Аполлос Феодосьевич Иванов

Тайны Храма Христа

Художественно - публицистический роман

ББК 84 (2Рос=Рус) 6 И 20

А.Ф.Иванов

Тайны Храма Христа

Художественно - публицистический роман

Книга посвящена одному из самых значительных творений России - Храму Христа Спасителя в Москве. Автор романа раскрывает любопытные тайны, связанные с Храмом, рассказывает о тайниках и лабиринтах Чертолья и Боровицкого холма.

Воссоздавая картины трагической судьбы замечательного памятника, автор призывает к восстановлению и сохранению национальной святыни русского народа.

Литературный редактор В.Болдычева

Оформление художника В.Прокофьева

Схемы на форзацах выполнены Э.Смолиным

Менеджер по производству В.Яновский

ISBN 5-900880-01-х

А.Ф. Иванов

«Московский Издательский дом Гермес»

Автор выражает

глубокую благодарность

президенту концерна «Гермес»

Валерию Ивановичу НЕВЕРОВУ

за помощь в издании этой книги

СОДЕРЖАНИЕ

Часть I.

1. Флегонт.

2. Вадим.

3. Страницы истории.

4. Взрыв.

5. Либерея.

6. Страницы истории.

Часть II.

1. Страницы истории.

2. Схватка на Крымском мосту.

3. Эпилог.

4. Послесловие.

Приложения

1. Иллюстрации.

2. Отзывы о книге.

3. М.С. Мостовой «Храм Христа Спасителя в Москве» (извлечения).

4. Биографическая справка.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ФЛЕГОНТ

Из вагона на перрон Флегонт ступил с опаской и остановился: по асфальту еще никогда не ходил. Все вокруг было неведомое и страшноватое. Всюду суетились какие-то торопливые люди: никто ни на кого не обращал внимания, все куда-то бежали и толкались. Один толстяк так обругал стоявшего на распутье Флегонта, что тот, раскрыв рот, не знал, что и ответить.

Несмотря на летнюю пору, облачен был Флегонт в сыромятный полушубок, взятый про запас на зиму. На ногах - новые лыковые лапти с посконными* онучами, а на голове - самодельный заячий треух. На широкой спине Флегонта висели берестяной кузов с сухарями и топор, обернутый в тряпицу. В руках он держал перевязанную мешковиной пилу. На топор, на пилу да на свое усердие только и уповал двадцатилетний парень: ни родных, ни знакомых в Москве у него не было.

[*Посконь - домотканый холст из волокна конопли.]

Ступая по асфальту, словно гусь на речке по первому льду, добрался Флегонт до огромного привокзального зала ожидания. Там он увидел множество людей, сидящих на мешках, корзинах и чемоданах. Иные спали вповалку на полу, а другие лениво ели обычные крестьянские харчи: вареную картошку, огурцы, лук, ржаной хлеб.

В углу зала стоял большой железный бак с жестяной кружкой на цепочке. На баке крупно написано: «Кипяченая вода». Некоторые подходили, цедили воду, пили. Но Флегонт, хоть и томился жаждой, попить постеснялся.

«Как же так, - рассуждал он, - какие-то люди носили воду, кипятили, расходовали дрова, а он, совсем сторонний, приезжий человек, возьмет кружку и будет пить? Ежели бы колодезная - иной разговор. А то - кипяченая!»

Выйдя на городскую площадь, Флегонт растерялся вовсе: она оказалась шумной, многолюдной и во сто раз больше ожидания. Люди кишели, как муравьи, разбегаясь в разные стороны. А в какую сторону идти ему, он не знал. И спросить некого…

А тут вдруг трамвай с грохотом и звонками мчится по рельсам прямо на него! Флегонт силился вскрикнуть, но от страха онемел и шарахнулся в сторону…

Не успел он дух перевести, как откуда ни возьмись - милиционер! Флегонт сорвал с головы треух и поклонился в пояс. «Не дай Бог заберет и посадит в «холодную», - промелькнуло у него в голове, - в Москве, говорят, порядки строгие…»

Флегонту Морошкину повезло. Милиционер оказался добродушным человеком и имел навык в обращении с приезжими сезонниками. Узнав, что Флегонт приехал в Москву на заработки, шутками и прибаутками успокоил растерявшегося деревенского парня и порекомендовал ему отправиться в Хамовники, где находилась контора по найму на большую стройку. Усадив его в трамвай под номером 34, милиционер наказал бойкой кондукторше высадить Флегонта вблизи улицы Усачевки.

Через три четверти часа Флегонт был в конторе, где увидел группу таких, как он, сезонников.

Молодой кадровик записал всех прибывших в толстую канцелярскую книгу и направил их в рабочий городок, расположенный неподалеку на улице, которая к великому удивлению Флегонта имела деревенское название - Малые Кочки*. Там сезонникам предоставлялось общежитие и выдавалось положенное довольствие - продуктовые карточки, спецовка и денежный аванс…

[*Малые Кочки - ныне ул. Доватора.]

* * *

Ранним утром в барак, где жил Флегонт, влетел шустрый парень в порыжелой красноармейской гимнастерке и с большой клеенчатой сумкой на боку. В ней он притащил кипу свежих газет и стал их раздавать всем желающим. Смекнув, что газеты раздают даром, Флегонт взял две: на себя и на Сковородниковых - соседей по койке. Хотя Илюха с Матюхой были неграмотными, но ведь газета не только для того, чтобы ее читать, - она и в обиходе вещь полезная. Можно тумбочку застелить или остаток хлеба завернуть, чтобы не черствел.

Называлась газета «Дворецстроевец». Флегонт прочел и не сразу понял, что это слово означает. Потом уж догадался, что «дворецстроевцы» - это они и есть: Флегонт Морошкин, братья Сковородниковы и другие деревенские сезонники, разместившиеся на койках по соседству.

На другой день узнал Флегонт, что «дворецстроевцами» считаются также и те московские рабочие, которые не живут в барачном поселке, а приходят утром на стройплощадку из своих городских квартир. По одежде они заметно отличались от приезжих, и разговор у них был иной: быстрый, бойкий - одним словом, московский. Москвичи оказались мужиками простецкими, артельными, разговорчивыми. Охотно отвечали новичкам на их многочисленные, иной раз совсем наивные вопросы. Объясняли деревенским, что «Дворецстрой» - это трест. В тресте несколько тысяч рабочих и сотни три инженеров и техников. Управляющий трестом Линовский считается большим начальником, а инженер Крюков* - начальник Управления строительства Дворца Советов - почти нарком…

[* Крюков Михаил Васильевич (1884-1944) - инженер, архитектор, организатор «Мосстроя», был первым управляющим этого треста до назначения его в Управление строительства Дворца Советов (1930-1932). Был репрессирован, умер 9 января 1944 г. в Воркуте. Посмертно реабилитирован.]

На первое время работа «дворецстроевцам» предстояла несложная: строить бараки для сезонных рабочих, сооружать гаражи, механические и ремонтные мастерские, склады для стройматериалов, инструментов и спецодежды, расчищать и готовить площадку для здания Дворца Советов. Когда все подготовительные работы будут выполнены, тогда начнется строительство невиданного и самого прекрасного в мире пролетарского Дворца, который одновременно станет памятником основателю Советского государства В.И. Ленину…

Флегонт слушал рассказы москвичей затаив дыхание и с гордостью думал: «Так вот куда я угодил ненароком, на самую большую и самую главную стройку Москвы. Показать бы мой пропуск девкам и ребятам в наших Сумерках, вот они подивились бы».

Барачный городок строителей, где жил Флегонт, как сказано выше, стоял на улице Малые Кочки. Другая улица, которая вела к огороженному высоким забором городку, называлась тоже не по-столичному - Большие Кочки*. Такое название, унаследованное от старой Москвы, было вполне оправданно: при сильном вешнем половодье Москва-река выходила из берегов и широко заливала низменные места в Хамовниках, Лужниках, Садовниках. Жители полузатопленных бревенчатых домишек спасались на лодках, на плотах, на сорванных с петель воротах. Некоторые семьи терпеливо отсиживались на чердаках и крышах, подняв туда самый ценный скарб, харчи, собак и кошек. Через несколько дней вода спадала, но еще долго на низких берегах оставались болотца и лужи. Меж ними - по кочкам и досочкам - пробирались в «город» жители. Оттого и появились нестоличные названия улиц: Большие и Малые Кочки, Лужнецкие набережная и проезд…

[*Большие Кочки - ныне Комсомольский проспект.]

Прибывшие в городок сезонники положили по всему барачному поселку и вокруг него ладно сработанные крепкие мостки из досок. Кто-то из инженеров назвал их панелями. Словечко прижилось: потом панелями стали называть временные настилы из досок и в других местах Москвы.

Из-под панелей в городке крепко попахивало болотцем. Вечерами оттуда доносились «рапсодии» лягушек, свирепствовали комары. Но выносливые, неприхотливые деревенские сезонники подобных мелочей не замечали. Им казалось, что устроились они в столице не то что хорошо - превосходно! Ели досыта, спали на матрацах и в тепле, к их услугам умывальник, был горячий душ, теплая уборная.

Далеко не все москвичи пользовались в начале тридцатых годов такими удобствами. Дореволюционная Москва на девять десятых была деревянной. Водопровод был проложен не во всех центральных районах Москвы. На колонку с ведром ходили не только в Марьиной роще и на Крестьянской заставе, но даже в Заяузье и Зарядье.

Большинство жилищ отапливалось зимой дровами, но из-за их недостатка многие москвичи продолжали пользоваться чугунными и жестяными «буржуйками». В небольшой печурке можно было сжигать понемногу всякий горючий хлам. Коленчатая жестяная труба, отходившая от «буржуйки», присоединялась к отдушине бездействующей печи, а чаще выходила в форточку и дымила на улицу.

Работала МОГЭС, но еще во многих московских квартирах по вечерам привычно зажигали керосиновую лампу, а когда керосин кончался, то сидели со свечой или при слабом свете самодельной коптилки.

Строительная контора «Мосстрой», впоследствии получившая титул треста, взялась за перестройку Москвы и за жилищное строительство. Но силы и средства поначалу были скудные. Не только в двадцатых, но и в начале тридцатых годов жилищная проблема стояла чрезвычайно остро. Большая часть столичного населения нормального жилья не имела. В одной комнате жило по нескольку человек. Люди продолжали ютиться в подвалах, на чердаках, в сараях.

На окраинах Москвы преобладали деревянные домишки избяного типа - с огородами, садочками, дровяными сарайчиками, козлятниками и курятниками. Рачительные хозяева откармливали свиней, разводили кур и кроликов. Были и такие, которые имели корову. В магазины молоко завозилось редко. В стране еще действовала карточная система на продовольствие и промтовары.

Работа на первых порах для бригады, в которую были зачислены Флегонт и братья Сковородниковы, выпала плотницкая. Они ставили высокий забор вокруг Храма Христа Спасителя в районе улицы Волхонки и Кропоткинской набережной. Доски привозили готовые - знай только бей молотком, всаживая четырехдюймовые гвозди по самую шляпку. К тому же полагались перекуры.

Во время перекура подошел к новичкам тот молодой парень в полинялой гимнастерке, что в бараке газеты раздавал. Оказалось, он комсомольский агитатор по фамилии Утенков.

На этот раз свежих газет Утенков не принес, а прихватил журналы «Крокодил» и «Безбожник». Утенков разъяснял сезонникам смысл фельетонов, значение карикатур и отвечал на вопросы о религии.

* * *

Церкви в Сумерках своей не было, молился всяк на свою икону в большом углу. А если уж возникала необходимость, мужик отправлялся на лошадке за двадцать семь верст в село Благовещенское. Там возле базара стояла кирпичная церковь с высокой колокольней. Служил в ней голосистый батюшка - отец Евтихий.

Покойника, однако, в летнюю жару за двадцать семь верст отпевать не повезешь и младенца новорожденного зимой по морозу лютому и бездорожью крестить тоже не поедешь. По таким случаям благовещенского батюшку крестьяне сами привозили в Сумерки. Одним заездом он отпевал погребенных недавно и народившихся, а также и причащал.

Был отец Евтихий большим чревоугодником и любителем спиртного, а потому в дальние бедные деревни ехал без особого удовольствия: тащись туда лесами да буераками, дери глотку, а угощеньица отменного там не жди - балычка, икорки, расстегайчика с вязигой, водочки - «смирновки».

Настроение у батюшки портилось еще дорогой, и когда крестил он в бедной деревне новорожденного, то иногда давал такое непотребное имечко, даже не приходившееся на день рождения по календарю, что родители младенца иной раз плакали. А нареченные парнишка или девчонка носили свое имя словно обидную кличку: Урван, Евлоха, Фусик, Сысой, Феозва, Алфейко, Громко…

По сравнению с другими Флегонту досталось не такое уж плохое имя, однако сами обстоятельства его крещения были для него очень обидными.

Родился он среди зимы, в самые крещенские морозы. Батюшка, ехавший на розвальнях в Сумерки, не раз принимал в пути для сугрева спиртное. В деревню приехал навеселе. Купель валялась в санях заснеженная, видно, терял он ее по дороге не раз.

Сбросив с богатырских плеч тулуп и поддевку, повелел иерей родителям младенца согреть водицы, а сам присел к столу еще принять и закусить «чем Бог послал».

Приняв «смирновки» и закусив парой кулебяк с капустой, раскатисто рыгнув, отец Евтихий приступил к священнодействию.

Перво-наперво предложил влить в обледенелую купель чугун горячей воды. Густой белый пар разом наполнил всю тесную закопченную избу. А когда пар немного развеялся, батюшка закатал рукава рясы, добавил в купель холодной воды, ухватил волосатыми ручищами новорожденного и хотел окунуть его, как полагается по обычаю. Но тут хмель ударил ему в голову, отец Евтихий покачнулся и выронил младенца. Шлепнувшись в воду, словно лягушонок, он пошел ко дну. Мать испуганно ахнула, кинулась спасать свое дитя, но батюшка успел сам выловить маленькое тельце и, шлепнув его двумя пальцами, прикрикнул сердито:

- Но-но! Шали у меня, н-нырялыцик!

Живучий крестьянский новорожденный дернулся, всхлипнул и завопил истошным голосом.

- Но-но, - повторил отец Евтихий и зычно провозгласил: - Наречен будет в честь святого морехода и спасителя на водах…

Имя, подходящее к случаю святого, позабылось, и батюшка провозгласил первое, что пришло в голову:

- … Флегонтом!

В Сумерках долго потешались над новорожденным «ныряльщиком», нареченным именем, которого не оказалось в «Святцах» на день его рождения.

Вспоминали и другие не столь забавные случаи. Рассказывали, что батюшка Евтихий охотно давал приют в своем доме купцам, приезжавшим в село Благовещенское на Евдокиевскую ярмарку. Опоив гостей дурманящим настоем, он, плутуя, обыгрывал их в карты. И таким образом сколотил немалые деньги. Но именно из-за них, неправедно нажитых, он и лишился жизни.

Однажды, прослышав о том, что у отца Евтихия припрятана кубышка с червонцами, под видом купцов в его доме, стоявшем в отдалении от села, заночевали грабители. Ночью они нашли заветную кубышку и завладели деньгами. В схватке за свой капитал и был задушен отец Евтихий.

Новый батюшка, отец Василий, которого прислали в Благовещенское после убиенного Евтихия, был поведения кроткого и трезвого. На людях не чревоугодничал, в карты не играл, вдовыми прихожанками не прельщался.

Благовещенская церковь после Октябрьской революции, когда отец Василий скончался, долгое время стояла под замком. В конце двадцатых годов решено было переоборудовать ее под клуб. Местные комсомольцы устроили субботник. Флегонта и еще нескольких «сочувствующих» парней из Сумерек тоже позвали помогать превращению церкви в клуб «Красный землепашец».

Старики, понятно, вздыхали, корили молодежь за святотатство, но жизнь шла дальше. Потом многие из них стали слушать по утрам репродуктор, а по вечерам смотрели в «Красном землепашце» кино. Приходили на доклады и лекции.

Про Флегонта и других любознательных деревенских парней говорить не приходится: к новой жизни они тянулись, как трава к солнцу…

* * *

Из-за темноты и невежества молодые сезонники существенной разницы между сельской церковью и московским Храмом Христа Спасителя не видели. Они могли заметить только то, что столичный Храм громаднее, богаче золотом и серебром, и понимали, что сокрушить его будет нелегко.

Они с нетерпением ждали дня, когда начнут строить Дворец Советов, где каждый будет трудиться по своей специальности, и заработки их станут побольше тех, которые они имеют, работая в качестве разнорабочих…

* * *

Флегонт вскоре понял, что по-деревенски в Москве одеваться нельзя - надо по возможности сменить свою одежду. Заячий треух и полушубок сдал в кладовку до холодов. Вторым делом избавился от лаптей. Дождавшись получки, пошел в «закрытый распределитель» и купил там по ордеру, который дали ему на стройке, модные «щиблеты». Эта обувка хоть и влетела в копеечку, но была куда красивее лаптей, «на резиновом ходу», с металлическими подбойками и железными крючками в два ряда!

Со второй получки купил Флегонт пиджак «вертисезон» из грубошерстного бобрика. «Вертисезон» - это значит на все времена года. Но для лета он оказался тепловат - на солнышке запреешь. Спасибо, люди добрые совет дали теплую подкладку пока спороть. К зиме можно пришить опять.

Через месяц после приезда зашел Флегонт в парикмахерскую. Впервые в жизни. Шустрый горбатый старичок в белом фартуке спросил, как его подстричь: под «бокс» или «полубокс"?

Флегонт смело ответил:

- Давай на весь бокс, как положено. Деньги у меня имеются.

Взял старичок острую бритву и выскоблил Флегонту весь затылок от шеи до макушки. Начисто! До бела! Это, оказывается, и был «полный бокс».

Глянул Флегонт в зеркало и сам себя не узнал. Не голова стала, а брюква! На самом темечке торчит рыжеватая ржаная стерня! А тут еще по щекам здоровенные веснушки разгулялись, словно божьи коровки!

Вышел из парикмахерской, а тут откуда ни возьмись - беспризорник. Глянул он на Флегонта, да как завопит дурным голосом:

- Глянь, ребя! Цирк приехал! Сейчас этот фраер кувыркаться будет.

Пришлось в тот же день в «закрытом распределителе» купить кепку.

* * *

В то время «воскресений» не было. Установлен был для трудящихся вместо него выходной день - свободный от работы, пятый день после четырех трудовых. Но не единый для всех, как теперь. Одни гуляли «по пятым и десятым числам», другие, скажем, «по вторым и седьмым», а иные - по «четвертым и девятым». В таком распорядке заключались и свои удобства, и неудобства для трудящихся людей. Но они, как всегда, привыкали к установленному порядку, приспосабливались к нему и считали, что по-иному быть не может.

В первый же свой законный выходной день отправился Флегонт к Храму Христа, чтобы осмотреть его как следует. А то, подумалось ему, станут девки в Сумерках расспрашивать, и не больно-то хорошо получится, ежели он не сумеет ничего толком рассказать о самой главной церкви в Москве. Смеяться, поди, станут - та же Феозва. Она подковырнуть любит. Языкастая девка.

По мере приближения к Храму Флегонту казалось, что Храм все больше и больше вырастал. Рассматривал его Флегонт не спеша, обстоятельно. Когда подошел поближе, продолжая таращиться на огромную золоченую луковицу главного купола, сиявшую на солнце ярче начищенного самовара, то даже кепка свалилась с затылка. Подняв ее, оглядел Флегонт и купола поменьше, сиявшие так же ярко. Стены церкви, облицованные светлым камнем, казались Флегонту сахарными. И весь Храм походил на огромный сахарный фигурный кулич, украшенный половинками позолоченных яиц.

"Страсть красиво», - заключил он про себя, поднимаясь по широким ступеням темно-красного гранитного крыльца. Перед входом в дверных арках разглядел какие-то каменные человеческие фигуры - чудные и непонятные, по одежде видно - старинные.

Войти сразу в Храм через приоткрытые врата побоялся. А вдруг нельзя? Вдруг заругают, закричит кто-нибудь сердитым голосом: «А тебе чего здесь надобно? Пшел отселева!»

Помаленьку, однако ж, осмелел - очень уж хотелось взглянуть, каково оно там внутри. Бочком, озираясь, вошел в полутемный огромный Храм.

Из-за таинственной полутьмы огромность, богатство и красота Храма поразили Флегонта еще больше. Не зная разницы между золотом и позолотой, он вообразил, что все в Храме золотое: массивные рамы икон и люстры, лепные завитушки на стенах и на сводах. Все отливало в полутьме драгоценным металлом и казалось Флегонту тяжелым и дорогим.

Захотелось вдруг поскорее уйти: подумают еще, что золото воровать пришел. Но, увидев, что в глубине огромного Храма ходят какие-то люди, некоторые из них крестятся на иконы, другие рассматривают огромные картины, решил, что можно и ему побыть недолго.

Тут Флегонт заметил стоящие в приделе огромные каменные фигуры наподобие тех, что видел снаружи в дверных арках. «Видно, некоторых из них сняли оттуда и принесли сюда», - подумал он. Таких фигур Флегонт отродясь не видел: люди были сделаны как настоящие, только побольше раза в три. Один вроде бы священник, а другие на старинных воинов похожи - потому что с мечами, в шеломах и кольчугах.

"Оно, конечно, хорошо бы спросить знающего человека, -промелькнула мысль в голове Флегонта, - что, мол, эти фигуры означают. Только где он такой знающий? Поблизости, кроме старой нищенки, никого не видать».

Нищенка усердно молилась. Это была Филимоновна. Потом

Флегонт свел с ней знакомство, узнал, что прежде старушка имела место здесь на паперти и кормилась подаянием.

Когда нищенка выбралась из Храма на паперть, Флегонт пошел за ней и при дневном свете разглядел ее получше: сморщенное с бурыми пятнами личико, как печеное яблоко, а на подбородке неприятная примета - большущая бородавка с волосками, похожая на паука.

Нищенка обернулась и оглядела Флегонта пронзительными глазами из-под седеющих клочковатых бровей. Сам себе дивясь, он поспешно полез в карман и подал ей пятиалтынный. Она ухватила монету и тихо молвила: «Спаси Бог!»

- А богата ваша церква! - смущенно сказал Флегонт. - Отродясь такой не видел!

- Церк-ва? - проскрипела нищенка, - нешто это церква? Ты, видать, милок, издале-ече к нам в Москву припожаловал?

- Знамо дело. Из деревни Сумерки!

- Сумерки? Не слыхала, голубь. Может, и есть такая деревня. У нашего Бога всего много. А это, касатик мой, не церква, а Храм Христа Спасителя. Самый большой Храм во всей России. На его возведение по всему народу деньги собирали. Чай, и в ваших Сумерках тоже. Только тебя, милок, тогда еще на свете не было.

- Выходит, старинный он, Храм-то?

- Не старинный: всего полета годов стоит. Как же он может быть старинным, голова садовая, ежели поставлен во славу победы над Бонапартом?

«Вона оно што! - подумал Флегонт. - Потому тут, видать, и фигуры всякие понаставлены».

- Вот соборы кремлевские - те древние. Полтыщи годов высятся.

- Полтыщи? Ух ты, мать честная!

- Ты, болезный, насчет матери не очень. Тут тебе не кабак.

- Я ж ничего такого… А вот скажи мне, коли знаешь, что это за каменные истуканы?

- Где истуканы? - удивилась нищенка.

- А там, во Храме, к стене припертые.

- Сам ты истукан! Это ж наши святые - Пересвет и Ослябей.

- Скажи! А так ведь и не подумаешь: плоть у них нисколько не заморенная. Здоровенные мужики!

- И опять дурак! Они ж богатыри. Святой Сергий Радонежский послал их с татарами воевать. Слыхал ты про Сергия-то?

- Не!

- Оно и видать. И креста, знать, нет на тебе?

- А при чем тут крест? Мы ж не про то.

- Ан и про то! Пересвет и Ослябей с крестом нашим православным на битву шли. Головы свои за нашу землю сложили. Пересвет выехал на поединок с татарином Челибеем… Ты чего рот-то разинул? Может, ты, болезный, и про Мамаево побоище не слыхал?

- Как не слыхал! Про Мамая-то? Еще с малолетства!

Флегонт не врал. Еще мальчонкой слышал он, как один мужик, ругаясь с мельником, обозвал его губастым Мамаем.

"Надо бы расспросить Филимоновну про Мамаево побоище», - подумал он, но все же утерпел. Не хотелось ему, «дворецстроевцу», терять свое достоинство перед богомолкой. «А нищенка, видать, грамотная, - решил Флегонт, - про все здесь знает, наверно, она из бывших буржуев».

* * *

В то время, когда Морошкин и братья Сковородниковы ставили забор, другие рабочие помогали художникам в Храме Христа Спасителя: укрывали холстом и рогожей и перевязывали веревками снятые вместе со штукатуркой со стен Храма полуметровые квадраты фрагментов фресок и погружали их на автомашину. Флегонт видел раньше эти картины в цельном виде на стенах Храма. Среди них были разные, порой страшные, а некоторые и вовсе не понятные. Однажды он долго рассматривал странную картину, на которой был нарисован горящий город. Огнем занялась вся улица, огонь того и гляди и на другие улицы перекинется, а народ стоит, спокойно смотрит на пожарище и за водой не бежит. От удивления Флегонт даже воскликнул:

- Что за город такой? Что за люди? Что за пожар такой чудной?

- Не чудной, а великий! - пояснила Филимоновна, неожиданно оказавшаяся рядом. - Москва это наша горит. Сами москвичи ее, милок, подожгли в тыщу восемьсот двенадцатом годе. Своими руками, с согласия губернатора графа Ростопчина.

- Сами? Свои дома?

- Сами. Свои.

- И со всем добром?

- Все как есть!

- Чай, жалко было?

- Еще бы не жалко! Видишь, на картине плачут люди? А все ж сожгли свою Москву, чтоб покончить с врагом, прогнать супостата Бонапарта. Не всякий народ такое может. Потому и назвали тот пожар великим.

- Да уж… Тут действительно… Ничего не скажешь!

- Дед мой Егорий пал тогда на Бородинском поле. Там и похоронен в братской могиле под общим крестом. А бабка Авдотья свой дом лучиной подожгла. За то ее француз-лиходей штыком проколол.

- Насмерть?!

- Два дня мучилась, потом померла. Мне отец сказывал. Потом ему, сироте, московский губернатор граф Ростопчин медаль вручил и три рубля денег. Серебром!…

Заметив, что ее знакомец рассматривает другую картину, Филимоновна сама подошла к нему и заговорила первая.

- А это, голубь, про другое нашествие: когда Гришка Самозванец польских панов в Москву приводил. Вошли они обманом, засели в Кремле и стали над русскими людьми глумиться, грабить да насильничать. Всю Москву сожгли, окромя Кремля.

- Нешто было такое? - усомнился Флегонт.

- Было, милок. Только теперь позабылось малость: триста с лишним лет с той поры прошло! Наш народ незлопамятлив. Плохое скоро забывает. Иной раз себе же и на беду. Натерпелась тогда Москва. Шляхтичи рубили православных, не щадили ни малого, ни старого.

- А что ж москвичи? Неужто смирились? Неужто не поднялись?

- Не смирились - поднялись. Вооружились чем попадя, окружили Кремль и закрыли ляхам все ходы и выходы. Начали паны шибко голодать. А они все - чревоугодники и бражники, попировать любят, без мяса не могут. Сначала кошек и собак съели, затем за крыс и мышей принялись. Об этом солдаты в песне пели:

… Вспомним, братцы, что поляки

Встарь бывали также в ней:

Но не жирны кулебяки -

Ели кошек и мышей…

- А уж потом дружка дружку жрать начали.

- Что ты, старая! Окстись! Нешто такое можно?

- Сказываю, как было.

- У нас в Сумерках уж какой страшенный голод был, а чтоб человечину жрать? Никто никогда!

- То вы - простые мужики русские, а это - паны польские. Вы по простоте своей и малым обойдетесь, перебедуете до лучших времен. А они - нет, не те у них кишки. Доподлинно известно, бочки в кремлевских погребах стояли с «солониной» - с ногами и руками засоленными.

- Тьфу! - не сдержался Флегонт. - Что они - не люди? Некрещеные?

- Крещеные, да не по-нашему. «Кото-лики» они. Оскоромились, однако, понапрасну. Все едино пришлось потом сдаться и просить у москвичей милости. А народ наш, говорю, незлопамятлив. Всех выпустили из Кремля живьем, никого пальцем не тронули. Сказали только: ступайте к себе, а к нам со злом больше не ходите и веры своей римской нам не навязывайте!

- Вот это самое и нарисовано на картине?

- Ну да! Как отощавшие паны из Кремля выползают.

- Хорошо нарисовано. Такие картины народ должен видеть. Чтоб не забывать того, что было!

- Мозга у тебя есть, милок. Не то что у тех, кто велел картину снять да неведомо куда отправить.

- А что она за вера такая - «кото-лическая"?

- «Кото-лическая»? - нищенка ехидно усмехнулась. - А вот она такая самая, значит, и есть. Кто ее примет, тот своим ликом будет похож на кота. «Кото-лик» будет!

Помолчав немного, Филимоновна продолжила:

- Непростое дело, милок. Кто по этой вере живет, тот думает одно, говорит другое, а делает совсем третье. От этого непотребства и притворства проявляется у человека на лице этакая противная кошачья улыбочка. Вот и становится человек похожим на кота.

- «Кото-лик», значит, ликом - кот?

- Истинно так! И от той притворной римской веры людям очень много всякого зла учинилось. Самые главные «кото-лики» в старину ни в чем не повинных людей тыщами на костре сжигали. Живьем!

- Ну?! Во живодеры! Во сволочи! Наши попы, на что уж прохиндеи, а такого не творили!

- Ты наших попов не тронь! - опять рассердилась Филимоновна.

- Наши попы всякие бывают. К тому ж у нас попы, а у «кото-ликов» - папы. Это совсем иное дело. Наши батюшки, случается, и водочкой балуются, и деньги любят. Однако ж основные Христовы заповеди они соблюдают. А папы нет, они на поверку во Христа вовсе не веруют. Они завсегда на стороне тиранов и народ охмуряют. Всю жизнь врут. Самые разбойничьи войны благословляют. Когда эти самые папы меж собой за власть в Риме дерутся, то до смертоубойства доходит - дружка дружку ядом травят!

- Ты уж тово! - не выдержал Флегонт. - Зачем так наговариваешь?

- Чистую правду говорю! Иной месяц всего посидит в папах, смотри, уж готов - отравили! Вот те крест!

И Филимоновна истово перекрестилась…

Тут Флегонт вспомнил про свой пятиалтынный, и ему стало стыдно.

Впрочем, сама Филимоновна, как заметил Флегонт, нисколько не стыдилась своего нищенства и побираться умела.

Редко кто мог отказать ей в подаянии. А еще Филимоновна иногда напевала стихи о великом московском пожаре.

Как-то осенью увидел Флегонт ее, сидевшую на пожухлых листьях у забора близ Храма. Прислонившись спиной к забору, она тихо тянула долгую песню про великий пожар:

Шумел-горел пожар московский,

Дым расстилался по реке.

А на стенах в дали кремлевской

Стоял он в сером сюртуке.

Зачем я шел к тебе, Россия,

Европу всю держа в руках?

Теперь с разбитой головою

Стою я на твоих стенах…

* * *

Узнав от нищенки Филимоновны кое-что о Храме Христа Спасителя, Флегонт Морошкин решил сводить в него своих приятелей - братьев Сковородниковых. По своей деревенской робости Сковородниковы нигде после работы не бывали, не считая «распределителя». Там, к слову сказать, ничего, кроме черного хлеба и дешевой хамсы, себе на пропитание не покупали. Предложение Флегонта они приняли восторженно.

Внутреннее богатство и красота Храма произвели на братьев ошеломляющее впечатление. Они прижались один к другому и почти перестали дышать.

- Золотища-то! - испуганно просипел наконец Илюха. - Пуды! Целые пуды его - золотищ-ща!

- Быдто в Кащеевом царстве! - добавил обомлевший Матюха. - Аж глядеть боязно!

Осмелев постепенно, братья с нескрываемым любопытством рассматривали картины на стенах Храма и с удивлением слушали пояснения Флегонта, который пересказывал слышанное от Филимоновны.

Перед уходом из Храма Матюха шепнул Флегонту доверительно:

- Сказывали мы тебе давеча: корова летось у нас в деревне пала. А ребятишки малые. Двое едоков. Ежели бы вон ту закорючку от стенки отвернуть? Как думаешь: хватило б на корову?

Флегонт пожал плечами, а Илюха ответил брату с полной уверенностью:

- Еще б и на поросенка осталось! Ну ништо! Таперича все это добро наше.

- Сумнительно… Слыхать - государству… На машины…

- И нашему «Дворецстрою» отвалится, - авторитетно пояснил

Флегонт. - Ему ж денежки тоже нужны, чтобы нам за работу платить.

- Верно! - согласился Илюха. - Все с толком делается, Ма-тюха! Завтра обратно получка. Мы с тобой еще хрустов отложим. Соберем на животину! А может, и на избенку. А, Матюх?

- Оно бы хорошо бы! А то покель мы тутова, избенка наша, гляди, совсем завалится. И ребятишек пришибеть.

- Типун те на язык! - озлился Илюха. - Надо ж такое ляпнуть!

Братья чуть не поссорились, но Флегонт помирил их. Он пользовался теперь у Сковородниковых большим авторитетом как парень грамотный и бедовый. Флегонт рассказывал братьям и про Храм Христа, и про Москву и кое-что добавлял от себя.

* * *

Несколько любопытных сезонников - среди них, конечно, Флегонт Морошкин - задумали пойти на Красную площадь. Она была неблизко от барачного городка, но найти ее не так чтобы очень трудно: топать все прямо по берегу, а потом перед третьим мостом свернуть влево.

И братья Сковородниковы с ними увязались.

«Конечно ж, они, Илюха с Матюхой, тоже люди, но брать их с собой было стеснительно по серьезной причине: из-за скупердяйства несусветного одежонку свою деревенскую они все еще не поменяли на рабочую. Так и ходят в сермяжных домотканых рубахах и в заношенных портках, подобранных понизу у лаптей онучами. Куда ж в этаком параде на Красную площадь?» - рассуждал Флегонт, но взять их все-таки пришлось.

Опасался Флегонт напрасно: на Красной площади и другие люди, приезжие из деревень, расхаживали в лаптях и притом вполне свободно.

- Не родня случаем? - пошутил Флегонт. - Обувка-то у них того же фасона.

- Не-е! - простодушно ответил Илюха. - У нас лапти с подковыркой*!

И, задрав ногу, показал на двойную подошву.

[*Подковырка - двойное плетение на подошве лаптей.]

В Мавзолей Ленина тогда не попали: не в тот день, оказывается, пришли. Почтительно глядели издали на сооружение из полированных мраморных плит. Шапки, понятно, все сняли, притихли…

Флегонт сказал Сковородниковым, что красными буквами на Мавзолее написано слово «Ленин», а Мавзолей этот - новый, он построен недавно заместо деревянного. Прежний, временный, из дубовых брусьев был, его строили спешно - когда Ильич скончался.*

[* Строительство мраморного Мавзолея по проекту Щусева закончилось в октябре 1930 года.]

Потом подошли к какому-то непонятному сооружению из белого камня, похожему на огромную бадейку. Вокруг стояла любопытствующая толпа приезжих, а какой-то москвич с красной повязкой на рукаве рассказывал про Степана Разина. Это был агитатор из МОГЭСа. Такие добровольные агитаторы с окрестных предприятий приходили по своим выходным дням на Красную площадь, чтобы рассказывать приезжим из провинции об исторических событиях в Москве и некоторых памятниках старины.

- На этом самом месте и отрубили, - торжественно-траурным голосом говорил агитатор, указывая на середину каменного круга. - Следов крови, понятно, теперь не видать: двести с гаком лет прошло, немало дождей и снегов выпадало. Но мы эту кровь, товарищи, помним и никогда не забудем. Ведь за народ пострадал Степан Разин.**

[** Агитатор допустил ошибку. На Лобном месте казней не было (кроме Никиты Пустосвята - старообрядца, одного из идеологов раскола. Пустосвят - прозвище. Настоящая фамилия - Добрынин. Казнен 6 июля 1682 года). Степан Разин был казнен на эшафоте, построенном возле Лобного места.]

- А почему это место называется «лобное"? - полюбопытствовал Флегонт.

- Потому, товарищ, - ответил агитатор, - что оно расположено на крутом месте, на «взлобье».

- Какие еще вопросы будут, товарищи? - спросил агитатор. -Все ясно о Степане Разине?

- Вроде бы все, - откликнулось несколько голосов из толпы. Кто-то, указывая на памятник Минину и Пожарскому, спросил:

- А это что за мужики?

- Один из них - гражданин Минин, другой - князь Пожарский. Они польских панов из России изгнали, - ответил агитатор.

- Скажи! - подивился тот, кто спрашивал. - А я думал - революционеры. Понятно…

* * *

Когда длинный забор вокруг будущей строительной площадки был поставлен, то часть рабочих, в том числе Флегонт Морошкин, стала помогать специалистам, которые «раздевали» Храм Христа.

Двадцать мраморных горельефных изображений уже были сняты с наружных стен и увезены, но у входа в Храм и в самом Храме стояли оставшиеся ящики с квадратами фресок, снятых с внутренних стен. Флегонт видел картины в Храме; названия некоторых запомнились ему: «Поклонение волхвов», «Выбор веры», «Тайная вечеря», «Вселенский собор», «Помазание на царствование». Однако значения названий ему были непонятны, и теперь он сожалел, что не спросил о них у Филимоновны.

Москвичи, особенно пожилые, проходя по Волхонке вдоль забора, заглядывали в щелки, сокрушенно качали головами и тяжко вздыхали. А иные произносили в адрес «раздевателей» вовсе не лестные слова: о сносе Храма уже было объявлено в центральных газетах.

"Может, на тех картинах прадеды ихние нарисованы, - думал Флегонт. - Раньше-то эти картины на стенах были, они могли завсегда прийти в Храм и поглядеть их. А теперь - что? Отправляют их по частям в какие-то запасники. Что оно такое - неведомо, но навряд ли туда запросто войдешь, как в церкву…»

Чувствовал себя теперь Флегонт в столице куда увереннее, чем в тот первый день, когда испугался трамвая. Теперь на этих самых краснобоких трамваях он ездит запросто. В свободные дни совершил несколько отважных рейсов в самые дальние концы Москвы. Ему хотелось знать, как велика она - столица. Везде ли такие большущие дома стоят, как в центре.

Побывал на Солянке, на Лубянке, на Землянке у Рогожской заставы и на Таганке. Видел огромные здания, такие, как Воспитательный дом, и маленькие домики на Таганке. Слышал оглушительные гудки «Гужона» и крики женщин на Солянке, обворованных карманниками. Теперь будет что рассказать в деревне про разные московские чудеса. Замечал Флегонт и несуразное. «Взять хоть, к примеру, - рассуждал он, - гудки эти фабричные. Заводов и фабрик в Москве много, и вот утром, чуть свет, начинают гудки реветь на разные голоса. Будто светопреставление начинается! Глухого, и того разбудят. Кому не надо вставать, и тот вскакивает, выпучив глаза, начинает спросонья по привычке на работу собираться. Нет, в этом деревенские петухи куда лучше. И голос у петуха приятнее, чем у какого-нибудь «Гужона», и меру он знает. Или взять карманников столичных. Этой вредной шатии жуть сколько развелось из-за беспризорщины. Чуть зазеваешься - и пропали денежки, в соленом поту заработанные. Не то что из кармана, а из-за пазухи, из порток даже вытащат - артисты! У одного сезонника в подштанниках были деньги зашиты, так они, паразиты, их бритвой вырезали! Одна дырка на портах осталась!»

Когда Флегонт впервые в ГУМ пошел, его приятели наперед остерегли, чтобы он всю дорогу кисет с деньгами в кулаке держал. Оно надежнее. Ну, а кроме того, чтоб по сторонам поглядывал: не подстраивается ли какой-нибудь гусь вертлявый с недобрым умыслом. А в ГУМе перед открытием народищу собралось тьма-тьмущая, и половина - деревенские: в поскони, в платках, в малахаях, и все с заготовленными под покупки мешками. Как двери распахнули - рванулись всем миром, аж стояки дверные затрещали. Дружка дружку отпихивают, напирают, бранятся. Хорошо еще у Флегонта кое-какая силенка имеется - он тоже может поднапереть, ежели надобно. Поднатужился он, поднапружинился и протиснулся куда-то. Оказалось, что в том отделе примуса продавали и керосинки трехфитильные. А Флегонту они без надобности. Да и сами деревенские, расчухав, куда попали, разом отхлынули: не во всех волостях продают керосин, а своя печь получше, понадежнее.

В этот раз Флегонт покупать ничего не стал. Сезонники из барака, которые раньше его в Москву приехали, правильно посоветовали: сперва надо оглядеться, что почем, а уж потом и покупать. Обмишуриться недолго, а денежки - они рабочему человеку нелегко даются.

* * *

Спустя месяц, может быть, два агитатор Утенков повел в свободный день всех желающих сезонников на «экскурсию": смотреть картины в Третьяковскую галерею.

Картин оказалось великое множество, и нарисовано на них было всякое.

Сперва возле картин останавливались и дивились, как все очень здорово нарисовано. Будто живое, будто настоящее! Иное даже хотелось пощупать, чтоб убедиться, что нарисовано. Однако никто не трогал, потому как Утенков загодя упредил, что трогать картины строго запрещено.

Некоторых одолевало сомнение, для чего, скажем, такая картина: стоит обыкновенный струганый стол, на нем крынка с молоком и каравай ржаного хлеба. Нарисовано здорово - вполне даже похоже. А все ж таки: зачем это рисовать? Поставь, ежели тебе охота, такую же крынку на стол, рядом положи настоящий каравай ржаной да смотри на них в свое удовольствие. Нисколько не хуже будет, а даже получше. Потому что тогда и потрогать все можно, и хлебца отведать, и молочка отпить. Все взаправду, все по самому настоящему!

