бы такой же выбор? Кем бы я была, если бы забыла Эллиота, забыла время, что мы провели вместе? За месяц он изменил меня. Снова научил верить в любовь. Доверять. Даже когда я думала, что он предал меня, я сохранила в своем сердце крупицу всего, чему научилась вместе с ним. Нина помогла мне найти его. Несмотря на причиненную боль, Эллиот сделал мою жизнь лучше.

Но стоит ли это моей жизни? Если бы я могла спасти себя и других, но ценой моих воспоминаний с Эллиотом…

У меня перехватывает дыхание, я почти задыхаюсь.

Если бы я могла спасти… его.

Ценой моих воспоминаний с Эллиотом…

Стала бы я?

У меня скручивает живот от внезапного осознания того, что ценности поменялись не только у Эллиота. Мои изменились тоже. Я стала ценить нечто большее, и, возможно, всегда это ценила. Я всегда буду яростно бороться за свою свободу и независимость, но ни то, ни другое не мешает любви… если она настоящая, чистая, искренняя. В итоге моя высшая ценность – любовь. И в этот час, в этот момент я больше всего дорожу нашими с Эллиотом отношениями.

Я бросаюсь вперед и обнимаю Эллиота за шею, прижимаясь губами к его губам. На мгновение он застывает в моих объятиях, как будто слишком боится ответить взаимностью. Затем смягчается, и его губы уступают моим. Я наслаждаюсь их теплом, мягкостью, зная, что чувствую их в последний раз. Слезы все еще текут по моим щекам, но я продолжаю целовать его, пока не выдыхаюсь.

Пока, наконец, не могу заставить себя отстраниться.

Я обхватываю его лицо руками и заглядываю ему в глаза.

– Ты рискуешь стать чудовищем, если лишишься своих воспоминаний… но я, возможно, нет. И может быть, я все еще смогу научиться любить, даже если потеряю тебя.

Он хмурит брови.

– Что ты имеешь в виду?

Я неуверенно ему улыбаюсь, моя нижняя губа подрагивает.

– Я читала книгу о мальчике и собаке. Помнишь ее? В конце собака умирает. Она жертвует собой, чтобы спасти мальчика.

Он кивает:

– Одна из тех книг, которые, как я говорил, я читал. Которую после прочтения захотелось швырнуть в стену. – Он печально посмеивается.

– У меня были те же ощущения. И все же история получилась прекрасная, до сих пор не выходит из головы. Когда мы танцевали на балу и я осознавала свои к тебе чувства, я считала себя мальчиком, потому что знала, что потеряю тебя. Я была готова тебя отпустить. Я знала, что твой брак с Имоджен к лучшему, пускай это и причиняло мне боль.

Он закрывает глаза и прижимает свой лоб к моему.

– Но я все-таки не мальчик, Эллиот. Я – собака.

Он слегка отстраняется, в его распахнутых глазах плещется паника.

– Джемма…

– Никогда не забывай, куда бы ты ни шел, что я люблю тебя, Эллиот Рочестер.

Затем, отклоняясь в сторону, я обхватываю пальцами стебель увядающей розы и аккуратно переламываю его надвое.

Глава XLI

Шип пронзает мою кожу, но я не обращаю на это внимания. Значение имеет лишь то, что у меня в руке сорванная роза, и на ней все еще висит один лепесток. Тогда я закрываю глаза и спешу сказать:

– Я добровольно и по собственной воле жертвую свое ценнейшее сокровище.

Последнее, что я слышу, это тревожный крик Эллиота.

И наступает ничто.

Нет, не ничто, а кромешная темнота, которая по краям озаряется фиолетовым свечением. Я моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте, и мало-помалу фиолетовый цвет разрастается, пока полностью не поглощает темноту. Остается волнительный вид на то место, где я только что была, – на внутренний дворик с розами. Вот только я не чувствую, что нахожусь там. Я как будто в мире между мирами, во времени вне времени. Тело кажется одновременно слишком тяжелым и слишком невесомым. Разум – заторможенным, но в то же время в нем кипит работа.

Я… умерла?

Эта мысль пугает меня не так сильно, как следовало бы.

Я смотрю в сторону, где видела Эллиота. Он все там же, но как будто застыл во времени с протянутой ко мне рукой в попытке помешать мне сорвать розу. Меня поражает, что я его узнаю, потому что чем больше его изучаю, тем явнее становится, что его тело не такое, каким должно быть. Словно это лишь силуэт, состоящий из миллионов жужжащих фиолетовых частиц света. Если подумать, все во дворе состоит из похожих кружащихся светлячков, образующих мощеную дорожку, падающий снег, скамейку, кусты ежевики. Я гляжу на свои руки и замечаю, что они тоже не более чем фиолетовое свечение. Роза, однако, исчезла.

– Ты стремишься снять проклятие, – раздается неземной, музыкальный голос. Я не вижу его источника, но создается впечатление, что он исходит отовсюду, струится сквозь фиолетовые частицы света. Для этого есть только одно слово. Магия.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вернуть себе голос, и когда я говорю, он звучит глухо, плоско:

– Да, я готова пожертвовать своим самым ценным сокровищем.

Внезапно кружащийся фиолетовый свет смещается и колышется, и на его месте появляется сцена, произошедшая несколько минут назад. Или часов? Секунд?

Мы с Эллиотом сидим на мощеной дорожке во внутреннем дворике, прижавшись лбами друг к другу. Затем мы движемся в обратном направлении, я вижу, как он вытирает слезу с моей щеки. Потом наступает момент, когда я присаживаюсь рядом с ним на землю. Частицы смещаются и формируют другую сцену: мы во дворике ругаемся. Мое сердце – или что от него осталось в этом странном месте – сжимается, когда я вижу написанную на моем лице ненависть. Я испытываю облегчение, когда сцена исчезает и возвращает меня в ночь, когда он признался мне в любви. Я смотрю все происходившее в обратном порядке, как сплетаются наши нагие тела, как мы впервые целуемся в библиотеке. И сожалею только о том, что тогда не сказала ему, что тоже его люблю. По крайней мере, теперь я наконец-то это сделала.

Игра света и воспоминаний продолжается, и мне остается только наблюдать. Просматривать каждый момент, пережитый с Эллиотом, вплоть до сцены, когда я присела на корточки рядом с волком и обнаружила, что он вымазан томатным соусом. Я помню, в какой ярости тогда находилась, а сейчас мне хочется смеяться. И плакать. Чувства смешались. Сладость и горечь.

Голос раздается снова:

– Это твое самое большое сокровище? Твое время с Королем Волком?

Мое сердце замирает от груза правды.

– Да.

Фиолетовые огоньки снова меняют форму, и я вижу, как иду по улицам Вернона. Моя улыбка холодна, жестока и надменна. Я никому не смотрю в глаза. Красивые джентльмены останавливаются, чтобы приподнять шляпы, но я не обращаю на них внимания. Слишком поглощена своей фальшивой личиной. Затем рядом со мной оказывается Имоджен, мы болтаем на тротуаре. Эмбер стоит чуть в стороне и улыбается мне. Я приветствую ее искренней улыбкой, но знаю, что в этой реальности мы никогда не станем подругами. В этой версии я изобретаю миллион способов уйти от разговора. Я никогда никому не откроюсь, ни одной живой душе не расскажу правду о том, что сотворил со мной скандал в Бреттоне. Я всегда буду фальшивкой. Одетой в маску. Испуганной.

Вот к чему я вернусь, если пожертвую нашими с Эллиотом воспоминаниями, подарившими мне ценный опыт.

– И ты готова обменять свое ценнейшее сокровище?