На одной стене висели портреты каких-то нарядно одетых людей, явно из «бывших». Под одним написано: «Портрет неизвестного», под другим: «Незнакомка». Сезонники удивленно пожимали плечами, усмехались. Илюха Сковородников подошел к Флегонту:

- А на кой ляд таких на стенку вешать? Добрые люди родных вешают, друзей хороших, знакомых. А эти «незнакомые», «неизвестные» да еще, видать, иск-пла-та-тары!

Флегонт не нашелся что ответить, но авторитета своего ронять не хотел:

- Значит, так надобно. А ты, Илья, громко не разговаривай, мы ведь не у себя в бараке.

Попривыкли малость к нарисованному и смотрели на все поспокойнее. Скажем, когда вместо стены в одном зале увидели перед собой степное приволье, а в нем трех русских богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алешу Поповича! Крепко сидели они на громадных меринах. Были люди на Руси, что говорить. И теперь еще их помнят. Они бы, надо думать, могли на стройке по десять норм выполнять. Илья Муромец мог бы, поди, грузовой прицеп тащить!

Увидели, каков собою был Степан Разин! Бравый мужик, сразу видать - атаман! Развалился в челне на роскошных коврах - после того как бросил персиянку «в набежавшую волну», - подпер могучею рукой свою буйную головушку и думу думает. Как пойдет он в столицу и сбросит таким же макаром в Москву-реку царя с царицей.

И Ермака увидели - правда, не в ту пору, когда «ревела буря, гром гремел», а наоборот - днем, при хорошей погоде. Громил Ермак Тимофеевич Кучумово войско и не ведал того наперед, чем победа его обернется. Подарит ему царь за ту победу «тяжелый панцирь», и утянет он Ермака на дно глубокой реки. В картине про то не сказано, а песня есть. В песне все точно поведано.

Особенное внимание Флегонта привлекла к себе картина Сурикова «Боярыня Морозова». Поза боярыни с поднятой рукой, мальчишка, бегущий рядом с санями, линии оглоблей и полозьев, определяя направление, с такой силой изображали движение, что Флегонту на какой-то миг показалось, что все это происходит в действительности.

Зоркий глаз Флегонта уловил и то, что боярыня крестится двумя перстами, люди смотрят на нее сожалеючи, а священники ехидно ухмыляются, чем-то очень довольные. Своим умом он не мог постичь мастерства художника, но оно было настолько выразительно и картина приковала к себе внимание его так, что он стоял около нее несколько минут, отстав от своей группы. Его так и подмывало спросить у служительницы музея, кто эта женщина в розвальнях, закованная в цепи, почему на нее люди смотрят по-разному и куда ее везут, но оглянувшись, заметил, что остался один, и поспешил к своим товарищам.

Понравилось Флегонту в Третьяковке, и ходил он туда еще не раз.

* * *

Как-то Флегонт примкнул к ватаге молодых ребят, которые шли после работы купаться в Москве-реке. У них было свое любимое местечко за Хамовниками - небольшая залысинка на зеленом бережку с песочком, плавным спуском к воде и пружинистой доской для любителей нырять.

Вместе с веселой ватагой рабочих ходил иногда купаться и молодой инженер Управления строительства Дворца Советов Вадим Борисович Мостовиков - парень компанейский, несмотря на свой инженерный диплом. Держался он просто, купался вместе со всеми, но плавал не саженками, а каким-то заграничным фертом - двигая по-лягушечьи враз и ногами, и руками.

После купания, когда приуставшие за день работяги блаженствовали на травке-муравке, заходил промеж ними разговор о Москве, о «Дворецстрое», о том же Храме Христа. Тогда Вадим Борисович, естественно, становился центральной фигурой: он мог ответить на любой вопрос, и все сразу становилось на свои места, все прояснялось, даже для таких неграмотных, как братья Сково-родниковы.

Не сразу догадались сезонники, что Вадим Борисович имел задание от профкома - заниматься с ними «культпросветом», но не на митингах и собраниях, а в читальне, где он помогал малограмотным сезонникам в выборе книжки, журнала, газеты, и даже вот на зеленом бережку Москвы-реки, после купания. Он просто и доходчиво рассказывал приезжим об истории России и Москвы, о новостройке, где они трудятся, отвечал на многочисленные вопросы сезонников. Слушали они молодого инженера с большим интересом, иные даже приоткрыв рот. Любознательный Флегонт Морошкин всегда старался занять местечко поближе к «культ-просветчику». Он жадно ловил каждое слово, цепко запоминал разные факты и не стеснялся спрашивать Вадима Борисовича о непонятном.

С Флегонтом Морошкиным происходило тогда то же, что и с тысячами деревенских молодых парней, приобщавшихся в городах к новой жизни и культуре. Их природный пытливый ум впитывал знания…

ГЛАВА 2

ВАДИМ

Несколько поколений предков Вадима Мостовикова жили в Заяузье, на холмистом левом берегу Москвы-реки.

В изначальные времена Москвы, задолго до Юрия Долгорукого, мостовиками называли хватких, расторопных мужиков с острыми топорами, умевших быстро и добротно без единого гвоздя мостить мосты и мосточки через речки и овраги, коих окрест Москвы было великое множество. Укладывали по топким берегам бревенчатые мостовые - проезжие дороги. Они же, мостовики, возводили первые защитные укрепления бревенчатого Кремля - городни, заборола, вежи и стрельницы*. Не обошлись без мостовиков князья и бояре, обосновавшиеся на Боровицком холме, когда захотели строить себе благолепные хоромы, терема и палаты. Первые деревянные христианские храмы тоже были поставлены всемогущими мостовиками.

[* Городни - разрозненные укрепления из бревен; заборола - защитные стены из ряда срубов; вежи - наблюдательные башни; стрельницы - боевые машины, с помощью которых стреляли из луков, метали камни, бросали бревна, лили кипяток и горячую смолу.]

Некоторые умельцы из рода Мостовиковых в те давние времена перешли из мостовиков в каменщики - в строители каменных храмов и хором. От них же пошли и другие ветви ремесленников: гончары, кузнецы, кожевники, хамовники, котельщики, не говоря уж о таких прямых продолжателях мостовиков, как плотники, столяры, тележники, саночники, бочары, кадаши и прочие деревщики. Москва росла, древний род ветвился. Потомство от дочерей Мостовиковых носило уже, понятно, иные прозвища, фамилии, но все вместе - ближние и дальние сородичи Мостовиковых - создали за несколько веков огромный славный город, столицу России - Москву.

Гончары, кузнецы, котельщики, оружейники и таганщики имели дело с огнем, весьма опасным для деревянного города. Из-за этого пришлось им селиться подальше от Кремля - в За-неглименье, в Замоскворецких и Заяузских слободах на подветренной стороне, где реки являются надежной преградой для огня и есть глина для гончаров и вода для тушения пожаров. Гончарная слобода стояла выше других - на высоком зеленом берегу Москвы-реки за Яузой. Сверху открывался вид на всю округу. В садах и огородах по солнечному склону берега хорошо вызревали яблоки и кустовая ягода - смородина, малина, крыжовник. По осени с грядок собирали богатый урожай овощей. Но щедрость прибрежных холмов выражалась более в том, что хранили они красную вязкую глину. Из нее заяузские мастера лепили горшки, крынки, миски и кружки для всей Москвы, а также детские игрушки - свистульки, медведей и человечков, а в конце XV века стали делать кирпич для сооружения стен и башен Кремля*.

[* Кремлевские стены сооружены в 1485-1495 гг. Слово «кремль» от слова «кремень» - крепкий, древнее славянское слово, которое обозначает нечто крепкое, плотное, откуда возникли специальные значения «внутренняя городская крепость» и «твердая древесина».]

Среди бревенчатых избушек за Яузой высилась при Иване Калите самая первая в слободе небольшая дубовая церковка. Она была примечательна тем местом, на котором была поставлена: с этого обрыва над устьем Яузы, по преданию, князь Юрий Долгорукий обозревал лесистые места междуречья. И, восхитившись ими, повелел князь поставить на круто вздыбленном Боровицком холме «мал древян град».

Крепкая, словно спелый подсохший орешек, простояла дубовая церквушка на обрыве едва ли не триста лет. И простояла бы, наверное, еще столько же, если бы не ударила в нее огненная стрела. Сгорела она в ночи скоро и бездымно, «аки свечка воска ярого». Потому случившееся было растолковано не как беда, а как светлое знамение.

Собрали жители Заяузья деньги, но было их мало, и тогда богатый купец Савва Емельянов Вагин на свои средства построил новый храм - большой, благолепный, каменный. Поставили его во славу великомученика святого Никиты - верного защитника и покровителя каменщиков, гончаров, кузнецов. Алтарь был украшен великолепными иконами, на звонницу повесили голосистый колокол, а лучшие гончары изготовили для «своего» храма цветные фигурные изразцы. Выложили ими притвор и высокое крыльцо. Позднее построили еще три храма: Николы в Болванах, Косьмы и Дамиана и Богоматери Успения в Гончарах. С последней были связаны самые ранние воспоминания Вадима Мостовикова. Трехлетним ребенком его подносили к иконе Богоматери возле входа в храм. Это было, наверное, во время Крестного хода. Цветные блестящие изразцы, обрамлявшие икону, переливались от света темно-красной лампады, которая рдела в полутьме, как некий таинственный неувядаемый цветок…

В последней четверти XVII века фигурными цветными изразцами в виде пояса украсили заяузские гончары храм Василия Блаженного. На изразцах была выполнена надпись о его построении. Однако спустя восемьдесят лет, в царствование Екатерины II, архитекторы сняли изразцы, чтобы восстановить первоначальный вид отделки храма Покрова. Об этом рассказывал Вадиму в детстве его дед Никита Калистратович - архитектор, знаток русской старины и большой патриот Москвы.

Еще до гимназии как-то привел он маленького внучка к кремлевским святыням. Когда они приблизились к Спасским воротам, велел Вадику снять картузик и произнести с выражением заблаговременно заученный стих Федора Глинки:

Город чудный, город древний,

Ты вместил в свои концы

И посады и деревни,

И палаты и дворцы!

Кто Царь-колокол подымет?

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

У ворот Спасской башни Никита Калистратович всегда обнажал свою седую голову и широко, истово крестился на большую икону Спаса Нерукотворного, вправленную в кирпичную кладку

древней башни над воротами со стороны Красной площади.* Старик верил, что эту и другие кремлевские башни воздвигали его прямые предки Мостовиковы. А может быть, кроме того, вспоминался ему в те минуты такой же далекий торжественный день, когда его самого - кудрявенького, лобастенького Никитушку - привел к святым вратам богомольный дед Кузьма по прозвищу Певчий.

[* Икона Спаса Нерукотворного не сохранилась. Место, где она была, хорошо видно. Ранее башня называлась Фроловской, так как неподалеку была расположена церковь Фрола и Лавра. Спасской башня названа по указу царя Алексея Михайловича от 16 апреля 1658 года в связи с иконой Спаса Нерукотворного. Тогда же царь повелел всем проходить в ворота ее с обнаженной головой и только пешком.]

Каменщик Кузьма Демьяныч - первый в древнем роду Мостовиковых, о жизни которого Вадиму Борисовичу известно что-то определенное.

Кузьма Демьяныч был простым каменщиком, писать и читать не умел, а слава его гремела едва ли не на всю Москву: обладая редким приятным голосом, он пел во время престольных праздников в церкви Никиты за Яузой. За то и прозван был Певчим.

Работы после великого пожара московским каменщикам хватало. Образовались артели из лучших умельцев, состоявших в близком и дальнем родстве. Среди каменщиков Мостовиковых вместе с шестью братьями находился и Кузьма Певчий.

Чего им только не приходилось строить. И огромные казенные здания, и дворцы, и купеческие конторы в Китай-городе, и благолепные церкви.

Строили они и Храм Христа Спасителя, что на берегу реки Москвы, близ устья ручья Черторый…

Однажды в детстве, когда Вадим стоял на обрыве неподалеку от устья Яузы вместе со своим дедушкой Никитой Калистратовичем, дед начал свой очередной «урок» истории города Москвы.

- Юрий Долгорукий был четвертым сыном Владимира Мономаха - последнего воистину великого князя Киевской Руси. Он получил в наследство далекое от Киева, малолюдное Залесье -глухой лесной край, лежавший за Окой. Здесь, по нашей реке, проходил южный рубеж Ростово-Суздальского княжества.

Князь возвращался с похорон отца в начале лета 1125 года. Обратный путь его дружины из Киева в Суздаль проходил по Днепру до Смоленска, потом по нашей реке до этого места. Внизу, где теперь дымятся бани, уставшие воины Юрия заночевали. Им осталось проделать остаток пути - проскакать по берегам Яузы,

Клязьмы и Нерли. А там уже Суздаль, стольный град, родной дом. Было тепло, воины, сняв тяжелые кольчуги, искупались в реке и спали на траве. Тут же бродили расседланные кони.

На рассвете князь проснулся первым. Вышел из шатра и поднялся сюда, на обрыв в устье Яузы, где сейчас стоим мы с тобой. Всходило солнце из густых дремучих лесов, пели ранние птицы, туман поднимался над серебряной гладью широкой реки. А там, на большой излучине, виднелся круто вздыбленный темно-зеленый холм, поросший вековыми кондовыми* соснами, - Боровицкий холм!

[*Кондовые - из плотной, прочной и с малым количеством сучков древесины, выросшей на сухом месте - на холмах в бору.]

Дед прикрыл глаза и вздохнул так глубоко и жадно, словно воздух окрест все еще был наполнен изначальным ароматом хвои, смолы и дикого меда.

- Ты только представь себе, Вадим!… Нет этих убогих домишек внизу, нет дымящейся бани, дровяного склада, нет Воспитательного, Китай-города… Ничего нет!… А есть только зеленые безлюдные берега и высокий Боровицкий холм, самою судьбою предназначенный для великого города!

Дед умолк. На глаза навернулись слезы. Справившись с волнением, дед продолжал:

- Вот тогда и облюбовал князь это место для заложения крепости и будущего города. Потом, как известно из летописи, в 1147 году князь Юрий, возвращаясь из похода на Новгород, пригласил на совет в Москву князя Святослава Ольговича: «Приди ко мне, брате, в Москов». Это, Вадим, было самое первое упоминание в летописи о Москве.

Старик горделиво вскинул голову и, протянув руку в сторону широкой реки, промолвил:

- Теперь послушай, Вадим, почему наш город назван Москвой. Дед продолжал далее словами летописи, нараспев, как древний сказитель.

- Князь Юрий «взыде на гору и обозрев с нее очима своими семо и овамо по обе стороны Москвы-реки и за Неглинною, возлюби села оныя, и повелевает на месте том вскоре соделати мал, древян град и прозва его званием реки тоя Москва град по имени реки, текущия под ним»… Город назван по имени реки, протекающей через него, - сказал Никита Калистратович, показав тросточкой на Москву-реку.

- А сама река? Слово «Москва» - оно вроде бы… не русское?

- Помнишь, я сказывал тебе легенду о вятичах и мостовиках, обитавших здесь еще задолго до прихода Юрия Долгорукого?

- Помню.

- Вот они-то и навели через реку самый первый мост. Он, конечно, был очень простой - наплавной мост из связанных деревянных плотов. А чтобы его не сносило течением, они прикрепляли плоты к забитым сваям на берегах реки. Звалась она тогда, по преданию, Смородиной.

- Помню, дедушка. Ты мне и место показывал, где был тот каменный порог. Только его не видно.

- Не видно, потому что вода и лед стесали за тысячу лет верхушки камней. А если нырнуть, то можно достать до камней рукой. Когда я был молодой, то проделывал не раз такой номер. Так вот: самый первый мост через нашу реку был наплавной, в народе говорили «живой». Потому что, когда едут по такому мосту на телеге, он то опускается под ее тяжестью, то поднимается, когда телега проедет дальше.

- Постой, дедушка. А как же проплывать лодкам?

- Молодец! Сообразил! Вятичи делали свой мост так, чтобы в середине можно было отвязать на время один или два плота. По Смородине-реке плыли иной раз купцы, торговые гости. За то, что вятичи открывали им путь, снимали свою зацепу, брали они, как тогда водилось, пошлину, или мыт. Потому и называют по сей день местности: Мытная улица, Зацепа, Щипок… По имени первого моста, по преданиям, была и переименована наша река. В первой половине ее нового названия было слово «мост», во второй -«ква», что у племен, проживавших в древности здесь кроме вятичей, означало «река» или «вода». И тогда получилось в целом…

- Москва!

- Верно! То есть «река с мостом» или «река, через которую наведен мост».

- Постой, дедушка! Ведь получается «Мост-ква», а не «Москва».

- Объясняется это особенностями русской речи. В нашем языке это случается не так уж редко. Как ты, к примеру, произносишь слово «лестница»?

- Лесница, - не задумываясь, сказал Вадим.

- Слышишь? Одну букву ты пропускаешь. А слово «перстчатка»?

- Такого слова нет. Есть «перчатка».

- А вначале была «перстчатка». Слово трудное для произнесения. Народ взял да и выкинул целых две буквы. Потому что перчатка звучит лучше, больше подходит русскому певучему языку. Так же получилось и с именем этой реки, по которой назван наш город. Сначала была «Мостква», потом стала «Москва». Все давно привыкли к этому, и теперь уже всегда будет так звучать - Москва!

* * *

Отец Никиты, Калистрат Кузьмич, был старшим наследником Певчего, выбился в подрядчики, жил в собственном двухэтажном доме с балконом и швейцаром, разъезжал по Москве на пролетке с резиновыми дутыми шинами. Дочь выдал замуж за обедневшего дворянина, а двум сыновьям дал хорошее образование: младшему, Ивану - коммерческое, а старшему, Никите - архитектурное.

Никита после окончания курса наук не пожелал принять отцовское «дело», а посвятил себя целиком изучению градостроительства. Из-за этого пришлось Калистрату Кузьмичу передать артель и подряд слабохарактерному младшему сыну. А тот после смерти отца все нажитое промотал, прокутил и скоро помер от белой горячки.

Изучая историю зодчества, отправился Никита Мостовиков прежде всего в древние русские города Киев, Новгород, Псков, Ростов Великий, Суздаль. Жил в каждом городе подолгу, много рисовал, записывал, размышлял. Потом поехал в Европу - посмотреть Рим, Париж и Вену.

Вернувшись из долгого путешествия, Никита Мостовиков стал вникать в суть того, что происходило тогда в родной Москве, как она обновлялась и перестраивалась. И только года три спустя дерзнул молодой архитектор составить свой первый проект, по которому и был построен особняк одного из московских купцов.

Начало карьеры Никиты Калистратовича Мостовикова складывалось вполне удачно. В Москве были построены по его проектам несколько жилых домов и три городские усадьбы. После этого заказы посыпались зодчему, и он, как всякий истинно талантливый человек, стал принимать только те из них, которые отвечали его творческим устремлениям.

Слух о московском зодчем дошел до Петербурга. Всемогущий Тон выразил желание познакомиться с Никитой Мостовиковым. Написал любезное письмо «молодому коллеге», пригласил при наезде в Питер «навестить старика». Отказаться от такого приглашения было невозможно, Никита Мостовиков поехал в Петербург.

Тепло встретив молодого архитектора, восьмидесятилетний зодчий сделал ему лестное предложение: принять участие в завершении строительства Храма Христа Спасителя. К этому времени сооружение Храма подходило к концу, предстояла только тщательная «доводка». Никита Мостовиков вместе с известными архитекторами Резановым и Дмитриевым должен был взять на себя наблюдение за работами.

Многие на месте архитектора Мостовикова, не задумываясь, приняли бы такое предложение. Однако у молодого зодчего к тому времени уже сложилось свое отношение к Храму Христа.

По мере того как вырастал Храм, Никите Мостовикову казалось, что гигантское сооружение нарушает гармонию древнего центра Москвы. После завершения он будет «подавлять» окружающие старинные строения.

Он видел, как ему казалось, возможность поправить дело и, более того, - обратить сооружение Тона в украшение, более достойное Москвы.

Обольщенный ласковостью старика, Никита Мостовиков предложил ему отказаться от чрезмерного украшательства Храма.

Сам Никита Мостовиков никогда не рассказывал о том, как «самодержец» реагировал на его идею. Но о реакции на дерзость наезжего москвича стало известно через помощников Тона, среди которых были «подневольные» талантливые архитекторы. Рассказывали, будто маститого старца едва не хватил удар. Словно Иван Грозный в строптивого сына, метнул он в Никиту Мостовикова свою самшитовую трость. Однако тот увернулся, схватил папку с эскизами и поспешил на выход.

Для Никиты Мостовикова эта встреча оказалась роковой. Хладеющая, не способная держать рейсфедер рука архитектурного «самодержца» довольно крепко еще удерживала власть. Связи у Тона имелись в самых высоких сферах. После встречи с Тоном московский архитектор не мог уже рассчитывать на казенные заказы.

Но заказы на проекты ему все же делали. В конце века в Москве по проектам Мостовикова было построено несколько представительных зданий, в которых разместились деловые конторы и коммерческие учреждения. Но это было не то, что хотелось строить архитектору. Однако изменить свою судьбу он не мог. Утешался лишь тем, что начал строить наконец для себя и своей семьи то, что давно лелеяло его воображение, - белокаменный заветный дом «Теремок».

Он возводил его несколько лет. Неоднократно перерабатывал проект, дважды ломал постройку и начинал все заново.

Никиту Калистратовича подкосили три тяжелых удара - три смерти: сына Бориса, жены и снохи. Несколько месяцев сидел он в самой большой комнате своего нового «Теремка». Неотрывно смотрел в окно. Почти ничего не ел, ни с кем не разговаривал… Потом здоровье его немного поправилось, и он стал опять ходить с семилетним внуком на прогулки по старой Москве, но к работе вернуться уже не смог.

В доме хозяйничала тетя Оля - родственница покойной бабушки, приехавшая из Петербурга. Некогда она училась в Институте благородных девиц, свободно читала по-французски и итальянски, играла на рояле Шопена и Шуберта, но хозяйкой была никудышной. И сестрой милосердия тоже: если Никита Калистратович начинал, бормоча что-то, метаться по дому, тетя Оля терялась, не знала, что делать, звала на помощь кухарку Авдотью, и они вдвоем водворяли деда Никиту в кресло у окна, где он и затихал.

В декабре 1917 года, когда в центре Москвы началась перестрелка, деду удалось вырваться из дома. Полураздетый, со всклокоченными седыми волосами, бежал он на звуки выстрелов, доносившихся с Никитской: хотел остановить «безумцев», опасаясь, что они разрушат старинный город.

Сначала проклинал красногвардейцев, вопя и стеная:

- Безумцы! Варвары! Гиксосы! Не ведаете, что творите! Потом, узнав, что юнкера втащили пулеметы на башни Храма Христа, повернул обратно и с такими же воплями помчался в сторону Волхонки: он боялся не только за Кремль, который собирались обстреливать юнкера, но и за Храм Христа, по которому красногвардейцы могли открыть ответный огонь. Рискуя жизнью, бегал вокруг Храма, простирал к колокольням иссохшие длани - умолял белогвардейцев спуститься на землю. В него несколько раз выстрелили из винтовки. По счастью промахнулись.

Летом 1918 года в Москве вспыхнул вооруженный эсеровский мятеж. Заслышав выстрелы, дед опять вырвался из дома и помчался к Трехсвятским переулкам, где эсеры поставили орудие, намереваясь обстреливать из него Кремль…

Когда безумие отпускало деда, он становился любознательным и разговорчивым, читал газеты, расспрашивал Вадима о том, что происходит в Москве. Как-то однажды Никита Калистратович властно приказал внуку достать бумагу и чернила.

- Садись за стол! Пиши! Буду диктовать. Надо написать новому правительству весьма важные соображения.

В «Теремке» давно не топили. Окна покрывала толстая ледяная корка. Дед Никита диктовал, сидя в кресле и закутавшись в три одеяла.

«На правах коренного москвича и патриота» Никита Калистратович решительно предостерегал Советское правительство от того, чтобы «беспощадная железная метла революции не вымела и жемчужные зерна подлинной культуры».

Призывая новую власть взять под строгую охрану «святыни», «скрижали» и «сокровища», Никита Мостовиков намерен был составить полный список памятников архитектуры, «кои должны быть сохранены на все грядущие времена».

Этот список с помощью внука он составлял несколько дней. Опасался запамятовать что-нибудь и не включить в свой универсальный список. А в «Теремке» становилось все холоднее. Керосин в лампах давно кончился. Последняя свеча была на исходе.

На двадцать четвертой странице Никита Калистратович начал бредить. У него поднялась температура. Список остался неоконченным. Письмо - неотправленным…

В списке на первом месте значился Храм Христа Спасителя…

* * *

После смерти деда Вадим еще больше оторвался от родного дома, не бывал там подчас по нескольку дней кряду: вместе с другими подростками, которых в Красную Армию по возрасту не брали, Вадим участвовал в нескончаемых авральных работах, помогал в военных госпиталях, выезжал на заготовку дров.

Однажды в его отсутствие появилась в «Теремке» энергичная женщина в полушубке и с наганом на ремне - известная в районе большевичка Маслова. Она сообщила тете Оле о том, что есть решение райкома разместить в доме Мостовикова женсовет. Предложила ей «уплотниться» и твердо пообещала в виде компенсации постоянную хлебную карточку.

Ольга Аристарховна была вынуждена перебраться на второй этаж, в большую комнату, где находилась библиотека Никиты Калистратовича. Библиотеку протапливали. Маслова обязала Ольгу Аристарховну хранить ценные книги - впредь до особого решения райкома.

Окна в «Теремке» оттаяли: в нижних комнатах стали появляться женщины из соседних переулков. Они шли к Масловой со своими тревогами и заботами. Прежде Ольга Аристарховна никого из этих женщин не знала. Теперь же, знакомясь ближе, она, к удивлению своему, находила немало общего с ними. У нее, как и у многих простых женщин с соседних улиц, был где-то родной брат, сражавшийся с неведомыми ей врагами. За него тетя Оля, как и те солдатки, готова была пойти на крайние лишения, лишь бы дождаться того времени, когда он вернется домой целым и невредимым.

Заметив сближение бывшей «институтки» с прачками и кухарками, Маслова предложила Ольге Аристарховне начать в одной из комнат «Теремка» занятия с группой неграмотных женщин.

* * *

Евдокия Петровна Маслова отправилась в женсовет, как обычно, в начале девятого. Когда она сошла с трамвая, то увидела еще издали возле «Теремка» толпу людей. Сразу же почувствовала недоброе.

Из толпы навстречу заведующей женсоветом вышел худощавый молодой человек в кожаной куртке.

- Вы Маслова?

- Да. Что случилось?

- Я сотрудник районного отдела милиции Ефимов Алексей, - он показал свое удостоверение. - Прошу пройти со мной.

Ефимов вошел в коридор первым и остановился рядом с дверью. На полу лежал окровавленный человек в валенках и телогрейке. Рядом валялась берданка.

- Кто этот человек? - спросил Ефимов.

- Наш сторож. Потапов Аким Панферыч, - оторопело промолвила Маслова.

- Зарезан ударом ножа в живот. Его, очевидно, убили первым.

- А что, разве есть… еще?

- Еще двое. Пойдемте на второй этаж. Вы знали Ольгу Аристарховну Кадашеву?

- Она наш инструктор ликбеза. Неужели она?!

- Да, тоже убита. У себя в постели. Ее задушили. Поднявшись на второй этаж, Ефимов приблизился к библиотеке, в которой жила Ольга Аристарховна, и приоткрыл дверь.

Маслова не сразу ее увидела. Кровать стояла в углу большой затемненной комнаты. Тело Ольги Аристарховны, едва прикрытое ночной сорочкой, наполовину свешивалось с кровати. Рядом на паркете валялась подушка.

- И еще есть третий, - сказал Ефимов, приоткрывая дверь в смежную комнату.

Прислонившись к стене плечом, запрокинув черноволосую голову, на полу сидел закостеневший рослый детина.

Едва взглянув на страшное синее лицо, Маслова отвернулась.

- Вы никогда не видели его? - спросил Ефимов. -Нет.

- Это матерый бандит по кличке Турка. Мы давно за ним гоняемся. Убит, очевидно, кем-то из своих - из нагана. Видимо, что-то не поделили. У вас внизу ничего ценного не было?

- Только учебники и тетради.

- Посмотрим получше здесь.

Книги стояли на застекленных полках почти до высокого лепного потолка. В двух местах стеклянные створки были раздвинуты, и в ряду дорогих книг чернели пустоты.

- Вот, видите? Взяли книги.

- Вижу.

- И вот еще…

В углу стоял большой дубовый шкаф со следами взлома. В шкафу хранились папки - большие, синие, с белыми наклейками с номерами.

Две такие растрепанные папки валялись на полу. В них виднелись чертежи и рисунки.

- Здесь тоже искали. И, возможно, что-то нашли, - сказал Ефимов. - Но что искали? Что пропало? Может быть, вы подскажете нам, Евдокия Петровна?

- Нет, к сожалению. Помочь вам может только один человек: Вадим Мостовиков, родственник Ольги Аристарховны. Он, наверное, знает, что находилось в шкафах его деда.

- Но говорят, он уехал куда-то?

- Да. Его послали с продотрядом под Можайск. Вам надо навести справки в райкоме комсомола…

* * *

Когда Вадим вернулся в Москву, тетю Олю уже похоронили. Как ни был подавлен Вадим случившимся, он сразу же направился к Ефимову. По памяти назвал ему пять из шести книг, которые были похищены из библиотеки деда: уникальные издания по истории градостроительства на немецком языке. Кто-то из налетчиков, видимо, неплохо разбирался в раритетах.

- Мне кажется, не книги были приманкой для грабителей, -сказал Ефимов. - Что за папки хранил ваш дед в дубовом шкафу?

- Дед называл их «обвинительными актами».

- И что в них заключалось? - полюбопытствовал Ефимов.

- Проекты талантливых русских архитекторов, которые не были осуществлены по разным причинам. Мой дед верил, что настанет время, когда «высокий суд потомков вынесет праведный приговор». В каждой из папок не только сам загубленный проект или его копия, но и описание обстоятельств, почему задуманное строение не было построено, кто конкретно в этом виновен.

- А как попадали проекты или копии проектов в этот «судебный архив»?

- Некоторые из архитекторов сами ходили к деду. Иногда он покупал «загубленные» проекты у вдов и сирот. Потом, когда под старость обеднел, ему их отдавали даром. Дед укладывал этот «обвинительный материал» в синие папки, запечатывал их сургучом и ставил порядковый номер.

- А была ли у него «сводная книга» с указанием - где, в какой папке и что именно находится?

- Была, помнится, опись в папках.

- По всей видимости, бандитов интересовали именно те две папки, что валялись растрепанные на полу. Теперь они здесь, - Ефимов указал на маленький столик в углу комнаты. - Одна из них содержит копии чертежей Витберга, другая с эскизами вашего деда. И на той, и на другой запечатлен Храм Христа. Как вы могли бы это объяснить?

- В папке под первым номером хранилась копия одного из вариантов Храма-Пантеона Александра Витберга. Он дорабатывал проект в Вятке. Мой дед, Никита Калистратович, считал, что этот проект был вполне осуществим, а место на Воробьевых горах -идеальное для величественного монументального здания. А во второй папке хранились копии чертежей Тона и варианты деда к проекту Тона - 88 поправок, облагораживающих, по его мнению, слишком помпезную архитектуру Храма Христа на последней стадии строительства.

- Это очень интересно, но сейчас мне важнее знать другое: почему копии тоновских чертежей оказались у вашего деда?

- У него были друзья среди петербургских архитекторов.

- Среди тех, что работали на Тона? -Да.

- Понятно. И вот теперь возникает вопрос: почему именно эти две папки вместе валялись на полу в библиотеке, развязанные, растрепанные, - в них явно что-то искали?…

Ефимов взял Вадима под руку и подвел к небольшому столику, где лежали папки.

- Все ли в них цело? Посмотрите. Попробуйте установить. Осмотрев внимательно содержание папок, Вадим уверенно сказал:

- В первой папке все цело. Двенадцать листов по описи - двенадцать в наличии.

- Верно.

- А с папки копий чертежей Тона содран листочек с описью содержимого, и в ней, по-моему, не хватает листов. Не все листы…

- Я тоже так думаю, - сказал Ефимов. - Не хватает общего чертежа цокольной части Храма. И еще, может быть, чертежей подвальной части. Если таковые имелись… Как думаете: были они?

- Этого я не могу сказать, - ответил Вадим, - подробно этими чертежами я никогда не интересовался…

… Ефимов потратил немало усилий, чтобы раскрыть преступление, но тогда, в начале двадцатых годов, ему это не удалось. Много было других дел: милиция вела отчаянную борьбу с бандитизмом и воровством. Вадим вскоре ушел на фронт, а когда вернулся в Москву, то поселился уже не в «Теремке», а в студенческом общежитии.

ГЛАВА 3

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

На рубеже XIX и XX веков Москву условно было принято делить на допожарную и послепожарную, отстроившуюся после 1812 года. Такое деление было для многих столь же естественным, как теперь деление Москвы на дореволюционную и советскую, построенную после 1917 года.

В Москве после великого пожара уцелело всего 526 каменных домов.* Они составляли примерно одну пятую от того, что было построено в городе потом, за сто последующих лет. Но большинство из сохранившихся по праву считаются шедеврами архитектуры, памятниками истории.

[* Из 25567 каменных домов сгорел 2041 дом. Из 6584 деревянных домов сгорело 4484 дома.]

Москва и по сей день окружена монастырями - стражами сердца земли русской.

Андроников монастырь основал в 1360 году его первый игумен, ученик Сергия Радонежского - Андроник. В стенах монастыря жил и творил великий русский живописец Андрей Рублев, канонизированный Русской православной церковью. Могила его, находившаяся перед входом в трапезную, ныне утрачена. В свое время, когда старые, высохшие липы спилили и на их месте посадили новые, могилу Рублева сровняли с землей. Лишь в 1985 году в сквере перед монастырем был поставлен памятник Рублеву. В подновленных монастырских строениях сейчас открыт Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, где регулярно проводятся выставки древней живописи и народного прикладного искусства.

Здание собора в Новоспасском монастыре было сооружено в 1491-1496 годах, а в 1655 году храм перестроен в Преображенский собор. Он был усыпальницей рода бояр Романовых. Четырех-столпный пятикупольный храм - один из самых высоких в Москве. Он расписан изографом Ружейной палаты Федором Зубовым.

Недавно отреставрирован и восстановлен Данилов монастырь (основан в 1282 году князем Даниилом Александровичем), он передан в 1987 году Русской православной церкви.

На территории ныне действующего Донского монастыря, основанного в 1591 году царем Федором Иоанновичем в память об избавлении Москвы от набега войск крымского хана Хаджи-Ги-рея, выставлены сохранившиеся огромные мраморные горельефы, снятые с фасада Храма Христа, - однофигурные композиции Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, богатырей Пересвета и Осляби, части белокаменного архитектурного декора Сухаревой башни.

Многие старинные храмы Москвы так или иначе связаны с победами русского оружия. На территории Старого Симонова монастыря у церкви Рождества Богородицы, построенной в 1509 году, похоронены монахи Пересвет и Ослябя, герои Куликовской битвы. А отправились на сечу они с Варварской площади. Здесь в XIV веке начиналась дорога на Владимир и Коломну. Войско Дмитрия Донского отслужило на этом месте последний молебен перед решающим, роковым для многих походом. Ратники поклялись не пожалеть живота своего в битве за свободу отечества. Многие погибли в небывалом сражении, но разбили орду Мамая. Вернувшись с победой, Дмитрий Донской решил поставить на Варварке деревянный храм в честь воинов, павших в битве на поле Куликовом. Позднее, в XVI-XVII веках, на месте деревянной церкви была построена каменная, получившая название храма Всех Святых на Кулишках.

Дмитрий Донской покоится в одном из главных соборов Руси - кремлевском Архангельском, в усыпальнице великих московских князей и первых царей. Поблизости от гробницы Дмитрия Донского покоится прах Ивана Калиты.

У западной стены собора - гробница Владимира Храброго, активного участника битвы на Куликовом поле. Надгробия над могилами великих князей Василия II, Ивана III и Василия III - прадеда, деда и отца Ивана Грозного - находятся на небольшом возвышении перед иконостасом собора.

Прах Ивана Грозного, оставившего по себе страшную память, покоится за иконостасом, в южном предалтарии, в царской усыпальнице. Грозен он был не только для крамольных бояр, но и для врагов Руси - покончил с Казанской и Астраханской ордой, отбил нападения ливонцев, заложил первые русские крепости на берегах Янтарного моря. Там же похоронены его старший сын Иван и средний сын Федор.

После того как в 1712 году столицей России стал Петербург, русских царей хоронили не в Московском Кремле, а на Невском острове, в Петропавловском соборе. Однако внук Петра I Петр II, умерший в 1730 году от черной оспы, был похоронен в Архангельском соборе. Истинные москвичи, ревновавшие Москву к Питеру, не одобряли такого разделения:

- Усыпальницу-то могли бы иметь одну. А то одни державные упокоены здесь, другие - там. И вообще две столицы - это как две головы у одного тела: глупо и нездорово!

Когда при таких москвичах делали сравнение в пользу Петербурга, то, вступаясь за Москву, они возражали с горячностью:

- Красив и величав Питер - кто спорит? Но все же точно такой город можно еще раз построить по плану. А еще одну Москву построить нельзя, невозможно! Она выросла не по плану, а по истории - вместе с нашим народом, с нашим государством. Москва неповторима!

При Екатерине II были образованы государственные комиссии по градостроительству в Москве и Петербурге и построено было в обеих столицах много примечательных зданий, дворцов и палат, которыми по праву гордится Россия. В то же время царица не смогла оценить по достоинству гений Василия Баженова, оставила втуне его лучшие проекты.

Так, не был осуществлен план Баженова, мечтавшего построить огромный дворец на Боровицком холме в Кремле. На протяжении восьми лет, с 1767 по 1775 год, на южном склоне холма шли подготовительные работы.

Была временно разобрана часть кремлевской стены, обращенная к Москве-реке, и две башни со стороны набережной, Безымянная и Тайницкая, для того, чтобы можно было подвозить лес и камень. Зодчий Василий Баженов со своими помощниками изготовил громадную деревянную модель будущего дворца, вызывавшую всеобщее восхищение. И вдруг указ царицы: все работы прекратить! Вместо постройки дворца заняться Баженову устройством балаганного увеселительного городка на Ходынском поле…

Воспитательный дом и теперь радует взор. Долгое время он был единственным украшением левого берега Москвы-реки между Яузой и Зарядьем.

Сооружено это здание при волевой и трудолюбивой Екатерине II. В то время не было в Европе столь крупного по масштабам учреждения социально-государственного назначения. Здесь не только призревали сотни сирот, подкидышей и незаконнорожденных, но и давали им начальное и среднее образование. Мальчиков готовили к поступлению на медицинский факультет Московского университета, девочек - в гувернантки, акушерки и сестры милосердия. Многие из них потом лечили русских воинов, раненных при защите отечества, и таким образом как бы возвращали долг за свое воспитание и образование.

Война 1812 года - огненный рубеж в истории Москвы. Жители Первопрестольной поднесли Наполеону не ключи, а великий пожар.

Мародеры «Великой армии» обдирали позолоченные купола в Московском Кремле, снимали в алтаре дорогие оклады с икон, разворовывали церковную утварь. Только из «трофеев» Успенского собора по личному распоряжению Наполеона было переплавлено в слитки 325 пудов серебра и 18 пудов золота. Воспользоваться награбленным разбойникам не удалось. Многие из них замерзли на Смоленской дороге.

Русский мороз довершил разгром некогда славной армии. Но начал его великий пожар. Наполеон уехал от жары в загородный Петровский дворец*. А Кремль приказал взорвать маршалу Мор-тье, назначенному «генерал-губернатором Москвы».

[* Построенный М. Казаковым Петровский дворец находится неподалеку от стадиона «Динамо». Теперь в нем размещается Военно-воздушная академия им. Жуковского.]

Европейские дикари подложили под стены, башни и храмы Кремля бочки с порохом, особенно много заложили в подклеть колокольни Ивана Великого. Наполеон считал этот белокаменный златоглавый столп символом не только Москвы, но и всей России. Не было здесь строения выше колокольни Ивана Великого. О ней слагали песни и легенды.

Уходя из Кремля, мародеры подожгли длинные фитили, тянувшиеся к бочкам с порохом. Казалось, что древние святыни обречены. И вскоре действительно страшный взрыв потряс всю округу. Затем последовали взрывы меньшей силы. Часть кремлевских стен рухнула, были сильно повреждены две башни, треснула звонница Ивана Великого. Но сам символический белокаменный столп устоял - слаб оказался фряжский порох против мастерства московских каменщиков!

В Москву прорвались передовые части русской армии. Арьергард Мортье поспешно отступил. Этим воспользовались солдаты, а также москвичи, скрывавшиеся в окрестных лесах и рощах. Они поспешили к Кремлю и принялись гасить горевшие еще фитили. Патриотам помог начавшийся сильный дождь. Кремль был поврежден лишь частично.

Пожар 1812 года в Москве уничтожил полностью более семидесяти процентов строений, а кроме того, нанес значительный ущерб остальным. Их пришлось восстанавливать, ремонтировать, подновлять. Москва строилась почти заново и впервые в своей истории - по единому градостроительному плану.

Ввиду чрезвычайных обстоятельств была создана комиссия во главе с учеником Матвея Казакова - Осипом Ивановичем Бове.

Комиссия составила общий план застройки Москвы. Она привлекла из многих губерний землекопов, пильщиков, плотников, каменотесов, кирпичников, каменщиков, кровельщиков. Строилась послепожарная Москва необычайно быстро, деловито и с размахом.

Талантливые зодчие по-новому распланировали центр Москвы и реконструировали Красную площадь. Она стала шире и просторнее за счет того, что в 1813 году был засыпан всегда загрязненный и в то время уже ненужный защитный ров с водою, тянувшийся вдоль восточной стены Кремля.