Я уже знаю свой ответ, но мне нужно несколько мгновений, чтобы подумать. Пускай Эллиот сделал мою жизнь лучше – и меня в частности, – моя жизнь не закончена. Если я однажды обрела способность любить и доверять, то смогу обрести их снова. А даже если не смогу, осознавая, что Эллиот и его волки будут жить со своими воспоминаниями, стоит мне только принести жертву… я понимаю, что этого уже немало.

– Да, я готова.

Неземной голос говорит в последний раз:

– Значит, проклятие было исполнено и снято.

Фиолетовый свет стремительно исчезает, разлетаясь вокруг и прочь от меня, как штормовой ветер. Затем растворяется, оставив меня там, где я находилась до этого – в дворике с розами.

Время размораживается, и Эллиот бросается за мной, чуть не придавливая меня в процессе. Он нащупывает мои руки, но в них пусто.

– Роза, – выдыхает он.

Я оглядываюсь через плечо, рассчитывая обнаружить ее торчащей из куста и понять, что странное волшебное фиолетовое место было не более чем сном. Галлюцинацией. Но роза исчезла.

Эллиот хватает меня за плечи, в глазах у него стоят слезы.

– Что ты сделала, Джемма?

Я лишаюсь дара речи. Я слишком напугана и боюсь заговорить, опасаясь, что иначе меня снова унесет в ту реальность, которую я видела мельком. Где мы никогда не встречались. Там я и его забыла.

Я таращусь на Эллиота, жадно запоминая цвет его глаз, форму его рта. Как его волосы падают на лоб. Звук моего имени, слетающий с его губ. Тембр его голоса, низкий рокот в груди. Мелодию его сердца.

«Забирай, – думаю я про себя. – Я готова».

– Скажи что-нибудь.

За спиной Эллиота что-то вспыхивает ярче солнца. Мы оба вздрагиваем и поворачиваемся к источнику, но как свет появляется, так он быстро и гаснет, и на его месте появляется изумительной красоты женщина. Я сразу понимаю, что она фейри. Даже с расстояния в несколько футов заметно, что она по крайней мере на дюйм или два выше меня, у нее стройное, гибкое тело, бледная кожа и заостренные уши. Ее волосы серебристого оттенка едва ли доходят до подбородка. Гладкие и прямые, они зачесаны назад от лица в стиле, которого я прежде у женщин не наблюдала. Ее одежда очень необычна: узкие черные брюки и облегающая рубашка, которая больше походит на жилет, чем на настоящий лиф.

Эллиот тут же оживает и приподнимается на единственной ноге. Как только он выпрямляется, то разжимает руку, и его деревянный посох появляется словно из воздуха. Он держит его под мышкой, а затем грозно шагает в сторону фейри.

– Никсия, – рычит он, – какого черта ты…

– А, так к тебе вернулись воспоминания. – Никсия улыбается ему, демонстрируя острые клыки. Затем бросает взгляд на посох. – Как и твоя магия.

Эллиот замолкает, и на его лице появляется замешательство. Я медленно встаю на ноги и направляюсь к нему. Когда приближаюсь, он вытягивает передо мной свободную руку в защитном жесте, не сводя глаз с женщины-фейри.

– Не подходи, Джемма, – шепчет он.

Никсия скрещивает руки на груди и отводит бедро с выражением наигранной невинности на лице.

– Почему ты так напряжен?

– Теперь я вспомнил, – шипит Эллиот. – Это ты меня прокляла.

Она пожимает плечами.

– Ну да. И, как создатель проклятия, я наконец почувствовала его завершение и пришла засвидетельствовать свое почтение. – Она внимательно меня оценивает. – А сняла его, должно быть, ты.

Эллиот поворачивается ко мне:

– Джемма, чем ты пожертвовала?

Я открываю рот, но все еще слишком ошеломлена, чтобы говорить. Слишком смущена. Никсия нарушает напряженную паузу быстрее меня:

– Она ничем не пожертвовала, Фловис.

Я хмурю брови. Фловис? Это настоящее имя Эллиота? Сейчас это не важно. Я смотрю в лицо женщине-фейри и из глубин океана шока, плещущегося во мне, пытаюсь достать хоть несколько слов:

– Ошибаешься. Я сорвала розу и пожертвовала своим самым ценным сокровищем… Но почему не сработало? Как проклятие разрушилось, если… если со мной еще ничего не случилось? – Меня охватывает паника. Проклятие будет отнимать у меня воспоминания понемногу, как это делало с Эллиотом?

Никсия откидывает голову назад и музыкально хохочет.

– Жертва сработала, симпатичный человечишка. Ты была готова по собственной воле принести в жертву свое величайшее сокровище, как и было указано в моих условиях.

Я гляжу на нее с непроницаемым выражением лица и жду объяснений.

Она закатывает глаза.

– Проклятие требовало только, чтобы человек был готов принести жертву. В нем не говорилось, что жертву нужно принести. Это же прямо в формулировке.

– Что? – восклицаю я, возмущение кипятит мою кровь.

В груди Эллиота зарождается рык.

– Ты превратила мое проклятие в загадку?

Мгновение она разглядывает свои ногти, совершенно не обращая внимания на гнев Эллиота.

– Может, я и коварна, Фловис, но не жестока. Зачем мне из-за тебя заставлять человека страдать больше, чем он того заслуживает? Находиться с тобой достаточно долго, чтобы проникнуться к тебе светлыми чувствами, уже само по себе пытка. Слишком жестоко было бы после этого еще и заставлять их приносить ради тебя настоящую жертву. Тебе бы, напротив, пришлось принести настоящую жертву, если бы ты сам решил снять проклятие. – Последнюю часть она произносит с довольной улыбкой, как будто ее забавляют собственные слова.

Грудь Эллиота вздымается от ярости.

– Эта твоя маленькая загадка могла меня убить.

Она пронзает его испепеляющим взглядом.

– Поверь мне, Верховный совет был готов пойти на этот риск.

Я ощетиниваюсь от этого, чувствуя, как жар приливает к моим щекам. И жду, что Эллиот набросится на нее, и на мгновение складывается впечатление, что так он и поступит. Но после Эллиот опускает голову и бормочет себе под нос череду проклятий.

– Ты можешь винить нас? – спрашивает Никсия.

Он потирает затылок и бормочет:

– Не совсем. – Он бросает на меня смущенный взгляд, затем снова смотрит на Никсию: – Мы были не в лучших отношениях, да?

Она изгибает бровь.

– Ты говоришь только о нас с тобой? Или о тебе и остальных? Потому что на последнее я бы точно дала утвердительный ответ.

– Чертовы фейри, – выпаливает он. – Я понял, ясно? А теперь, может быть, уберешься с моей территории?

Она открывает рот в притворном изумлении.

– О, то есть теперь, когда проклятие снято, ты все еще считаешь это поместье своим? Означает ли это, что тебе стали нравиться человеческие жилища?

– Как долго ты собираешься издеваться? Ждешь аплодисментов? Объятий?

Она усмехается, затем открывает диковинную серебристую пудреницу.

– Пока, – прощается она, изящно взмахивая пальцами. И из пепельницы вырывается та же вспышка света, что мы видели до этого. Она уносит фейри в мгновение ока.

Несколько мгновений мы стоим молча, уставившись на то место, где только что находилась Никсия. Затем я медленно поворачиваюсь лицом к Эллиоту. Мой пульс учащается, голова идет кругом от всего, что я только что узнала и пережила. Но главенство надо мной держит тревога, которая только усиливается, когда я вижу жесткость позы Эллиота. Я поднимаю на него глаза и вижу в его лице неуверенность.