В подземную трубу от Трубной площади до устья в 1816-1820 годах была упрятана речка Неглинка, которая прежде текла через центр города, огибая Кремль с северо-западной стороны. Это позволило разбить Александровский сад, расширить Воскресенскую площадь, выровнять несколько окрестных улиц.

Были восстановлены пострадавшие строения и стены Кремля, построены Манеж, Верхние торговые ряды на Красной площади (ныне ГУМ), десятки дворцов и храмов, возведены заново крупные административные здания, большие жилые дома - всего перечислить невозможно. За пять лет после изгнания французов дома в Москве не только были восстановлены, но их стало на тысячу больше. Город стал шире по площади и значительно чище и красивее.

В центре столицы возникли две огромные площади - Театральная и Воскресенская. От Манежной площади поднималась одна из самых длинных тогда улиц - Тверская. В конце этой улицы, возле Триумфальных ворот, начиналась древняя «столбовая дорога»…

После Великой Отечественной войны, когда в Москве была продолжена реконструкция, исчез один из островков московской старины - Зарядье, являвшее собой запутанный лабиринт с обветшалыми жилыми домами, закопченными мастерскими ремесленников, рыбными магазинами и харчевнями.

Другой оказалась судьба Китай-города* - он сохранился в большей своей части.

[* Название происходит от слова «кита», что означало в древности - связка жердей и прутьев. Они использовались при сооружении первых защитных стен. Теперь одна из станций метро получила название «Китай-город».]

В конце прошлого века старый Китай-город стал превращаться в «московское сити». Здесь появились деловые конторы, фирмы, банки, страховые компании. Весьма солидно выглядели «верхние торговые ряды» с тремя длинными пассажами. Однако в то же время в Китай-городе по-прежнему дымили и гремели мастерские ремесленников, вовсю шла торговля с лотков, тележек, вразнос. Рядом с конторой известной обувной фабрики Михайлова сидел «холодный сапожник» с железной «ногой» и мелкими гвоздочками во рту. По соседству с шикарным рестораном, где гурманствовали коммерсанты, шумел кабак, в котором пьяницы пропивали одежду и можно было за алтын поесть щей из голья. Тут же в переулках бродили бараночники, обвешанные связками баранок и сушек, лоточники, продававшие пироги с горохом, кашей и со всякой всячиной. Мальчишки торговали квасом, морсом, а то и обыкновенной холодной водой с колонки.

Не меньшим контрастом с солидными учреждениями «сити» казались построенные еще в XVI веке толстые крепостные стены, окружавшие Китай-город.** Местами они обветшали, замшели, начали крошиться, подчас угрожали обвалом. К этим стенам лепились прогнившие хибары, лавчонки, навесы ремесленников. Солидных коммерсантов такое соседство шокировало, и они не раз ставили перед городскими властями вопрос об «очистке» Китай-города.

[** Крепостные стены Китай-города имели протяженность более двух с половиной километров и высоту более шести метров. Из четырнадцати башен Китай-города шесть были «воротными», то есть имели проезд. Сооружены в 1535-1538 годах под руководством итальянского архитектора Петрока Малого.]

После нескольких лет разрухи, по прошествии Октябрьской революции, Москва начала расти и развиваться. Набирал силу городской транспорт. А меж тем крепостные стены в центре города, как казалось недальновидным архитекторам, делали невозможным решение задачи с несколькими пересекающимися транспортными линиями. Мешали стены и многолюдным потокам пешеходов. Назрел вопрос о разборке части Китайгородских стен. И тут среди московских градостроителей произошел раскол.

Нашлись радикалы, предлагавшие обрушить Китайгородские стены полностью, а вместе с ними большинство строений, находившихся в бывшем «сити». На их месте, считали они, нужно поставить новые здания, в современном стиле.

Другие, напротив, выступали за то, чтобы Китай-город оставить нетронутым почти целиком, особенно его стены. Это сохранило бы исторически сложившийся неповторимый колорит Москвы и было бы наиболее правильным решением вопроса.

Однако старые зодчие и отцы города нашли между двумя крайними точками зрения компромиссное решение, и оно было принято во время первой реконструкции Москвы. Крепостные стены Китай-города снесли, но не целиком: частично их оставили там, где они не мешали и служили украшением. Внутри бывшего торгового центра сохранили все, что имело хозяйственную, архитектурную и историческую ценность.

В первую очередь это Верхние торговые ряды, ставшие в 1921 году ГУМом. За ГУМом, на улице Варварке, по-прежнему стоит старый Гостиный двор, за ним, в глубине, - вместительные толстостенные склады для разнообразных товаров. По другую сторону ГУМа, на улице Никольской, сохранен и реставрирован целый ряд уникальных строений, связанных с жизнью замечательных русских людей: первопечатника Ивана Федорова, первого русского академика Михайло Ломоносова, первого публициста Александра Радищева, первого историка, автора «Истории государства Российского», Николая Карамзина.

Сохранилась часть зданий, где помещалось некогда самое первое высшее учебное заведение Москвы - Славяно-греко-латинская академия, а также дом, где вышла первая русская газета «Ведомости». Приведена в порядок знаменитая гостиница «Славянский базар», где останавливались Чехов, Стасов, Чайковский, Римский-Корсаков, Репин, Станиславский, Немирович-Данченко и многие другие видные деятели русской культуры.

Чудом сохранились в пределах бывшего Китай-города старинные храмы, дома бояр и купцов, посольские пристанища былых времен и многое другое, что так ценится историками, архитекторами и любителями старины.

От самых древних защитных стен сохранились две части: в Китайском проезде и возле Театральной площади, где от станции метро «Площадь Революции» через Воротную башню пешеходы поднимаются на Никольскую улицу.

Когда проектировали одну из первых станций метрополитена на Лубянской площади, специалисты посчитали устранение Никольской въездной башни в Китай-город неизбежным. А она, точнее - Никольские ворота, была необычайно колоритна. Через створ ворот, расположенных рядом с величественной церковью Богоявления, виднелись стрельчатые башни Кремля, золоченые купола главных соборов, белокаменный столп Ивана Великого…

В 1929 году была разрушена легендарная часовня Иверской Божией Матери, а через несколько лет по воле Кагановича снесли Иверские ворота. Знаменитый памятник архитектуры и истории XVII-XVIII веков назван в честь иконы Иверской Богоматери, которая хранилась в часовне. Предание гласит, что в IX веке эта икона была спасена от иконоборцев и потом через двести лет была обнаружена в морских волнах. Теперь она находится в Воскресенской церкви в Сокольниках.

В 1934 году была «разобрана» церковь Николая Чудотворца «Большой крест». Построенная в стиле московского, или нарышкинского, барокко в 1697 году, она считалась по красоте соперницей храма Василия Блаженного. Стояла она в начале Ильинки, где теперь на ее месте чахлый скверик. Церковь славилась большими узорными крестами, подобных которым не было нигде. Позднее эти шедевры художественной ковки архитектор-реставратор П.Д. Барановский перевез в Коломенское.

Исчез Казанский собор, стоявший до 1934 года на углу Никольской улицы и Красной площади. Казанский собор был построен в 1635-1636 годах на средства национального героя-полководца Дмитрия Пожарского в память об освобождении Москвы от польских интервентов в 1612 году. В нем находилась икона Казанской Богоматери, с которой его войска, собранные Мининым, шли в сражение.

Спустя двести лет, в 1812 году, Кутузов, оставляя после Бородинского сражения Москву, вошел в Казанский собор помолиться и взял икону себе на грудь, под шинель.

Этот храм, к счастью, в 1993 году восстановлен в своем первозданном виде. Восстановлена еще одна достопримечательность в Кремле - Красное крыльцо, известное со времени Ивана III и варварски уничтоженное в 1932 году.

Намечены к восстановлению Воскресенские ворота с Иверской часовней.

Существует довольно много проектов восстановления утраченных за годы советской власти шедевров.

Так, в 1985 году архитекторы П. Мягков и П. Рагулин подготовили проект реконструкции Колхозной площади с восстановлением Сухаревой башни.

По их проекту предполагалось восстановить башню не на ее сохранившихся фундаментах, а на новом месте - напротив Института скорой помощи им. Склифосовского. Поздее был разработан проект группой профессора МАРХИ Н. Оболенского, предусматривающий восстановление Сухаревой башни на ее историческом месте на подлинных фундаментах. Этим проектом предусматривалось сооружение тоннелей для автомобильного транспорта. Если бы этот проект был поддержан авторитетными зодчими, многоярусная оригинальная башня вновь возникла бы на Садовом кольце.

Сухарева башня, прозванная в народе невестой Ивана Великого, была построена в 1692-1695 годах на месте Ярославских ворот по проекту архитектора М.И. Чоглакова. Она стояла на Земляном валу - на третьем оборонительном кольце Москвы, где дислоцировался полк верного сподвижника Петра I полковника Л.П. Сухарева. Сухарева башня - это первая в России триумфальная арка в честь победы Петра I над Софьей - ценнейший архитектурный памятник Петровской эпохи и своеобразная колыбель Академии наук: в башне размещались классы Навигацкой школы - математический, кораблестроительный, картографический, геодезический и астрономический с собственной обсерваторией. Школа располагала редкими по тем временам физическими приборами и телескопом.

Нечто подобное Москва уже имеет в своей летописи - реставрацию Триумфальной арки.

Триумфальные ворота (вначале деревянные) были сооружены при въезде в Москву у Белорусской заставы по случаю возвращения из Европы после победы над Наполеоном русских войск. 28-метровая арка украшена горельефами «Изгнание французов» и «Освобождение Москвы». На глориетте арки высится Колесница Славы. Когда окраина оказалась близко к центру, возле многолюдного Белорусского вокзала, арка стала препятствовать движению по улице Горького, ныне снова Тверской. Во время реконструкции Москвы в 1936 году Триумфальные ворота разобрали, но в 1968 году вновь установили на другом, не менее подходящем месте - на Кутузовском проспекте, возле музея-панорамы «Бородинская битва». Это оправданно исторически, так как отсюда, от Поклонной горы, начиналось нашествие наполеоновской армии на Москву.

Возможно восстановление и Красных ворот, тем более что их точный макет хранится в Донском монастыре. Эти ворота, по названию села - Красные, являлись одним из ярких памятников зодчества времен царицы Елизаветы. Первоначально они были деревянными, построенными в виде триумфальной арки в честь побед русских войск, затем сгорели и в 1753-1757 годах были заново сооружены из камня по проекту архитектора Д.В. Ухтомского. Они использовались при коронациях Елизаветы и Екатерины II. Разобраны в 1928 году.

Сколько еще замечательных произведений русского зодчества разрушены по плану реконструкции 1935 года и ждут своего возрождения!

Чудов монастырь - ценный и малоизученный памятник. Этот древний кремлевский монастырь был одним из важнейших «рассадников» книжности, его чернецы славились не только ученостью, но и глубоким патриотизмом. Монастырь был основан в 1365 году митрополитом Алексием, инициатором строительства первых белокаменных стен Кремля. Постройки Чудова монастыря разобраны в 1929-1930 годах.

Скромный кремлевский храм Спаса на Бору, построенный в 1329-1330 годах и снесенный в 1933-м, был самым древним сохранившимся храмом в Москве.

Церковь святого Мирона была прославлена своими колоколами. На них, словно на гигантской цимбале, играл удивительный музыкант и композитор 20-х годов Константин Сараджаев.

На месте каменной церкви Николы «на курьих ножках» стояла когда-то деревянная церквушка на высоких сваях. Так строили в старину на болотистой местности - отсюда сказочное выражение «на курьих ножках».

Перед дивной церковью Успенья Божией Матери, что была на углу Покровки и Потаповского переулка, прохожие всегда снимали шапку. Сам великий зодчий Растрелли считал ее красивейшей во всей России. Любовался этой церковью Достоевский. Согласно легенде, церковь так понравилась Наполеону, что он в 1812 году установил караул для ее охраны и готов был увезти ее к себе в Париж, как пытался увезти золото Успенского собора в Кремле.

Церковь Успенья на Покровке считалась одним из лучших образцов московского барокко. Мастер прекрасно выразил в архитектуре церкви стремление ввысь в изяществе кружевной обработки окон, особенно в верхнем этаже церкви, где были остроумно соединены в одно четыре окна, и во многих других архитектурных деталях.

Церковь на Покровке была снесена в 1936 году якобы из-за того, что мешала городскому транспорту. Снесена по личному распоряжению того самого «главного разрушителя», который ездил на «линкольне» по Покровке на службу: она мозолила ему глаза. Несколько московских архитекторов добились разрешения обследовать ее и зафиксировать на фотографиях до слома. При этом было обнаружено уникальное перекрытие сводов, создавшее чудесную, неповторимую акустику. А над входом в церковь на храмовой доске прочли архитекторы надпись, скромно уведомлявшую потомков, что строил невиданной красоты и звучности храм «крепостной Петрушка Потапов с братией».

Безумный максимализм 30-х годов имел чудовищные масштабы. В Генеральном плане реконструкции Москвы 1935 года говорилось о том, что «… перестраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, церквушку или какой-нибудь храм. Старое -мусор, который надо выметать, и возводить такие сооружения, на фоне которых Кремль кажется «плевком истории». В те годы в соответствии с Генеральным планом реконструкции Москва лишилась 426 памятников архитектуры мирового значения.

Архитектор Б. Иофан писал: «Шел 1931 год. Храм Христа Спасителя еще стоял посередине огромной площади у Москвы-реки. Большой и грузный, сверкающий своей позолоченной головой, похожий одновременно на кулич и на самовар, он давил на окружающие его дома и на сознание людей своей казенной, сухой, бездушной архитектурой, отражая собою бездарный строй российского самодержавия и его «высокопоставленных» строителей, создавших это помещичье-купеческое капище… Пролетарская революция смело заносит руку над этим грузным архитектурным сооружением, как бы символизирующим силу и вкусы господ старой Москвы…»

В пятидесятых годах XIX века строительство в Москве несколько замедлилось. Огромный город уже отстроился после пожара 1812 года и достиг прежних пределов. Наряду с этим наблюдался спад в развитии архитектуры: ушли из жизни выдающиеся зодчие и градостроители. Былого размаха и блеска в строительстве не было и в Петербурге. История утверждает, что период интенсивного строительства в Москве начался в последней трети прошлого века…

Имя Константина Андреевича Тона гремело на всю Россию. Тон считался создателем русско-византийского, эклектического стиля в архитектуре и едва ли не единственным его официальным толкователем. Около трех десятилетий Тон возглавлял архитектурную часть Петербургской академии художеств и пользовался монопольным правом при распределении крупных государственных заказов. Многие считали и продолжают считать Тона вершителем судеб русских архитекторов, в том числе и оставшихся без признания.

Прежде чем рассказать о карьере Тона, необходимо вспомнить о судьбе другого архитектора - Витберга. Взлет Тона и падение Витберга связаны между собой.

Александр Лаврентьевич Витберг происходил из семейства обрусевших шведов. Родился он в Петербурге в 1787 году, считал себя русским и никогда не отделял себя от России. Талантливый профессиональный живописец, он занимался архитектурой попутно. Когда же был объявлен конкурс на проект Храма в Москве, Витбергом овладела идея поставить в обновленной после великого пожара Москве грандиозный памятник в честь победы над Наполеоном, почтить светлую память героев Отечественной войны, погибших в сражениях за Отчизну.

Окончив Академию художеств в Петербурге и удостоившись всех наград, какими только отмечали отличников-живописцев, Витберг отказался от поездки за границу для совершенствования мастерства, перебрался в Москву и стал усиленно изучать архитектуру.

Идея создания в Москве Храма в честь победы русского народа в Отечественной войне 1812 года впервые была обнародована 25 декабря 1812 года в Вильне в особом манифесте императора Александра I: «В сохранении вечной памяти того беспримерного усердия в верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились мы в первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа… Да простоит сей Храм многие веки и да курится в нем пред святым престолом Божиим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков».

Памятник в честь победы русского народа Витберг представлял в виде огромного и величественного Храма - Пантеона Славы, размерами и красотой превосходящего собор Святого Петра в Риме. Его проект многим казался фантастическим. Герцен, которому Витберг впоследствии подробно рассказывал о своем проекте, писал: «Проект был гениален, страшен, безумен…»

Построенный на самом высоком месте Москвы, на Воробьевых горах (по предложению Витберга), Храм-Пантеон, простиравшийся на версту (более 1000 метров), должен был являть собою небывалое по размерам и формам сооружение высотой более 240 метров (на 90 метров превышающий высочайшую из египетских пирамид), состоящее из трех храмов - один на другом. Нижний, подземный - во имя Рождества Христова - в форме параллелограмма, средний - во имя Преображения - в форме равноконечного креста, верхний - во имя Воскресения Христова - в форме круга с огромным куполом (более 50 метров в диаметре). В нижнем храме - полумрак, в среднем тьма рассеивается, а в верхнем - торжество света. Вместе они составляли гармоничное единство и сверху должны были читаться как некий символический знак. Именно этим проект Витберга понравился Александру I. Он увлекался мистикой и считал, что архитектор воплотил в трех храмах триединство Тела, Души и Духа.

На стенах нижнего храма-крипты Витберг предлагал высечь имена всех до единого воинов, погибших в Отечественной войне 1812 года - от полководцев до рядовых, а останки героев, погибших в сражениях, перезахоронить в крипту. По краям нижнего храма планировалось установить памятники из отбитых у неприятеля пушек. Предполагалось также устроить величественные спуски от Храма к набережной вдоль Москвы-реки.

Храм венчался пятью главами, на колокольнях его намечалось навесить 48 колоколов…

В конкурсе на проект Храма-памятника приняли участие 20 архитекторов, среди них известные мастера: Бове, Воронихин, Кваренги, Михайлов и другие. Однако император выбрал проект еще никому не известного архитектора.

В конкурсе на проектирование Храма Христа Спасителя участвовал выдающийся русский зодчий В.П. Стасов, предложивший соорудить мощное одноглавое здание со звонницами по углам второго яруса, окруженное с трех сторон мощными десятиколонными портиками. Хотя идея Стасова была отвергнута, зодчего назначили консультантом строительства Храма, и Стасов посоветовал Витбергу, назначенному начальником строительства, выбрать для расположения памятника Воробьевы горы.

В 1816 году Александр I утвердил проект Витберга. Молодой, еще неопытный архитектор отказывался от назначения его руководителем строительства Храма, ссылаясь на незнание хозяйственных дел и отсутствие инженерной практики, но царь настоял на своем, и Витбергу пришлось подчиниться воле императора.

Московский архиепископ Августин приготовил для Храма место в Кремле, приказав снести древнюю церковь Николы Гостун-ского, стоявшую рядом с колокольней Ивана Великого, в которой в середине XVI века служил дьяконом Иван Федоров - русский первопечатник.

Трудно представить, как можно было разместить в Кремле такое гигантское сооружение.

Для возведения Храма предлагалась и Швивая горка*, но Витберг выбрал Воробьевы горы, место между Смоленской и Калужской дорогами, по одной из них Наполеон вступил в Москву, а по другой уходил с остатками армии. Император безоговорочно принял предложение архитектора.

[* При впадении Яузы в Москву-реку, на Котельнической набережной, там, где стоит церковь Николы за Яузой.]

Была создана особая комиссия по строительству Храма, и начались подготовительные работы. Из деревень одиннадцати губерний пригнали крестьян, они приступили к выравниванию косогора для закладки фундамента. Одновременно заготовлялись в огромном количестве лесоматериалы, бутовый камень в Подмосковье, кирпич, железные поделки.

12 октября (ст. стиля) 1817 года, в пятую годовщину ухода из Москвы французов, состоялась торжественная закладка Храма на Воробьевых горах. В большом гранитном камне было выдолблено крестообразное углубление, в которое была вложена бронзовая позолоченная закладная доска с надписью на ней, когда, кто и в честь какого события произвел заложение Храма. Туда же были заложены семь камней из белого сибирского гранита с указанием имен присутствовавших членов императорской фамилии.

В 1824 году на Воробьевых горах работали 6 тысяч крестьян, содержащихся за казенный счет. Условия жизни и труда были ужасными, и летом этого года среди людей начались повальные болезни. Часть крестьян была распущена по домам, а из оставшихся четырех с лишним тысяч умерло от холеры более двух с половиной тысяч человек.

Заготовленный в большом количестве лесоматериал, пролежавший долгое время под открытым небом, начал гнить, а из заготовленного более 15 тысяч кубических саженей бутового камня, который сплавлялся по Москве-реке к Воробьевым горам, было доставлено немногим более 1000 кубических саженей. Сто барж с погруженным камнем сели на мель и получили повреждения. Остальной камень остался на месте заготовок.

Дела шли из рук вон плохо. У Витберга, не обладавшего опытом строителя, не оказалось также и таланта администратора, а среди его ближайших помощников нашлись плуты, клеветники и пройдохи, стремившиеся побольше урвать. Были и просто завистники, знавшие толк в строительстве, но из антипатии к «выскочке» губившие начатое дело. В дополнение ко всем невзгодам Витберга не терпел новый московский архиепископ Филарет: он не мог простить архитектору благорасположения Александра I.

За восемь с лишним лет землекопы срыли косогор, перелопатив более 100 тысяч кубических метров грунта, подготовив место для нижней площадки Храма. Однако инженерные проблемы оставались нерешенными: не был исследован грунт, строители не позаботились об укреплении склонов Воробьевых гор, не был определен ход дальнейших работ - отсутствовала техническая документация на сооружение фундаментов Храма. Никто из специалистов, помогавших Витбергу, не обратил на это его внимание.

В 1825 году скоропостижно, загадочно скончался в Таганроге Александр I. Витберг остался без покровительства, на него ополчились завистники и недруги. В 1826 году по распоряжению нового царя Николая I работы по сооружению Храма были приостановлены и назначена ревизия состояния дел, которая установила около девятисот тысяч рублей растрат. Витберга обвинили в халатности и казнокрадстве и отдали под суд. Заодно осудили и его дерзновенный проект: признали его практически неосуществимым. Место, избранное для Храма, определили навсегда не подходящим для строительства монументальных зданий.

На строительство Храма по проекту Витберга с 1821 года по 1 мая 1827 года поступило из Опекунского совета, из государственного банка и других источников 17075182 рубля 39 копеек, в том числе пожертвования составили 42260 рублей 77 1/2 копейки…

Судебное разбирательство длилось более восьми лет. У осужденного Витберга конфисковали имущество, а его вместе с семьей в 1835 году сослали в Вятку, где в это время находился в ссылке молодой Александр Герцен. Мыслитель и зодчий вскоре подружились. Они прожили два года в одном доме.

В «Былом и думах» Герцен писал о Витберге как о большом художнике, «задавленном правительством с холодной и бесчувственной жестокостью»… Он считал его принципиальным, честным, неподкупным человеком, ставшим жертвой негодяев.

Причину творческой и жизненной трагедии зодчего Герцен объясняет так: «Витберга окружила толпа плутов, людей, принимающих Россию за аферу, службу - за выгодную сделку, место -за счастливый случай нажиться. Не трудно было понять, что они под ногами Витберга выкопают яму. Но для того, чтобы он, упавши в нее, не мог из нее выйти, для этого нужно было еще, чтобы к воровству прибавилась зависть одних, оскорбленное честолюбие других…»

В Вятке Витберг продолжал работать над своим проектом Храма-Пантеона, старался устранить допущенные просчеты, учитывал неудачный опыт строительства. Он заботился не о реабилитации: он не мог поверить, чтобы Россия отказалась от самой идеи сооружения памятника событиям 1812 года. Свой обновленный проект архитектор считал вполне осуществимым, а место на Воробьевых горах по-прежнему самым подходящим для монументального сооружения, призванного прославить защитников отечества…

До наших дней сохранилась не только память о талантливом зодчем - в Москве существует построенная по проекту Витберга в 1833 году церковь бывшего Александровского сиротского института на Знаменке (ныне - административное здание на улице Знаменке).

В 1829 году снова возник вопрос о строительстве Храма в Москве, и Николай I заказал проект мемориального Храма своему любимцу - придворному архитектору Тону.

Константин Андреевич Тон родился в 1794 году в Петербурге в семье золотых дел мастера. Учился в Академии художеств у Воронихина. Служил в чертежной при Комитете строений и гидравлических работ под управлением известного инженера Бетанкура. Работа в комитете, где создавались проекты ансамблей столицы -Марсова поля, Театральной площади и других, помогла освоить Тону принципы градостроительства. Затем он уехал в Рим для изучения памятников античного зодчества.

Когда Тон вернулся в Россию с репутацией ученого-художника, его причислили к Кабинету императора, где он получил хорошее содержание, стал членом Комитета строений и гидравлических работ, первым архитектором царя и родоначальником русско-византийского, эклектического стиля в архитектуре.

Через три года после прекращения строительства Храма на Воробьевых горах Николай I, как упоминалось выше, заказал новый проект архитектору Тону. Зодчий с головой ушел в работу, и в апреле 1832 года император принял проект Тона, который также воплощал в себе идею триединства, но совсем иную: православие, самодержавие, народность.

Утвердив проект Тона, царь поручил ему возглавить строительство Храма и, учитывая печальный опыт Витберга, назначил умелых и исполнительных помощников. Место для строительства Храма выбрал сам царь Николай I неподалеку от Кремля, на левом берегу Москвы-реки с тем, чтобы включить новое сооружение в историческую ткань города вблизи Кремля, тем более что прототипом Храма Христа Спасителя послужили Успенский и Архангельский соборы в Кремле, хотя Храм и не стал их копией.

На месте, где предполагалось строить Храм, в бывшем Чертольском урочище, почти три столетия располагался древний Алексеевский женский монастырь*. По приказу царя в 1837 году монахинь монастыря перевели в Красное село, близ Сокольнической рощи, затем снесли монастырь, а заодно и стоявшую рядом с ним Всехсвятскую церковь. Царь распорядился выделить из казны необходимые суммы, и начались земляные работы.

[* Основан во 2-й половине XIV века митрополитом Алексеем. До 1537 года находился на месте Зачатьевского монастыря.]

На месте монастыря во время земляных работ были найдены два кладбища, одно над другим. Первое - на глубине двух метров, второе - четырех. В верхнем кладбище находились ветхие гробы с истлевшими костями; было также много останков без гробов - захоронения последствий чумы 1771 года в Москве. В нижнем кладбище были найдены только гробы, в которых костей не оказалось, - это захоронения XVI века, времен, когда здесь размещалось подворье Малюты Скуратова, что подтверждается надгробным камнем, установленным над его склепом…

10 сентября (ст. стиля) 1839 года, когда работы по устройству фундамента были закончены, в присутствии царствующего императора Николая I и будущего - Александра II была произведена вторая торжественная закладка нового Храма…

Для огромного здания, уступающего по величине самому большому в мире кафедральному собору в Севилье, был необходим и надлежащий фундамент. Для того чтобы подготовить котлован, пришлось углубиться на 10,5-13,5 метра и вынуть более 106 тысяч кубических метров грунта. Бутовый камень доставлялся из села Григорьево в окрестностях Москвы, где был обнаружен надежный материал, который и послужил прочным основанием для заложения фундамента под Храмом, и укладывался слоями вперемежку со щебнем и битым кирпичом, причем каждый пласт заливался известково-песчаным раствором. Это была не каменная кладка по контуру, а сплошной монолит на всю глубину котлована, который нигде не имел пустот, был прочным и непроницаемым для грунтовых вод.

Для наружных стен Храма толщиной в 302 сантиметра и внутренних в 142 сантиметра потребовалось 40 миллионов кирпичей. Более 27 тысяч квадратных метров поверхности стен было облицовано светлым камнем из села Протопопово Коломенского уезда. Этот подмосковный мрамор отличался однородностью, плотностью, твердостью и ровным изломом. Цокольную часть здания строители облицевали мелкозернистым финским гранитом темно-красного цвета. Из такого же гранита были сделаны крылечки с четырех сторон Храма.

Устройство главного купола диаметром 29,9 метра закончилось в 1849 году.

Первоначальным вариантом проекта предусматривалось на позолоченной гладкой поверхности большого купола сделать звезды, а на малых куполах - ребра. Впоследствии по предложению архитектора Тона было принято решение на большом куполе Храма вместо звезд также сделать ребра, как и на малых куполах, тогда одинаковые устройства всех пяти глав Храма при высоте большого купола будут гораздо более гармонировать с общей массой и стилем сооружения Храма.

Утверждая новый вариант купола с золотым покрытием, Александр II будто бы изрек:

- Возвышаясь над городом, главный золоченый купол Храма будет сверкать в небе вторым солнцем!

Высота барабана с крестом* составила более 38 метров. Главный шлемовидный купол, как и другие главы Храма, был покрыт листовой красной медью и позолочен посредством гальванопластики трехмиллиметровым слоем, на что ушло более 422 килограммов драгоценного металла. Отражая лучи солнца, огромный купол Храма в ясную погоду был виден во всех концах города. На четырех колокольнях Храма было 14 колоколов общим весом 65,7 тонны. Торжественный главный большой колокол диаметром более 3,5 метра весил свыше 27 тонн.**

[* Высота креста - 8,5 метра, вес его - 0,5 тонны.]

[** Один из колоколов весом 51 пуд 25 фунтов (№ 7) в наши дни висит на многоярусной колокольне Троице-Сергиевой лавры.]

По периметру фасадов Храма на уровне порталов был устроен мраморный горельефный пояс с изображением сцен из священной и русской истории - всего 48 наружных горельефов - известных скульпторов Клодта, Логановского, Ромазанова, Толстого… Кроме того, в дверных арках помещено 34 и на самих дверях - 17 горельефов.***

[*** Малая часть фрагментов горельефов находится в Донском монастыре.]

Храм на уровне колоколен по всему периметру был опоясан балконами с бронзовой решеткой, откуда можно было любоваться круговой панорамой Москвы.

В течение двадцати с лишним лет строились стены, пилоны, своды, выполнялась наружная облицовка стен, монтировались металлические формы кровли и куполов и производилось их покрытие. После того как были сняты наружные леса, Храм предстал перед москвичами во всем своем величии и красоте. Его одинаковые четыре фасада, по всем сторонам света с широчайшими крыльцами, с выступами - порталами в углах и массивными литыми бронзовыми дверями**** (по три на каждом фасаде), придавали Храму строгость. Он стоял на открытой площадке, просматривающейся со всех сторон, дополняя архитектурный ансамбль Боровицкого холма. В центре - Кремль, на углу Красной площади и Никольской улицы - Казанский собор, с другой стороны площади - Покровский собор и на некотором отдалении от Кремля, как бы уравновешивая Казанский и Покровский, - Храм Христа Спасителя. Он гордо возвышался в самом центре Москвы и был действительно национальным памятником русскому народу, его героизму, его жертвенности во имя победы в Отечественной войне.

[**** Вес средних дверей достигал 13 тонн каждая, боковых -8 тонн. Внутренняя сторона дверей была выполнена из резного дуба.]

Золочение архитектурных деталей для Храма производилось дважды: с 1854 по 1856 год, когда золотились медные листы для пяти куполов, и с 1852 по 1862 год, когда покрывалась позолотой двухметровая бронзовая балюстрада, установленная на крыше аттика Храма, между малыми главами, для того чтобы закрыть портящие вид Храма печные трубы.

Работа по золочению глав проводилась петербургской фабрикой Моран. Для точной подгонки листов на фабрике были построены каркасы куполов.

Кресты и украшения, имеющие в деталях впадины, возвышения и остроконечия, были отлиты из бронзы, вычеканены и вызолочены через огонь за три раза, равно как и цепи, укрепляющие кресты.

Золочение через огонь - древний способ. Для этого составляли амальгаму, растворяя золото в ртути. Изделие помещали на раскаленные угли и натирали амальгамой. Ртуть испарялась, а золото оставалось на изделии.

Для проверки качества покрытия золотом медных листов из партии отбирали по два листа, с которых снимали золото шабровкой*. Для удаления меди, которая при шабровке снималась вместе с золотом, стружку травили в азотной кислоте, и золото взвешивалось. Таким же способом снимали золото с листов, содранных с куполов Храма, при разборке его.

[* Шабровка, шабрение - отделочная обработка поверхности путем снятия тонкой стружки шабером.]

Площадь куполов для золочения составляла 3166 квадратных метров, балюстрад (ее длина около 175 м) - 1435 квадратных метров, всего 4601 квадратный метр.

В 1860 году начались внутренние отделочные работы. Для облицовки внутренних стен был использован мрамор семи пород, доставляемый из Италии, Бельгии, а также отечественный - темно-зеленого цвета с кристаллами серебристого блеска и темно-красный - известный шокшинский порфир. Восемнадцать колонн были изготовлены из зелено-волокнистой яшмы.

Главный иконостас алтарной части Храма, занимающий более двухсот квадратных метров, представлял собой беломраморную восьмигранную часовню с инкрустацией из различных пород мрамора. Часовня венчалась сужающимся кверху бронзовым вызолоченным шатром.**

[** Главный иконостас был продан Элеоноре Рузвельт, которая, по имеющимся сведениям, впоследствии передала его Ватикану.]

Иконы для главного иконостаса выполняли известные художники того времени: Горбунов, Неф, Сорокин, Макаров, Бронников, Васильев, Шильцов. Главный алтарь расписывали художники Верещагин*, Семирадский, Журавлев, Сорокин, Корзухин, Васильев, Литовченко, Фартусов, Максимов. Пояс центрального купола расписывали художники Басин и Кошелев. Свод главного купола расписывал Марков. Три фрески для южного и западного приделов исполнил Маковский. Для этих же приделов четыре фрески создал Прянишников. Тема четырех живописных работ Сурикова в западном приделе - первые четыре Вселенских православных собора.**

[* Верещагин В.П. (1835-1909) - художник, профессор Академии художеств, однофамилец известного русского баталиста.]

[** Фрагменты росписи Сурикова «Вселенский собор» с 1936 года на хранении в Государственном Историческом музее. Там же хранятся фрагменты картин: В.П. Верещагина - «Поклонение волхвов» и «Помазание на царство»; Семирадского - «Александр Невский отвергает папских послов», фрагменты картины Семирадского «Тайная вечеря» находятся с 1931 года в Третьяковской галерее.]

В росписи Храма участвовало до сорока художников.

В печати нередко упоминается участие В. Васнецова в настенной живописи Храма Христа. Однако картин его в Храме не было, и только после освящения его художник передал две исполненные им иконы - Богоматерь (на престоле) и Спас (на престоле).

Интерьер Храма украшали несколько десятков живописных работ известных художников того времени. В боковых «коридорах» здания - в пространстве между внешними стенами и четырьмя несущими пилонами - на 59 стенах были укреплены 177 мраморных досок, на которых запечатлена летопись Отечественной войны 1812 года с именами всех убитых, раненых и награжденных воинов от генерала до прапорщика, а также приказы по армии. Описано 71 сражение, происходившее во время войны в России 1812 года, в том числе Бородинская битва, в которой было до 300 тысяч участников с обеих сторон, до 100 тысяч погибших, более тысячи пушек. Отражены 87 сражений, происходивших за границей.

Центральная часть Храма была посвящена Рождеству Христа Спасителя. Левый северный придел Храма - князю Александру Невскому. Правый южный придел - святителю чудотворцу Николаю. Западное крыло Храма посвящалось деятелям русской церкви, распространившим и укреплявшим православную веру в России. Помещение Храма освещалось 60 окнами.

Пол в Храме представлял собой разноцветный ковер, где в разнообразных вариациях, словно в калейдоскопе, сочетались круги, звезды, шашки и другие фигуры из Лабрадора, шокшин-ского порфира и разных пород итальянского и бельгийского мрамора.

Храм освещался 35 люстрами с 264 бронзовыми подсвечниками. На позолоту церковной утвари потребовался 721 фунт золота.

Общий внутренний объем Храма составлял 102,5 тысячи кубометров, занимаемая Храмом площадь вместе с крыльцами - 6823 квадратных метра, внутренняя - 3990. Храм мог вместить 7200 человек без приделов, коридоров и хоров, которые не испытывали ни тесноты, ни духоты. Для сравнения - Большой театр рассчитан на тысячу мест, правда, сидящих зрителей. Высота Храма до верхнего креста - 103,5 метра, намного выше колокольни Ивана Великого (81 м), которая могла свободно уместиться внутри Храма. Сооружение крестообразное в плане, симметрично относительно вертикальной оси: у него четыре одинаковых фасада, четыре колокольни по углам и огромный центральный купол, опирающийся на четыре массивных пилона. Всего на строительство Храма с 1837 по 1883 год в день Вознесения Господня Государственным казначейством было ассигновано 15123163 рубля 89 копеек.

К 1881 году была устроена набережная, на площади возле Храма установлены фонари и закончена внутренняя отделка здания. Свыше двух лет стоял готовый Храм в ожидании освящения его, приуроченного к коронации царя Александра III. Несколько ранее новому Храму было присвоено наименование «Кафедральный во имя Христа Спасителя собор». 26 мая 1883 года произошло освящение Храма в присутствии императора Александра III.

Чтобы придать наиболее торжественный характер событию, кроме церемониала духовного торжества специальной комиссией была подготовлена и программа светского торжества, которая прошла с успехом, зрелище в этот день в Москве было невиданное. В 8 часов утра с колоколен Храма начался перезвон, известивший Москву о начале давно желанного дня торжественного освящения Храма. Через час священнослужители из Храма Спасителя направились с хоругвями Крестным ходом в Успенский собор Кремля за Святыми мощами. Из собора шествие двинулось обратно к Храму Христа. Тем временем в начале одиннадцатого часа в Храм Христа прибыли император Александр III и императрица с великой княжной Ксенией Александровной. На пути следования государя располагались войска, с которыми он здоровался и где его встретил князь В.А. Долгорукий - председатель Комиссии для построения Храма.

В Храме государя встречал Высокопреосвященный Иоан-никий, митрополит Московский.

В 11 часов к Храму Спасителя приблизился Крестный ход из Успенского собора. К ним присоединилось духовенство из многих московских церквей, архимандриты всех монастырей Москвы и Московской епархии и священнослужители из Храма Христа.

В течение последующего времени был совершен Крестный ход с хоругвями вокруг Храма Христа, во время которого кафедральный протоиерей кропил святой водой его наружные стены. В Крестном ходе принимали участие вместе с митрополитом Александр III и вся его семья в сопровождении придворной свиты.

Ко дню освящения Храм был окружен широким деревянным помостом, обитым красным сукном. Вдоль всего помоста лицом к Храму были расставлены на некотором расстоянии друг от друга знаменосцы со знаменами от различных полков. За ними вокруг Храма были расставлены шпалерами войска, за ними находились на всем пространстве, какое мог охватить глаз, толпы людей. Народ теснился на улице, на обеих сторонах набережной. День был теплый, яркое солнце обливало лучами сотни золотых хоругвей, облачения священнослужителей, алое сукно, зелень деревьев, сверкающее на солнце оружие. Вокруг разливался торжественный звон со всех московских колоколен, беспрерывно гремели орудийные выстрелы, раздавалась оркестровая музыка, игравшая гимн «Коль славен». Видевший это поразительное зрелище никогда не забудет его, особенно ту минуту, когда Крестный ход, выходя из западных дверей Храма и постепенно развиваясь, окружил весь Храм сияющим кольцом. После окончания Крестного хода в Храме наступило величественное мгновение: митрополит, все духовенство, император опустились на колени. Митрополит прочел положенную на молебен в день Рождества Христова молитву «Боже великий и непостижимый». Затем протодиакон провозгласил многолетие государю, наследнику и всему царствующему дому. При звоне колоколов и орудийных выстрелов на набережной певчие трижды пропели «Многая лета». После этого протодиакон произнес: «Христолюбивому всероссийскому победоносному воинству многая лета», и при торжественном радостном пении «Многая лета» окончилось освящение Храма Христа Спасителя.

Во время литургии в Храме Христа Спасителя кроме императорской семьи и его свиты присутствовали: дипломатический корпус, генералитет, члены Государственного совета, министры, сенаторы, почетные опекуны, депутаты от полков, военных училищ, ополчения, казачества, от Москвы и Бородино, от губерний и многих городов России, а также ветераны 1812, 1813 и 1814 годов, в том числе старейший от ветеранов - тайный советник Загряжский.

В день освящения императором Александром III был подписан манифест:

«Да будет Храм сей во все грядущие роды памятником милосердного Промысла Божия о возлюбленном нашем Отечестве в годину тяжкого испытания, памятником мира после же-, стокой брани, предпринятой смиренным и благочестивым Александром не для завоеваний, но для защиты Отечества от угрожавшего завоевания. Да стоит он, по завету своего основателя, многие века, и да курится в нем перед святым Престолом Божиим кадило благодарности до позднейших родов вместе с лю-бовию и подражанием к делам предков…»

Народные торжества продолжались до поздней ночи, так как площадь Храма Христа Спасителя, Большой Каменный мост и набережная со стороны Храма были освещены от самой первой электростанции в Москве, построенной в 1883 году на территории Винно-Соляного двора (в районе современной ул. Серафимовича). А для иллюминации Кремля по случаю коронации Александра III в том же году была построена временная электростанция на Софийской набережной.

В сооружении Храма кроме Тона участвовали архитекторы А.И. Резанов, А.С. Каминский, СВ. Дмитриев, В.А. Косов, Д.И. Гримм, Л.В. Даль, а также мастера каменных дел - Корнелий Абросимов, Матвей Филиппов и мастер «золотая голова» - Рябов, помогавшие архитектору Тону в затруднительных случаях. Возведение Храма стало своеобразной школой мастерства, где проходили практику многие молодые живописцы и зодчие.

Каждый приезжий считал своим долгом побывать в этом Храме. А во время первой мировой войны со всей страны приезжали в Храм родные погибших, чтобы отслужить панихиду и на его стенах написать имя погибшего, год рождения и день гибели. И удивительно, что никто им не запрещал, не препятствовал и не отмывал стены от надписей.

Храм Христа Спасителя являлся священной памятью о героях - победителях в Отечественной войне 1812 года, в чем и состояла его главнейшая ценность…

ГЛАВА 4

ВЗРЫВ

Как-то проходя близ Храма, Вадим заметил на главном куполе несколько человек, привязанных канатами и сидевших на подвешенных досках, словно на качелях. Они разрезали и снимали с купола позолоченные листы медной кровли, передавая их через люк внутрь купола.

А через две недели он увидел на куполах металлические ребра ажурной обрешетки с раскосами, образующими полусферы сводов, которые напоминали богатырские шеломы. Они заканчивались крестами. И в тот же день он увидел печальную картину, оставившую неизгладимый след в его сердце. Во Всехсвятском проезде стояла грузовая автомашина. Толстый канат одним концом был прикреплен к большому кресту главного купола Храма. Другой конец был привязан к автомашине. Шофер дал задний ход, приближаясь к Храму. Затем, переведя рычаг на полную мощность, ринулся вперед. Машина, взревев, рванулась, как тетиву, натянула канат, задрожала, подняв заднюю часть кузова вверх. Задние колеса ее, оторвавшись от земли, с огромной скоростью вращались. Опешивший шофер сперва растерялся, потом, выключив мотор, вылез из кабины, отер со лба пот и стал проверять автомашину и крепление каната.

Прохожие, наблюдавшие все это, крестились, плакали, шептали проклятия, а крест спокойно возвышался на своем месте невредимый, несмотря на то, что его несколько дней подпиливали рабочие-верхолазы.

Через четверть часа после осмотра шофер приготовился повторить операцию. На этот раз он увеличил скорость, чтобы добиться своего - свалить крест. Опять мощный рывок, машина, разогнавшись и натянув канат, подняла зад вверх и тут же с грохотом встала на все четыре колеса, а крест даже не пошатнулся.

Через некоторое время подогнали еще одну автомашину. Их поставили одну за другой на одной оси, связав между собой. Вся операция повторилась. На этот раз крест поддался, согнулся, но не сломался и не упал. Ошеломленные шоферы после грубой перебранки и обычного перекура решили загрузить автомашины камнем и кирпичом и вновь повторили все сначала. Теперь сила рывка тяжело груженных автомашин сделала свое дело - крест сломался. Падая и скользя по ребрам и переплетам каркаса купола, издавая скрежет и лязг, высекая каскады искр, крест свалился наземь, поднял столб пыли и зарылся в ней, как ненужный железный лом.

Щемящей болью отозвалось в душе Вадима это печальное зрелище. Он видел студентов с блокнотами и карандашами, зарисовывавших ажурные переплетения кружевных железных ферм куполов, рабочих, сбрасывавших с хоров на пол толстые книги в чудесных золоченых переплетах из библиотеки Храма и грубо выламывавших великолепные мраморные горельефы композиционных скульптур, разбивая на куски плиты пола, сложенного из голубого мрамора, Лабрадора и красного кирпича.

Вадим обратил внимание прораба на безобразную погрузку книг, затем спросил, куда их увозят и что будет с уцелевшими горельефами.

- Часть горельефов отправят в запасники, некоторые, как слышно, собираются использовать, остальные - разбитые - отвезут в Хамовническое болото на свалку, а книги сдадут в лучшем случае в Елоховскую церковь.

- Что значит «использовать»?

Прораб усмехнулся и поковырял пальцем в ухе:

- Болтают, будто бы для украшения дачи известного деятеля с тросточкой. Но… я ничего тебе не говорил!

«Неужели так будут использовать? - недоумевал Вадим. - Уж лучше бы тогда, как предлагал Флегонт Морошкин, поставить скульптуры Пересвета и Осляби при входе в рабочую столовую.

А что будет с художественными картинами, написанными на стенах Храма? Среди них ведь есть произведения кисти великих художников: Сурикова, Семирадского, Маковского, Горбунова,

Прянишникова, Верещагина, Басова… Написаны они не только на религиозные сюжеты - есть картины на темы русской истории и старины, они представляют огромную художественную ценность!»

Эти размышления тогда навели Вадима на мысль о том, что многие сокровища из Храма во время «раздевания» его были похищены…

Взрыв Храма Христа Спасителя был назначен на первую декаду декабря.

Из кварталов, расположенных рядом с Храмом, жильцов временно переселили в другие дома. Неподалеку от Храма, во дворе одного из домов жилого квартала, расположенного между Ленивкой и Всехсвятским проездом, в глубокой траншее были установлены специальные сейсмографические приборы для записи силы взрыва и возможных колебаний почвы.

Зная, что остались считанные дни существования Храма, Вадим Мостовиков решил последний раз взглянуть на него не через оконное заледенелое стекло, а с берега реки Москвы.

Лучше всего Храм смотрелся издали, с Берсеневской набережной. Он стоял за рекой на приподнятом ступенчатом подиуме и был хорошо виден целиком, во всем объеме.

Вечерело. Мороз заметно усиливался. Черная полынья на стрежне Москвы-реки подернулась ледяной пленкой. Она багрянилась от заката, походила на застывающую кровь. Вокруг нее прыгали, каркая, вороны.

Теперь вороны ночевали в полуразрушенном Храме. Может быть, они чуяли каким-то образом, что находят там пристанище в последние ночи.

Пока Вадим шел по Берсеневской набережной в сторону «Стрелки», он ни разу не посмотрел на Храм. В лицо бил резкий холодный ветер. Мысли набегали неприятные. Только приблизившись к заранее намеченному месту на берегу, неподалеку от древних палат думного дьяка Аверкия Кириллова, он повернулся к Храму лицом и увидел его во всем величии.

Вадим предполагал, что Храм будет в еще более печальном виде, чем он видел его неделю назад. Но Вадим ошибся - обреченный Храм стоял в неописуемой, сказочной красе!

Остов куполов заиндевел, и потому сферический железный каркас казался ажурным серебряным сплетением. Догорающая заря покрыла белые стены нежной сиреневой акварелью. Из-за того, что Храм лишился своей тяжелой позолоты и украшений, в нем внезапно проступили изящные и благородные черты древнего русского зодчества, те самые, какими отмечены лучшие из церквей в России, ведь прототипом Храма Христа Спасителя послужили Успенский и Архангельский пятиглавые кремлевские соборы.

Долго и пристально всматривался Вадим в тускнеющую картину за рекой. Ощущение чуда, нахлынувшего на него, не отступало. В его памяти возникали рисунки, которые он видел в синей папке деда: варианты, предложенные для «опрощения» и «облагораживания» Храма. Наверное, теперь - парадоксальным образом, из-за грубого «раздевания» Храма - произошло то, что приближало огромное строение к замыслам Никиты Мостовикова, дерзновенного зодчего?

На днях сбросят решетчатые каркасы куполов, заложат в подготовленные шпуры в каменных станах и пилонах взрывчатку, установят электродетонаторы и капсюли, и Храм в мгновение ока будет уничтожен!…

Мороз залютовал. Пронзительный ветер разогнал ворон от почерневшей полыньи, и они улетели к Храму на ночлег. А озябший инженер все не уходил с берега - никак не мог налюбоваться «раздетым» заиндевевшим шедевром, памятуя, что видит его отсюда, вероятно, в последний раз.

«Да неужели ж только я один, - в отчаянии думал он, - вижу и понимаю это? Один во всей Москве?! Во всей России?! Невозможно, чтобы этого не видели и не понимали наши знаменитые зодчие, градостроители, теоретики новой архитектуры?!

Неужели никому из них не пришла в голову простейшая мысль о том, что гораздо разумнее, если это необходимо, если так требует, как говорят, «дух времени», вместо того чтобы уничтожить, превратить Храм в исторический лекторий, небывалый музей войны 1812 года?* А Дворец Советов можно построить в другом месте. Например, на Воробьевых горах - на возвышении, откуда видна вся Москва. И на виду всей Москвы!…

[* В 1930 году рабочие предлагали Храм передать под музей.]

Может быть, кто-нибудь из корифеев уже решился и сделал такое простое предложение?

Может быть, отменят взрыв?!»

И тут Вадим вспомнил, что архитектор Куцаев, с которым он подружился в мастерской ВХУТЕИНа, на днях говорил ему, что среди участников конкурса по проектированию Дворца Советов немало честолюбцев. Они, уподобившись Герострату, ратуют за немедленное разрушение Храма. Уверенные в том, что их проект Дворца Советов будет принят, они с нетерпением ждут сноса Храма, чтобы на его месте в центре Москвы воздвигнуть здание, которое впишет в историю их имена…

«Так разве отменят взрыв? - размышлял он. - Нет, не отменят. Кто пойдет против главного идеолога перестройки исторического города, «рулевого» москбвских большевиков Кагановича?

Барановский, вон, воспротивился сносу храма Василия Блаженного, отстоял и оказался в ссылке».

А было это так. Ученого и реставратора Петра Дмитриевича Барановского* вызвал к себе Каганович, чтобы поручить ему обмерить и зарисовать собор Василия Блаженного**. Петр Дмитриевич, естественно, поинтересовался, для какой цели потребовалась эта работа. Ему объяснили. Архитектор не поверил своим ушам. Он напомнил, что Покровский собор стоит посреди Москвы без малого четыреста лет и давно стал одной из архитектурных доминант Красной площади. А поставлен он в честь взятия Казани - окончательного избавления Руси от татаро-монгольского ига.

[*Барановский П.Д. (1892-1984) - архитектор-реставратор, занимался реставрацией ценнейших памятников старины в Москве, Ярославле и других русских городах. Был директором музея «Коломенское».]

[** Храм Покрова на рву был построен в 1555-1561 годах в связи со взятием войсками Ивана Грозного Казани (1552) в честь праздника Покрова Богородицы. А когда в 1588 году к храму была пристроена десятая церковь святого Василия, названная по имени блаженного (юродивого) Василия, могила которого была неподалеку, церковь получила второе, неофициальное название - собор Василия Блаженного.]

Ученому дали понять, что приглашен он вовсе не для того, чтобы читать вздорные лекции.

Барановский возмутился, ушел не попрощавшись и в тот же день послал телеграмму на самый «верх». Вскоре непокорного архитектора не без «помощи» Кагановича отправили в ссылку на несколько лет.

Наши ведущие зодчие не пойдут на такое самопожертвование…

Самого Кагановича Вадим однажды видел. Это было летом 30-го года. По центру Москвы медленно катила, сверкая лаком, открытая заграничная машина «линкольн». В ней сидел рано полысевший человек с усиками лет тридцати семи - Бычок*** - и властно, по-хозяйски указывал тросточкой то на одно, то на другое старинное здание, храм или особняк. Рядом на кожаном сиденье устроилась авантажная секретарша с модной челочкой. Она делала пометки в реестровой книге старинных зданий, «засорявших столицу». Послушно поставленный ею крестик означал смертный приговор - взрыв или разборку здания…

[*** Прозвище Кагановича.]

По указанию Кагановича в Москве порушили много церквей, которые вовсе не мешали реконструкции города. Москвичи пытались было отстоять Иверские ворота с часовней и церковью на углу Никольской улицы. Не смогли. Каганович безапелляционно заявил, подводя итог спору: «А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь».

Вадим слышал, что разрушитель с тросточкой и его подручные предлагали «ликвидировать» весь Кремль - с башнями, стенами, дворцами и храмами.

- Что нам Кремль? - говорили они. - Все там для нас классово чуждое. Все царское да поповское. Колокол и тот «Царем» назвали! Пушку - тоже! А раз так, ежели в этом Кремле все нам враждебное, то надо и поступить соответственно, как поется в нашем пролетарском революционном гимне: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья!» А затем на чистом месте «мы наш, мы новый мир построим».

В субботу, 5 декабря, Вадим пришел в Управление строительства Дворца Советов за полчаса до начала работы. Окна служебного помещения, размещавшегося на первом этаже дома- «великана»*, почти напротив Храма Христа Спасителя, покрылись за ночь от мороза толстым слоем узорного ледяного инея. Что происходило на улице, через тусклые стекла не было видно.

[* Так в 30-х годах называли в Москве здание на улице Серафимовича, известнее в наше время как «Дом на Набережной».]

«Так оно и лучше, - подумалось Вадиму. - Разве мне обязательно видеть разрушение Храма? Потом эта печальная картина будет меня преследовать всю жизнь…»

До взрыва Храма оставалось минут сорок. Ему не хотелось ни за что браться, хотя работа была, навалилась какая-то апатия, все помыслы устремились туда - к Храму… Сотрудники, отправляясь наблюдать за разрушением каменной громады, звали Вадима с собой, но он отказался, сославшись на недомогание.

Когда все ушли, Вадима охватила тоска. Сидеть одному в пустой комнате со слепыми окнами, смотреть на часы и ждать грохота взрыва? Нет! Это будет невыносимо!

Вадим сорвался с места, поспешно оделся и вышел из управления.

На заснеженной набережной было тихо и безлюдно. Милиция заблаговременно перекрыла соседствующие с Храмом улицы. Непривычно звонко, словно в деревне, поскрипывал снег под ногами.

Вадим направился на Софийскую набережную. Возле Каменного моста стояли дежурные от «Дворецстроя»: проход повсюду был строго ограничен. Но его как сотрудника Управления строительства Дворца Советов пропустили. Посоветовали только прибавить шагу, потому что времени до взрыва осталось мало.

Еще издали он заметил большую толпу. Над ней клубился пар, разносился гул голосов, который нарастал по мере приближения Вадима. Плохо одетые люди спасались от холода извечным способом: притопывали ногами в разбитых валенках, похлопывали себя по бокам и по ляжкам рукавицами, по-черепашьи втягивали головы в облезлые воротники. Не слышно было в толпе шуток-прибауток и веселого беззлобного подтачивания, на которые говорливые москвичи большие охотники.

Подойдя к народу, Вадим увидел группу прилично одетых пожилых мужчин. Посредине возвышался статный бородач, по-видимому, из духовенства. Напевно, по-церковному, он по памяти читал царский манифест в честь сооружения Храма Христа: «Да простоит сей храм многие веки, и да курится в нем перед святым престолом божьим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков…»

У Вадима навернулись слезы. Он прокашлялся и пошел дальше. Увидел нищенку с бородавкой на подбородке. Это была Филимоновна, имевшая когда-то место на паперти Храма Христа и кормившаяся подаянием. Подле нищенки стояли несколько старых женщин и мужчин. Один остроносый, в кожаной шапке, отороченной смушкой, другой, похожий на замоскворецкого мясника: красно-сизые щеки, раздутые ноздри и тяжелые ручищи…

Нищенка причитала о конце света: «… И пойдет брат на брата и сын на отца. Храмы божий порушат до основания! И настанут тогда последние времена!»

Закутанные в платки старушки тяжело вздыхали, плакали, крестились и скорбно смотрели на обреченный Храм Христа.

- Нехристи! Басурманы окаянные! - ругался человек, похожий на мясника. - Я бы их всех!…

Благообразный мужчина в смушковой шапке возмущался рассудительно:

- Не знают, что творят. Где же им понять, что во всей Европе другого такого Храма не сыскать.

Молодой инженер Шувалов, оказавшийся поблизости, непрощенно вмешался в разговор:

- Зачем преувеличиваете, товарищ? Архитектор Иофан говорит, что большой архитектурной ценности Храм не представляет.

К непрошеному собеседнику сразу обернулись сердитые и злобные лица.

- Антихрист окаянный, - завопила нищенка со своего ящика. - Миряне, я его своими глазами у Храма Христа видела! Он у них начальник.

Шувалов растерялся.

Раздувая ноздри еще больше, на него стал надвигаться замоскворецкий мясник, за ним следом две старушки, потрясая клюками.

Чем бы закончился этот разговор с мирянами, не окажись подле Вадима и еще нескольких сослуживцев.

Спрятавшись за них, Шувалов дрожащей рукой достал из нагрудного кармана часы на ремешке и провозгласил, чтобы сразу ретироваться:

- Ба! Да ведь две минуты остается!

Стоявшие на набережной люди поспешно повернулись к Храму.

Вадиму трудно было поверить, что Храму осталось стоять всего две минуты. И тогда, окидывая прощальным взглядом обреченный Храм, он вспомнил стихотворение, ходившее на днях по рукам, посвященное Храму Христа.

Прощай, хранитель русской славы,

Великолепный Храм Христа,

Наш великан золотоглавый,

Что над столицею блистал.

По гениальной мысли Тона,

Ты был в величии простой,

Твоя алмазная корона

Горела солнцем над Москвой.

Венчанных славою героев

Россия отдала векам,

Христу Спасителю построив

В сердцах нерукотворный Храм.

На кремлевской башне начали бить куранты. Ветер доносил расплывчатые, рыдающие прощальные звуки колокола. В это же время с Боровицкого холма за взрывом Храма в бинокль наблюдал глава «социалистического переустройства Москвы» Лазарь Каганович. Весь цивилизованный мир тогда услышал, как он презрительно процедил: «Задерем подол матушки Руси!»

Словно крыльями, размахивая оборванными руками кацавейки, нищенка на набережной сорвалась вновь с ящика.

- Православные! Не допустите! Не…

И тут грянул оглушительный гром! Все вокруг содрогнулось от ударной волны. Толпа инстинктивно шарахнулась назад и замерла в оцепенении… Нищенка упала на колени и уткнулась лицом в снег. Вадим стоял неподвижно в подавленном состоянии. За рекой, вздымаясь и клубясь, разрасталось огромное грибообразное облако, заволакивая белесой вуалью близлежащие дома.

Но вот пелена стала рассеиваться, медленно опускаясь и покрывая мелкой известковой пылью притихшие кварталы древнего Чертолья, оседая на крышах домов, на заснеженных улицах, на ледовом лоне Москвы-реки. И тут совсем неожиданно стали проступать величественные очертания по-прежнему стоявшего на своем месте Храма.

Люди не верили своим глазам… Но все отчетливей выделялись контуры уцелевшего Храма Христа! Он стоял на том же месте!

В толпе людей на набережной послышались возгласы: «Стоит! Оборонил Господь!» Многие судорожно крестились, истерически бормотали молитвы, стонали и плакали. Другие восклицали:

- Высится! Во славу Христа!

- Явил Господь силу свою!!! Уцелел Храм от козней антихристов!

Мостовиков и Шувалов в недоумении переглянулись.

- Очевидно, расчеты Союзвзрывпрома оказались неверны, - заметил Шувалов и направился к контрольному пункту связи, что находился неподалеку у Каменного моста. Дозвонился не сразу: руководитель спецотряда подрывников инженер Жевалкин рапортовал в это время «высокому» начальству в Кремле. Когда телефон освободился, техник Мотовилов сообщил то, что было известно ему от Жевалкина.

Вернувшись на набережную, Шувалов рассказал, что взорвали только один пилон. Барабан центрального купола стоит теперь, как таган, на трех оставшихся опорах.

Издали гигантское здание Храма казалось нетронутым. Хотя внутри разрушения были значительными. Но людям это было невдомек.

Подрывники готовились к следующему взрыву. Он прогремел, казалось, еще мощнее. Грохот потряс всю округу, вылетели стекла в окнах прилегающих домов. В небо гуще прежнего взметнулось пыльное облако.

Когда оно рассеялось, ликующие голоса вновь пробежали по толпе.

Храм стоял. Это явление вновь обескуражило инженеров. Шувалов опять отправился звонить по телефону Жевалкину.

А про мирян, ликующих на набережной, и говорить было нечего: они окончательно уверовали в чудо - в то, что сила Божья оказалась крепче дьявольского зелья - взрывчатки. Однако вскоре выяснилось, что рухнул второй пилон, каменный барабан теперь держался на двух диаметрально противоположных пилонах.

Постелив на снег обрывок половика, Филимоновна встала на колени и творила молитву, обратясь лицом к Храму.

Вадим Мостовиков не мог больше смотреть на разрушение Храма. Сославшись на недомогание, он резко повернулся и пошел в управление.

«Горе-спецы из Союзвзрывпрома, заложив под Храм семь тонн аммонала, даже разрушить-то не могут по-человечески», - возмущался он, поспешно шагая по скрипучему снегу, чтобы успеть до очередного взрыва скрыться в управлении.

По дороге под впечатлением варварского уничтожения Храма Вадим опять вернулся к мыслям, преследовавшим и терзавшим его с тех пор, как он впервые узнал о предстоящем сносе Храма. И тут неожиданно он принял решение: уйти с работы и устроиться на строительство метрополитена, работа там новая, интересная и, главное, не разрушительная, а созидательная. От этой мысли Вадим почувствовал облегчение, он даже как-то выпрямился и быстрее зашагал, обрадованный тем, что нашел для себя очистительное решение.

Перерыв между взрывами затянулся. Люди подумали, что на этом все закончено: израсходована взрывчатка, и Храм устоял, кое-кто даже пошел прочь с набережной.

Но тут вновь оглушительно грохнуло. Высокий голубой забор, что ограждал Храм со стороны реки, упал. С трехэтажного дома на Волхонке снесло кровлю. На этот раз сквозь пелену люди увидели, как огромный подкупольный барабан медленно и тяжело накренился и рухнул, подняв еще более густое серое облако мельчайшей пыли.

Этот самый мощный взрыв произвел Флегонт.

Начальство и не думало поручать его простому деревенскому сезоннику. Для этого в спецотряде находился опытный техник Мотовилов. Он, Мотовилов, и действовал - вертел рукоятку взрывательной машинки.

После второго взрыва начальство Союзвзрывпрома получило нагоняй от «главного разрушителя».

Руководитель Союзвзрывпрома, закончив нелицеприятный разговор с «главным разрушителем», напустился на начальника спецотряда инженера Жевалкина. Тот, естественно, - на Мотови-лова. Дал такого нагоняя безвинному технику, что будь здоров! Вот тут-то и произошло нечто непредвиденное: Мотовилову по случаю медвежьей болезни понадобилось срочно отлучиться. В ту минуту как на грех нетерпеливый начальник из Союзвзрывпрома опять позвонил Жевалкину:

- Почему нет взрыва? Ты что канителишься?! Ты знаешь, куда за это угодишь?!

Жевалкин, понятное дело, трубку телефонную возле уха держал, положить ее не смел, пока начальство до конца не высказалось, хотя все было уже готово к взрыву - осталось только ручку-магнето вертануть, а техника Мотовилова на месте нет. А так как это дело нехитрое, Жевалкин, зная, что в соседней комнате, где находится взрывательная машинка, кто-нибудь из спецотряда есть, свободной рукой прикрыл микрофон телефонной трубки и крикнул:

- Эй, кто там в дежурке, вертани ручку!

А кому же было вертеть? В дежурке в это время был только Флегонт Морошкин, охранявший вход в помещение. Он не растерялся и повернул ручку точно так же, как это делал Мотовилов.

И получилось, да так, что даже в домах, стоящих поодаль от Храма, со звоном вылетели оставшиеся после второго взрыва стекла из окон. Находясь в укрытии, Флегонт взрыва не видел. Только потом сезонники братья Сковородниковы из его бригады, соседи по общежитию, во всех подробностях, как могли, пересказали ему, как рухнул Храм.

Когда же Флегонт увидел на месте Храма огромный курган из кирпичных глыб, обломков камня и мрамора, курящийся серой едкой пылью, подумал: «Какая же крепкая была церква, и все вдре-бадан! Тыщу лет поди простояла бы!». И, немного помолчав, промолвил:

- Ведь это я вертухнул ручку взрывной машинки, отчего и развалился Храм!

И он рассказал братьям Сковородниковым, как все произошло.

- Выходит, это от твоего вертухания развалился Храм, - уточнил Илья.

- Да, - с тоской отозвался Флегонт.

Заметив унылый вид друга, в разговор вмешался Матвей:

- Топерь будя баловаться, начнется настоящая работа.

- Это уж точно, - поддержал его брат, - не забор гвоздить. Поглядим таперича, у кого силушка в жилушках.

- Платить-то, сказывают, будут по акорде, кто боле камня и кирпича вывезет на тачке - тому, стало быть, и хрустов поболе насчитают, - продолжал Матвей.

- Топерь уж мы поднатужимся. Бог даст, Матюха, подзашибем на коровенку!…

После третьего взрыва последовало еще несколько оглушительных взрывов, завершивших гибель Храма Христа Спасителя.

Для разрушения бесценного памятника, возводившегося более сорока лет, потребовалось менее двух часов…

* * *

Флегонту Морошкину за находчивость и усердие выдали денежную премию и почетную грамоту с серпом и молотом. Эта была самая первая в его рабочей жизни грамота, и он, естественно, поначалу очень гордился наградой. Еще бы! Такой ни у кого в Малых Кочках нет. Сезонники из других бараков приходили посмотреть на нее. Слова на грамоте были напечатаны золотыми буквами. Почувствовав свою причастность к грамоте, поскольку работали в одной бригаде с Флегонтом, Илюха и Матюха тоже возгордились.

Вскоре, однако, Флегонт стал замечать, что смутное беспокойство стало сменять чувство гордости. Что ни говори, а на нем тоже лежала вина за крушение златоглавой громадины.

Пройдет время, и однажды вечером, уже будучи учащимся рабфака, Флегонт снимет со стены почетную грамоту и спрячет подальше с глаз долой.

ГЛАВА 5

ЛИБЕРЕЯ

Вскоре после подрывных работ все бригады сезонников, что жили в строительном городке на Малых Кочках, вооружившись тачками, носилками, ломами, кирками и совковыми лопатами, принялись разбирать гигантский каменный курган. Небольшие обломки камня, мрамора, битый кирпич перетаскивали носилками или отвозили на тачках по доскам, проложенным к месту погрузки на автомашины. Крупные обломки вручную грузили на низкие трамвайные платформы и грузовики. Не поддавшиеся взрыву глыбы разбивали стальными клиньями, молотами и кирками.

Разборки предстояло много, и вскоре стало ясно, что Линковский, управляющий трестом «Дворецстрой», просчитался, заявив корреспондентам «Вечерней Москвы» о том, что вывозка кирпича, облицовочного камня и строительного мусора будет закончена в два месяца. Расчистка стройплощадки затянулась почти на два года.

Одной из причин медленной разборки являлась текучесть местных рабочих. Несмотря на повышенную заработную плату (по сравнению с другими стройками в Москве), эти рабочие подолгу не задерживались в «Дворецстрое» и уходили в «Метрострой» или на другие стройки, подальше от развалин священного памятника.

Сизифов труд по разборке камня, кирпича, мрамора и горельефов в основном выполняли сезонные рабочие.

Убогие и блаженные нищие, кормившиеся прежде милостыней возле Храма Христа, разошлись по другим церквам и там рассказывали разные истории. По Москве говорили, будто у самого главного начальника «Дворецстроя» при виде того, как Храм при первых двух взрывах чудодейственно устоял, «мозга за мозгу зашла». А у техника Мотовилова, который вертел святотатственно «штопор» взрывной машинки, вылез родимчик.

В слухах была и доля правды. Управляющий трестом «Дворецстрой» Линковский вскоре заболел, с техником Мотовиловым приключилась «медвежья болезнь», а инженера Жевалкина уволили из Союзвзрывпрома. Начальника Управления строительства Дворца Советов М.В. Крючкова вскоре безвинно репрессировали, сослав в Воркуту (впоследствии его реабилитировали).

Про белесую пыль, что продолжала лететь из развалин даже при незначительном ветерке и словно снегом покрывала тротуары и крыши, деревья и газоны, сказывали, будто она в наказание москвичам за их богоотступничество. Кому хоть одна пылинка в глаз попадет, тот получит бельмо и ослепнет.

Между тем сезонники «Дворецстроя» продолжали трудиться. Чтобы ускорить дело, работа была организована в три смены. По ночам груду развалин освещали яркие электролампочки, подвешенные на проводах-времянках, и прожекторы, установленные по периметру ограждающего забора.

Устраивались воскресники, в которых принимали участие все дворецстроевцы, а также рабочие и служащие других московских строек, заводов и фабрик.

Каменная гора обломков от разрушенного Храма медленно убывала…

* * *

Как все передовые рабочие, Флегонт посещал клубную библиотеку-читальню. Сначала листал иллюстрированные журналы, щедро разложенные на столах для всех желающих: «Прожектор», «Безбожник», «Крокодил», «Огонек». Потом пристрастился к чтению книг. Многое в них было непонятно Флегонту; ему, как и другим малограмотным рабочим парням, помогала библиотекарша Инесса Яновна - интеллигентная старушка в черепаховых очках. Когда же она бывала слишком занята, то сезонники обращались к одному из членов профкома, дежурившему в клубе. Тогда и сблизился Флегонт Морошкин с молодым инженером Вадимом Борисовичем Мостовиковым.

«Культпросветчик» Мостовиков в общении с сезонниками всегда держался просто, но главное - мог ответить на любой вопрос, даже на самый наивный, исчерпывающим образом.

Работы у Инессы Яновны прибавилось, и у нее появилась помощница - комсомолка Валентина Любимская. Симпатичная, скромная, она произвела на Флегонта сильное впечатление. С первого же взгляда он в нее влюбился.

Флегонт мечтал поближе познакомиться с Валентиной и понравиться ей. Но понимал, что осуществить это желание неимоверно трудно. Валентина - девушка городская, начитанная. Прежде чем к ней подступить, надо здорово подтянуться, «окультуриться».

Хваткости, правда, Флегонту было не занимать. Оглядевшись в столице, он довольно скоро понял, что стрижка «под бокс» с тройным одеколоном не делает голову втрое содержательней.

Только после долгой и тщательной подготовки отважился Флегонт сделать первую попытку поближе познакомиться с Валентиной. Купил загодя два билета на вечерний сеанс в только что открывшийся кинотеатр «Ударник».

Появившись после работы в библиотеке, Флегонт подошел к Валентине и, покраснев, выдавил из себя:

- Вот… в кино… билеты! Купил… в «Ударник»! (Для полной ясности Флегонт достал из заднего брючного кармана и показал две синие бумажки.) На восемь часов… А приятель - того… Подвел! Взял да и заболел…

- Бывает, - с сочувствием сказала Валентина. - И что ж теперь?

- Хочу вам… Хотел бы вам!… Словом, если вы… то я…

- Хотите мне уступить? Продать то есть билеты?

- Зачем же?! - возопил Флегонт. - Я вам их даром!… Мы ж с вами все ж таки… в одной организации… состоим!

Валентина рассмеялась, поблескивая карими глазками:

- Нет, уважаемый товарищ Морошкин. Сегодня для меня кино исключается. У меня важная лекция в техникуме. О сопромате.

«Техникум», «сопро…мат» - слова-то какие! Где ж мне познакомиться с такой девушкой!…» - растерянно подумал молодой рабочий, выходя из библиотеки.

Приуныл Флегонт. Но «культпросветчик» Вадим Борисович посоветовал ему поступить в вечернюю школу. А потом подал ему спасительную идею - экстерн! Это значит, что Флегонт в этой ускоренной школе должен каждый год проходить не один, а два класса, сдавая экзамены экстерном. Трудно, конечно, но Мостовиков ему поможет. И тогда всего через два года Флегонт МорошКин может поступить в строительный техникум, где учится Валентина. Она еще будет на четвертом курсе. И они там встретятся уже как студенты одного техникума.

В своих силах Флегонт был вполне уверен. Опасался лишь одного: чтобы за этот срок не появился на горизонте Валентины какой-нибудь столичный хват.

* * *

Инженер Мостовиков «подтянул» Флегонта так, что он смог поступить в четвертый класс вечерней школы. Потом помог ему окончить два класса в один год.

Флегонт оказался парнем на редкость любознательным, способным и усердным: заниматься с ним было легко. Не помешало их занятиям и то, что Вадима вскоре - по его просьбе -перевели на работу в «Метрострой», где он мог сочетать знания инженера-строителя и архитектора.

С увлечением рассказывал Вадим Борисович рабочим строительного городка на Малых Кочках о рождении московского метрополитена.

Дело огромное, трудное, с большим будущим. В подземные забои пошли тринадцать тысяч энтузиастов-добровольцев -самых лучших парней и девушек столицы.

Настоящих специалистов на строительстве метро пока маловато. Откуда ж им взяться? Само слово «метрополитен» многие добровольцы услышали впервые, незадолго до того, как решились пойти туда работать. Он сам, инженер Мостовиков, о метростроении знает не так уж много. В мировой практике, говорил он своим слушателям, метро обычно сооружается одним из трех способов: «берлинским», «парижским» или «лондонским». «Берлинский» способ - открытое, мелкое заложение тоннелей, которые образуют местами нечто вроде желобов, по которым проведены рельсы. Сверху они остаются открытыми, иногда поднимаются на кирпичные эстакады. При «парижском» закрытом методе земляные работы ведутся на большой глубине, без вскрытия улиц и площадей, здесь многое взято из опыта шахтеров. А при строительстве лондонского метро из-за особенностей островного грунта использовались проходческие щиты и металлическая сигметовая отделка тоннелей. Европейский опыт принят нашими строителями во внимание, но в принципе московское метро строится новым, экспериментальным методом. И цель при этом ставится высокая: построить метро не только в кратчайший срок, но и самое совершенное по техническим показателям! За границей в газетах пишут: «Куда им, этим советским хвастунам! У них же там, в «Советии», ни единого путного инженера не сыскать».

Между тем одна из московских газет поместила отзыв американского специалиста Джорджа Моргана, наблюдавшего за работой метростроевцев. «Восхищен работой комсомольцев! -восклицал американец. - Никогда в жизни не видел такого энтузиазма и такой смелости! Плывуны поверху и известняки в основании - наихудшая комбинация, которой боятся все тоннельщики. А они продвигаются, наращивая скорость и повышая качество работы!»

Рассказывал Вадим Борисович и о находках метростроевцев. Прокладывая тоннели под землей, находят они иногда остатки древних жилищ, бревенчатых мостовых, поделки кузнецов, гончаров, столяров и кожевников, живших в Москве в прошлые века.

Метростроевцы обнаружили основание дубовой крепостной башни, служившей когда-то для сражения русских воинов. В другом месте откопали рассеченный монгольский шлем, а в нем череп вояки из орды хана Тохтамыша. Нашли оружие мятежных стрельцов царевны Софьи - бердыши, пищали, шестоперы и сабельку шляхтича, украшенную самоцветами.

Вадим Мостовиков присутствовал при раскопках в районе Чертолья (или Черторья), близ церкви Похвалы Пресвятой Богородицы, неподалеку от Храма Христа Спасителя.

Название местности произошло от названия ручья Черторыя, вытекающего из Козьего болота (превращенного позднее в Патриаршие пруды), сбегавшего под горку вдоль нынешнего Гоголевского бульвара, а затем впадавшего в Москву-реку. Ручей, особенно после дождей, был бурным и стремительным - размывал овраги, по которым бежал, образуя промоины и ямы. «Словно черт рыл», - говорили московитяне. Потому и прозвали ручей Черторыем. А одну из прилегающих улиц близ ручья, которая теперь называется Кропоткинской, в те далекие времена, вплоть до 1658 года, называли Чертопольской. Потом по указу царя Алексея Михайловича ее назвали Пречистенкой, так как по ней была проложена дорога к Ново-Девичьему монастырю, в котором находилась икона Пречистой Девы Богоматери. При Иване Грозном в Чертолье, неподалеку от нынешней улицы Ленивки, в своей обособленной слободе жили опричники. Были у них тут своя церковь, рынок и кладбище.

Во время слома в 1931 году церкви Похвалы Пресвятой Богородицы, стоявшей на Кропоткинской набережной, неподалеку от нее было обнаружено надгробие: каменный склеп Малюты Скуратова. Он был убит во время Ливонской войны близ замка Вайсенштейн в 1573 году, перевезен в Москву и похоронен в Чертолье, на своем подворье. Полуистлевшие военные доспехи и орденские ленты подтверждали принадлежность их Скуратову.

От подворья Скуратова в Кремль и ко двору Ивана Грозного, находившемуся на старом Ваганьковском холме, где теперь дом Пашкова, вели тайные подземные ходы; около устья Неглинной реки перед Боровицкими воротами был выход. Известно также, что существовали подземные переходы и позднее, когда во время нашествия Наполеона император выходил по ним из горевшего Кремля.

Однако историкам и археологам, среди которых был молодой археолог Стеллецкий, не было разрешено искать подземные ходы в районе бывшего подворья Малюты Скуратова.

Но вскоре подземные переходы Чертолья были обнаружены…

Впервые о библиотеке Ивана Грозного Вадим Мостовиков услышал от своего деда. Никита Калистратович рассказывал о ней с большой уверенностью.

В либерее* Ивана Грозного находились многие древние бесценные рукописи, которые привезла в Москву из Рима племянница последнего византийского императора Константина XI Зоя (Софья) Палеолог, ставшая женой князя Ивана III, деда Ивана Грозного. Среди рукописей на древнегреческом и латыни, древнееврейском и арабском, других языках были исторические хроники и исследования, своды законов, международные договоры и документы величайшего значения для общечеловеческой истории. В либерее были также сочинения авторов, побывавших на нашей прародине - земле древних славян и скифов и описавших ее.

[*Либерея - так по латыни называлась в древности библиотека.]

Манускрипты из библиотеки Ивана Грозного видели несколько иностранцев. Особенно ценное свидетельство оставил пастор Веттерман из Дерпта (ныне Тарту), о чем стало известно из «Хроники Франца Ниенштедта», оказавшийся на Руси, сопровождая в 1565 году пленных дерптцев в окраинные русские города Владимир, Нижний Новгород, Кострому, Углич. Пастор владел многими языками, и царь Иван Грозный хотел поручить ему перевод некоторых рукописей, вынесенных из своей библиотеки, на русский язык. Дерптский пастор был поражен, увидев несколько рукописей, среди которых были: Вергилиевы «Итхифалеика» и «Энеида», поэмы и оратории Кальвуса, Цезаревы записки о Галльской войне, кодексы Феодосия и Юстиниана, творения Аристофана и Полибия, эротический роман «Эфиопика», произведения Тацита, «Истории» Светония, Цицероновы сочинения «О государстве», «О законах», бывшие у Грозного в полном виде (до нас они дошли частично), и другие рукописи, которые были в единственном экземпляре во всем мире.

Для перевода рукописей потребовалось бы много времени. Кроме того, пастор боялся не без основания, что грозный царь после перевода книг может замуровать его где-нибудь в подземелье. Однако, по его свидетельству, он готов был «оставить под залог собственных детей», дабы иметь возможность взять с собой хотя бы некоторые рукописи из либереи и показать их ученым в университетах Европы. Но Иван Грозный доверия иностранцу не выказал: были случаи, когда европейские светила науки не возвращали бесценные книги.*

[* Достаточно вспомнить историю с кражей «манускрипта Гомера» немецким профессором Маттеи из архива Министерства иностранных дел России.]

Видел либерею и перевел на русский язык одну из книг -«Толковую псалтирь» и составил опись царской библиотеки публицист и писатель Максим Грек, вызванный еще отцом Ивана Грозного с Афона из Ватопедского монастыря.

После смерти Ивана Грозного о либерее долгое время не было никаких упоминаний. Это наводило историков на предположение, что все погибло во время московского пожара 1571 года, когда город выгорел почти дотла. Каменные дома и церкви от жара трескались, оседали и рассыпались, все выгорело даже в погребах. От пожара пострадал и Кремль.

Некоторые исследователи считали, что либерея исчезла позже: во время польского нашествия в 1612 году. Оказавшись в осаде за стенами Московского Кремля, шляхтичи мучились от жестокого голода. В поисках пищи они обшарили все кремлевские подземелья. Возможно, в одном из тайников они обнаружили хранилище древних византийских пергаментов и… съели их!

Современник свидетельствовал: «Трудно описать, что тогда делалось. Осажденные переели лошадей, кошек, мышей, грызли разваренную кожу с обуви, с гужей, с подпруг, ножей, поясов, с пергаментных переплетов книг…»

Эту версию (равно как и версию о гибели либереи во время пожара 1571 года) поставил под сомнение любопытный факт, извлеченный из архивных записей историком Иваном Забелиным.

В 1682 году (то есть спустя почти столетие со дня смерти Ивана Грозного и семьдесят лет после польского нашествия) государев дьяк Василий Макарьев, выполняя тайное поручение правительницы Софьи Алексеевны, знавшей о либерее, спустился в подземный тайник под Тайницкой башней. Пробираясь в сторону тайников Успенского собора и минуя их, он вышел к подземному ходу шириной и высотой до 4,5 аршина (около 3x3 м), в одной из которых близ Троицкой башни оказалась закрытая железная дверь с тяжелыми вислыми замками. Над дверью было два оконца с железными решетками. Дьяк, осветив через оконце внутренность камеры фонарем, увидел, что она до кирпичных сводов загружена коваными сундуками.

Макарьеву, человеку, близкому к делам государственным, было известно о пропавшей библиотеке Грозного, состоявшей по описи из 231 сундука, а также короба и ларца. Дьяк понял, что ему удалось найти либерею. Следуя далее по тоннелю, он выбрался из подземелья через тайник под Собакиной башней (ныне Угловой Арсенальной) и рассказал обо всем, что видел, царевне Софье. Она внимательно выслушала дьяка, взяла с него клятву молчать и хранить тайну до смерти.

Рассказ Макарьева о подземном тоннеле, имеющем потайной выход над Тайницкой башней и далее ход, идущий под Москву-реку, навел царевну на мысль, что в случае ее поражения в борьбе с Петром она может воспользоваться подземным ходом и скрыться из Кремля в Замоскворечье у своих стрельцов. Обладая незаурядным умом, Софья понимала, что либерея, спрятанная в подземелье, представляет собой огромную ценность, поэтому в случае победы над братом она будет обладательницей сундуков с манускриптами и книгами, за которыми так охотятся европейские ученые-историки. Царевна, не доверяя дьяку Макарьеву, приказала замуровать вход в тайник, в котором стояли сундуки и короба, с тем чтобы вскрыть его тогда, когда она прочно сядет на царский трон. Но ее мечтам не суждено было осуществиться: вместо царских палат она оказалась в заточении в Ново-Девичьем монастыре.

Незадолго до своей кончины дьяк Макарьев все же рассказал о сундуках с книгами пономарю Конону Осипову и, может быть, наказал ему во благовременье довести дело до разумного завершения.