Теперь, раз проклятие снято, между нами все изменилось? У Эллиота есть магия, бессмертие, воспоминания. Даже способность принимать неблагую форму. Так ли я для него важна, как была, пока он ходил проклятый? Или снова все пойдет наперекосяк? Как всегда…

Нет, я не буду ждать худшего. Не в этот раз. Если случится что-то печальное, да будет так. Но я не стану жертвой своих сомнений.

Я открываю рот, но он заговаривает первым:

– Джемма, даже не знаю, что сказать.

Мое сердце сжимается. Почему это звучит как начало разочарования?

– Ты… ты сняла мое проклятие. Совершила немыслимое. И я… ко мне вернулись воспоминания. Даже те, о существовании которых позабыл. Я чувствую, что они написаны у меня на лице.

Я хмурю брови.

– О чем ты говоришь?

– Ты должна видеть. И могла понять по взгляду Никсии. Я не был хорошим волком, Джемма. Но обещаю стать лучше.

Мое дыхание становится поверхностным, голова кружится, но я жду, чтобы узнать, к чему он клонит.

Он поджимает губы и протягивает дрожащую руку к моей щеке.

– Ты все еще любишь меня? Я пойму, если нет, но… но очень надеюсь, что любишь.

Мое сердце трепещет от растекающегося тепла, в то время как облегчение и раздражение вступают в битву.

– Конечно люблю, глупый. Неужели ты думаешь, что я бы стала жертвовать нашими отношениями просто так?

Его губы растягиваются в грустной улыбке.

– Я просто подумал… после того, что Никсия сказала обо мне и Верховном совете… Мне потребуется приложить много усилий, чтобы восстановить отношения с членами королевской семьи. А пока они будут болтать. Строить догадки. И, вероятно, продолжать меня ненавидеть. Я понимаю, ты и до этого была не в восторге от сплетен, и я не…

– Эллиот, – перебиваю его я и обнимаю за шею, – пускай болтают. Мне все равно. Если скажут что-нибудь мне в лицо, я сама подберу для них несколько интересных слов, королевских или не очень. Меня волнуешь только ты. Ты, Эллиот. Тот, кого я люблю.

Уголки его губ приподнимаются, и наконец я вижу его искреннюю улыбку, которую впервые приметила в гостиной несколько недель назад.

– Я тоже люблю тебя, Джемма.

Он льнет ко мне, отбрасывая свой посох в сторону и обнимая обеими руками. Я притягиваю его ближе, осторожно, чтобы не нарушить его шаткое равновесие, и наслаждаюсь прикосновением к его телу, его запахом, тем, как его сердце бьется напротив моего.

Когда мы отстраняемся, я чувствую, что моя ухмылка вот-вот расколет мое лицо пополам.

– Итак, тебя зовут Фловис? Полагаю, мне следует перестать называть тебя Эллиотом Рочестером.

– Честно говоря, мне все равно, как ты меня называешь, – отвечает он. – Зови меня Эллиотом, Фловисом. Как угодно. До тех пор, пока я твой.

Эпилог

Год спустя

Стоя на верхней площадке лестницы, я кричу в коридор в сторону детской комнаты:

– Ужин готов!

Слышу возбужденные возгласы, за которым следует лай, затем три фигурки выбегают из комнаты и скользят по коридору. Мика и Дженни в своих благих формах, в то время как Чарли в обличье волка.

Мое сердце сжимается от тоски, когда я замечаю отсутствие Франклина. Четвертый ребенок покинул поместье в прошлом месяце, когда за ним наконец приехала его мать. Я счастлива, что он воссоединился со своей настоящей семьей, но я не знаю, смогу ли я оправиться от боли оттого, что пришлось расстаться со щенком, которого я за год так полюбила. Но придется справиться, потому что со временем родители могут разобрать всех детей, раз проклятие снято. А до тех пор я буду любить их, как своих собственных, каждым ударом своего сердца.

– Кто что ест? – спрашиваю я, когда они приближаются.

Чарли лает, Мика говорит:

– Хлеб!

А Дженни переминается с ноги на ногу и поджимает губы. Затем, содрогнувшись, она превращается в клубок черно-серого меха и издает возбужденный лай.

– Хорошо, – говорю я. – Ты знаешь, куда идти.

Они устремляются вниз по лестнице, и я следую за ними неторопливым шагом. Очутившись в обеденном зале, Мика садится за длинный стол, а два молодых волка начинают играть в другом конце комнаты, нетерпеливо виляя хвостами.

Берта входит следом за мной и в одной руке несет блюдо со свежим хлебом, а в другой – огромную миску с тушеным мясом.

– Давай я помогу, – обращаюсь я к ней и забираю хлеб.

– Ах, спасибо, моя дорогая, – благодарит она, и мы направляемся с блюдами к столу, уставленному разными яствами. Как только мы расставляем тарелки на столе, Берта поворачивается ко мне лицом и лезет в карман фартука.

– Чуть не забыла! Вам пришла почта.

Я выхватываю у нее конверты и обнаруживаю несколько неинтересных писем. Затем в самом низу я нахожу конверт, отправленный от знакомого имени – Эмбер Монтгомери. Вскоре после того, как проклятие было снято, миссис Коулман покинула Вернон и увезла дочерей и падчерицу с собой. Могу только предположить, что их с моим отцом отношения не сохранились, учитывая, что он остался в городе. В котором поселяется все больше фейри и интересных людей. Не терпится с ними познакомиться. Тем не менее я не перестаю думать о подруге с бирюзовыми волосами, ее прекрасной игре на фортепиано и неурядицах, связанных с ужасной приемной семьей. Я умоляла ее написать мне после переезда, но это первое письмо, которое я получаю с тех пор.

Мои пальцы гудят от предвкушения, и хочется открыть конверт немедленно.

– Где все остальные? – спрашивает Берта, отвлекая меня. – Они знают, что ужин в шесть… Ах, неважно. Я их слышу.

В этот момент в коридоре раздается звук шлепающих по каменным плитам лап. Через несколько секунд в комнату входят несколько волков. Двое в паре тащат огромный труп оленя, и я качаю головой.

Со вздохом засовываю письма в один из карманов платья и обещаю себе, что прочту письмо Эмбер сразу после ужина. А пока нас ждут более неотложные дела.

– Кровь на мраморе? – обращаюсь к волкам с оленями. – Снова? Надеюсь, сегодня на уборке дежурите вы.

Два волка волочат труп туда, где нетерпеливо отплясывают Чарли и Дженни. Когда щенки подскакивают к добыче, чтобы поскорее в нее вгрызться, волки рычат, призывая детей потерпеть и дождаться остальных. Входит еще больше волков, и некоторые принимают свои благие формы, чтобы присоединиться за столом к Мике, в то время как другие направляются к задней части зала. Наконец, замыкает шествие мой любимый белый волк.

Содрогнувшись, он сменяет неблагую форму на человеческое тело и поджимает ногу под себя. Секунду спустя в его руке появляется посох, и он зажимает его под мышкой. Хотя он начал пользоваться посохом и протезом в равной мере, думаю, ему по-прежнему больше нравится посох. Я оглядываю его и вижу, что он одет в самые красивые брюки, но на нем ни жилета, ни пиджака, а рубашка расстегнута. К счастью, сегодняшний ужин неофициальный, так что не нужно заставлять его идти одеваться.

Он пересекает комнату, направляясь ко мне, и, как только приближается, обнимает меня за талию. Я кладу руку ему на грудь и приподнимаюсь для поцелуя. Он прижимает свои губы к моим, и я вдыхаю его аромат, отмечая сосну, снег и безошибочно узнаваемый стойкий аромат волчьего меха – запах, который я, на удивление, полюбила. Как только я собираюсь отстраниться, он углубляет поцелуй, прижимая меня еще ближе. Гул возбуждения расползается в моей груди, согревая сердце. Я уступаю ему, размыкая губы, чтобы почувствовать, как его язык скользит по моему. Не настолько, чтобы окружающие нас заметили. Но, конечно, замечают. Когда нам удается оторваться друг от друга, он нежно прикусывает мою нижнюю губу, не убирая руки с моей талии.