Возможность поиска библиотеки Конону Осипову предоставилась лишь в 1718 году. Работу он начал с Тайницкой башни, где вскоре нашел лаз в подземелье, заваленный землей. Когда расчистили землю, открылся вход в тоннель. Однако продвижение грозило обвалом земли сверху и требовало соответствующего укрепления свода. Дальнейшее исследование подземелья было прекращено.

Минуло еще шесть лет. Конон Осипов нашел случай доложить царю Петру I о находке дьяка Василия Макарьева. Петр повелел отыскать сундуки. Но с той поры, как их видел в последний раз дьяк Макарьев, прошло более сорока лет.

Конон искал усердно.

Подземный ход, исследованный прежде Василием Макарьевым, был заполнен водой. Поиски другого входа в тоннель, где находились отсеки с либереей, оказались безрезультатными и были прекращены.

Упрямый пономарь, однако, не отказался от своего намерения и через десять лет (в 1734 году) вновь обратился в Сенат с челобитной, в которой уверял, что обязательно разыщет поклажу. Но челобитная пришла уже не в петровский Сенат: в России царствовала племянница Петра Великого Анна Иоанновна. Сенат, где преобладали чужеземцы, потребовал от Конона доложить, в каких местах он будет искать поклажу. После подробного изложения плана работы поиски сундуков были разрешены. Самоуверенный пономарь из-за опасения вмешательства в его работу написал в донесении: «А ежели я учиню градским стенам какую трату и за то повинен смерти…»

На этот раз Конон Осипов решил начать поиски тайника близ Архангельского собора, почти против колокольни Ивана Великого.

Однако и на этот раз раскопки ожидаемых результатов не дали.

Вероятно, в свое время по приказу царевны Софьи входы в тоннель, где был отсек с либереей, замуровали, и поэтому пономарь не мог попасть в него.

Секретарь Синода Молчанов доносил Сенату:

«Пономарь Осипов в Кремле-городе поклажи искал, и по его указанию от губернской канцелярии рекруты рвы копали, и той работы было немало, но токмо поклажи никакой не отыскал».

Через два года неугомонный пономарь в четвертый раз подает донесение Сенату. Однако в этот раз поиски не состоялись, так как Конон Осипов скончался.

В XVII веке молва о либерее не давала покоя зарубежным эллинистам и ученым. В Москву приезжал грек, Газский митрополит Папсий, обращавшийся к Алексею Михайловичу с просьбой разрешить ему ознакомиться с греческими и латинскими сочинениями. Кардинал Джорджио прислал в Москву ученого монаха Петра Аркудия, а папский нунций в Польше Клавдий Рангани - канцлера Сапегу.

Как считает наш современник А.А. Амосов, о существовании описи либереи в конце XVI века знали в Ватикане, и это побудило папу римского послать в Москву Сапегу с поручением всяческими способами попытаться узнать что-либо о наличии у Ивана Грозного тайной библиотеки с греческими и латинскими манускриптами.

Почти десять лет уделил поискам библиотеки немецкий профессор, знаток манускриптов Вальтер Клоссиус. Он добился у русского правительства разрешения на раскопки в Кремле, где пытался найти либерею. Сундуков Клоссиус не обнаружил, но оставил ценные записи о первых по существу научных раскопках на Боровицком холме. Искал либерею и приват-доцент Страсбургского университета эллинист Эдуард Тремер. Ему также не удалось напасть на ее след, однако он пришел к выводу, что библиотека не сгорела во время пожара в 1812 году, так как Кремль не был затронут пожаром.

Искали либерею и русские ученые. Князь А.С. Щербатов в 1894 году, организовав экспедицию, уверенно приступил к работе, полагая, что он непременно найдет сундуки, обнаруженные в свое время Макарьевым. Поиски он начал с Угловой Арсенальной башни, где был тайный проход в подземелье. На пути оказалась колонна фундамента Арсенала, преграждающая ход, на которую наткнулся Конон Осипов. Тогда Щербатов в обход колонны исследовал внутрибашенные помещения, где обнаружил несколько выходов, но все они были замурованы. Пробив одну из замуровок, он оказался в тоннеле, идущем в фундаменте кремлевской стены в сторону Никольской башни. Однако на пути опять оказалась колонна фундамента Арсенала. Это привело его к выводу о том, что когда-то все кремлевские башни были соединены между собой подземными ходами. Это означало, что, не нарушая колонны фундамента Арсенала, в подземный ход можно попасть из любой другой башни… Тогда он решил проникнуть в подземный ход из Троицкой башни. Через стену со стороны Александровского сада он проложил ход в палаты Троицкой башни, которые были заложены землей. Во время расчистки завалов вмешался архитектор Литвинов, наблюдавший за раскопками, установив ненадежность сводов палат, и запретил расчистку завалов… Тогда Щербатов перешел к Боровицкой башне, где ему удалось обнаружить несколько подземных палат, однако выхода их них он не нашел, так как еще в XVIII веке башня была реконструирована, часть ее урезана и подземные ходы нарушены.

В процессе работы было обнаружено много подземных ходов, но одни были разрушены, а другие - замурованы. Щербатову не удалось довести до конца начатое исследование кремлевского подземелья из-за отсутствия средств у казны.

В 1913 году за поиски библиотеки взялся русский археолог Игнатий Яковлевич Стеллецкий, страстно веривший, что ему суждено найти либерею, как некогда Шлиману легендарную Трою. В одном из музеев прибалтийского города Пярну он увидел список профессора Христиана фон Дабелова, опубликованный им в 1822 году. В списке отмечалось, что в либерее Ивана Грозного числилось 800 наименований рукописей и книг.

Рухнули три империи - Германская, Австро-Венгерская и Российская. Образовалось более десятка новых самостоятельных государств. В трех небольших государствах Прибалтики отношение к Советскому Союзу было недружелюбным. Игнатий Стеллецкий не имел больше возможности поехать в Ригу, Пярну или Тарту, чтобы взяться там за поиски первоисточников «Дабелова списка». Но Он не оставил своих настойчивых поисков. В начале 30-х годов Стеллецкий провел несколько археологических раскопок в Кремле, которые вызвали большой интерес. Но некоторые историки считали поиски Стеллецкого лишенными смысла, иронично называя Стеллецкого «кладоискателем» и представляя его в кругах, близких к правительственным, шарлатаном. Но другие ученые, и среди них И. Забелин, Н. Лихачев, А. Соболевский, М. Тихомиров, в разное время высказывали предположения, что либерея Ивана Грозного существовала, что ее можно еще обнаружить, если не целиком, то частично - в любом случае должны оставаться убедительные следы ее существования.

Поиски либереи в подземелье Александровской слободы (начиная с 1978 года) положительных результатов не дали. Биолокационные исследования хотя и обнаружили подземные ходы в слободе, но это не говорит о том, что в них находится либерея…

Как известно, уже в XVI веке в слободе существовала типография (издававшая в 1578 году «Псалтирь»). Это означает, что там могла быть местная библиотека.

Кроме того, Иван Грозный мог отобрать какие-то книги, а не манускрипты и отвезти в слободу из своей общедоступной библиотеки, о которой упоминает доктор исторических наук СИ. Шмидт.

Имеется свидетельство очевидца, видевшего либерею Ивана Грозного в подвалах Кремля в 1565 году (переезд царя в Александровскую слободу, как известно, состоялся в 1564 году), и в том же году дерптский пастор Веттерман (о чем говорилось выше), видел манускрипты из либереи царя. А спустя почти сто лет после смерти Ивана Грозного, в 1682 году, дьяк Макарьев обнаружил сундуки с книгами в подземелье Кремля!…

В 60-е годы по инициативе академика М.Н. Тихомирова была создана общественная комиссия по розыску библиотеки Ивана Грозного, которую он возглавил. Комиссия разработала программу по обследованию архивов, изучению истории и топографии Кремля и археологическим раскопкам. Было проведено несколько заседаний, составлен план работы, в печати появились статьи о возобновлении раскопок и поисках библиотеки.

В журнале «Новый мир» Тихомиров опубликовал статью «О библиотеке московских царей (легенды и действительность)», в которой он отмечал, что вопрос о библиотеке выходит далеко за пределы простого любопытства, так как имеет громадное значение для понимания культуры средневековой России. В своей статье академик утверждал, что библиотека существует и что этот факт не подлежит сомнению.

В 1965 году академик Тихомиров скончался. Комиссия прекратила существование.

Наступило затишье, и только в 1982 году вышедшая в свет книга Н. Зарубина «Библиотека Ивана Грозного» напомнила о том, что поиски либереи следует продолжать.

Доктор исторических наук А. Амосов считает, что работа по поиску библиотеки принесет серьезные результаты, независимо от того, будут найдены остатки легендарной библиотеки или она в очередной раз укроется от пытливых искателей. И тут нельзя не отметить, что библиотека имеет неведомую магическую притягательную силу, и историк Амосов небезосновательно подметил: она таит в себе некую ауру, способную притягивать людей определенного склада. Если такой человек хотя бы однажды углубится в лабиринт тайн, с нею связанных, то он до конца дней своих не будет ведать покоя…

* * *

С утра до вечера трудился Флегонт со своей бригадой на стройплощадке. Вечерами учился и не уставал: он все больше чувствовал себя участником небывалого созидательного процесса. Была и другая причина: быть во всем на равных с Валентиной, чтобы можно было открыться, поведать свою тайну…

Газеты Флегонт прочитывал «залпом». Он знал все о важнейших новостройках в стране.

Вадим Мостовиков, посещая сезонников, рассказывал им о разработке Генерального плана реконструкции Москвы:

- Конечно, при коренной перестройке придется кое-что поломать, даже здания, не представляющие архитектурной и исторической ценности, которые могли бы служить еще долгие годы. Но тут уж ничего не поделаешь. Это неизбежно. Серьезная реконструкция без этого немыслима.

К сожалению, это «кое-что», о чем говорил с запальчивым энтузиазмом Вадим, обернулось, как мы сейчас знаем, колоссальными невосполнимыми потерями.

* * *

Бесформенная гора кирпичных, каменных и мраморных обломков на Волхонке медленно оседала и уменьшалась. Таяла у сезонников с каждым месяцем и «гора» невежества. Большинство из молодых посещали вечерние курсы ликбеза, а некоторые пошли в начальные классы так называемых школ повышенного типа для взрослых. Но дело было, конечно, не только в этих занятиях: сама столица предоставляла каждому из них неисчерпаемые возможности для культурного роста. Были бы любознательность и воля к самообразованию.

Флегонт, как и намечал, окончил за год четвертый и пятый классы школы. За следующий год пройдет с помощью Вадима шестой и седьмой. А там до строительного техникума, в котором учится Валентина, рукой подать!

Но Флегонт решил все-таки обратиться за помощью к Валентине: вокруг симпатичной девушки все время увивались другие ребята.

На этот раз она оказалась более благосклонна. Приезжий деревенский парень заметно изменился: об этом Валентина судила по книгам, которые Морошкин брал в библиотеке, - они лучше всего говорили о культурном росте вчерашнего сезонника.

Были и другие приметы, значительные для того времени. Когда Морошкина принимали в комсомол, товарищи говорили о нем, что он стал одним из первых ударников на стройке, лучшим бригадиром.

Выслушав просьбу Флегонта, девушка вручила будущему абитуриенту тетрадочку с аккуратно переписанными контрольными билетами, сказав, что Флегонт может взять ее насовсем.

С того вечера их разговор при очередной смене книг все больше затягивался.

И вот однажды наступил день, когда Валентина согласилась пойти с Флегонтом в кино.

Это было счастливое время в жизни Флегонта Морошкина. Он впервые шел на свидание, да еще с самой лучшей, самой красивой девушкой во всем мире! С той, которая два года назад казалась недосягаемой.

Флегонт так переживал, что даже перестарался: желая избавиться от рыжих веснушек, разгулявшихся по его упругим румяным щекам, он замазал их зубным порошком. И получилось нехорошо: Валентина заметила эту немудреную хитрость. Спросила, лукаво поблескивая своими карими глазками, уж не пудрится ли Флегонт после бритья.

Флегонт знал, что в Москве девушек принято брать под ручку.

Раз уж так заведено, то и он попытался на ходу взять Валентину за локоток. Она удивленно посмотрела на Флегонта и неожиданно для него промолвила:

- Я не привыкла так ходить!

- И я тоже! - отозвался Флегонт. - У нас в Сумерках так не ходят.

- А как? - поинтересовалась Валентина.

- Ну как?… Сперва гуляют из конца в конец по деревне: парни ходят сами по себе, а девки сами по себе. Поют разные припевки. Стараются погромче. Когда встречаются посреди деревни -подначивают друг друга. Подсмеиваются вроде бы, а меж тем переглядываются, подмигивают и вообще…

- Любопытно! - улыбаясь, отметила Валентина и неожиданно предложила другу:

- Знаешь что, Флегонт, давай в следующий раз пойдем в Центральный парк культуры и отдыха!

- Пошли! Я уж там три раза был! Там можно повеселиться, погулять, с парашютной вышки прыгнуть и на чертовом колесе покататься.

Валентина в знак согласия, одобряя предложение Флегонта, приветливо кивнула головой, подарив другу задорную улыбку.

Радости Флегонта не было предела. Эта первая долгожданная встреча вселила в него уверенность в расположении девушки к нему, он был на «седьмом небе». Минуя мосты через Москву-реку и обводной канал, молодые люди остановились у входа в кинотеатр «Ударник», с любопытством разглядывая иллюстрации из кинокартин, предстоящих к показу в ближайшее время…

* * *

Когда Вадим занимался расчетами по определению массы стен и пилонов Храма Христа Спасителя, он обнаружил на одном из чертежей любопытную деталь: в плане цокольной стены Храма у северо-восточного угла пунктиром показан дверной проем, тогда как на чертеже, где был изображен разрез этой части здания, никакой двери не значилось. Подвального помещения тут тоже нет, а потому не ясно, для чего предназначена дверь. Почему дверь показана пунктиром?

И тогда Вадим доложил о странной «пунктирной двери» руководителю сметной группы Колыбанову. Взглянув на чертеж, самоуверенный руководитель сказал, что это мелкая ошибка чертежников и что при расчетах для взрыва она не имеет никакого значения.

С последним доводом Вадим согласился: для подрывных работ это действительно никакой роли не играло. Но чтобы царские чертежники и академики архитектуры допустили ошибку?… Навряд ли! Чертежи и рисунки идеальные - выполненные старинной китайской тушью и голландскими акварельными красками на английском ватмане, они являли собой образец немецкой точности и аккуратности. В верхнем левом углу каждого листа рукой императора были начертаны повелевающие слова «Быть по сему». Даже дед Никита Калистратович, недоброжелательно относившийся к академикам, всегда отдавал им в этом должное…

Прошло несколько месяцев. Вадим Мостовиков работал уже в Управлении строительства метрополитена и, казалось, давно позабыл незначительную деталь в чертеже. Однако в то утро, когда он наблюдал за раскопками склепа Малюты Скуратова, подспудно возникла «пунктирная дверь». Вадим вспомнил рассказы Стеллецкого о поисках на Боровицком холме.

Теперь, когда ему стало точно известно, где находилось подворье Малюты Скуратова, Вадим мог прикинуть наиболее возможную, самую короткую подземную трассу от его усадьбы к Кремлю. Она должна была пролегать от бывшего Алексеевского монастыря. Значит, близ Храма, который был здесь построен, то есть под теперешними развалинами?

А что если и под Храмом сохранился подземный лабиринт?

Вадим поделился своей догадкой с Сергеем Ветохиным и показал ему сделанную наскоро приблизительную схему древнего подземного хода.

- Ошибки чертежников я не допускаю, - заключил Ветохин. -«Пунктирная дверь» в цокольной стене наверняка существует.

- Но куда? В пустоту дверей не делают. А теперь посмотри сюда, - продолжал Вадим. - Это левый берег Москвы-реки. Черными точками я наметил трассу подземного хода Малюты к Кремлю.

- Именно! Елки-палки! - восхищенно воскликнул Ветохин. -Он проходил здесь! Где потом построили Храм Христа. И значит?… Значит: когда закладывали фундамент под Храм, подземный ход обязательно обнаружили. И… может быть, не засыпали?

- В том и суть! А что если за дверью окажется лестница, ведущая вниз? - добавил Вадим.

- Постой, постой!… Ты хочешь сказать… Елки-палки! Значит, эта дверь… ведет туда! В подземный ход!

- Да! Если за ней есть лестница. Но на чертеже никакой лестницы не обозначено, - ответил Вадим.

- Конечно, не обозначено! Они, кто это делал, не дураки, Стеллецкий узнает - с ума сойдет от радости! Может быть, там, в подземелье, сундуки с либереей!

- Погоди! Это ведь только мое предположение. Его надо проверить, - заметил Вадим.

- Проверим!

- Кроме того, мощные взрывы могли уничтожить лестницу, если она существовала.

- Увидим!

- Надо подождать, пока бригада Флегонта доберется до цоколя. Тогда станет ясно, есть ли там дверь, что уцелело и что разрушено, - подвел итог Вадим.

- Я расскажу обо всем Стеллецкому, - продолжал свою мысль Ветохин. - Если ему не удастся разыскать вход в царский тайник под Кремлевским холмом, то, может быть, он подберется к нему с другой стороны - от бывшей Опричной усадьбы Скуратова, из Чертолья.

- Да, вполне возможно, ведь ходы Малюты тянулись, по преданию, до Кремля и ко двору Ивана Грозного, находившемуся на Ваганьковском холме, где теперь стоит дом Пашкова.

- У тебя, Вадим, остались друзья во «Дворецстрое». Да ты и сам можешь в любое время побывать на стройплощадке. Последи, как продвигаются работы. Когда они станут приближаться к цоколю, сообщи мне. И ежели твоя догадка верна, то Стеллецкий похлопочет и добьется разрешения осмотреть подвалы, если они уцелели после взрывных работ. Вдруг да?…

* * *

В то счастливое для Вадима Мостовикова время он встретился на одном из вечеров в управлении «Метростроя» с миловидной кареглазой брюнеткой, сотрудницей одного из московских НИИ -Наташей Горюновой, которую полюбил, и она стала впоследствии его женой.

Время проходило быстро, некогда было ему считать не то что дни - недели. И все-таки раз в месяц, а иногда в квартал выкраивал Вадим полчасика, чтобы навестить белокаменный «Теремок» - милый дом своего детства, своеобразный памятник, который оставил по себе в Москве его дед Никита Калистратович.

«Теремок» в начале тридцатых годов после переселения женсовета в другое здание занимала строительная контора с коротким названием «Заводстрой». Вывеска, укрепленная над резным крылечком, и бесконечная суета рабочих с оскорбительной руганью не гармонировали с внешним видом архитектурного шедевра, из-за чего Вадим не подходил близко к «Теремку», а любовался им на расстоянии, сидя на скамейке бульвара, вспоминая невозвратно минувшие годы, чудаковатого деда, рано умершую мать и преждевременно скончавшегося отца, который был талантливым художником.

Оказавшись однажды на том бульваре, Вадим глянул издали в сторону «Теремка» и остолбенел - его не было!…

Хотелось протереть глаза, проснуться… А в голове зловеще сверкнуло: «Это тебе за Храм Христа!»

Вадим бессильно присел на скамейку. Грудь больно щемило.

«Возмездие судьбы? - подумал Вадим. - Но разве этот жестокий и подлый удар нанесли только ему? «Теремок» принадлежал Москве, России, всей стране. Даже с вывеской строительной конторы он украшал столицу. И он должен был сохраниться в Москве навсегда как нечто от нее неотъемлемое. Кто же поступил с ним так дико и преступно? Кто уничтожил «Теремок»?

Наверное, какой-нибудь самоуверенный человек, возомнивший себя революционером и преобразователем Москвы, вроде того «разрушителя», разъезжавшего по Москве на «линкольне» с указующей тросточкой? А может быть, и он?!».

* * *

В последний раз Вадим Мостовиков был на площадке бывшего Храма Христа в начале весны. Холм за высоким голубым забором заметно уменьшался, но работы оставалось еще много. Он решил, что можно ждать, не заглядывая на площадку до конца лета. Однако в середине июня Флегонт, поставленный в известность обо всем, сообщил Вадиму, что в последние недели ударные бригады здорово поднажали и местами уже показалось перекрытие цокольного этажа.

Когда Вадим пришел на площадку, то даже присвистнул: от огромного террикона осталось только основание, в котором уже просматривался уцелевший цоколь.

Жаркий день клонился к вечеру. Дворецстроевцы, окончив работу, направлялись к Москве-реке купаться. Вторая смена не работала - день был воскресный. Только бригадиры еще делали наметки на следующий день да учетчики замеряли проделанную работу. Среди них был и Флегонт Морошкин, в промокшей рубахе, с обветренным загорелым лицом, подпудренным каменной пылью, веселый и бодрый.

Заметив друга, он пошел ему навстречу.

- Вадим Борисович! Хорошо, что пришел. Видишь, как дело пошло? Пойдем-ка со мной! Покажу кое-что.

Прихватив лопату, Флегонт, привычно шагая между больших каменных глыб, провел инженера на уцелевшее цокольное перекрытие, к тому месту, где размещался главный алтарь. На перекрытии после расчистки его от известковой пыли показались четко обозначенные очертания равновеликого креста, выложенного из пяти квадратов, стороны которых были около семидесяти сантиметров. При тщательном осмотре и простукивании квадрата, расположенного в центре креста, друзья поняли, что он является люком в подвал, хотя никаких приспособлений для открытия, кроме видневшегося замусоренного круглого отверстия, в нем не было.

- Что это? Потайной вход в подвал? - спросил Вадим.

- Для этого я и позвал тебя, чтобы вместе осмотреть, что тут скрыто под полом.

Флегонт железным прутом очистил от мусора круглое отверстие в люке и, просунув в него скобу с загнутым концом, с усилием приподнял квадратную плиту. Открылся вход в подвал, где виднелась каменная лестница. Освещая ступени фонариком, он стал спускаться. Вадим последовал за ним. Лестница оказалась короткой, и вскоре друзья очутились на гладком каменном полу просторного подвального помещения с глухими кирпичными стенами, вдоль которых были устроены стеллажи.

- Об этом тайнике наверняка было известно только священнослужителям, - заметил Вадим.

- Ясное дело, - добавил Флегонт, - если что-то было в нем, то еще задолго до взрыва Храма все вынесли.

- Однако странный подвал, он должен иметь кроме входа и выход, - высказал предположение Вадим.

- А может, его заложили кирпичом?

- Резонно, - согласился Вадим, - ты мог бы принести сюда кирку или лом?

- Это можно, Вадим Борисович! Я мигом.

Так была открыта одна из тайн Храма Христа Спасителя.

В ожидании Флегонта Вадим вновь вспомнил «пунктирную дверь», помеченную на чертеже плана Храма. Но она была показана в цокольной стене, а этого подвала с лестницей, помнится, на чертежах не значилось.

Вскоре Флегонт принес кроме кирки спецовку.

Поблагодарив друга, Вадим облачился в спецовку и, подсвечивая фонариком, направился вдоль одной из стен подвала, постукивая по ней киркой. Стена, как монолит, издавала глухой звук. Вторая и третья стены тайника ничем не отличались от первой. Последняя - северная - поначалу была такой же, как и предыдущие, и только под конец, подходя к северо-восточному углу, Вадим услышал от удара кирки иной звук.

- Тут пустота, Вадим Борисович, стук такой, как в пустотелой стене, - воскликнул Флегонт.

- Да, похоже, что за стеной что-то скрыто, - произнес Вадим и сильно ударил по ней киркой.

На пол повалились кирпичные обломки. Стена оказалась непрочной.

В образовавшейся бреши виднелась ржавая железная поверхность. Тогда с еще большей энергией Вадим принялся разрушать стену, которая удивительно легко поддавалась разборке: она была маскировочной, толщиной всего в четверть кирпича.

Вскоре после разборки стеллажей, мешавших работе, обнаружилась невысокая железная дверь, запертая на ржавый железный засов, который со скрежетом, но открылся при помощи ломика. Теперь за кирку взялся Флегонт. Он вставил острый конец кирки в притвор, пытаясь отжать дверь от железного косяка. Но она не поддавалась.

- Надо осторожнее, неизвестно, что там, за дверью, -предостерег друга инженер.

- Я аккуратно, Вадим Борисович, этак легонько еще раз ковырну.

После повторного усилия ржавая дверь с пронзительным скрипом распахнулась.

За дверью справа оказался уходящий куда-то в мрачную темноту узкий коридор, из которого повеяло прохладой. Добротные стены, пол и сводчатое перекрытие, выдержавшее страшные взрывы Храма, были сложены из серого известняка. Друзья направились по коридору, где впереди виднелась глухая стена.

Дойдя до нее, они обнаружили справа каменную лестницу, круто уходящую в подземелье. Слева в стене напротив лестницы оказалась ржавая железная дверь.

- Вадим Борисович, открытие за открытием! Дверь-то точно такая же, через какую мы вошли сюда, - возбужденно проговорил Флегонт.

В ту же секунду Вадима осенила мысль: «Что если эта дверь и есть тот «пунктирный проем» в цокольной стене, который показан на чертеже плана Храма?»

Он представил себе чертеж цокольного этажа с «пунктирным проемом» и, сопоставляя его с обстановкой, убедился, что все соответствует действительности.

- Прав я был тогда, это не ошибка чертежников, а настоящая дверь, изображенная пунктиром, и она в самом деле здесь существует! - сказал Флегонту инженер.*

[* Скрытые проемы в строительных чертежах обозначаются пунктиром.]

- А куда же она выходит, Вадим Борисович?

- На улицу, в сторону Волхонки.

Флегонт попытался открыть ее, но Вадим остановил друга, сказав, что к двери они еще вернутся.

Обнаружилась еще одна тайна, скрытая в цокольной стене Храма.

Таинственность и неизведанность манили друзей к исследованию открытого ими подземелья.

- Пойдем вниз, - предложил Вадим.

- Может, охранника позовем? - заметил Флегонт.

- Сначала посмотрим сами, что там внизу. Возможно, дальше хода нет.

Подсвечивая фонариком, Вадим медленно и осторожно, проверяя прочность ступеней, стал спускаться по лестнице. Флегонт шел за ним.

Подземелье казалось бездонным, оно напомнило Вадиму страшные колодцы средневековых замков, куда сбрасывались несчастные жертвы жестоких феодалов. Вадим насчитал сорок четыре ступени лестницы. Когда она кончилась, друзья очутились в тоннеле метровой ширины и высотой более человеческого роста. Стены и свод его были облицованы известняком, пол покрыт каменной плитой; вокруг царила мертвая тишина.

Друзья стояли рядом, напряженно всматриваясь в темноту.

- Пошли дальше, - шепотом сказал Вадим.

В первые секунды подземелье наводило на них мрачные мысли. Любопытство пересилило страх, и следопыты, освещая путь фонариком, медленно двигались вперед. Вадим обратил внимание на кладку стен и свода, не похожую на древнюю. «Скорее всего, - подумал он, - старые подземные ходы укрепили и облицевали известняком, когда закладывали фундамент Храма. Но зачем? Куда ведет этот тоннель?»

- Надо бы вернуться, - предложил Флегонт, - доложить начальству «Дворецстроя».

- Конечно, доложим, - согласился Вадим, - а пока что пройдем еще немного.

Через несколько шагов луч фонарика высветил справа в стене нишу, в которой оказалась железная дверь, точно такая же, что перед спуском в подземелье.

Остановившись перед ней, Вадим попытался открыть ее. Дверь не поддалась.

- Оставим до следующего раза, - предложил Вадим, - пойдем дальше.

Минуты через полторы впереди показалась стена, перегораживающая тоннель.

Однако по мере приближения к ней справа и слева обнаружились тоннели, ведущие в диаметрально противоположные стороны.

Остановившись, Вадим прикинул что-то в уме и проговорил:

- Левый ведет в сторону Кремлевского холма, а правый к Черторыю - к Соймоновскому проезду.

- Как в сказке, - ухмыльнулся Флегонт.

- Пошли по левому, - произнес Вадим, - он более древний: свод ниже, да и по ширине значительно уступает правому. Посмотрим, как далеко он тянется и куда ведет.

Войдя в левый тоннель, друзья заметили в своде, сложенном из почерневших от времени болынемерных известняковых камней, глубокие расщелины, из которых на каменный пол насыпался песок.

«Ходы Малюты! Неужели они?» - промелькнуло в голове Вадима.

Флегонт, прервав размышления друга, с опаской заметил:

- Вадим Борисович, здесь свод со щелями, не обвалился бы! Может, вернуться?

- Не обвалится, а песок насыпался от сотрясения во время взрывов Храма. Свод стоит тут сотни лет. Это древний ход, по которому наверняка проходил Малюта Скуратов. А может быть, он существовал еще при нашествии Батыя…

Флегонту упоминаемые имена ничего не говорили. Однако от вопроса он воздержался. Таинственность подземелья манила вперед. Флегонт молча следовал за Вадимом, посматривая на щелистый свод, когда случайно попадал на него тусклый лучик света фонарика.

Вскоре стал ощущаться недостаток кислорода, дышать становилось все труднее. Вадим забеспокоился: «Что если в тоннеле окажется углекислый газ? Нанюхаемся незаметно и тогда не выберемся отсюда». Он чиркнул спичкой, но она горела нормально.

Флегонт, словно уловив мысли Вадима, предложил вернуться. Но в этот момент луч фонарика неожиданно высветил слева в стене неглубокую нишу.

Приблизившись к ней, друзья увидели на земляном полу белые распластанные кости и ржавые железные цепи.

- Смотри, Вадим Борисович, кости людей… черепа… цепи ржавые…

- Да, это человеческие останки, - с волнением промолвил Вадим. - Малюта потрудился… Его работа… Люди были здесь заживо погребены. Мучительная смерть…

- Душегубы! - зло сказал Флегонт, мрачно глядя на берцовую кость, продетую в большое заржавевшее кольцо.

- Это ты верно подметил. Опричник Малюта Скуратов собственноручно задушил митрополита Филиппа Колычева, - отозвался Вадим.

Наконец, оторвавшись от страшного зрелища, следопыты пошли дальше. Пройдя несколько шагов, Вадим замер как вкопанный, так, что от неожиданности Флегонт налетел на него. В глубине мрачной вертикальной ниши справа они обнаружили стоящий во весь рост огромный скелет. Кости чудом держались на ржавых цепях, прикрепленных к стене ниши. Большой череп, казалось, смотрел на них с ужасным оскалом.

Оцепенев перед жутким видением и не в силах оторваться от прикованного к стене скелета, друзья стояли как завороженные.

Неожиданно свет фонарика, который держал Вадим, заколебался, зашевелились тени, создавая впечатление, что скелет укоризненно, словно виня их в том, что нарушили его вечный покой, покачивает черепом. Вдруг фонарик погас. Со всех сторон надвинулась кромешная тьма. Флегонт инстинктивно прижался к другу.

В мгновение, когда нервы были напряжены до предела, сквозь толщу земли над сводом послышался глухой нарастающий гул, напоминающий шум морского прибоя, и на головы друзей посыпалась холодная земля. Осветив вторым фонариком свод тоннеля, они увидели, как из глубоких расщелин меж известняковых камней струится песок. В следующее мгновение им показалось, что от нарастающего грохота ветхий свод вот-вот рухнет и похоронит их навсегда в этом мрачном подземелье. Становилось не просто страшно, было жутко. Ведь их ничто не защитит, свод может обрушиться в любой миг, и никто не услышит и не придет им на помощь. Пока они обдумывали, идти ли дальше, гул наверху стал стихать. Песок перестал сыпаться на них, свод остался цел. Вадим, прикинув направление подземного хода и пройденное расстояние, определил, что они находятся где-то под Ленивкой, по которой проложена трамвайная линия. Это подтверждало его предположение о том, что тоннель имеет направление в сторону Кремлевского холма. И тогда желание приобщиться к великим тайнам прошлого еще более неудержимо погянуло Вадима.

- Пройдем еще немного, Флегонт, - предложил Вадим другу и, не ожидая ответа, двинулся вперед.

Вскоре справа показалось углубление, напоминающее дверной проем. Поравнявшись с ним, они увидели железную дверь, покрытую, словно лишаями, ржавыми пятнами.

- Смотри, Флегонт, опять дверь, только меньших размеров.

Не обнаружив отверстия для ключа, Вадим надавил плечом на дверь, пытаясь открыть ее, но она не поддалась. Тогда Флегонт взялся за ломик. Вадим остановил его: свод над дверью, сложенный из больших камней известняка, осел и придавил притолоку. Применение силы неминуемо привело бы к обвалу свода. Друзья были бы погребены под многометровой толщей земли. Они стояли в нерешительности. Фонарик у Флегонта стал тоже медленно гаснуть.

Друзья опять оказались в темноте. К счастью, у Вадима были спички. Чиркая спичками, кое-как освещая путь, под грохот над головами, грозивший обвалами древнего свода, исследователи спешили к выходу. По пути договорились продолжить обследование подземелья с участием Ветохина и Стеллецкого. А чтобы высвободить зажатую дверь и избежать обвала свода, решили соорудить над дверью специальное крепление. Покинув подземный ход, они заложили железную дверь в подвале обломками кирпича, а вход в цокольном перекрытии замаскировали строительным мусором.

Затем друзья не спеша осмотрели территорию бывшего Храма и, сориентировавшись на местности, пришли к твердому убеждению, что подземный ход за закрытой железной дверью ведет к Кремлевскому холму. Они уселись на ступени полуразрушенной широкой лестницы, спускавшейся от бывшего Храма к Москве-реке. Для Вадима стало очевидным то, что обнаруженный подземный ход соединял подворье Малюты Скуратова с палатами Ивана Грозного в Кремле и мог привести к Собакиной башне, где дьяк Василий Макарьев видел в одном из отсеков множество сундуков с книгами. А продолжение хода после ржавой железной двери, которое не удалось исследовать из-за погасшего фонарика, по всей вероятности, ведет к Ваганьковскому холму, где в свое время располагался двор Ивана Грозного, то есть к современному дому Пашкова.

Вадиму было известно, что из кремлевского подземелья был проложен подземный ход до Большого Харитоньевского переулка, где находился Сокольничий дворец Ивана Грозного, а теперь -каменные палаты князей Юсуповых.

Вадим не без основания предполагал, что неожиданное открытие никому не известных подземных ходов (чертежей их не существовало) может привести к нахождению легендарной либереи Ивана Грозного или к другим замечательным историческим находкам.

Находясь под впечатлением от необычайной экскурсии по древнему подземелью, друзья долго сидели на теплых, нагретых солнцем ступенях каменной лестницы.

После путешествия по подземелью прохладный воздух на берегу реки в этот памятный летний вечер 1933 года показался друзьям невыразимо приятным, родным, а вечерняя заря - самой прекрасной из всех, что приходилось им видеть. Флегонт предложил другу искупаться.

- Да, смоем с себя подземную пыль веков! - согласился Вадим, и они не спеша пошли к временной пристани «Дворецстроя».

Старый друг Вадима Сергей Ветохин окончил исторический факультет и увлекался археологией. Он помогал Стеллецкому в раскопках на Боровицком холме. Через Сергея знал Вадим о неудачах ученого, ему было известно, что Стеллецкий ограничен в своих поисках не только в средствах, но и различными «допусками», которыми ведали люди, весьма далекие от науки.

Узнав от Вадима об открытии подземного хода, Сергей Ветохин немедля помчался к Стеллецкому. Археолог стал добиваться у своего начальства разрешения на поиски либереи с территории бывшего Храма. Начальство обратилось в трест «Дворецстрой», но там не могли разрешить Стеллецкому вход в подземелье без санкции Кагановича.

Долго не решались обеспокоить его, а когда обратились, он обругал археологов за то, что они суются со всякой ерундой к руководителю, занятому важными государственными делами.

Управляющему «Дворецстроем» было приказано форсировать ударными темпами разборку фундамента Храма, а люк, ведущий в подземелье, наглухо закрыть и опломбировать до особого распоряжения.

Стеллецкий не смирился. Он бегал по инстанциям, доказывал, обращался за помощью к самым высоким авторитетам науки. Многие разделяли мнение Игнатия Яковлевича относительно важности исследования древних подземных ходов, искренне сочувствовали ему, но практически помочь не могли.

Сергей Ветохин уговаривал Вадима нарушить запрет начальства, открыть ночью люк и обследовать катакомбы. Надо по меньшей мере узнать, как далеко простираются ходы Малюты, доходят ли они до кремлевских подземелий.

Вадим поддался уговорам, но предложил менее рискованный план: найти в цокольной стене «пунктирную дверь» и проникнуть вечером в подземелье через нее.

Ветохин одобрил план, но для его осуществления нужно было выждать благоприятный момент - когда начнется разборка подножия бывшего Храма.

Проходили дни, недели. Тем временем Сергея Ветохина неожиданно - вместо заболевшего товарища - включили в археологическую поисковую группу, выезжавшую в Бухару.

Друзья провожали Сергея до вагона. Археолог именем всех подвижников науки заклинал их не упустить возможности обследовать подземелье под Храмом. Они торжественно обещали, Вадим даже клятвенно приподнял руку над головой. Полушутя пожелал другу эпохальных открытий при раскопках, основополагающих статей в научных журналах и монографий о многовековой культуре Средней Азии. Намекнул даже на луноликую красавицу узбечку, которая, может быть, сумеет растопить лед в сердце закоренелого столичного холостяка.

Не предполагал Вадим, что видит друга в последний раз. Через три месяца Сергей Ветохин и востоковед профессор Ахметзянов были ночью убиты большевиками…

* * *

Вскоре в один из субботних дней Флегонт позвонил Вадиму Мостовикову.

- Вадим Борисович? У меня важная новость! В понедельник начнется разборка цоколя, и кое-что может обнаружиться…

- Вторая дверь? Понял! Значит, сегодня!

- Да! Обязательно! Буду ждать около семи на берегу напротив «Стрелки».

Поджидая друга, Флегонт вспоминал и вновь переживал все подробности вчерашнего свидания с Валентиной в ЦПКиО.

Это был первый в жизни Флегонта вечер, проведенный вместе с любимой девушкой.

Летом по вечерам в парк молодежь стекалась со всей Москвы. В разных концах звучали сразу несколько оркестров. Многоголосый хор разучивал новые, только что написанные Дунаевским звонкие жизнерадостные песни. На Массовом поле загорелые затейники вовлекали податливых посетителей в игры: «третий - лишний», горелки, жмурки и «бег в мешках наперегонки». Там и тут самозабвенно растягивали малиновые меха самодеятельные гармонисты и баянисты, неумолчно бренчали по струнам любители балалаечной, гитарной и мандолиновой музыки. Парни и девушки лихо отплясывали «барыню» и «семеновну», пели злободневные частушки, которые тут же сами сочиняли.

Живущие неподалеку от парка приходили отдыхать семьями или большими компаниями, по-домашнему располагались на лужайках в Нескучном саду, пили чай из своего самовара, который красовался на расстеленной на траве скатерти.

Особенно оживленно было на перекрестке двух самых длинных аллей, где на больших фанерных стендах крупно, с полным портретным сходством изображались прогульщики, лодыри, хулиганы, пьяницы и тунеядцы. Рядом с карикатурой сообщались полное имя, адрес, место работы «героя» и подробное описание «подвига», совершенного на производстве, в быту или на улице, чтобы вся рабочая Москва видела и знала тех, кто позорит имя москвича.

В Зеленом театре, вмещавшем до десяти тысяч зрителей, и на открытых эстрадах выступали герои гражданской войны, прославленные ученые, полярные летчики, рационализаторы, писатели. В Клубе четырех коней гроссмейстеры играли против объединенной когорты пенсионеров и пионеров. На волейбольных площадках вместе с любителями играли мастера спорта. Народные артисты выступали бесплатно, в порядке общественной нагрузки. Преподаватели, профессора вели дискуссии со студентами-рабфаковцами. Устраивались праздники книги, на которых выступали известные писатели, в том числе Максим Горький и Ромен Роллан.

… За воротами парка освежающе веяло ароматом цветов, прохладой фонтанов. Среди хрустальных рассыпающихся струй стояла алебастровая крутобедрая спортсменка высотой с фонарный столб. Длинным байдарочным веслом в сильной руке «гулливерша», казалось, салютовала посетителям парка.

Гремели бодрые марши. Флегонт и Валя увидели полосатую деревянную вышку для прыжков с парашютом. Из-за спирального желоба для спуска на коврике москвичи прозвали вышку «Винтом».

Кто-то спрыгнул с самой верхотуры «Винта», поджав ноги и держась за брезентовые ремни. И тут же над головой смельчака надулся полосатый купол парашюта. Его спуск поддерживал канат, прикрепленный к укосине на верху башни. «Парашютист» от страха или смеха ради сучил ногами в белых брюках и брезентовых туфлях, начищенных зубным порошком. Народ, стоявший вокруг, отпускал шутки.

Пока «парашютиста» вынимали из лямок и готовили для прыжка следующего, по желобу «Винта» продолжали скользить десятки любителей острых ощущений. Они повизгивали, ойкали, толкались, сцеплялись и кучей вываливались на полированную до блеска площадку в конце спуска из желоба.

Флегонт и Валя направились к «чертову колесу». Оно казалось очень высоким и страшноватым для тех, кто видел его впервые.

По Москве ходили слухи о том, что с этой заграничной выдумкой уже были трагические нелады: «где-то в Сан-Франциско или в Лос-Анджелесе «чертово колесо» соскочило с оси и покатилось!…»

Постояв, как водится, с полчасика в очереди, влюбленные уселись в тесную кабину и… поневоле прижались друг к другу! Такова уж конструкция «чертова колеса»!

Колесо вертелось все быстрее, кабины раскачивались и бултыхались так, словно смысл аттракциона состоял в том, чтобы вытрясти душу из любителя острых ощущений.

Валентина ухватилась покрепче за Флегонта обеими руками. «Ага! - возликовал он. - Вот оно - чудное мгновение! Спасибо тому, кто придумал «чертово колесо»!»

Потом влюбленные долго гуляли по вечернему парку, катались на лодке, хохотали до слез в зеркальной «комнате смеха»…

* * *

В тот вечер Флегонт и Валентина много рассказывали друг другу о себе. Тут выяснилось, что Бердников, замначальника отряда ВОХР «Дворецстроя» - дядя Валентины!

В девятнадцатом году родители ее умерли от тифа, и она в пять лет осталась круглой сиротой. Никаких родственников в Москве у нее не было, девочку хотели отдать в детдом. К счастью, в то время оказался в Москве проездом двоюродный брат матери Семен Гаврилович Бердников. Он недавно овдовел, детей у них с женой не было, вот он и решил поселиться в квартире умерших родственников, а девочку взять на воспитание.

- Бердников?! - удивился Флегонт. - Такой… с бритой головой, средних лет? Из нашего ВОХРа?

- Ну да! Семен Гаврилович. Ты его знаешь?

- Конечно, знаю, - ответил Флегонт. - Я ж теперь бригадир: приходится с ним… иметь дело иной раз.

- Он что, не нравится тебе? - полюбопытствовала Валентина.

- Да нет… Ничего… деловой мужик. Только больно… строгий. Флегонт не хотел огорчать девушку, слукавил и перевел разговор на другую тему, но в душе был неприятно поражен. «Бывает же такое! У Валентины - и вдруг такой дядя!»

Бердников был ему с первой встречи неприятен своей придирчивостью, а больше того тем, что с видом какого-то непонятного превосходства ехидно подсмеивался над малограмотными сезонниками. Перед начальством же наоборот -тянулся в струнку.

Жаль, конечно, что у Валентины такой родственничек.

Но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

На берегу, когда Флегонт ждал друга, ему опять вспомнился Бердников. Он как назло сегодня в ночь заступил на дежурство. «Не дай Бог случайно «застукает» нас с Вадимом! От зануды Бердникова не отвертишься! Придется ему что-то объяснять, оправдываться, а в итоге обязательно доложит начальству».

Подошел Вадим, поздоровался.

Ко второму обследованию подземелья друзья подготовились основательно: взяли с собой керосиновый фонарь, веревку, пару крюкообразных стальных костылей, отмычку, зубило, ломик и два карманных фонарика.

Раздвинув доски забора, свободно висевшие на гвоздях, близ дома на Кропоткинской набережной, где в 1933 году размещалось Управление строительства Дворца Советов, они пролезли в образовавшийся проем, прихватили оснастку и направились к тому месту цокольной стены, в котором, по предположению Вадима, должна быть замаскирована «пунктирная дверь». Приблизившись к стене, с которой давно была снята мраморная облицовка, Вадим внимательно осмотрел ноздреватый известняк, но никаких признаков дверного проема не обнаружил. Взяв ломик и определив место, где по чертежу должна быть скрытая дверь, Вадим приступил к работе.

После нескольких ударов из стены вывалились два камня, обнажив ржавое железо… Каменная стена легко поддалась разборке, и вскоре друзья стояли перед невысокой железной дверью. Она была заперта на внутренний замок. Не без труда открыв его отмычкой, Вадим распахнул дверь. Флегонт оживленно воскликнул:

- Вадим Борисович, так ведь это та самая дверь, мимо которой мы проходили в прошлый раз, и та же лестница в подземелье.

- Конечно, я же тебе еще тогда говорил, что это потайной выход в сторону Волхонки, «пунктирная дверь», которую я обнаружил на чертеже в цокольной части Храма.

Друзья зажгли керосиновый фонарь и спустились по знакомой лестнице в подземный тоннель.

Пройдя немного, они увидели справа точно такую же железную дверцу, через которую вошли в подземелье и которую уже видели в первое посещение тоннеля.

- Оставим ее до следующего раза, пойдем к развилке, - решил Вадим, увлекая за собой Флегонта.

Теперь Вадим знал наверняка, что левый рукав тоннеля ведет в сторону Кремлевского холма. Его продолжение выходит к бывшему Ваганьковскому холму, на котором в свое время располагался двор Ивана Грозного. Правый рукав имеет направление к Черторыю, к Соймоновскому проезду. Поразмыслив, Вадим решил сперва идти направо.

Пройдя метров пятьдесят, друзья почувствовали, что воздух в тоннеле заметно посвежел, дышалось легче.

«Где-то поблизости есть отдушина», - подумал Вадим.

Вскоре они увидели справа на стене тоннеля едва заметное пятно света.

Приблизившись к нему, друзья обнаружили на полу тоннеля в беспорядке лежавшие кирпичи от разобранной стенки с левой стороны тоннеля, в которой был устроен лаз, и через него и проникал в тоннель свет.

Заглянув в лаз, они опешили от неожиданности. Перед их взором открылось большое овальное жерло далеко уходящей горизонтально лежащей трубы, в конце которой сверкала освещенная вечерними лучами солнца золотистая водная гладь.

От волнения у обоих захватило дух. В первые секунды никто не мог произнести ни слова.

- Послушай, Флегонт, это же Москва-река! Понимаешь, Москва-река!

- Чудеса, да и только! - отозвался Флегонт.

Минуя лаз, друзья оказались в обширном помещении в виде квадратного зала. Это было подземное убежище шириной около четырех метров, с глухими каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Труба своим основанием располагалась на уровне пола тайника и имела диаметр в поперечнике более метра. По хорошо сохранившейся футеровке было видно, что она сооружена во время строительства Храма Христа.

- Какое-то странное подземелье, - произнес Вадим. - Не тот ли это выход к Москве-реке, по которому Наполеон во время пожара в Москве выбирался из осажденного Кремля, чтобы бежать в Петровский дворец? - И сам же ответил: - Да… вполне возможно, а позднее, во время строительства Храма, подземный ход к реке перестроили для маскировки в трубу?

Несколько секунд друзья наблюдали, как вдалеке вода, отражая лучи вечернего солнца, золотит переливчатым отсветом трубу, и, казалось, слышали легкий плеск волны.

- Мудреное подземелье! - заметил Флегонт.

- Мудреное, говоришь, а ты видишь, что стенка, в которой пробит лаз, отделяющая тоннель от подземного помещения, толщиной всего в полкирпича и сложена, похоже, на глиняном растворе?

- Да, я тоже обратил внимание.

- Так вот, ее нетрудно в случае необходимости бегства из Храма разобрать - и это уже кто-то сделал - и выбраться через трубу к Москве-реке. Это значит, что Храм Христа соединялся подземными ходами с кремлевским подземельем через обнаруженный нами тайник и с Москвой-рекой. Ты понимаешь, Флегонт, это же бывшие забытые подземные ходы древнего Чертолья, о которых пока что, возможно, в Москве никому не известно.

Это одна из тайн, связанных с Храмом Христа, ее знали архитектор Тон да кто-то из служителей Храма. Но теперь их нет в живых.

- Понимаешь, что мы открыли? - заключил Вадим.

- А может, о нашем открытии сказать управляющему «Дворецстроя»? - подсказал Флегонт.

- Упаси Бог, Линовский тут же доложит куда следует, и тогда ни мы, ни кто другой не увидит этого подземелья, как своих ушей. Чего доброго, и нас-то в кутузку засадят. Ведь ходы ведут под Кремль. Соображаешь? Так что пока, кроме Стеллецкого, никому об этом говорить не надо.

Вадим, освещая фонариком темный угол слева от трубы и обнаружив деревянные кругляки, полуметровые обрезки бревен, убежденно воскликнул:

- Здесь хранилась лодка, значит, была возможность пробраться сюда по подземному ходу из Храма и, разобрав легкую кирпичную перегородку, выкатывать лодку на кругляках по трубе к реке и незаметно скрываться.

- Зачем?

- А ты знаешь, что творилось в России, когда завершали Храм Христа? В царя бомбу бросили, стреляли в губернаторов и генералов…

- Понятно… Значит, лататы можно было из Храма задать в случае чего?

- Ну да, - ответил Вадим, осветив фонариком противоположный угол, где виднелись железные скобы в стене, доходящие до перекрытия, в котором чернела круглая горловина.

Затем они разглядели в глубине ее люк, закрытый чугунной крышкой. Становилось все более очевидным, что подземное помещение, куда они попали, имело выход на поверхность.

- Смотри, скобы в стене, - заметил Флегонт. - По скобам, как по лестнице, можно через люк спуститься сюда, в подземелье, помимо потайной дверцы.

Обнаружилась еще одна тайна, скрытая близ Храма Христа.

Неожиданно Вадима осенила мысль: близ этого места на поверхности находилось подворье Малюты Скуратова, под которым несомненно был подвал, который впоследствии, после реставрации, соединили тоннелем с Храмом Христа.

Но не успел он высказать свою догадку другу, как его перебил возбужденный возглас Флегонта.

- Вадим Борисович, здесь уже были какие-то люди, - обратил он внимание друга на отпечатки следов от больших сапог на пыльном полу.

- Выходит, какие-то проходимцы проломали лаз в стенке, опередили нас и, может быть, что-то нашли. А вошли они, надо полагать, через люк и опустились сюда в тайник по скобам, -предположил Вадим.

- Кто же сюда лазал? Может, кто-то из начальства нашей стройки? Надо узнать, - заметил Флегонт.

Романтика поиска поблекла. Кто-то, опередив их, проник в подземные лабиринты, и если что-то и было в них интересное и ценное для науки, то оно уже исчезло. Слабая надежда оставалась только на то, что, возможно, «соперники» побывали еще не во всех тоннелях и ходах.

Перед возвращением в тоннель Флегонт, ухватившись за нижнюю скобу в стене, как бы проверяя ее прочность, сказал:

- Куда же ведет вверху люк? Может быть, стоит подняться и попробовать открыть крышку?

- Она наверняка завалена землей и каменными…

Не успел Вадим закончить фразу, как неожиданно из трубы донесся ясный всплеск воды. Это насторожило друзей. Чтобы не выдать себя, они погасили керосиновый фонарь, заглянули в трубу и увидели, как в ее просвете со стороны реки показались силуэты людей. Вскоре один из них ловко влез в трубу, за ним последовал второй, а третий, очевидно, остался в лодке.

Две большие согнутые фигуры, тихо переговариваясь, закрыли собой почти все отверстие, в трубе стало темно.

Затем первый, чиркнув спичкой, зажег фонарь, и они стали проворно продвигаться по трубе. Переговариваясь, упоминали, судя по всему, третьего, уплывшего на лодке. Слова звучали неразборчиво - труба искажала звуки, так как длина ее была не менее сотни метров.

- Интиллихент! - громко произнес первый в трубе вибрирующим презрительным тенорком.

- Не хощет, фраер, рушки пащкать! - ехидно поддакнул второй, судя по сиплому с одышкой голосу, пожилой и тучный.

- Сказал, что потом придет. Попозже! - усмехнулся первый.

- Ништо, Щурок! Мы свое возьмем! У нас из глотки не вырвешь!

Уверенные действия людей говорили о том, что они тут не впервые и проникают не через люк, как предполагали друзья, а с Москвы-реки.

Интуитивно почувствовав, что с неизвестными посетителями подземелья встречаться рискованно, друзья поспешно вернулись в тоннель и, освещая его карманным фонариком, направились в сторону Кремлевского холма. Минуя развилку, они остановились и выключили фонарик, чтобы издалека проследить за незнакомцами. Вскоре, осветив ход в тоннель, вошли незнакомцы и тоже направились к развилке.

- Это бандиты, - уверенно прошептал Вадим, - судя по жаргону, урки.

- Они. А чего им тут надо?

- Не знаю. Посмотрим…

- А если у них… оружие?

- Мы осторожно. У них свет, а нас впотьмах не видать. Идем туда, в глубь тоннеля, в сторону Кремля.

Ощупью продвигаясь вперед, следопыты видели, как желтое пятно фонаря в отдалении приближалось к ним. Неожиданно свет фонаря пропал, словно провалился под землю. Друзья остановились.

- Что это? Урки свернули в тоннель к выходу? - прошептал Вадим.

- Или… заметили нас?! - добавил Флегонт.

- Нет, нас они не заметили, - тихо отозвался Вадим. Напряженно прислушиваясь, стояли почти минуту. В темноте и тиши она показалась очень долгой. Но вот до них донеслись неясный разговор, глухие звуки ударов железа о камень. Тогда Вадим слегка подтолкнул приятеля. Прихватив мешок с оснасткой и засунув за ремень по костылю, изредка подсвечивая под ноги карманным фонариком, чутко вслушиваясь, опасаясь выдать себя малейшим шумом, следопыты осторожно направились к развилке, где скрылись незнакомцы.

У развилки друзья остановились, неожиданно услышав невнятный разговор вперемешку с ударами металла о камень.

- Урки где-то там работают, у выхода из тоннеля, - прошептал Вадим.

Не включая фонарика, друзья, тихо продвигаясь вперед, вскоре увидели слабый свет, пробивавшийся через распахнутую железную дверь, ту самую дверь, которую они в свое первое посещение подземелья пытались открыть. Заглянув за дверцу, они обнаружили небольшое квадратное помещение с крутой лестницей, уходящей высоко вверх, где подвешенный на стене керосиновый фонарь высвечивал любопытную картину. Один из незнакомцев ломом разбивал каменную кладку фундамента. Второй стоял на подхвате каменных обломков.

Друзья несколько секунд наблюдали. Незнакомцы, сняв пиджаки и рубахи, усердно работали.

Один - пожилой, лысый, несомненно тот, что говорил сиплым голосом. Другой - молодой парень Щурок. Урки работать не любят, а тут вон как вкалывают! Словно ударники! Видно, знают, ради чего мозолят свои ленивые руки… Уж не библиотеку ли Ивана Грозного ищут? Старинные рукописи дороже золота!

- Что-то под алтарем ищут, - шепнул Вадим приятелю. -Надо их задержать.

- Как задержать?

- А вот так: иди тихо по тоннелю к выходу, поднимись наверх и сообщи охране. Пусть двое пойдут на берег, где выходит труба, а двое спустятся сюда. И возьмем их с двух сторон!

- А ты?

- Я останусь. Надо за ними понаблюдать, чтобы не потерять их из виду.

- Рискованно! Убить могут, если заметят…

- Ладно, спрячусь там за первым поворотом, в глубине тоннеля. Иди пока без света. Потом включишь свой фонарик. Когда отойдешь подальше.

Друзья пожали друг другу руки.

- Поторопись, Флегонт!

- Жди нас, Вадим Борисович, я мигом. - Прихватив мешок с оснасткой, Флегонт поспешил к выходу.

Через несколько минут урки присели покурить и поболтать. Вадим, разглядывая их из щели дверного проема, слышал каждое слово. Они продолжали бранить третьего, который «любит на чужом горбу в рай въезжать».

- Подумаешь, чертежьи! - брюзжал Сиплый. - Мы же с тобой целую стену выломали. И що? Сколько можьно ищачить?

- Авось теперь немного осталось, - урезонивал Щурок. - Главное - до гранитного камня добраться. А там, Архитектор говорит, ломиком ковырнуть - и вся работа.

- Травит он, твой Архитектор!

- А чего ему травить? Ему самому охота поскорее золотишко захватить.

«Архитектор? - удивленно думал Вадим. - Странное прозвище для блатного мира. Поминают какие-то чертежи. Может быть, их сообщник и вправду какой-нибудь бывший архитектор?»

Но вот незнакомцы поменялись местами и вновь взялись за работу. Однако трудились не так, как прежде, - вяло, с ленцой, переговариваясь. Надолго их трудового энтузиазма не хватило.

- Он там прохлажьдается, фраер, хорошим воздухом дыщит, - ворчал Сиплый, - а мы тут, как щахтеры, ищачим в духоте.

- Служба у него, - возразил молодой.

- Служьба! Как камни ворочать, у него всегда служьба! Сиплый свирепо харкнул.

* * *

Выбравшись из подземелья и сбросив с плеча мешок, Флегонт впопыхах вбежал в помещение караулки, где был один Бердников; он допивал чай из большой эмалированной кружки, обтирая полотенцем начисто бритую голову и лоснившееся от пота лицо.

Едва успел Флегонт выпалить несколько сбивчивых слов, как Бердников вскочил с табуретки, зло взглянул на него и закричал:

- Опять? Опять ты, Морошкин, нарушил предписание? Ты что, в тюрьму захотел?

- Сейчас не в этом дело! Пошли скорее, Семен Гаврилович! Надо действовать, задержать тех двоих! Вадим Борисович в опасности!

- А кто его туда звал? Кто разрешил?

- Да он… Мы… посмотреть только… Нам нужно было!

- Разберемся! Ответите по закону! Оба! Пломбу сорвали с люка? Знаешь, что за это бывает?…

- Не трогали мы вашу пломбу! Мы совсем другой ход нашли.

- Другой? Какой другой?

- Нашли другую дверь. Она не была запечатана.

- Все едино ответите!

- Ладно, это потом. А сейчас давайте охранников! Пошли!

- Что вы командуете? - сурово оборвал Бердников. - Не ваше дело!

- Как не наше? - взорвался Флегонт. - А чье же? Не хотите, не надо, пойду к реке и позову ребят, без вас справимся!

- Стой! Не имеете права! Для этого охрана существует. Я обязан сначала доложить начальнику товарищу Николаеву.

- Тогда действуйте! Человека убить могут, а вы тут воду в ступе…

- Молчать! - заорал Бердников и так ударил эмалированной кружкой по столу, что остатки чая выплеснулись ему в лицо. Затем, зло зыркнув глазами на Флегонта, Бердников направился в дежурку, где находился телефон и отдыхала смена охранников. А Флегонт выскочил на улицу возмущенный: ему показалось, что Бердников не спешит. А там, под землей, Вадим Борисович ждет помощи. Может, его в эту минуту убивают.

Мимо проходил знакомый слесарь.

- Митька! Ребята на реке?

- Там. Купаются.

«Это хорошо! - сообразил Флегонт, - это ведь не так далеко от той трубы, что выходит к реке…» И он помчался на набережную.

* * *

Сиплый все чаще ворчал. Наконец он швырнул лом и пошабашил:

- Ща! Пойдем купнем грещное тело!

- Еще поработаем немного. Может, Архитектор подойдет.

- Пошли. Потом еще поищачим.

Щурок поддался на уговоры, они взяли рубахи, сняли с гвоздя фонарь и стали спускаться вниз по лестнице. Свет фонаря запрыгал по стенам.

Вадим, опасавшийся, что со стороны реки внезапно подойдет Архитектор, поспешил отступить к выходу.

Сиплый и Щурок не спеша вошли в тоннель. Пиджаков они не взяли, рассчитывая вернуться.

«Сколько времени прошло с тех пор, как ушел Флегонт? -думал Вадим, сожалея, что у него нет часов, - может, охранники успели уже зайти со стороны реки?»

Когда урки, миновав развилку, пошли к проломанному проходу в стене к реке, Вадим направился следом, засунув за ремень брюк костыль. Боясь выдать себя, он шел наощупь, не зажигая фонаря.

В ту минуту, когда незнакомцы пролезли в проход и скрылись в подземном зале, до Вадима донесся властный мужской голос:

- Поднимайтесь сюда по скобам, скорей! Вадим замер.

- Алле? Ты што ли, Архитектор? - крикнул Сиплый.

- Да, да, обрываться вам надо! Поняли? - приказал тот же строгий голос.

«Сверху кричит, а не из трубы, упоминает скобы, приказывает вылезать через люк, - догадался Вадим, - значит, тот самый Архитектор».

- Не трави! - усомнился Сиплый. - Откуда? Що? Тут тихо…

- По делу говорю! Обрывайтесь, пока не поздно!

- Мы пиджаки оставили, - спохватился Щурок. - Там лопатники*.

[* Бумажники (воровской жаргон).]

- Пусть Щурок сбегает и возьмет их. А ты, Гриня, поднимайся сюда. Живее!

Щурок схватил у Грини фонарь, проскочил в проход и бегом побежал по тоннелю к развилке. Все случилось так неожиданно, что Вадим не успел отступить в глубь тоннеля.

Щурок быстро надвигался прямо на него. Деваться некуда!

Еще несколько мгновений - и фонарь осветит его с ног до головы!…

Ничего другого не оставалось: Вадим, чтобы выиграть время, отступая в поспешности, споткнулся и упал. По каменному полу зазвенели стекла разбитого фонаря, вывалился из-за ремня костыль.

Щурок по инерции сделал еще несколько шагов и остановился. Подняв фонарь повыше, увидел на полу Вадима.

На мгновение оба замерли. Щурок, стоя во весь рост, несколько секунд рассматривал распластавшегося человека. Вадим лежал скорчившись, загораживая глаза рукой от света…

Широко размахнувшись керосиновым фонарем, бандит неожиданно метнул его в лежавшего, но промахнулся. Стекло хрястнуло о пол, со звоном полетели осколки!

Жестянка с керосином покатилась, вскидывая и закручивая огненные языки, ярко освещая тоннель. В ту же секунду Вадим, обнаружив на полу костыль, схватил его и вскочил на ноги. Он даже не почувствовал, что осколки от разбитого фонаря в кровь поцарапали ему подбородок и щеку. В сполохах он увидел финку, блеснувшую в руке бандита. Пригнувшись, тот готовился броситься на Вадима.

«Не дамся!» - решил Вадим.

Вдруг прогремел выстрел, гулко прокатившись эхом по тоннелю.

Щурок, решив, что стрелял Вадим, приняв в полутьме костыль за пистолет, повернулся и стремглав кинулся прочь. Вадим бросился за ним. Он был уверен, что стреляли подоспевшие охранники, и бежал без опаски.

Бандит, добравшись до прохода, поспешно проскочил его и скрылся.

«Наверно, через трубу приближаются охранники», -мелькнуло в голове Вадима. Он поспешил к проходу.

Подбегая к скобам, ведущим к люку, Щурок неожиданно споткнулся в темноте обо что-то, похожее на распростертое тело человека. Он не упал и, подгоняемый страхом, успел схватиться за первую попавшуюся под руку скобу и стал торопливо карабкаться наверх.

Вадим, следом за бандитом проскочив проход, бросился к скобам, но споткнулся впотьмах о что-то и упал. Что это было, разглядеть Вадим не мог: Щурок заслонил собой слабый свет, проникавший через открытый люк.

В ту же секунду, когда Щурок схватился за последнюю на выходе из подземелья скобу, над ним прогремел выстрел! За ним второй! Он замер на мгновение в горловине люка, потом сорвался и камнем рухнул вниз.

Не успел Вадим подняться на ноги, как свалившийся Щурок оглушил его, ударив сапогами по голове…

* * *

Среди купающихся рабочих все знали Флегонта Морошкина. Они наспех оделись и, не особо расспрашивая его, бросились за ним по берегу к трубе.

Найти отверстие трубы, выходившей из подземного лабиринта к Москве-реке, оказалось просто, но для этого пришлось влезть в реку. Включив фонарик, Флегонт первым полез в трубу. За ним влезли один за другим еще пять человек.

Добравшись до середины трубы, они услышали звуки двух выстрелов, после чего наступила тишина.

- Опоздали! - вскрикнул Флегонт. - Стреляли в Вадима. Выбравшись из трубы и проскочив тайник, спасатели бросились в тоннель. Там никого не было. Вернувшись в подземный тайник, Флегонт осветил его фонариком. В углу, где были вмонтированы скобы, друзья увидели на полу три человеческих тела, распластавшихся одно на другом.

Двое полураздетых - убитые урки. У обоих головы залиты кровью. Третий - Вадим.

Сердце у Флегонта сжало тоской:

- Это я, братцы… я виноват! Зря покинул его… Вдвоем мы бы отбились от бандитов…

Но тут Вадим пошевельнулся и тихо застонал.

- Жив! Жив он, братцы! - обрадовался Флегонт. - Слава тебе господи! Несите его через трубу к реке и на берег. А я побегу в медпункт.

* * *

В тот же вечер ввиду чрезвычайных обстоятельств управляющий трестом «Дворецстрой» Линовский приказал опечатать железную дверцу в цокольной стене Храма, установив возле нее круглосуточную охрану. Вход в трубу из подземного помещения к Москве-реке заложили кирпичной кладкой, наземное отверстие с чугунным люком замуровали.

За самовольное вторжение в подземелье Флегонта арестовали. Только вмешательство начальника Управления строительством Дворца Советов В.М. Михайлова* помогло освободить его, и он отделался лишь устным выговором.

[* Михайлов В.М. (1894-1937) - с 1933 года начальник Управления строительства Дворца Советов в Москве. В 1937 году безвинно репрессирован, 29 сентября расстрелян. В 1956 году приговор от 26 сентября 1937 года отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено.]

У Вадима оказалась серьезная травма головы и сломанная ключица. Его положили в больницу. Но едва придя в сознание, он смог все-таки рассказать, что видел и слышал в подземелье, оставшись один.

Следователь еще до показаний Мостовикова установил, что оба уголовника убиты одинаково - выстрелами из револьвера на близком расстоянии в теменную часть головы.

Убийца стрелял через открытый люк, когда по скобам поднимались на поверхность сначала Сиплый, потом Щурок. Настоящие имена их вскоре были установлены. Они значились в досье МУРа опасными налетчиками, бежавшими из мест заключения. Но кто такой Архитектор - третий сообщник, главарь в банде и вероятный убийца Сиплого и Щурка, оставалось неизвестным, несмотря на самые энергичные поиски.

Бердникова за неумение действовать оперативно сняли с должности заместителя начальника отряда вооруженной охраны и перевели вахтером в городок строителей Дворца Советов на Малые Кочки.

При допросе он энергично оправдывался, доказывал, что сразу после сигнала Морошкина принял необходимые меры: отправил одну группу охранников на берег Москвы-реки, а другую послал искать вход в подземелье. Однако из-за того, что Флегонт убежал, толком не пояснив, где расположены вход в подземные тоннели и труба, охранники потеряли много времени на поиски. Потому, мол, их и опередили рабочие, подоспевшие первыми к месту происшествия.

Понижение в должности Семен Гаврилович переживал тяжко. Напомнил начальству, что он участник гражданской войны, громко уповал на торжество справедливости, грозил, что будет жаловаться.

Через несколько дней Вадим почувствовал себя лучше, и врачи разрешили товарищам навестить его. Первыми в палату пришли Флегонт и Валентина. Они рассказали о том, что говорят о происшествии на стройплощадке, о ходе следствия.

Друзья еще раз припомнили все, что видели в подземелье и что каждый из них пережил после того, как расстались. Ни Вадим, ни Флегонт не сомневались, что Сиплого и Щурка застрелил Архитектор. Но кто он? Также было не ясно, откуда Архитектор узнал, что его «компаньоны» в подземелье обнаружены. Кто мог ему сообщить об этом?

И еще странно: почему никто из охраны стройки не слышал, как Архитектор стрелял из револьвера? Правда, люк находился в самой отдаленной от помещения охраны стороне, но все-таки в тихий вечерний час выстрелы, наверное, можно было бы услышать?

После ухода Флегонта и Валентины, взволнованный разговором, Вадим долго не мог успокоиться. До позднего вечера он продолжал сопоставлять факты и строить разные догадки.

Первоначально Архитектор, Сиплый и Щурок могли проникнуть в подземелье через вскрытый алтарный вход, пока он не был опечатан, или через замаскированный чугунный люк. И в том, и в другом случае попасть в подземелье можно было только с территории бывшего Храма. Значит, кто-то из банды работал или работает во «Дворецстрое»? Или… свободно входит через проходную? Но тогда преступники были бы связаны с охраной территории? Случайно ли охрана проявила в тот вечер такое удивительное ротозейство? А хитрый и усердный Бердников оказался вдруг таким недотепой?

К утру Вадим попросил врача срочно передать работавшему во «Дворецстрое» следователю записку, в которой рекомендовал выяснить два вопроса.

Первый - С КАКОЙ ИЗ ГРУПП ОХРАННИКОВ ОТПРАВИЛСЯ БЕРДНИКОВ НА ЗАДЕРЖАНИЕ БАНДИТОВ? Второй - КТО ИЗ ОХРАННИКОВ И ГДЕ ВИДЕЛ БЕРДНИКОВА ВО ВРЕМЯ ОПЕРАЦИИ?

Врач до конца дежурства уйти из больницы не мог. Он послал с запиской студента-практиканта. Тот по молодости рассказал в проходной стройплощадки «Дворецстроя», где в тот день оказался Бердников, что он идет к следователю с запиской от больного Вадима Мостовикова.

Пока практикант добрался до следователя, Бердников со стройплощадки исчез. На квартире его тоже не оказалось. В комнате все было разбросано, печка-голландка забита сажей и обгорелой бумагой. В золе уцелели клочки ватмана. На одном из них обнаружили фрагмент чертежа Храма Христа Спасителя. Тогда к следователю подключили опытного работника московского отдела милиции Алексея Ефимова, который несколько лет назад занимался загадочным убийством в «Теремке».

Ефимов обнаружил на одном из клочков буквы «Н.М.», какими Никита Мостовиков помечал свои чертежи. Выстраивалась правдоподобная версия: матерый преступник тогда проник в дом Никиты Мостовикова, чтобы завладеть синей папкой с чертежами Храма Христа Спасителя.

У следователя были дополнительные вопросы к Вадиму, но встречу с ним на время пришлось отложить. На шестой день пребывания в больнице у него неожиданно появились симптомы отравления: тяжесть в голове, головокружение, позывы рвоты с расстройством кишечника, общая слабость. Были ли это последствия травмы, полученной в подземелье, или «болезнь археологов», наступающая вследствие длительного пребывания в затхлом, удушливом подземном тоннеле, врачи определить не могли.

Вскоре удалось установить, что Семен Гаврилович Бердников преступником не был. Он умер в 1920 году в полевом госпитале в Умани от тяжелых ран. Документы на имя Бердникова выкрал Архитектор, находившийся в том же городе, где скончался Бердников, когда узнал о том, что у его малолетней племянницы Вали Любимской умерли родители, проживающие в Москве, и не осталось никого из близких. Пробравшись в Москву под видом дяди, Семена Гавриловича Бердникова, самозванец поступил на работу под этим именем в отдел охраны на строительство одной из московских теплоэлектростанций. Позднее, узнав о сносе Храма Христа Спасителя, перешел в охрану «Дворецстроя» для того, чтобы иметь доступ к подземелью Храма, - это совершенно очевидно. Но чем оно его привлекало? Куда и зачем пробивались в подвале под Храмом Гриня и Щурок? Оставалось пока тайной, так же, как и подлинное имя Архитектора, хотя у Ефимова уже были догадки относительно цели разборки уголовниками фундамента под алтарем…

Вслед за этим событием по Москве расползлись страшные слухи. «Знающие люди» рассказывали, что в подвалах под Храмом Христа Спасителя разразилось сражение между шайкой бандитов и взводом стрелков ОГПУ. Погибло будто бы с той и с другой стороны никак не меньше двух десятков человек. А вспыхнуло подземное сражение из-за находившихся под Храмом несметных сокровищ.

* * *

Развалин от Храма оставалось все меньше. Рабочим, разбиравшим цоколь и подземную часть, было дано указание действовать с осторожностью, памятуя постоянно о якобы невзорвавшемся динамите, заложенном в фундаменте, а при обнаружении гранитного камня тотчас прекратить работы и доложить начальству.

Солнечным августовским утром Матвей Сковородников из бригады Морошкина, нагружая тачку камнем от разборки фундамента, обнаружил массивный гранитный камень*.

[* Это был гранитный камень, доставленный с Воробьевых гор, заложенный там при начале сооружения Храма Христа Спасителя по проекту Витберга.]

Когда очистили поверхность его, вспыхнула отраженными солнечными лучами вложенная в камень золотая равноконечная крестовина, наподобие той, на которой устанавливается рождественская елка, с выгравированными надписями. Из-под нее из каменной сокровищницы были извлечены золотые и серебряные монеты: 30 полуимпериалов, 24 пятизлотника, 60 червертаков, столько же двугривенных, пятиалтынных и гривенников*.

[* С 1839 года чеканили золотые империалы достоинством в 15 рублей и полуимпериалы - в 7 рублей 50 копеек до 1899 года. С 1910 года они изымались из обращения.]

Рабочие, стоявшие в отдалении, не могли глаз оторвать от невиданного зрелища - золота, огнем горевшего на солнце, когда его извлекли из сокровищницы представители ОГПУ. Дивился и Флегонт и вспоминал недавнее посещение с Вадимом подземелья, где они видели грабителей, неистово рвавшихся к золотому кладу.

Об этой тайне, скрытой под Храмом Христа Спасителя, мало кто знал даже из старожилов-москвичей.

Тогда же распространились по Москве слухи, что на нескольких мраморных плитках, заложенных в сокровищницу, были изображены масонские знаки. Однако на плитках, кроме имен присутствовавших при закладке Храма Христа на Воробьевых горах членов императорской фамилии, никаких других надписей не было.

До начала разборки фундамента Храма Спасителя в октябре 1933 года археолог Стеллецкий вновь пытался осмотреть подземные ходы близ Храма и исследовать тоннель, ведущий в сторону Кремлевского холма. Однако управляющий трестом «Дворецстрой» Линковский запретил осмотр, так как в подземных ходах произошел обвал.

Через некоторое время, в конце 1933 года, ученому сообщили о разрешении поиска библиотеки в Кремле. Уверенный в том, что она находится в подземном тайнике Кремля, Стеллецкий с энтузиазмом взялся за работу в надежде найти тайник с бесценным сокровищем. Ему было известно, что под Угловой Арсенальной башней есть подземный тайник и там же был когда-то резервуар для воды, поступавшей из подземного ключа. От тайника был проложен широкий тоннель до Боровицкой башни и далее к Тайницкой. Тайники и подземные ходы были сооружены Аристотелем Фиораванти** по просьбе Софьи Палеолог, в них она спрятала бесценное культурное сокровище, привезенное из Рима, - манускрипты и книги из библиотеки императоров Византии.

[**Рудольфо Фиораванти Дельи Альберти (ок. 1415 - 1485), известный под именем Аристотеля (имя, данное при рождении), - итальянский зодчий.]

Стеллецкий начал поиски с Угловой Арсенальной башни 1 декабря 1933 года. К середине февраля он нашел ход Макарьева, и тогда комендант Кремля Петерсон приказал, прежде чем расчищать замуровку входа в тоннель, вести раскопки подземелья башни до самого основания. Стеллецкий пытался доказать бесполезность подобной работы, но ему это не удалось, и в результате 24 марта неожиданно в раскопе появилась вода и стала затоплять подземелье.

Когда же соорудили отлив и установили насосы, вода неожиданно ушла, так же как и неожиданно появилась.

Для Стеллецкого это было загадкой…

Долго велись раскопки в подземелье, причем с длительными перерывами, так как рабочие часто перебрасывались на другие объекты в Кремле.

В первых числах ноября, перед октябрьскими праздниками, было приказано работы прекратить и замуровать все раскопы, а Стеллецкому предоставить отпуск и отправить в санаторий.

Уезжая из Москвы, ученый рассчитывал после отпуска со свежими силами продолжить исследование кремлевского подземелья.

Однако когда Стеллецкий вернулся из отпуска, на его телефонный звонок сообщили из Кремля, что по указанию Петерсона раскопки запрещены. Стеллецкий звонил по телефонам, писал заявления в различные инстанции, обивал пороги в наркоматах, но его просьбы остались без последствий.

Появление воды в подземном ходу и лукавство «благодетелей» в верхах, охранявших Кремль и разрешивших Стеллецкому поиски библиотеки в кремлевском подземелье, чтобы на время, до начала разборки фундамента Храма, отвлечь его внимание от Чертольского подземелья, - звенья одной цепи.

Поиски Стеллецким либереи Ивана Грозного, которым он посвятил почти всю жизнь, к успеху не привели. Он обследовал многие подземные ходы, тайники и пещеры в центре Москвы.

В послевоенное время научные археологические раскопки на территории Кремля проводились несколько раз. В 1959-1960 годах их организовали Институт археологии Академии наук и Музей истории Москвы. При этом был сделан ряд важных открытий. На глубине 5-10 метров ученые обнаружили остатки бревенчатых защитных сооружений древней Москвы, а также много интересных бытовых предметов.

Проводились раскопки и во время реконструкции Кремля в 70-х годах. Однако эти экспедиции к прежним сведениям о либерее Ивана Грозного ничего существенного не прибавили, так как поиски проводились в ограниченных местах. А в тех местах, где следовало искать библиотеку, раскопки были запрещены.

ГЛАВА 6

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

Вопрос о значимости Храма Христа как памятника архитектуры вставал не единожды. Многие простые люди относились к Храму Христа с неизменным восторгом. Для них он был самый большой и самый нарядный храм России. А вот интеллигенция отзывалась о нем по-разному.

Известный русский общественный деятель, адвокат Д.В. Стасов заметил однажды: «Рядом с древними соборами Кремля Храм Христа смотрится как большая фальшивая брошь».

«Для другого большого города, - писал один либеральный журналист, - Храм Христа мог бы вполне послужить украшением. Даже для столичного Питера. Но для нашей Первопрестольной это - дешевая подделка. Мне лично Храм Христа мешает созерцать Кремль».

«Разряженный иноземный купец на пиру святорусских богатырей!» - вторил ему другой.

Среди архитекторов и градостроителей Москвы не было и нет до сих пор единого мнения о Храме Христа. Одни находили в Храме больше пороков, чем достоинств. Другие считали, что у Москвы не должно быть двух архитектурных доминант. Третьи полагали, что Храм Христа вполне может восприниматься в единстве с кремлевским ансамблем. Четвертые замечали: пройдет время,

Храм покроется почтенной патиной, и грядущие потомки зачислят его в число классических памятников старины.

В книге «История русского искусства» В.А. Никольский в 1921 году писал: «Ярким образцом тоновского стиля служит московский Храм Спасителя (1839-1881) - этот русифицированный Исаакиевский собор, гораздо более холодный и мертвенный, чем его петербургский образец. Ни Византии, ни Древней Руси здесь нет и следов; в соответствии с общим течением архитектуры эпохи это просто «ряженый», замаскированный луковицами глав и кокошниками входов католический собор, дисгармоничный по частям (чрезмерный объем центрального купола по сравнению с угловыми башенками-колокольнями), грузный и грубый, чуждый всякой оригинальности по замыслу и выполнению».

С роковой силой подобные мнения о значимости Храма Христа зазвучали в конце 20-х - начале 30-х годов, когда решался вопрос о строительстве Дома Советов.

Решалась судьба древней столицы. Железными гвоздями в головы людей вбивались мысли о том, что новая социалистическая Москва должна строиться на могилах отжившего - патриархального, буржуазного - города, будучи обильно удобренной хорошо перемолотым прахом. Тогда, в начале 30-х годов, многим казалось: недалеко лучезарное «завтра». Один-два рывка - и под ласково-мудрым взором «отца народов» наступит вожделенное, воспеваемое миллионами коммунистов слепящее великолепием будущее.

Но сегодня в очередной раз слишком очевидно подтвердилась истина: разрушив до основания старое, нового не построишь…

Поправ идею некоторых зодчих о проведении реконструкции Москвы с учетом культурного наследия и новых достижений, «отцы города» взяли курс на уничтожение архитектурных памятников в Москве. В числе многих усадеб, дворцов, церквей одним из первых пал Храм Христа Спасителя.

Еще в 1924 году молодой архитектор В. Балахин посылает в «Правду» статью, озаглавленную «Памятник В.И. Ленину», в которой, в частности, говорилось: «Постановление первого съезда Советов СССР о постройке в Москве в память образования Союза дома всесоюзных съездов и идеи памятника Коминтерну - все воплотится в памятнике В.И. Ленину…

Заняв лучшее место в центре города на берегу Москвы, где стоит Храм Христа, памятник ЛЕНИНУ будет неиссякаемым источником самых революционных, самых ярких и лучших идей для всех поколений и всех народов. Мертвое место Москвы станет центром самой кипучей жизни. Храм должен уступить место памятнику…»

Статья не была напечатана. И.И. Скворцов-Степанов, главный редактор «Правды», пытался остудить пыл молодого зодчего. Вернув автору статью, в сопроводительной записке написал: «Боюсь, мы покажемся заслуженно смешными, если будем печатать такие декламации с планами сноса целых кварталов (верно, придется снести Манеж) и таких громад, как Храм Христа».

Бредовая идея все же парализовала и больные, и здравые умы.

Архитектор Б. Иофан вспоминал о выборе места для строительства Дворца Советов так: «В 1931 году тов. Сталин вместе с Советом строительства Дворца Советов во главе с его председателем тов. Молотовым посетил предполагавшееся место постройки - на участке Храма Христа Спасителя. Большая группа московских архитекторов присутствовала при осмотре. В этот день место строительства Дворца Советов было выбрано. Как мне кажется, тов. Сталина привлекло красивое расположение участка, его близость к Кремлю, его положение в центре города и у Москвы-реки. Тов. Сталин с большой трогательностью знакомился с участком, внимательно выслушивал и разбирался в мнениях архитекторов. Многих тов. архитекторов пугала неправильная конфигурация участка и его сравнительно небольшие размеры, возможно, что были такие… которые в душе жалели о храме, хотя вряд ли кто-нибудь мог защищать его архитектурные достоинства…»

Но противников сноса было много. Среди них академик живописи Апполинарий Васнецов. Он направил за несколько месяцев до взрыва Храма в газету «Известия» письмо:

«Обращаюсь в редакцию уважаемой газеты «Известия» с просьбой: не найдет ли она возможным поместить на ее страницах мое мнение как художника по поводу сноса архитектурного памятника второй половины XIX века - Храма Христа Спасителя.

Помимо того, что этот памятник - народное достояние огромной материальной стоимости, над которым работали более пятидесяти лет, представляет и несомненную художественную ценность. На его стенах мы видим работы таких известных художников, как Суриков, Семирадский, Марков, Сорокин, Савицкий, В. Маковский, и др. Кроме того, масса скульптурных изображений, украшающих его наружные стены и бронзовые двери, также сработана известными в то время скульпторами. Помимо того, прекрасная, тщательной работы мраморная облицовка стен внутри храма стоит того, чтобы ее сохранить как техническую и художественную ценность.