Я улыбаюсь ему.

– Ты бегал с волками всего несколько часов, но ведешь себя так, будто прошло несколько дней.

– Что сказать? После красоты леса и неба я прихожу домой к тебе и поражаюсь тому, что ты делаешь с моим сердцем.

Я краснею и привстаю на цыпочки для еще одного поцелуя. Опять же, который длится дольше, чем следовало бы.

– Пора ужинать, – бормочу ему в губы.

Он издает разочарованный стон:

– Да ты что?

Я отстраняюсь, смеясь.

– Да, Эллиот, и моя сестра тоже приедет.

– Но мы можем улизнуть в спальню всего на секунду.

Мои губы растягиваются в озорной усмешке.

– Поверь мне, когда я останусь с тобой наедине сегодня вечером, нам понадобится гораздо больше секунды.

Его ухмылка отражает мою, и я отстраняюсь, прежде чем он успевает притянуть меня обратно. Пока я шагаю к столу, голова от нашего флирта идет кругом, а сердце делает кульбит. Эллиот садится во главе стола, прожигает меня взглядом, я же помогаю Берте расставлять последние блюда. И одариваю свою пару улыбкой.

– Перестань пялиться, Эллиот. Ты когда-нибудь научишься?

– Никогда, – дразнится он и подмигивает. – Ты просто чертовски красива.

Чернобородый, который решил сохранить кличку даже после возвращения воспоминаний, изображает рвотный позыв и опускается на свое место.

– Идите в спальню.

Король вскидывает руку в воздух.

– Она отказывается! Говорит, сначала нужно поужинать.

Эллен, волчица, которую мы привыкли называть Серой, входит в комнату в волчьем обличье.

– Слышала, уже ужин? Извини, принимала ванну.

– Наконец-то, – кашляет Чернобородый.

Эллен каким-то образом удается исказить свои волчьи черты в гримасе, после чего она присоединяется к другим волкам вокруг оленя.

Мы с Бертой заканчиваем приготовления как раз к приходу гостей.

– Джемма! – Ко мне подбегает Нина, и мы обнимаемся.

– Как прошел медовый месяц? – спрашиваю я, когда мы отстраняемся друг от друга.

Румянец расползается по ее щекам, и ее улыбка становится шире. Она бросает взгляд на новоявленного мужа, а тот неловко переминается с ноги на ногу, зыркая то на Нину и обеденный стол, то на стаю волков.

– Просто чудесно.

Я поворачиваюсь к ее мужу:

– Джеймс, рада снова тебя видеть. И как я рада, что вы смогли прийти на ужин. Хотя, я надеюсь, моя сестра предупредила тебя о нас. У нас необычные обитатели.

Он одаривает меня застенчивой улыбкой.

– Она много рассказывала мне о вас и… Его Величестве. – Он наклоняется в резком поклоне, и я поворачиваюсь, замечая приближающегося Эллиота.

– О, не стоит, – говорит мой возлюбленный, потом обнимает мою сестру. Джеймсу он протягивает руку для рукопожатия. – Зови меня в таких случаях просто Эллиотом.

Джеймс запинается, прежде чем находит нужные слова:

– Эллиотом? Но разве вас зовут не Фловис?

Король морщится, затем ухмыляется.

– Это мое имя для чрезвычайных ситуаций. Сейчас пока не такая, верно?

Я игриво шлепаю его по груди, затем переключаю внимание на нашего третьего и последнего гостя:

– Мистер Корделл, я так рада, что вы смогли прийти.

– О, перестаньте, – говорит он, когда я притягиваю его в объятия. – Я знаю, что вы рады лишь потому, что я принес вам новую книгу из серии «Гувернантка познает любовь».