Разрушить его, конечно, легко, но когда памятник архитектуры и искусства, характерный для целой эпохи, исчезнет без следа - жалеть будет поздно…

Для постройки Дворца Советов придется кроме храма снести и массу жилых домов, а при современной жилищной тесноте едва ли это желательно. А между тем, не прибегая к сносу памятника и жилых домов, для постройки Дворца имеется прекрасная местность: ближайшая часть Ленинских (Воробьевых) гор, примыкающая к городу, это бывшая Мамонтовская дача. Мост через Москву-реку свяжет Дворец с центром города, и его следует спроектировать в архитектурном отношении в нечто целое с самим зданием, придав ему художественные формы.

Связь с городом помимо Москвы-реки как водного пути будет поддержана прилегающей вблизи окружной железной дорогой, трамвайной сетью, автобусами и предполагающимся в скором времени метрополитеном. Таким образом, связь будущей Москвы со старой будет обеспечена.

Возвышенное плато, прилегающее с юга и запада к Воробьевым горам и будущему Дворцу, считается самой здоровой местностью.

Величественное здание Дворца Советов, окруженное Нескучным садом и огромным парком Воробьевых гор, будет отовсюду видно и усилит мнение о Москве как о красивейшем городе Европы.

Академик Ап. Васнецов».

Письмо не было опубликовано.

Когда в апреле 1922 года состоялось изъятие ценностей из Храма Христа, участвовавший в работе комиссии эксперт - авторитетный знаток церковного искусства А.И. Анисимов так отзывался в своем заключении о значимости Храма Христа: «Как весь Храм, так и его внутреннее убранство, созданные по проектам архитектора Тона и видных художников того времени, являются наиболее полным и красочным выражением псевдорусско-византийского стиля и в изучении этого стиля имеют значение руководящего образца. Исследование русской культуры, поскольку оно ведется не только во всероссийском, но и в мировом масштабе, навсегда связано с Храмом Христа Спасителя как одним из наивысших достижений в области художественных исканий на протяжении целого полустолетия XIX века.

Задуманный как памятник не только московский, но и всероссийский, Храм Христа Спасителя был исполнен не только в главном, но и в мелочах как одно грандиозное целое. Он не слагался, как большинство русских церквей, из ряда последовательных наследий, а был создан как единое целое и возник одновременно, поэтому и все убранство его -иконостасы, сени, престолы и утварь, сосуды, Евангелия, хоругви, кресты - есть часть этого единого органического целого и не может быть изъято без нанесения существенного ущерба всему памятнику».

Члены церковных общин Москвы собирали подписи к письму, адресованному советскому правительству с просьбой не разрушать Храм Христа. Была попытка широких слоев населения Москвы воспрепятствовать надвигающейся катастрофе. Рабочие предлагали Храм передать под музей, о чем уже упоминалось выше. Мужественные священники с церковного амвона призывали своих прихожан к единению перед лицом опасности уничтожения веры и культуры. На молебне, состоявшемся 11 марта 1918 года в Храме Христа Спасителя, была объявлена анафема еретикам и всем тем, кто хулит веру, святые храмы и обители и посягает на церковные достижения. Новые советские правители приняли проклятия на свой счет и заявили, что церковь предала анафеме советскую власть и большевиков. Храм Христа Спасителя превратился в центр сопротивления, чего советская власть не могла простить ему.

С тех пор по указанию свыше Храм систематически стал подвергаться невиданной атаке со стороны центральных партийных и советских газет, которые в начале 30-х годов были испещрены ругательствами в адрес Храма Христа Спасителя.

В начале 30-х годов была выпущена пятидесятитысячным тиражом открытка, на обратной стороне которой на французском языке было напечатано: «Большой Каменный мост и музей -Храм Христа Спасителя». А внизу открытки напечатано по-русски: «Храм является памятником религиозного фанатизма, на постройку которого царское правительство израсходовало 50 миллионов рублей народных денег. На позолоту куполов пошло свыше 3/4 тонны чистого золота».

Так готовилось «общественное мнение», так подготавливался взрыв всемирно известного памятника.

Были и искусствоведы, утверждавшие, что почти все произведения в Храме были выполнены на низком, ремесленном уровне. И.В. Евдокимов, советский искусствовед, в своей монографии «В.И. Суриков» писал: «Теперь с разборкой под Дворец Советов Храма Спасителя заказные и подневольные фрески, деланные только по нужде и для денег, перестали существовать вовсе. Потери никакой нет». Этот новоявленный искусствовед несомненно говорил языком газетных статей того времени, и, к сожалению, он был не одинок…

В массовой печати после сооружения Храма Христа не было почти никаких сведений об истории его строительства, описаний о достопримечательностях, исторической ценности и отзывов соотечественников. Неизвестный автор писал в 1918 году: «Обидно за Россию, воздвигнув всему миру и грядущим векам в наущение и восхищение величественнейший храм-памятник, она не слышит от своих сынов вдохновенного слова о нем, она не видит его в родной печати своей, она более знает о нем из восторженных описаний чужеземцев, чем от русских людей, охотно слагающих увлекательные гимны в честь иностранных курортов и красот иноземной природы и просмотревших чудный Храм Спасителя, родную свою красоту, словно солнышком обогревающую и благословляющую сердце России Москву!» По свидетельству архитектора П.А. Куцаева, на совещании технического совета Управления строительства Дворца Советов 30 мая 1931 года рассматривался вопрос о нескольких площадках для строительства Дворца. В числе их были: Красная площадь, Китай-город, Зарядье, Охотный ряд. Таганка, Болото и на последнем месте значилась территория, на которой стоял Храм Христа Спасителя. Неожиданно 4 июня ситуация изменилась. На внеочередном совещании технического совета было объявлено о принятом в «верхах» решении остановиться на участке Храма Христа Спасителя.

Ведущую роль в решении вопроса о сносе Храма сыграли «главный разрушитель Москвы» Каганович и его родственник архитектор Иофан.

Даже спустя два года после гибели Храма Христа Спасителя, когда была выдвинута новая концепция планировки и застройки Москвы, Каганович, как главный идеолог перестройки исторического города и прежде всего уничтожения Храма Христа как символа империи, выступая на III Московской городской конференции ВКП (б) в январе 1934 года, говорил: «Товарищи, город Москва имеет еще много несуразностей. То, что уже сделано, есть лишь малая часть всего того, что нам еще нужно проделать в городском хозяйстве. Ведь когда проходишь или проезжаешь по московским улицам, то в то же время думаешь, какие идиоты раньше строили так город (Смех.)… Мы проделали настолько большую работу, что иностранцы, считавшие Москву старым азиатским городом, приехав к нам и увидев дома и улицы, убеждались, что вот какие большевики, оказывается, далеко не дикари. Но мы должны признать, что хотя проделанная в эти годы работа и была очень напряженной, но все же еще недостаточна».

Сегодня мнение историков и искусствоведов однозначно. Вот высказывания некоторых:

«Целая армия обрушившихся на Рим гуннов не принесла столице столько бедствий и разрушений, сколько Москве принесли два человека - Л.М. Каганович и М.Я. Гинзбург…

Придя к власти, некий государственный деятель объявил, что Москву строил пьяный архитектор, и стал Москву исправлять…»

«В Москве уничтожено 2200 замечательных памятников архитектуры. Теперь Москва исключена из разряда десяти красивейших городов мира…»

Так была решена судьба Храма - исчезнуть с берега Москвы-реки, как и десятков других храмов, по инициативе «главного градостроителя» Кагановича. На предвыборной конференции Общества охраны памятников истории и культуры в 1987 году не без оснований признано, что виновником разрушения Храма Христа Спасителя был Каганович, и было выдвинуто предложение - привлечь к судебной ответственности Кагановича, пока он еще жив, за разрушение Храма.

Разрушение Храма Христа было политической акцией, поэтому ведущие архитекторы 30-х годов не оказали должного сопротивления в решении вопроса о сносе и придумали версию, оправдывающую уничтожение Храма, охарактеризовав архитектора Тона слепым исполнителем воли царя, осуществившим реакционную программу «официальной народности».

Эта трактовка стала стереотипом. 16 июня 1931 года на заседании Комитета по делам культов при Президиуме ВЦИК, проведенном под руководством П. Смидовича (зам. пред. Президиума ВЦИК), рассматривался вопрос «О ликвидации и сносе Храма Христа Спасителя в Москве», где и была вынесена резолюция: «Ввиду отвода участка, на котором расположен Храм Христа Спасителя, под постройку Дворца Советов указанный Храм ликвидировать и снести…

… Ходатайство хозяйственного отдела ОГПУ о смывке золота и ходатайство строительства Дворца Советов о передаче строительного материала внести на рассмотрение секретариата ВЦИК…»

Идея разрушения Москвы жива в умах некоторых «деятелей». Л.В. Вавакин в интервью газете «Московский комсомолец» 19 сентября 1987 года признался: «Я не буду называть фамилий, но однажды мне было сказано одним ответственным лицом: «Эх, как жалко, что в двадцатые годы мы все это не посшибали! Не было б проблем!»

Вот уж истинно верно, что уважение к минувшему - черта, отличающая образованность от дикости.

Идея сооружения в Москве грандиозного общественного Дома Советов была предложена СМ. Кировым в 1922 году на 1-м Всероссийском съезде Советов. «Я думаю, - сказал Киров, - что это здание должно являться эмблемой грядущего могущества, торжества коммунизма не только у нас, но и там, на Западе…» В решении первого съезда Советов СССР было записано: «1-й съезд Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Союза Советских Социалистических Республик в ознаменование создания нового союзного государства постановляет:

1. Основать в Москве, как столице Союза, Дом Союза Советских Социалистических Республик.

2. Поручить ЦИК Союза Советских Социалистических Республик провести это постановление в жизнь».

В обстановке антирелигиозной пропаганды и развернутого наступления на религию центральной прессы, ратующей за снос Храма Христа Спасителя, якобы стоящего на службе контрреволюции, 18 июля 1931 года «Известия» опубликовали постановление совета строительства Дворца Советов о сооружении в Москве на месте Храма Христа Спасителя Дворца Советов.

19 июля 1931 года был объявлен всесоюзный открытый конкурс на проектирование Дворца со сроком сдачи проектов до 28 октября 1931 года. Этот срок был явно нереальным: конкурс длился до мая 1933 года. На конкурс поступило 160 проектов, в числе их 24 от зарубежных архитекторов и 112 предложений от трудящихся. Из советских зодчих принимали участие крупнейшие архитекторы того времени: Алабян, братья Веснины и Голосовы, Гельфрейх, Гинзбург, Жолтовский, Иофан, Щуко, Щусев и др. Из зарубежных архитекторов - Ле Корбюзье и Перре (Франция); Мендельсон, Гроппиус и Пельциг (Германия); Б разини (Италия); Ламб Урбан и Гамильтон (США) и др.

Высшую премию на конкурсе получили Иофан, Жолтовский и американский архитектор Гамильтон.

Среди представленных проектов были весьма интересные, талантливые и оригинальные решения, сводившиеся к различным архитектурным направлениям - от классицизма до конструктивизма. Были и весьма курьезные здания - в форме звезды, серпа и молота, турбины…

Характерно, что после объявления 1-го тура соревнования, длившегося с июля 1931 года по август 1932 года, в эскизах Иофан представил два зала, соединенных посредством форума (по типу здания «общественных форумов» в Берлине, которое намеревался построить Гитлер), огражденная территория которого представляла собой площадку для народных собраний под открытым небом. Над форумом возвышалась башня, увенчанная фигурой рабочего с факелом в протянутой руке.

10 мая 1933 года после 2-го тура соревнования совет строительства Дворца Советов принял за основу новый, совершенно неожиданно противоположный первому варианту проект архитектора Иофана. Тогда же было принято решение рассматривать Дворец Советов как памятник Ленину. Высота его была увеличена почти вдвое и статуи - вместо 10 метров до 100 метров.

Некоторые архитекторы и строители критиковали проект Дворца Советов примерно с тех же позиций, с каких в свое время критиковался проект Храма Христа Спасителя. Дворец будет подавлять своей массой исторический центр Москвы - Кремль с Красной площадью. Столь колоссальное и необычное сооружение не будет гармонировать с общим видом как центра, так и всего во многих районах низкоэтажного города.

Другие архитекторы, в их числе были и видные, сомневались относительно места, избранного для Дворца Советов. Они считали, что монументальное здание лучше было бы строить не на низком берегу Москвы-реки, не в центре города, а на Ленинских горах. Там, указывали они, на виду всей Москвы можно заложить один из новых центров столицы (воздвигнутое через двадцать лет монументальное здание Московского университета с окружающим его ансамблем наглядно подтверждает теперь правильность этой идеи).

Среди сотрудников архитектурной мастерской, созданной для проектирования Дворца Советов, поговаривали о близкой связи Иофана с «главным разрушителем», выдвинувшим идею и склонявшим, а вернее, понуждавшим зодчих к ликвидации Храма Христа Спасителя. Ходили слухи и о том, что первоначальный контурный рисунок архитектурно-композиционного построения здания Дворца Советов был подсказан Иофану рядовым архитектором. Об этом спустя много лет рассказывал сам автор рисунка архитектор Куцаев.

Однажды, присутствуя на совещании архитекторов, Куцаев слушал выступления коллег и делал в блокноте наброски контуров будущего Дворца Советов. Один из них, на его взгляд, наиболее оригинальный, он показал сидевшему с ним рядом архитектору Иофану. Бросив беглый взгляд на рисунок, Иофан сказал, что это не подходящая композиция для монументального памятника. А год спустя архитектор Куцаев увидел проект Дворца Советов, выполненный в той монолитно-монументальной объемно-пространственной композиции, контурный набросок которой он показывал Иофану.

В мечтах создателей Дворец Советов являлся чудо-дворцом, который должен был поглотить огромную территорию ценнейшего исторического района, почти в 3 раза большую, чем Красная площадь, для чего потребовалось бы снести 155 зданий и передвинуть 16. Он представлял собой сооружение высотой 416 метров со 100-метровой 6000-тонной статуей В.И. Ленина на вершине (в три раза выше статуи Свободы). Общая площадь застройки должна была составить около 120 тысяч квадратных метров. Объем -7500 тысяч кубических метров. Ширина здания - 250 метров. Длина - свыше 500 метров. Общий вес - более 1500 тысяч тонн. Статуя: длина указательного пальца - 6 метров, ширина в плечах - 32 метра, объем головы чуть меньше половины Колонного зала Дома союзов, поверхность всей статуи - 11000 квадратных метров (около 80 дней в году она была бы закрыта облаками). 6 тысяч помещений могло бы одновременно вместить 41 тысячу человек, Большой зал - 21 тысячу.

Планировалось покрыть фресками пространство в 12 тысяч квадратных метров, установить из меди, бронзы и гипса 19 тысяч квадратных метров барельефов, около 250 многофигурных групп высотой от 2 до 15 метров, расписать масляной краской 18 тысяч квадратных метров холста, а для канализации потребовалось бы 30 километров труб.

Общая стоимость строительно-монтажных работ составила бы, по предварительным расчетам, 3939065 тысяч рублей.

Человек, который не хочет помнить своего прошлого и разрушает исторические памятники, подобен человеку, утратившему разум.

Подобным комплексом неразумности или неполноценности по отношению к прошлому, как известно, страдал Гитлер, по приказу которого в тех же 30-х годах сносились замки и кирхи. Его мечтой было построить в Германии величественные здания на диво людей грядущих веков. Он хотел увековечить себя такими сооружениями, которые бы напоминали последующим поколениям о великой эпохе.

Главный наперсник Гитлера по архитектуре А. Шпеер в своей книге сообщает, что фюрер предлагал построить огромное здание - центр для партийных съездов в Нюрнберге. Это здание должно было вмещать 160 тысяч человек, оно увенчивалось женской фигурой на 14 метров выше статуи Свободы. Рядом предполагалось разместить стадион на 400 тысяч мест, объем которого превышал бы в 3,3 раза пирамиду Хеопса. Стены стадиона - построить высотой 100 метров…

А в Берлине Гитлер мечтал построить огромную арку в память первой мировой войны. Ее высота намечалась 118 метров, ширина и глубина 168 метров. Под этой аркой хотели соорудить триумфальные ворота высотой более 20 метров.

Однако главной мечтой Гитлера было сооружение здания в центре Берлина для «общественных форумов» вместимостью до 180 тысяч стоящих человек. Общая высота около 240 метров с диаметром купола 250 метров. В углублении, подобном алтарю, под золотым орлом со свастикой в когтях - подиум для «вождя народов». У входа в здание предполагалось установить две 15-метровые фигуры, олицетворяющие небо и землю. Перед входом в здание для «общественных форумов» проектировалась площадь имени Гитлера размером 450x450 метров для первомайских празднеств на 1 миллион человек. Сооружение должно было быть осуществлено к 1950 году. По чертежам архитектора были уже заказаны в Швеции и Финляндии гранитные колонны.

Когда Гитлеру доложили о сооружении в Москве Дворца Советов чуть ли не вдвое выше здания «общественных форумов», он был глубоко уязвлен. Ему казалось, что у него обманом похитили славу возведения самого высокого в мире монументального сооружения. Он чувствовал досаду, что не в силах приказать Сталину не стоить Дворец Советов. Его утешало лишь одно, что его сооружение будет уникальным. Он говорил себе: к чему более или менее сводится небоскреб? Чуть выше, чуть ниже… Самым главным в берлинском форуме будет громадных размеров купол.

В октябре 1939 года немецкий посол в Москве фон Шуленбург доложил Гитлеру, что Сталин весьма заинтересовался их строительными планами, в связи с чем «в Кремле были выставлены серии фотоснимков наших сооружений…».

Подготовительные работы после принятия проекта Дворца Советов продолжались около шести лет. За это время площадка была расчищена от развалин разрушенного Храма, проведены геологические исследования и вокруг будущего фундамента Дворца Советов пробурены скважины и заполнены битумом.

С 1939 до 1941 года были заложены фундаменты для высотной части Дворца Советов.

Были смонтированы металлические башмаки для колонн высотной части и шестнадцати этажей стального каркаса. Для создания подпорной стенки, отделяющей фундамент сооружения от тоннеля метрополитена, забит металлический шпунт. Одновременно сооружены и введены в действие завод металлоконструкций на Урале и промышленные предприятия строительной базы в Лужниках, бетонный завод на Кропоткинской набережной; камнерезный завод в Хлебникове; завод в Карачарове, испытательный акустический полигон под Москвой… Кроме того, был построен барачный городок за Хамовниками на Малых Кочках для рабочих «Дворецстроя».

Десятки других предприятий производили различные изделия, конструкции, детали и заготавливали строительные материалы для будущего главного здания страны…

* * *

Наступил 1941 год. Грянула Великая Отечественная война.

Бронированные орды Гитлера угрожали столице. Строительство Дворца было прервано. Часть рабочих со стройки и промышленных предприятий ушла добровольцами на фронт, другие отправились на сооружение эвакуированных и новых заводов и предприятий на востоке страны, а оставшиеся работали на оборону.

Весь наш народ напряг все силы, чтобы защитить отечество от смертельной опасности. Все средства были использованы для обороны страны.

Тогда же, в самые решающие месяцы войны, стальной каркас сооружаемого Дворца Советов был демонтирован и использован на строительство железнодорожных мостов, имеющих важное стратегическое значение.

В первые годы после войны необходимо было восстанавливать разрушенное хозяйство на Украине, в Белоруссии и других регионах страны. В таких условиях продолжение строительства Дворца Советов подорвало бы экономику послевоенных лет. Для сооружения гигантского здания требовались сталь специальных марок, а также кабели, сложное инженерное оборудование, огромное количество строительных материалов, отвлечение высококвалифицированных инженерно-технических кадров и рабочих. Огромное сооружение должно было быть совершенством строительной техники.

У идеологов коммунизма было и такое соображение: сооружение Дворца явилось бы вызовом реальной власти ВКП (б).

Распространялись слухи о том, что здание Дворца Советов со временем может сползти в Москву-реку, потому как основание его заложено на пласте известнякового отложения, имеющего уклон к водной артерии. Другие ссылались на подземные селевые потоки, на плывуны под подошвой заложенного фундамента. Так по ряду упомянутых причин проект Дворца Советов был признан неудачным.

Любопытно, что, несмотря на попытки Кагановича, Иофана и некоторых архитекторов возобновить строительство Дворца Советов, Сталин не возвращался к мысли о продолжении строительства его, возможно, потому, что дворец-памятник был бы Ленину, а не ему - Сталину.

Позднее, после смерти Сталина, когда наступило время вернуться к вопросу о продолжении строительства Дворца Советов, многие зодчие высказали свои соображения о том, что подобное здание своей громадой нарушит архитектурный ансамбль Кремля и Красной площади, кроме того, потребуется снос всех промежуточных зданий между Моховой и Манежной улицами, а также между Волхонкой и Большим Каменным мостом. И строительство так и не было возобновлено.

Однако в 1956 году было принято решение объявить новый конкурс на проект Дворца Советов и на новом месте, около МГУ на Ленинских горах. На конкурсе был принят проект тогдашнего главного архитектора Москвы А. Власова, но вскоре со смертью архитектора идея сооружения Дворца Советов была окончательно похоронена.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

В Москве мосты существовали исстари. Холм, который князь Юрий Долгорукий выбрал для строительства крепости, ставшей впоследствии Кремлем, омывался водами Москвы-реки и Неглинки. Позже, после возведения в 1360-х годах каменных стен цитадели, вдоль восточной стены был вырыт ров, соединивший обе реки. Этот ров был шириной 30-36 метров, а глубиной от 8,5 до 13 метров. В 1533 году по обе стороны рва были сооружены стены с зубцами наподобие кремлевских.

Еще в древности в Москве строили довольно примитивные по нынешним меркам деревянные мосты -главным образом настилы из круглых бревен для перехода по топким местам. Более сложные, с опорами в виде срубов и бревенчатым настилом, возводились через реки. Первые большие мосты были сооружены через ров у Никольских и Спасских ворот Кремля, а также через реки Неглинную и Яузу.

Один из древнейших каменных мостов Москвы сохранился по сей день. Он построен из кирпича через

Неглинку и соединяет Троицкие ворота Кремля с Кутафьей башней. По свидетельству историков, этот Троицкий мост был построен в 1516 году при Василии III. Впоследствии он неоднократно перестраивался и менял свой облик. Мы его видим таким, каким он стал после перестройки в 1901 году.

Из старых сохранившихся мостов Москвы интересен Дворцовый мост (больше известный как Лефортовский), построенный архитектором Семеном Яковлевым через Яузу в Лефортове в 1781 году. Исследователи полагают, что его прообразом послужил ныне не существующий старый Большой Каменный мост на Москве-реке.

Через главную реку столицы стационарные мосты долгое время не возводились: существовала постоянная угроза ордынцев с юга, со стороны Замоскворечья. Мосты делались плавучими; их разводили на время опасности, зимой, а также для прохода судов. Вот описание такого «живого» моста, существовавшего в 1500-х годах, сделанное путешественником Павлом Аллепским: «На реке Москве несколько мостов, большая часть которых утверждена на деревянных сваях. Мост вблизи Кремля, насупротив ворот второй городской стены, возбуждает большое удивление: он ровный, сделан из больших деревянных брусьев, пригнанных один к другому и связанных толстыми веревками из липовой коры, концы коих прикреплены к башням и к противоположному берегу реки. Когда вода прибывает, мост поднимается, потому что он держится не на столбах, а состоит из досок, лежащих на воде, а когда вода убывает, опускается и мост. Когда подъезжает судно с припасами для дворца из областей Казанской и Астраханской, с Волги, из Нижнего, из Коломны и их областей, через которые протекает эта река, ибо она течет по направлению к ним, когда подходят на судне к мостам, утвержденным (на сваях), то снижают его мачту и проводят судно под одним из пролетов; когда же подходят к упомянутому мосту, то одну из связанных частей его освобождают от веревок и отводят ее с пути судна, а когда оно пройдет к стороне Кремля, снова приводят ту часть моста на ее место. Здесь всегда стоит множество судов, которые привозят в Москву всякого рода припасы.

На этом мосту есть лавки, где проходит бойкая торговля,

на нем большое движение, мы постоянно ходим туда на прогулку. По этому мосту идет путь в Калугу, Путивль, а также в Смоленск, по нему беспрерывно движутся взад и вперед войска. Все городские служанки, слуги и простолюдины приходят к этому месту мыть платья в реке, потому что вода здесь стоит высоко, в уровень с мостом».

… Еще в первые годы после революции специалисты были обеспокоены состоянием мостов через Москву-реку. В связи с этим был объявлен всероссийский конкурс на создание эскизных проектов Крымского, Большого Каменного и Большого Краснохолмского мостов. К началу 1921 года были подготовлены проекты Крымского и Большого Краснохолмского однопролетных висячих мостов. Но хотя эти проекты получили одобрение, сами мосты из-за экономических трудностей не были сооружены.

Прошло немногим более десяти лет, Москва значительно разрослась. В столице появилось много новых предприятий, строились жилые дома, общественные здания; население города за 12 лет, после 1920 года, увеличилось в 3,5 раза.

Необходимо было развивать городской транспорт, чему в значительной мере препятствовали тесные мосты через Москву-реку (шириной 14 - 16 метров), рассчитанные только на конные экипажи.

Кроме того, в связи со строительством канала Москва -Волга уровень воды в реке значительно поднимался. Соответственно нужно было поднять и мосты, чтобы обеспечить судоходство.

Генеральный план реконструкции Москвы, принятый в 1935 году, предусматривал строительство 11 новых мостов взамен существующих и обновление трех мостов. Для этого специально были созданы соответствующие управления строительства и трест «Гормост». С древних времен там, где сейчас берега Москвы-реки соединяются Крымским мостом, существовал брод, которым пользовались московитяне еще при Юрии Долгоруком. Глубина его была по пояс. Находился там и перевоз. Состоятельных людей переправляли за деньги на лодке, менее состоятельных - на плотах. Остальные шли вброд. Это был Дальний брод в отличие от Ближнего, который находился под Боровицким холмом.

В XVI веке на правом берегу реки (напротив нынешнего

Центрального парка культуры и отдыха им. М. Горького) располагался двор для послов крымского хана, и Дальний брод стали называть Крымским. Горожане пользовались им до последней четверти XVIII века. В истории Москвы Крымский брод знаменателен многими событиями. Так, в 1612 году ополчение под командованием Кузьмы Минина перешло здесь реку вброд, вступило в бой с отрядами польских интервентов и обратило их в бегство.

В 1786 году между Большим Каменным мостом и «Стрелкой» была сооружена Бабьегородская плотина, и брод перестал существовать. На его месте возвели наплавной переход. А через пятьдесят лет вместо него построили деревянный разборный мост на сваях. Позднее, в 1873 году, взамен него был сооружен по проекту инженера В.К. Шпейера металлический мост на трех каменных опорах, унаследовавший название от Крымского брода. Старожилы Москвы помнят это сооружение - стальную ферму со сквозными многорешетчатыми балками и частой сеткой подкосов и связей.

В 1935 году было создано Управление строительства Крымского моста и было решено построить новый мост на месте существующего.

Так как мост являлся продолжением уличной магистрали Садового кольца, соединяя Крымскую площадь с улицей Крымский вал, то, чтобы не нарушать транспортные коммуникации на Садовом кольце, на время строительства нового моста его наметили передвинуть на 50 метров ниже по течению реки и открыть по нему временное движение транспорта и пешеходов.

Передвижку моста с учетом интенсивности движения транспорта по Садовому кольцу было предложено осуществить за трое суток.

Задача была чрезвычайно сложной и казалась фантастической, особенно если учесть, что до этого в мире мосты не передвигались.

Строители не располагали тогда никакой техникой, кроме ручных лебедок и домкратов.

Фермы стальных мостов представляют собой сложные конструкции, где размеры, сечения элементов, их связи, узлы выверены точными расчетами, подразумевающими статическое состояние всей конструкции. Опасность передвижки была чревата тем, что в пролетном строении (ферме) могли возникнуть динамические нагрузки, а это привело бы к серьезным деформациям, а возможно, и разрушению фермы, тем более что она уже простояла более полувека.

Проект передвижки моста разрабатывал талантливый инженер Кирилл Николаевич Меркулов, возглавлявший технический отдел Управления строительства Крымского моста. Работа над проектом продолжалась несколько месяцев. К началу 1936 года проект был рассмотрен в Моссовете и утвержден. Руководителем передвижки назначили К.Н. Меркулова.

К 20 мая на протяжении пятидесяти метров вниз по течению реки поднялись три деревянные эстакады (две береговые и одна речная), для сооружения которых было вбито 900 свай. На них уложили шпалы, поверх них в несколько рядов рельсы - перекаточные или ходовые пути. Эстакады заканчивались свайными опорами, предназначенными для установки на них временного перехода.

Под пролетным строением моста было подведено двадцать гидравлических домкратов. Рядом с ними на стальных цилиндрических катках, разложенных по рельсам, стояли шесть железных кареток, похожих на высокие салазки. К ферме моста протянулись над эстакадами стальные тросы от тяговых лебедок, установленных на площадках, укрепленных позади свайных опор временного моста. Для оперативного руководства передвижкой над средней эстакадой была сооружена выносная площадка с пультом управления, где были установлены телефонная связь с участниками передвижки, кнопки световой сигнализации, радиомикрофон, рупор и контрольные часы.

Вдоль эстакад строители проложили геодезические шашечные рейки, близ которых размещались диспетчерские пункты слежения за движением фермы моста.

В пятидесяти метрах от моста ниже по течению реки были подготовлены подходы к новому временному переходу с проложенными по ним трамвайными рельсами.

На этой стадии были закончены подготовительные работы, далее предстояла трудная работа по передвижке стальной фермы (пролетного строения) моста - беспрецедентная инженерная операция, каких не совершалось еще нигде в мире.

ГЛАВА 2

СХВАТКА НА КРЫМСКОМ МОСТУ

Прошло три года после злоключений, постигших Флегонта Морошкина и Вадима Мостовикова в таинственном подземелье древнего Чертолья, как вновь им довелось быть участниками необычайного события. А случилось это в мае 1936 года на Крымском мосту…

Руководитель передвижки старого Крымского моста Кирилл Меркулов, создавая группу специалистов для предстоящей инженерной операции, сохранил свой коллектив, участвовавший в разработке проекта передвижки моста. Группа состояла из молодых талантливых инженеров, в которую входили: Евгений Калиманов, Зоя Павлова, Георгий Коненко, Евгений Варшавский, Сергей Ишутин и студент строительного института Иван Харин. Меркулов дополнил группу, включив в нее Вадима Мостовикова, временно откомандированного из «Метростроя», которого он лично знал. По рекомендации Вадима в группу вошли также техники Валентина Любимская и Флегонт Морошкин.

Когда подготовительные работы по передвижке моста были завершены, инженер Меркулов пригласил участников будущей операции на техническое совещание по случаю предстоящей репетиции и пробного подъема мостовой фермы, отрыва ее от каменных опор, на которых она простояла более шести десятилетий.

На совещании, состоявшемся 22 мая, Вадим Мостовиков был назначен заместителем руководителя передвижки моста. Флегонт Морошкин получил назначение на должность помощника инженера Меркулова по левобережной эстакаде. Диспетчерами к нему назначили: на контрольном пункте эстакады - техника Любезникова, а у лебедки - Попова. Валентину Любимскую определили диспетчером контрольного пункта правобережной эстакады, где помощником Меркулова стал студент Харин.

Остальные специалисты коллектива также получили назначения на ответственные участки инженерной операции.

Участники совещания с любопытством оглядели диспетчеров - внимание привлек резкий контраст между ними.

Техник Попов - молодой, улыбчивый худощавый парень.

Любезников, напротив, солиден, хмур и в летах; рыжеватые борода и вислые усы, рыжая густая шевелюра, очки в черной роговой оправе с темными стеклами…

Флегонт слышал от сотрудников Управления строительства Крымского моста, где Любезников работал техником-нормировщиком, что в группу по передвижке он включен по протекции какого-то высокого начальства.

Огласив состав участников передвижки, инженер Меркулов еще раз повторил обязанности назначенных исполнителей репетиции и объявил время ее начала…

К полудню, после окончания совещания у К.Н. Меркулова, восемьдесят участников передвижки заняли свои рабочие места.

Флегонт Морошкин, Вадим Мостовиков, Зоя Павлова и Иван Харин, находившиеся на площадке пульта управления, с нетерпением ожидали команды.

Издали вся конструкция, установленная над рекой, походила на огромный фантастический струнный инструмент.

Вскоре пришел Кирилл Николаевич. Он не спеша осмотрел немудреные приборы, которыми был оснащен пульт управления передвижки, затем окинул опытным взглядом все надводное хозяйство - эстакады, лебедки, тросы, проверил световую сигнализацию и телефонную связь.

Толпившиеся и гомонившие беспокойные и любопытные москвичи на набережных, осматривая диковинные сооружения, увидев инженера Меркулова, занявшего место у пульта, разом стихли.

Раздалась команда: «Приготовиться!». На крыльях моста загорелись желтые сигнальные огни светофоров. Через минуту последовала вторая команда: «Приступить к натяжению тросов!». Желтые огни сменились зелеными. В ту же секунду застрекотали шестеренки лебедок, медленно натягивая провисшие тросы. Прозвучала еще команда: «Приступить к обжатию левобережных домкратов!».

Следом за ней донеслось равномерное позвякивание зубчатки домкратов.

Как только тросы натянулись до предела, загорелись огни красных светофоров и лебедки затихли. Работали только домкраты.

Вскоре с наблюдательного поста инженер Калиманов сообщил по телефону о появлении трещины в асфальте на проезжей части моста.

Сообщение было принято к сведению, но работу домкратов Меркулов не остановил. Когда левобережное крыло мостовой фермы поднялось на 10 миллиметров, по команде Меркулова подъем прекратился. В работу были включены правобережные домкраты. Они работали, пока правобережное крыло фермы, поднимаясь, достигло одной отметки с левым крылом. Такая же операция была проделана со средней надводной частью мостовой фермы. Так было отделено пролетное строение от каменных опор, испытаны домкраты, лебедки и тросы.

Генеральная репетиция явилась важным этапом работы перед невиданной инженерной операцией, в которой могли таиться всякие неожиданности.

Меркулов, поблагодарив всех участников репетиции за слаженную работу, объявил перерыв до полуночи с тем, чтобы передвижку начать в полночь под воскресенье.

Сенсацией для москвичей того дня явилась не генеральная репетиция, которая прошла почти незамеченной, а то, что во время нее движение транспорта и пешеходов не прекращалось -трамваи громыхали по рельсам, ехали автомобили, шли люди, посматривая на широкие трещины в асфальте с опаской, катили на своих пролетках последние московские извозчики.

Москвичи оживленно обсуждали невиданное событие. Зная, что есть трест по передвижке зданий, который в Москве не передвинул еще ни одного дома, некоторые скептики говорили: «Очередная фантазия! Как можно передвинуть длинный стальной мост, стоящий на неподвижных каменных опорах? При первой же попытке, как только ферма моста стронется с места, она развалится и рухнет в реку, похоронив в ней «передвижников» с их начальником…»

На Москву опустилась тихая теплая ночь. В Центральном парке культуры и отдыха им. М. Горького затихла музыка и погасли огни.

Прошли последние трамваи по Крымскому мосту. Движение транспорта было перекрыто, и автогенщики перерезали трамвайные рельсы…

Во втором часу ночи участники передвижки были на своих местах.

На всю жизнь запомнилась Флегонту и Вадиму впечатляющая панорама над Москвой-рекой в эту ночь, когда они заняли свои рабочие места на площадке пульта управления.

… Вот на крыльях моста вспыхнули желтые огни светофоров, а следом за ними зажглись зеленые, и 20 мощных гидравлических домкратов, установленных на каменных опорах моста, по команде «домкраты вира» начали подъем пролетного строения. Равномерность подъема, как и во время генеральной репетиции, контролировалась по донесениям диспетчеров, получающих информацию с постов наблюдения.

Эта операция продолжалась в течение дня. К утру стальная махина поднялась на пятнадцать сантиметров, к двум часам дня - на тридцать, к концу дня на заданную высоту - шестьдесят шесть сантиметров. Затем рабочие подвели под поднятое пролетное строение шесть железных кареток, установленных на катках, лежащих на рельсах эстакад, и опустили его. Так была закончена подготовка к передвижке.

Еще одна ночь пролетела незаметно. В четыре часа утра, когда солнце не успело взойти над крышами Москвы, раздался сигнал подъема. Заняли свои места лебедчики, диспетчеры, инженеры, техники, рабочие по укладке катков. Появились, несмотря на ранний час, и первые наблюдатели - истинные москвичи, которые никогда не прозевают важное событие в своем городе.

Наблюдателей с каждой минутой становилось все больше. О предстоящем событии многие знали из публикации в «Вечерней Москве». Одни шутили, смеялись, другие затевали хоровые песни, как на большом всенародном празднике, третьи с удивлением смотрели на оторванное от опор пролетное строение. И все с нетерпением ожидали момента, когда оно тронется и покатится к новому пристанищу.

Поблизости от моста на обеих набережных расположились ученые, инженеры, студенты технических вузов. Задолго до начала операции появились фото- и кинорепортеры. На левом берегу обосновался автофургон с большим раструбом, напоминавшим граммофонную трубу.

Это была передвижная радиорубка - техническая новинка того времени, которая использовалась в исключительно важных случаях.

В 4 часа 26 минут загорелись желтые сигнальные огни светофоров, установленных на крыльях моста. Через 14 минут диспетчер доложил о готовности к началу операции правобережной стороны моста. Спустя несколько секунд поступило такое же донесение с речной эстакады. Минуло еще 15 томительных и напряженных минут, и свою готовность подтвердило левобережное крыло. Руководитель передвижки посмотрел на хронометр, лежавший перед ним на столе. Было 4 часа 55 минут. Он взял рупор, и тут же прозвучала команда: «Приготовиться!».

На геодезических вышках по обоим берегам реки и на эстакадах замерли геодезисты с контрольными приборами для фиксации равномерности движения пролетного строения и осадки путей на эстакадах. Участники операции, сосредоточив внимание на стрелках своих часов, сверенных с хронометром руководителя передвижки, с нетерпением ждали следующей команды.

Над рекой стояла предутренняя тишина, лишь изредка слышались отдельные голоса рабочих. Наконец раздался голос из радиорупора:

- Дорогие товарищи! Этот весенний день 24 мая 1936 года навсегда останется в памяти участников передвижки и присутствующих здесь москвичей и гостей и войдет в историю мировой науки и техники! Наши специалисты совершат невиданную инженерную операцию - передвижку четырехтысячетонного пролетного строения Крымского моста на 50 метров вниз по течению реки.

Впервые у нас в стране осуществится инженерная операция, которую поистине можно назвать «восьмым чудом света»! Пожелаем удачи участникам этой уникальной инженерной операции!

Эти слова вызвали шквал рукоплесканий. В ту же секунду послышался перезвон кремлевских курантов. Над городом взошло огромное яркое солнце, возвещая начало дня, и тут же раздалась команда инженера Меркулова:

- Внимание! Внимание! Мост к движению готов! Через несколько секунд - вторая команда:

- Включить работу лебедки, приступить к натяжению тросов! Загорелись зеленые огни, и застрекотали лебедки, медленно натягивая, словно струны гигантской арфы, провисшие за ночь тросы. Тысячи людей на набережных, никогда не видавшие подобного зрелища, замерли в напряженном ожидании.

Шли томительные секунды… Легкая дрожь пробежала по ферме моста, последовал еле уловимый толчок… и стальная громадина, простоявшая неподвижно над рекой шесть с лишним десятилетий, с глухим стоном тронулась с места и плавно отправилась в свой необычный путь…

Раскатистое «ура!», заглушая работу лебедок, загремело над рекой.

* * *

Первые два часа работали без перерывов. За это время строение «отъехало» на девять метров. На специальном щите пульта появилась цифра 09, показывающая пройденный путь.

Ферма моста наполовину переместилась на деревянные эстакады.

Наступил ответственный момент. Чувствовалось заметное волнение среди консультантов, присутствующих при передвижке. Некоторые старые специалисты выражали сомнение. Как воспримут конструкции эстакад огромную нагрузку от пролетного строения? Не подведет ли старый грунт? Однако геодезисты, следившие за осадкой эстакад, никаких существенных отклонений от проекта не обнаружили.

К.Н. Меркулов был уверен в своих расчетах и в надежности эстакад, сваи которых упирались в пролегающую под ними монолитную известняковую плиту. Технический персонал тоже был спокоен: все контрольные замеры, которые они делали по ходу работы, соответствовали проектным расчетам. Стальная громадина уверенно перемещалась на свое место.

От пристани близ моста отошел первый белый речной трамвайчик с красным флажком и, смело проплыв под повисшей над ним фермой моста, приветствовал горожан и строителей тремя продолжительными гудками.

- Словно заяц под загородкой проскочил! - шутили москвичи.

Толпы людей на набережных не убывали, а пополнялись сотнями любопытных зрителей. Москвичи с огромным интересом наблюдали за сказочным путешествием старого моста, дивясь тому, как шесть рабочих, вращая рукоятки трех лебедок, тянут огромную и тяжелую стальную махину.

Старый мост служил людям более шестидесяти лет и даже был источником вдохновения. Ю. Олеша писал в 1933 году:

«… Крымский мост. Что может быть более захватывающего, чем ходьба по мосту. Мост висит, мы шагаем в воздухе. Под нами голубая улица реки. Тут думаешь: вода ведь белая! Голубой цвет есть только отражение неба. И жаль, что нельзя, зачерпнув из реки, принести домой стакан голубой воды».

Передвижка мостовой фермы осуществлялась успешно. 132-метровое пролетное строение послушно, легко и плавно перемещалось на стальных катках.

Инженер Павлова, получая донесения с трех пунктов связи, отмечала на графиках красным, синим и зеленым карандашами движение фермы моста на каждой эстакаде с точностью до сантиметра. Руководитель передвижки внимательно следил за графиками, что давало ему возможность регулировать работу трех лебедок, обеспечивая их синхронность и равномерность движения конструкции, не допуская перекоса.