Мои глаза расширяются.

– Нет! Она уже вышла?

Он снимает с плеча матерчатую сумку и достает прямоугольный сверток, завернутый в коричневую бумагу.

– Вы не будете спать всю ночь. Поверьте.

– Так и планируем, – встревает Эллиот и получает от меня еще один игривый шлепок. Затем он приветствует книготорговца, ставшего нашим постоянным гостем за ужином.

Отбросив все приветствия, я говорю:

– Проходите, садитесь, где вам нравится. И советую садиться спиной к волкам. Я знаю, что не каждому понравится их выбор ужина.

Джеймс бледнеет, но Нина просто посмеивается. Я провожу гостей к столу, и Эллиот возвращается на свое место. Я устраиваюсь рядом, напротив Чернобородого. Мика вскакивает со своего стула на другом конце стола и занимает место рядом со мной. Берта с веселым смехом качает головой и садится по другую сторону от него. Нина, Джеймс и мистер Корделл следуют моему совету и занимают места рядом с Чернобородым, спиной к волкам и их неприглядной еде.

– Давайте есть, – говорю я.

Все тянутся вперед и начинают передавать тарелки с едой по кругу. Джеймсу требуется мгновение, чтобы войти в ритм нашего организованного хаоса, но Нина и мистер Корделл помогают ему. Вскоре над столом раздаются болтовня и хохот, не говоря уже об игривом рычании и лае.

Я осматриваю стол, затем зал, вглядываясь в лица людей и волков, которые стали моей новой семьей, не считая Нины, которая была моей семьей всегда. Несмотря на то что мы связаны кровными узами, по-настоящему мы сблизились только за последний год, поскольку я научилась открываться, как никогда раньше. Она замечает, что я наблюдаю за ней, и улыбается мне с набитым ртом. Я улыбаюсь в ответ и перевожу взгляд на свою пару.

Он ловит мой взгляд, и я замечаю, что его глаза сияют радостью, отражающей мою собственную.

Возвращаюсь к своей тарелке, но я слишком счастлива, чтобы есть, сердце разрывается от переполняющих его чувств, хотя еще год назад я не подозревала, что так бывает.

Тогда я убедила себя, что любовь ненастоящая. Или что она должна длиться вечно, чтобы считаться настоящей. Но теперь я понимаю, что любовь куда более сложное явление. В первый раз у меня ничего не получилось, а во второй раз я все чуть не испортила. А даже если бы испортила, я бы предприняла третью, четвертую, тридцатую попытку… Я думаю, это все равно стоило бы того. Любовь того стоит.

Если бы я стала мальчиком из сказки и потеряла родную душу…

Или собакой, которая пожертвовала собой ради благополучия другого человека…

Или гувернанткой, у которой чувство преодолевает все и всегда все заканчивается хорошо…

Невзирая ни на что любовь стоит того, чтобы в нее верить.

Теплая рука ложится на мою, и я снова смотрю на Эллиота. Поднимаю руку и переплетаю наши пальцы, позволяя себе на мгновение потеряться в его рубиновых глазах. Нет, не потеряться.

Найтись.

Он наклоняется ко мне, и я отвечаю тем же. Он губами прижимается к моему уху и шепчет то, что стало нашим глубочайшим выражением обожания:

– Ты заставляешь меня чувствовать то же, что и книги.

Прежде чем он успевает откинуться назад, я поворачиваю голову и завладеваю его губами, запечатлевая на них долгий, томительный поцелуй.

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, я шепчу в ответ:

– Как и ты, любовь моя. Мой волк. Мой Фловис. Мой мистер Эллиот Рочестер. Мое все. Я тоже тебя люблю.

Примечания

1

Топиарий – элемент декора приусадебного участка или интерьера; кустарниковая скульптура.

Content

Тессония Одетт
Проклятие короля-оборотня

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Эпилог

Примечания