К десяти часам пролетное строение было передвинуто на 34,8 метра. Руководитель операции объявил перерыв для отдыха…

* * *

Во время перерыва на левом берегу возле здания, в котором находилось Управление строительства моста, появилась группа студентов-практикантов из строительного техникума - молодые, задорные, любопытные ребята и девчата, все в спортивных майках и со значками ГТО.

Практиканты окружили Валентину Любимскую, недавнюю выпускницу строительного техникума. Она с увлечением рассказывала им о технических подробностях начавшейся операции. Флегонт скромно стоял позади столпившихся студентов, но голубые глаза его сияли от гордости за любимую девушку. Ему так и хотелось закричать, чтобы услышали все студенты: «Это моя любимая девушка! Она моя невеста!» Это была чистейшая правда: Флегонт и Валентина за прошедшие годы по-настоящему подружились и решили пожениться. Ждали только отдельной комнаты, которую администрация «Дворецстроя» обещала предоставить Морошкину в Левшинском переулке близ Кропоткинских ворот, неподалеку от строительной площадки.

Вскоре к практикантам подошел Вадим Мостовиков и поприветствовал ребят:

- Помогать пришли?

- А что ж, и поможем, если надо! - ответил за всех бойкий парень из экстерников.

Представив ребятам метростроевского инженера, Валентина намекнула не без лукавства, что он большой друг Кирилла Николаевича Меркулова.

Практиканты дружно навалились на Вадима Борисовича с просьбой представить их самому Меркулову, имя которого было тогда на устах всех московских строителей. Вадим махнул рукой -была не была - и повел своих новых знакомцев на правобережную эстакаду, где руководитель передвижки осматривал ее. Вадим знал демократичный нрав и общительность Кирилла Николаевича.

Когда Вадим подвел к нему дружную ватагу студентов, Меркулов приветливо поздоровался с молодежью и тут же доверительно и поучительно поделился своими огорчениями:

- Хочу, коллеги, обратить внимание на досадную недоработку, на недопустимую и опасную небрежность. Видите эти забитые сваи под настилом эстакады? Они были немного короче других и предназначались для эстакады левого берега. Там они после забивки упирались бы в известняковые отложения, пролегающие ближе к поверхности земли. А попали укороченные сваи на правый берег, где отложения известняков залегают глубже. Прораб невнимательно отнесся к чертежам проекта и сваям, и вот вам результат! Посмотрите!

Вначале студенты ничего особенного не заметили. Тогда Кирилл Николаевич прутиком из проволоки показал на настил эстакады, на которую опиралось правобережное крыло пролетного строения моста, немного осевший по сравнению с контрольной сваей, не несущей нагрузки.

- Вот видите! Почти на два сантиметра осела эстакада. Правда, в данном случае ничего существенного не произойдет, так как на всем пятидесятиметровом пути предусмотрено постепенное повышение эстакады, кроме того, это максимальная нагрузка на эстакаду, больше осадки не будет. Но нарушен важнейший принцип строительного производства - точность! Этот принцип строители должны соблюдать неукоснительно. Когда окончите техникум и будете сами строить, всегда внимательно изучайте чертежи и добивайтесь от исполнителей строжайшей технической точности и соблюдения всех требований проекта, ни на йоту не отступая от него. Иначе отступление от проекта станет у них и у вас привычным. А это очень опасно! В одном случае будет приводить к излишним затратам государственных средств. В другом - может обернуться серьезной аварией или даже катастрофой. Точность - первая заповедь строителей.

Студенты слушали знаменитого инженера затаив дыхание. Вадим подумал с удовлетворением: «Вот какие замечательные наставники есть в нашей стране!»

- Эта передвижка не такая уж сложная операция, - продолжал Меркулов. - Главным условием ее должно быть синхронное перемещение всей конструкции без малейших перекосов.

Глаза студентов светились восхищением. В заключение Кирилл Николаевич сказал:

- Ваше поколение будет осуществлять несравненно более сложные проекты грандиозных сооружений. И совершенная техника обеспечит вам полный успех.

Затем руководитель передвижки и его помощники разошлись по своим местам, и работа возобновилась. Ребята-практиканты остались на правом берегу в черте ограждения от любознательной московской публики.

Вадим, прежде чем вернуться на пульт управления, побывал на левобережной эстакаде, посмотрел за работой лебедчиков, укладчиков стальных катков под тележки и диспетчеров связи и затем поднялся по переносной железной лесенке на пролетное строение. Прошел немного по мостовому пешеходному тротуару и на секунду остановился. Ему захотелось представить, как будет выглядеть новый Крымский мост над Москвой-рекой. Это будет мост необычный: несмотря на гигантские размеры, тяжелый стальной колосс будет казаться издали легким и ажурным. Настроение у Вадима было бодрое, хорошее. Около года прошло, как он женился и недавно стал счастливым отцом.

После завершения строительства одной из станций метро Вадим был представлен к правительственной награде.

Обдуваемый теплым, ласковым ветерком, Вадим, направляясь к пульту управления, неожиданно уловил какое-то тональное изменение в стальной музыке. Несколько секунд он прислушивался. Потом направился к левобережному крылу и по переносной лесенке спустился на эстакаду к наблюдательному пункту. Убедившись в правильности донесений Валентины Любимской о движении левого крыла мостовой фермы, он одобрительно кивнул ей головой и отправился на среднюю эстакаду. Диспетчер Черепов внимательно и скрупулезно следил за движением надводной части фермы и передавал соответствующие цифры на пульт управления.

Вадим вновь поднялся на пролетное строение, на секунду прислушался и затем поспешил к правобережной эстакаде. Добежав по пешеходному тротуару моста до конца фермы, Вадим остановился у высоких перил и увидел, как Любезников, прижимая телефонную трубку к рыжей бороде, не глядя на рейку, подавал команды диспетчеру лебедчиков об усилении работы лебедок.

- Эй, Любезников! - крикнул Вадим.

Диспетчер, по-видимому, его не слышал из-за гудения ферм и стрекота лебедок. Вадим перегнулся через решетчатые перила и закричал изо всей мочи:

- Эй, диспетчер! Почему не смотришь на рейку? Любезников услышал, поднял голову, взглянул на Мостовикова и тут же - Вадим явственно слышал - дал команду:

- Попов, прибавь обороты! Ты отстаешь! Прибавь еще!

И тут Вадим понял, что действия Любезникова направлены к перекосу фермы - к аварии…

Вадим заметил, что переносной лесенки для спуска с фермы на эстакады на месте нет.

Он глянул вниз, чтобы определить разницу в отметках между фермой и эстакадой. В ушах надрывно гудели стальные конструкции мостового перехода, неуклонно приближаясь к критическому состоянию, и одновременно доносилась настойчивая команда диспетчера:

- Еще, Попов, прибавь обороты! Нажми! Еще, еще!… «Выбора нет, надо прыгать», - решил Вадим. Определив место для прыжка, чтобы не угодить в реку, Вадим перемахнул через перила и, придерживаясь за них руками, присел на карнизе пешеходного тротуара, затем оттолкнулся руками от перил и, прыгнув на эстакаду, попал правой ногой на свободно лежащий стальной каток. Не устояв на нем, Вадим упал, сильно ударившись коленкой о рельс.

В ту же минуту по аварийному сигналу Меркулова, заметившего отчаянный прыжок Вадима, все лебедки прекратили работу. Гигантская стальная конструкция, судорожно дрогнув, стала затихать и вскоре замолкла. Превозмогая боль, Вадим едва поднялся на ноги и, ковыляя, направился к наблюдательному пункту. Телефонная трубка с обрывком шнура валялась у рейки, а Любезников бежал по временному деревянному переходу к берегу, где за штабелем бревен виднелся спрятанный мотоцикл.

Вадим, хромая, бросился за диспетчером.

- Стой! Держите его! Это диверсант!

По пролетному строению на помощь Мостовикову бежал Флегонт. Любезников в это время выводил мотоцикл на дорогу. «Не пройдет!» - стиснул зубы Вадим, услышав затарахтевший мотор, и побежал, прихрамывая, наперехват. С ревом набирая скорость, Любезников ринулся прямо на него. Вадим, увернувшись от удара колеса, успел сильно толкнуть диспетчера.

Мотоцикл вильнул и потерял скорость, а Вадим, подвернув больную ногу, упал.

Любезников быстро справился с мотоциклом и попытался дать газ. Но было поздно: Флегонт Морошкин, добежав до конца пролетного строения моста, спрыгнул на берег и бросился к Любезникову.

Диверсант выхватил из кармана пистолет, но Флегонт успел выбить из руки оружие и крепко обхватил Любезникова за шею.

Одновременно подбежали студенты и стащили диверсанта с мотоцикла…

* * *

На следующий день в 15 часов 45 минут, преодолев непредвиденные трудности, пролетное строение достигло намеченной точки. После снятия с кареток рабочие установили его на свайные опоры и состыковали трамвайные рельсы с заранее проложенными путями на берегах.

На мост въехали 8 сцепленных грузовых трамвайных составов - 16 вагонов с балластом. Во время испытания моста, следуя традиции мостовиков-строителей, на нем стоял К.Н. Меркулов.

Пролетное строение и деревянные опоры выдержали и это испытание, и уже поздно вечером через мост проследовали первые пассажирские трамваи. Операция по передвижке моста была выполнена досрочно… Два года служил временный переход, пока 1 мая 1938 года не открылось движение по новому, висячему Крымскому мосту.

После постройки нового моста пролетное строение прежнего не было разобрано. Его спустили на баржах вниз по Москве-реке. В 60 километрах от столицы из его конструкций, а также из частей прежнего Большого Краснохолмского моста был смонтирован 270-метровый мост на шоссе Москва - Рязань между деревнями Заозерье и Чулково…

* * *

… Через несколько дней после происшествия на старом Крымском мосту Валентину и Флегонта пригласили в районный отдел милиции.

Они встревожились. За себя Флегонт не беспокоился: его, вероятно, приглашают как свидетеля. А ее, Валентину, зачем? Она видела все издалека, когда передвижку моста приостановили, и, естественно, тоже побежала к месту происшествия, но Любезникова быстро увезли.

В приемной, где им пришлось ожидать вызова, они еще раз обменялись соображениями. Теперь им было ясно, что Любезников - опасный преступник, пытавшийся совершить диверсию на Крымском мосту.

Первой в кабинет вызвали Валентину. Следователь, внешне приятный молодой человек, поздоровался, вежливо предложил стул и задал несколько предварительных вопросов. Затем сказал:

- Сейчас сюда приведут одного человека. Вы должны опознать его, если он покажется вам знакомым. Посмотрите внимательно, неторопливо. Ничего не бойтесь.

- Я не из пугливых! - храбро ответила Валентина.

- Резонно! Комсомольцы должны быть смелыми людьми. Открылась боковая дверь. Два милиционера ввели в кабинет высокого, худощавого бритоголового мужчину лет пятидесяти, с неприятным морщинистым лицом и злыми глазами. Валентина, пристально всмотревшись в черты лица, узнала в этом человеке Семена Гавриловича Бердникова и неожиданно громко вскрикнула:

- Это он! Он!

- Кто он? - спросил следователь.

- Бердников! Самозваный дядя! То есть… не Бердников… А тот, который прикидывался им…

- Ясненько! - сказал следователь. - Вы свободны, Валентина Николаевна, подождите немного в приемной. А ко мне попросите товарища Морошкина.

Флегонт поначалу не признал в преступнике ни Бердникова, ни Любезникова, которого видел на Крымском мосту совсем в ином обличье.

И в самом деле, с первого взгляда узнать преступника было невозможно. Прежним на нем был только костюм, в котором его поймали у моста. Не было у него ни рыжей густой бороды, ни шевелюры, ни усов, ни темных очков. Приглядевшись к преступнику, Флегонт выпалил:

- Елки-палки! Это ж… Бердников, то есть Любезников! Только где же рыжая борода, шевелюра, очки, усы?

- Дело не в бороде, а в истине и в том, зачем он ее надевал, - заметил следователь. - А до истины мы непременно докопаемся.

… И докопались. Нашлись свидетели, в том числе и уголовники, отбывшие наказание. Прежде они участвовали в грабежах под предводительством этого бандита, имевшего в разное время клички Студент, Хохол, Кабан и в последнее время Архитектор…

Следствие продолжалось больше двух месяцев. Постепенно раскрылась вся преступная жизнь некоего Генриха Аполлинариевича Шеметилло, отец которого приходился якобы дальним родственником архитектору К.А. Тону, что весьма сомнительно.

Его дед, Герман Шеметилло, прокутил родовое имение, а вместе с ним и крепостных крестьян.

Отец был вынужден служить в финансовом ведомстве. А сын Генрих намеревался стать архитектором, рассчитывал с помощью сохранившихся связей сделать карьеру, однако ввиду полного отсутствия способностей и лени дальше второго курса не продвинулся. Мировая война подтолкнула гуляку и бездельника к иному поприщу: он стал офицером в карауле московского гарнизона.

Во время вооруженного восстания в Москве в декабре 1917 года в шестидневных уличных боях между юнкерами и революционерами Генрих Шеметилло находился среди защитников Временного правительства. А когда началось наступление красногвардейцев, держал вместе с отрядом юнкеров оборону на колокольнях Храма Христа Спасителя. Оттуда они стреляли из пулеметов в сторону Кремля, рассчитывая удержать за собой Большой Каменный мост.

На башнях Храма Генриху Шеметилло вспомнились рассказы покойного отца, что при закладке Храма под алтарем была замурована сокровищница с массивным золотым крестом*, империалами и царскими реликвиями. Отец упоминал однажды за преферансом, что под Храмом имеется подземный тоннель с тайными ходами и выходами, о которых, кроме священнослужителей да старосты, никто не знает. Тогда же на башнях Храма Генрих Шеметилло впервые подумал о том, что хорошо бы подобраться к сокровищам.

[* Впоследствии выяснилось, что крест, заложенный в сокровищницу, оказался не золотым, а бронзовым позолоченным крестом, который, по имеющимся сведениям, в 30 - х годах находился в служебном кабинете В.М. Молотова.]

Потом Шеметилло бежал из Москвы в Ростов-на-Дону, подался в армию Деникина, но и там не расстался с «голубой мечтой»: вернуться в Москву и добраться до золотого клада под Храмом Христа Спасителя.

Дерзкая мечта завладела им настолько, что Шеметилло пошел на большой риск. Отправив молодую беременную жену за границу, сам остался на время в России. Добрался с фальшивыми документами в Москву, где вскоре поселился под личиной Бердникова в комнате Любимских, поступил на службу и предпринял энергичные усилия для того, чтобы собрать все сведения о Храме Христа. Тогда он и узнал о «синих папках» Никиты Мостовикова.

Организовав ночной налет на «Теремок», Шеметилло совершил два убийства. А чтобы избавиться от единственного свидетеля, он прикончил в «Теремке» и своего соучастника. Однако папка, которой он овладел, не оправдала его надежд: в чертежах Никиты Мостовикова на подземные ходы указано не было.

Случайно узнав от студента юридического факультета МГУ А. Жукова о том, что профессор П.А. Минаков**, читающий лекции по судебной медицине, являлся почетным старостой Храма, Шеметилло знакомится с профессором. Представившись «ленинградским архитектором», Шеметилло просит устроить ему встречу со старостой, чтобы детально осмотреть архитектурные достопримечательности, горельефы, живопись и другие украшения Храма Христа Спасителя. Профессор сказал, что просьбу его выполнить не может, так как староста умер. Тогда Шеметилло пытался найти способ похитить из архивов оригинал чертежей Тона, но и эта авантюра ему не удалась. Снос Храма Христа Спасителя дал этому проходимцу новую надежду. Он устроился в трест «Дворецстрой», чтобы во время разборки фундаментов Храма тайком подобраться к сокровищнице, завладеть золотом, а затем пробраться за рубеж к своей семье…

[** Минаков П.А. (1865-1931) - профессор, заведующий кафедрой судебной медицины МГУ.]

После того как Вадим Мостовиков и Флегонт Морошкин обнаружили потайной ход под алтарем и отыскали вход в подземелье, Шеметилло - Бердников проник через него в тоннели. Отыскав там выходы к Москве-реке и на территорию Храма через скрытый наземный люк, он получил возможность свободного доступа в подземелье помимо потайного хода, который опечатали, что было опасному бандиту на руку. Он нашел подручных из уголовников, согласившихся помочь разыскать сокровищницу за часть добычи. Шеметилло при определении места для подкопа пользовался чертежами из украденной «синей папки». Отсюда и произошла его блатная кличка Архитектор.

Когда же затея с похищением сорвалась, Архитектор скрылся. А через три года, изменив свой облик, с чужими документами объявился в Москве Любезниковым в Управлении строительства Крымского моста и попытался осуществить диверсию при передвижке пролетного строения.

На этот раз он попался с поличным, но был ли осужден, неизвестно…

ЭПИЛОГ

1960-е годы… По набережной Москвы-реки напротив парка культуры и отдыха прогуливались два пожилых человека -Флегонт Иванович Морошкин и Вадим Борисович Мостовиков. Флегонт Иванович лукаво взглянул на собеседника и задал вопрос:

- Вадим, попробуй-ка угадать, кого я встретил вчера днем в метро?

- Ты меня удивляешь. Раньше загадками ты не разговаривал со мной. Выкладывай. Я не Вольф Мессинг, чтобы читать твои мысли.

- Ладно. Слушай. Еду в метро, и вот перед Измайловским парком народ вышел, стало просторно, и тут я неожиданно заметил в конце вагона знакомое лицо. Присмотрелся внимательнее и узнал в нем Молотова. Рядом с ним сидела сухонькая старушка, как я понял, его жена Полина Жемчужина. Тут у меня внезапно мелькнула мысль подойти к нему и задать каверзный вопрос, который беспрестанно терзал меня. Случай представился, подумал я, и не использовать его было бы непростительно, тем более что он и я теперь равноправны. Тогда я не спеша подошел к Молотову и, не присаживаясь, хотя рядом с ним было свободное место, поздоровался, называя его по имени и отчеству. Молотов встал для приветствия и подал мне руку. Когда он сел, я, немного волнуясь, сказал ему, что хотел бы задать один вопрос.

- Да, пожалуйста, - с какой-то грустью на лице, как мне показалось, ответил он.

- Вячеслав Михайлович, скажите, как могло наше правительство допустить в 1931 году снос Храма Христа Спасителя?

- Эту историю в трех словах не объяснишь, - сухо ответил Молотов и, помолчав немного, продолжал: - Я был против разрушения Храма, но под давлением Сталина, Кагановича и других членов правительства был вынужден поставить свою подпись под решением о сносе его. Я сожалею об этом, очень сожалею. Храм следовало бы оставить как исторический памятник. А инициатором сноса его был Каганович, о чем я со всей искренностью расскажу в своих записках.

В ту же секунду вагон приблизился к станции «Измайловский парк» и остановился. Молотов встал, взял под руку жену, внимательно наблюдавшую за нашим коротким диалогом, попрощался со мной кивком головы, и они вышли на платформу.

Я понял по ответу Молотова, что подобный вопрос москвичи, вероятно, не раз задавали ему.

- Да, встреча твоя с бывшим премьер-министром хотя и была короткая, но необычная. Любопытно, что-то он напишет в своих записках?

- Повинен в этом деле больше всех Сталин, - продолжал Флегонт Иванович.

- Но главную роль, - заметил Вадим Борисович, - тогда играл «дирижер» градостроительства в Москве Каганович, а правой рукой и самым активным участником в деле сноса Храма Христа Спасителя являлся Иофан. Это были Геростраты печальных 30-х годов, горевшие желанием обессмертить свои имена.

Наступила пауза. Флегонт Иванович уже в который раз мысленно представил себе Храм Христа Спасителя и на этот раз высказал свою давнюю мечту другу:

- А знаешь, Вадим, я часто вспоминаю Филимоновну и думаю, что наступят такие времена, когда Храм восстановят москвичи на прежнем месте.

- Да, вполне возможно, что сбудутся пророческие слова Филимоновны. Но мы-то не доживем до того времени.

- Как знать, а может, доживем?!

Выйдя на скверик, где некогда возвышался величественный Храм Христа, друзья приумолкли, наблюдая, как москвичи снуют туда-сюда, словно озабоченные пчелы возле мраморного улья, на станции метро «Кропоткинская», бывшей «Дворец Советов», имеющей теперь выход к бассейну «Москва». Бросив в автомат пятачок*, они спустились по лестнице поблизости от того места, где проходили некогда и частично сохранились до наших дней мрачные подземные ходы Малюты Скуратова, которые ждут своих отважных исследователей.

[* С 1992 года 5-копеечная монета была заменена жетоном.]

Прошло еще два десятилетия, как неожиданно в жизни Флегонта Ивановича Морошкина произошел небольшой, но весьма примечательный эпизод, напомнивший ему событие, которое за давностью лет стало забываться. Зная немецкий язык, он согласился на время взять на себя в порядке общественной нагрузки почетную миссию гида для группы иностранных туристов, прибывших в Москву во время Олимпиады-80, -показать архитектурные памятники в центре Москвы.

Среди благодарных гостей выделялся высокий господин, на вид лет шестидесяти, с брезгливым выражением лица.

Во время небольшой паузы, когда туристы направлялись от Спасской башни к собору Василия Блаженного, вышеупомянутый господин, обращаясь к Флегонту Ивановичу по-русски, но с эмигрантским произношением, спросил:

- А почему вы не расскажете, к примеру, о варварском разрушении Храма Христа Спасителя?

- Я дорожу временем наших дорогих гостей и рассказываю о сохранившихся памятниках старины, - вежливо ответил Флегонт Иванович.

- Приходилось ли вам видеть этот великолепный Храм? - продолжал зарубежный господин.

- Приходилось, - скромно ответил Морошкин.

- Это был замечательный памятник русской архитектуры. Вы же не станете отрицать?

- Я бы сказал, прежде всего памятник героям - победителям в Отечественной войне 1812 года.

- Но вы не будете отрицать, что архитектор Тон был великим зодчим?…

- Тон у нас признан по делам своим, - ответил добровольный гид.

- М-да-а?… А-а… почему вы так судите о Тоне? Кто вы по специальности? Архитектор?

- Инженер-строитель, - ответил Флегонт Иванович.

- И можно узнать, что именно вами построено?

- Не секрет. Например, гостиница, в которой вы живете.

- Хм… Неплохая гостиница… Но все же мне приходилось жить и в более комфортабельных.

- Допускаю. Позвольте, однако, и мне поинтересоваться. Вы так смело судите об архитектуре. Возможно, вы архитектор?

- Нет. Я сужу о Храме Христа по праву наследника: я дальний родственник Константина Андреевича Тона.

- Вот как! Любопытно! Нельзя ли в этом случае поинтересоваться вашим именем?

- Тоже не секрет. Шеметилло Адольф Генрихович.

- Значит… ваш папаша был… Генрих Шеметилло?

- Да. Но я никогда не видел его, я родился в Париже. А отец в это время находился, к несчастью, здесь, в России, и погиб, как и многие другие русские честные интеллигенты. Был безвинно осужден и расстрелян.

- За что был осужден ваш папаша, Генрих Аполлинариевич Шеметилло, мне хорошо известно, - признался Флегонт Иванович, - он был уголовным преступником.

- Да-а? - Господин из-за рубежа был страшно ошеломлен, услышав такое неожиданное сообщение о своем отце. Лицо его исказила гримаса. Он больше не задавал вопросов и поспешил смешаться с толпой иностранных гостей…

В тот же вечер Флегонт Иванович рассказал о любопытной встрече своему другу Вадиму Борисовичу.

Подивившись столь фантастическому случаю, Мостовиков заключил:

- И очень хорошо, что именно ты дал разъяснение этому господину!

- Ты бы не хуже разъяснил, Вадим.

- Нет. Твой ответ был более веским. Немного помолчав, он добавил:

- Вот какие сюрпризы преподносит жизнь…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

События последних лет, имеющие прямое отношение к теме романа, в нем не нашли отражения, о них я расскажу в послесловии.

Когда-то, более полувека назад, просвещенная нищенка Филимоновна, обойдя в последний раз Храм Христа Спасителя, изрекла: «На месте сем никогда и ничего антихристами не будет воздвигнуто. А однажды спустится с небес сам Господь и сотворит вселенское чудо - возродит порушенный Храм».

Как известно, на месте Храма Христа ничего не построили, кроме бассейна, называемого москвичами «грязной лужей».

Память о вещих словах сирой нищенки, беседы с бывшими сослуживцами ныне покойными архитекторами П.А. Кунаевым и профессором Б.Н. Коноплевым, архивные материалы и собственные воспоминания послужили основой для создания художественно-публицистического романа «Тайны Храма Христа».

В романе я рассказал кое-что о том, что знаю один, то, что никогда не публиковалось в печати. В нем запечатлена история Храма Христа, сделана попытка осознания ошибок старшего поколения и желание исправить их. Ведь реабилитируют невинно осужденных людей, реставрируют и восстанавливают памятники архитектуры, возвращают имена улицам и городам, так почему же не восстановить Храм Христа Спасителя?!

Надо помнить, что восстановление Храма Христа снимет с нашей совести вину перед теми, кто отдал свою жизнь за спасение отечества в далеком 1812 году, кто заслужил в жертвенном подвиге и славу, и право на бессмертие. Такой шаг будет содействовать возрождению многих моральных ценностей в наших душах. Восстановление Храма явится замечательным подарком не только героическому прошлому нашего государства, но и будущему и станет реальным свидетельством высокой духовности нашего народа и глубокой веры его в вечность Земли.

Верю, что с Божией помощью Храм Христа Спасителя вновь поднимется над Москвой во всей красе, во всем своем величии и благолепии, как возродился храм Казанской Богоматери на Красной площади.

С архитектором Кунаевым мы работали в Управлении строительства Дворца Советов и некоторое время жили в одном доме в Хамовниках, на Малых Кочках.

Мое знакомство с инженером Коноплевым состоялось в 1932 году, в период его работы в тресте «Дворецстрой». Он устанавливал осветительную технику и следил за ее состоянием на территории, где лежали руины взорванного Храма Христа Спасителя. После моего ухода на другую работу мне пришлось оставить комнату, принадлежавшую Управлению строительства Дворца Советов, и поселиться за городом - в Болшеве, тогда наши пути надолго разошлись. Только через сорок с лишним лет судьба свела нас во время подготовки Олимпийских игр 1980 года, да и то не надолго.

Борис Николаевич тогда трудился на киностудии «Мосфильм» в должности директора и главного инженера, одновременно являясь профессором ВГИКа.

Я рассказал ему о рукописи романа, напомнив о нашем опасном вторжении в неизведанное подземелье древнего Чертолья.

Многозначительно улыбаясь, Борис Николаевич сказал: «Да… Эту историю, Аполлос Феодосьевич, надо экранизировать, ведь это страница из жизни Москвы». И он тут же пригласил заместителя главного редактора студии писателя B.C. Беляева и предложил ему вместе со мной подготовить сценарий для фильма.

Но, как оказалось, в те времена нельзя было не только снять фильм или опубликовать книгу, но даже напечатать отрывки из рукописи - на любые упоминания о Храме Христа Спасителя был наложен негласный запрет…

Однако мечты рано или поздно сбываются. И вот настало время, когда мои давние помыслы стали близки к воплощению в жизнь.

Все началось с того, что в январе 1989 года в журнале «Наука и жизнь» был опубликован мой очерк «Тайна Чертольского урочища»*, затем на эту тему состоялись мои выступления на радио и телевидении, а вскоре корреспондент «Правды» Н. Кривомазов опубликовал репортаж «Тайны московских подземелий»**. В беседе с бывшим в то время заместителем председателя Моссовета Ю. Шилобреевым корреспондент среди других задал два вопроса: «Почему приключенческая документальная рукопись А. Иванова до сих пор не издана? Почему его открытие (имеются в виду подземные ходы. - А.И.) 1933 года оказалось под запретом?»

[* Редколлегией журнала очерк был признан самой лучшей публикацией года.]

[** «Правда», 1989, 4 апреля.]

«В вопросе заключен ответ, - сказал Ю. Шилобреев. - Шел тридцать третий год. Человек обнаруживает подземные ходы, ведущие в Кремль. Кто позволит вести разведку дальше? Хорошо, что самовольное вторжение в подземелье осталось без последствий. Вход в трубу из подземного помещения к Москве-реке заложили кирпичом. Потом объявили: в подземных ходах произошел обвал. Вот и конец подземным приключениям. Так что, считаю, книгу ныне здравствующего А. Иванова нужно издать…»

После публикации моего очерка в «Науке и жизни» и репортажа в «Правде» стали поступать в мой адрес многочисленные отклики читателей. Из них следовало, что даже многие старожилы забыли о некогда возвышавшемся на берегу Москвы-реки, на месте, в древности называемом Чертольем, златоглавом Храме Христа Спасителя. Читателей не только Москвы и Санкт-Петербурга, но и других городов и весей страны интересует история и печальная судьба Храма. Публикаций на эту тему нет, если не считать некоторых статей, не дающих исчерпывающего ответа, а иногда и искажающих факты, связанные с историей сооружения и разрушения Храма. Отсутствие массовых изданий и достоверных сведений о Храме Христа Спасителя породило легенды и домыслы, которые с годами превратились чуть ли не в истины…

Дополнением к моим давним мечтам о надежде на возрождение Храма Христа и создании книги послужили также следующие события.

В 1988 году во время выставки в Манеже скульптором В. Мокроусовым был представлен проект комплекса храмового ансамбля, где был макет Храма Христа Спасителя. Там же состоялась встреча В. Мокроусова с архитектором В. Березуцким, скульптором В. Леньковым и с отцом Георгием (Докукиным). Затем к ним присоединились В. Мокроусова (жена скульптора), скульптор Н. Розов, преподавательница Г. Шипилова и еще несколько человек. Так образовалась община - инициативная группа верующих с целью содействия в работе по восстановлению Храма Христа Спасителя и обратилась с воззванием к соотечественникам о возрождении его, одновременно приступив к сбору подписей. Особенно активно действовала община в 1989 году. В течение короткого времени было собрано в Москве, Свердловске, Киеве, Первоуральске, Тбилиси, Новосибирске и других городах более 50 тысяч подписей за восстановление Храма.

После публикации в прессе моих очерков, эссе и отрывков из романа о Храме Христа в середине 1989 года община привлекла к работе меня, избрав членом инициативной группы. Затем началась подготовка к учредительной конференции по созданию Фонда восстановления Храма Христа Спасителя, которая состоялась в день 150-летия закладки Храма, 2 сентября, в редакции газеты «Литературная Россия». Учредителями и попечителями Фонда стали более 30 организаций, учреждений и кооперативов.

Участники конференции, видные писатели, ученые, художники, скульпторы, общественные деятели, представители Вооруженных Сил страны всесторонне обсудили сложные вопросы создания нового общественного института и выразили уверенность в том, что Фонд объединит народы России на пути возрождения их исторической памяти, духовности и культуры и будет способствовать возрождению Храма Христа Спасителя в Москве.

На конференции был утвержден устав Фонда, избраны его правление и ревизионная комиссия. Председателем правления стал писатель Владимир Солоухин. В состав правления Фонда вошли композитор Г. Свиридов, член-корреспондент АН СССР И. Шафаревич, писатели В. Карпец, В. Крупин, Ю. Лощиц, С. Рыбас, скульпторы В. Клыков, В. Мокроусов, Н. Розов, художник М. Кугач, заведующий лабораторией биосферных исследований Института литосферы АН СССР Ф. Шипунов, доктор геолого-минералогических наук П. Флоренский, сопредседатель Общественного комитета спасения Волги С. Шатохин, профессор А. Дарков, инженер-строитель А. Иванов, генерал-майор В. Клинов, Герой Советского Союза полковник А. Руцкой, народный артист СССР М. Ножкин, сотрудник Троице-Сергиевой лавры А. Анисимов, заведующий историко-литературным отделом «Литературной России» Ю. Юшкин.

24 сентября в кинотеатре «Россия» состоялся торжественный благотворительный вечер, посвященный 175-летию окончания Отечественной войны 1812 года и 150-летию закладки Храма Христа Спасителя - символа победы в войне русского народа.

В выступлениях на вечере приняли участие представители Русской православной церкви, публицисты, ученые, деятели культуры. Весьма примечательным по глубине мысли и силе духовного воздействия было выступление Павла Флоренского (внука известного русского ученого и философа П.А. Флоренского). Заканчивая его, он сказал: «Лишь Храм может стать действительно памятником, вечно живым, полным людей местом, объединяющим их во имя добра, связующим с предками… Итак, все мы верим, что наступил наконец срок, когда время, идя по предначертанному пути, повернуло вспять страшную пленку разрушения Храма. И перед нашим мысленным взором рассеивается дым, и вновь из обломков встает в гордом величии златоглавый Храм Христа Спасителя…»

Вскоре при еженедельнике «Литературная Россия» открылся счет для пожертвований в Фонд восстановления Храма Христа Спасителя и было принято послание соотечественникам о возрождении в Москве Храма Христа Спасителя. «Литературная Россия» в день благотворительного вечера опубликовала мой очерк о Храме - «Под ключ? Нет, под крест!» Гонорар за очерк перечислен в Фонд восстановления Храма Христа Спасителя. Это был первый взнос средств на возрождение Храма…

С 1989 года в периодической печати систематически публикуются статьи, очерки, эссе и фрагменты из романа, посвященные истории Храма Христа Спасителя. В зарубежной печати опубликованы эссе в итальянском журнале «Христианская семья» (на четырех европейских языках), в газетах США - «Лос-Анджелес Таймс» и «Хьюстонской хронике», в чилийской газете «Ла Насьон», причем первоначально материал передавали по радио для испаноговорящих стран Южной Америки. Участвовал в съемках ряда документальных фильмов, в том числе полнометражных -«Молитва о Храме» автора и режиссера Ю. Белянкина и в фильме «Бассейн «Москва» - место, где гибнут идеи» австрийского режиссера Г. Пацескаса. Выступал с докладами в доме Телешова, в музее А. Васнецова, в Российской Академии наук и в других общественных организациях. Консультировал режиссеров, журналистов и писателей…

Ряд лет я находился в длительных командировках за рубежом, а также много лет работал помощником министра. Мои встречи с журналистами, кинорежиссерами и многими читателями моих эссе не оставляли у них сомнения в том, что я являлся членом компартии, а в последние годы раскаялся и сдал партийный билет. Когда же выяснилось, что я беспартийный, собеседник смотрел на меня недоумевая: как могло быть такое, чтобы в годы коммунистической власти мне было доверено занимать ответственные должности в центральном аппарате министерств и ряд лет работать за рубежом? Чтобы развеять сомнение у собеседника, я со всей убежденностью и откровенностью утверждал, что отступником я никогда не был, так как в компартии не состоял, в комсомол и пионерию не вступал…

За творческую работу по пропаганде в периодической печати идеи возрождения разрушенной святыни - Храма Христа Спасителя община Храма Христа удостоила меня наградой -значком с горельефным изображением Храма с надписями на лицевой стороне: Храм Христа Спасителя; на обрезе - Община Аполлосу Иванову.

Вопрос о восстановлении Храма Христа стал настолько актуальным, что не проходит и дня, чтобы о нем не упоминалось в периодической печати, на телевидении или радио.

В Фонд восстановления Храма Христа поступают многочисленные пожертвования. Один из крупных даров, 50 миллионов рублей в акциях, передан председателем совета директоров концерна «Гермес» В.И. Неверовым. Это уже второй взнос известного предпринимателя. В Фонд поступают не только денежные взносы. Жертвователи приносят золотые монеты, драгоценности, иконы и другие культовые предметы, ранее принадлежавшие Храму. А одна москвичка пожертвовала даже свою трехкомнатную квартиру со всей мебелью. Взамен попросила лишь скромную комнатку поближе к восстанавливаемому Храму.

В феврале 1990 года Священный синод Русской православной церкви благословил возрождение Храма Христа Спасителя и обратился в правительство с просьбой разрешить восстановить его на прежнем месте.

5 декабря на Волхонке, близ того места, где стоял Храм, ровно через 59 лет со дня его разрушения был торжественно установлен гранитный камень с высеченной на нем надписью: «Закладной камень часовни во имя Державной Божией Матери - предтечи Храма Христа Спасителя, который будет возрожден на этом святом месте».

Затем под открытым небом был отслужен молебен. Инициаторами установки памятного камня были члены правления Фонда и Общины восстановления Храма Христа Спасителя В. Мокроусов, В. Крупин, И. Шафаревич. Активное участие в этой работе принял известный писатель В. Распутин. Из членов Общины по установке закладного камня принимал участие полковник Генштаба Министерства обороны Российской Федерации А.К. Долянин.

Вскоре, 15 марта 1991 года, на камне был установлен двухметровый гипсовый крест с распятием Иисуса Христа работы скульптора В. Мокроусова. Молебном отмечены это событие и день обретения иконы Державной Божией Матери, которая явилась в день отречения от престола царя Николая II и с тех пор стала хранительницей Державы Российской.

Здесь я сделаю отступление и расскажу историю о явлении иконы Божией Матери. Крестьянке из подмосковной слободы Перервы 26 февраля 1917 года приснилось, что в селе Коломенском есть большая черная икона, которую нужно взять, удалить с нее пыль и пусть люди молятся.

15 марта сон повторился. Андриановой снится белая церковь и в ней та же икона, хотя она и не видела ее лика, но своим сердцем признала и почувствовала, что на иконе изображена Богоматерь. Обеспокоенная двумя сновидениями иконы, Андрианова идет в Коломенское. Однако в Вознесенской церкви этого села иконы, которую она видела во сне, не оказалось. И только потом при поиске в церковном подвале была обнаружена большая древняя черная закопченная икона. Когда ее отмыли от многовековой пыли и копоти, то все присутствующие увидели изображение Божией Матери как Царицы Небесной, величественно восседающей на царском троне в красной порфире*, с короной на главе, скипетром и державой в руках и с благословенным Богомладенцем на коленях. Андрианова сразу признала Богоматерь, которую она видела во сне. Тогда же был отслужен благодарственный молебен, и икону поместили в Вознесенской церкви села Коломенского…

[* Порфира - длинная пурпурная мантия, надеваемая монархом в торжественных случаях.]

Со дня установки закладного камня жизнь вокруг него не утихает. В каждый праздник и по воскресным дням тут совершаются молебны и горит лампада.

Правительство России к возрождению Храма Христа Спасителя отнеслось положительно, о чем свидетельствует обращение к главам конфессий Президента Российской Федерации Бориса Ельцина в день шестидесятилетия со дня взрыва Храма Христа. 5 декабря 1991 года он сказал: «Надеюсь, что при нашем принципиальном решении наши потомки в какой-либо форме восстановят память о Храме Христа Спасителя…»

В день Рождества Христова - 7 января 1992 года взамен гипсового распятия на закладном камне было установлено бронзовое, после чего состоялся молебен.

В апреле в одной из центральных газет в передовой статье, посвященной Дому молитвенной памяти - Храму Христа Спасителя, опубликованной накануне Пасхи, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II отметил: «… Думая о возрождении Храма Христа Спасителя, будем со смирением надеяться на помощь Божию, помня слова священного Писания: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его…»

Самым памятным годом в наше трудное непредсказуемое время в осуществлении идеи возрождения Храма Христа Спасителя стал 1992 год.

Прежде всего следует отметить 16 июля. В этот день был подписан Указ Президента Российской Федерации «О создании фонда возрождения Москвы», где в перечне объектов Москвы, строительство и реконструкция которых обеспечивается в первоочередном порядке, на первом месте значится Храм Христа Спасителя. В том же месяце приходской совет (община) Храма Христа Спасителя получил статус и открыл свой счет для перевода пожертвований на восстановление Храма в Центральном банке Российской Федерации.

22 сентября, в день 153-летия закладки Храма Христа Спасителя, по благословению патриарха Московского и всея Руси Алексия II при большом стечении верующих, с участием членов общины и правления Фонда восстановления Храма Христа Спасителя было совершено молебствие с водоосвящением закладного камня с распятием Иисуса Христа, предтечи Храма Христа Спасителя - Храма-часовни во имя иконы Державной Божией Матери. Этот Храм станет напоминать всем людям о совершенном здесь злодеянии, призывая к необходимости покаяния.

В том же 1992 году 16 декабря правительство Москвы постановлением «О строительстве Храма-часовни во имя иконы Державной Божией Матери» утвердило проектное предложение Храма-часовни, разработанное по заказу религиозного объединения (общины) Храма Христа Спасителя, разрешив Московской Патриархии сооружение Храма-часовни, возложив на объединение функции заказчика на проектирование и строительство его.

Проект Храма-часовни разработан в мастерской № 9 Моспроекта-2, руководимой архитектором И.А. Покровским. Архитектор проекта - Б.М. Могильников.

Храм венчается шатром, высота Храма вместе с крестом 27,5 метра. Стены кирпичные, кровля - листовая медь, позолоченная сусальным золотом. Цокольный этаж будет представлять собой подиум, который приподнимет Храм над низиной почти до уровня улицы Волхонка. В нем будет расположено служебное помещение. Главный фасад Храма украсится мозаикой с изображением иконы Державной Божией Матери.

Начало сооружения Храма Христа, несомненно, получит положительный отзвук со стороны международной общественности и, бесспорно, будет содействовать снижению в наш опасный век напряженности в мире.

Храм Христа Спасителя будет восстанавливаться, как упоминалось выше, на прежнем месте, в прежних габаритах и формах, на фундаменте, сооруженном в свое время для Дворца Советов, который был рассчитан под нагрузку в 500 тысяч тонн. Это пятикратно превышает давление будущего Храма. Приведу заключение ученых и специалистов, утверждающих, что на фундаменте Дворца Советов можно возвести Храм Христа, опубликованное в «Вечерней Москве»:

«Доводилось слышать опасения, что сооруженный в 30-х годах фундамент для Дворца Советов не пригоден для возведения на нем Храма Христа Спасителя и что, мол, в свое время это обстоятельство явилось главной причиной прекращения его строительства. Опровергая подобные вымыслы, мы, специалисты-строители, приводим несколько конкретных данных.

Фундамент Дворца Советов был рассчитан на восприятие нагрузки в 500 тысяч тонн. Экспертизу его провели крупнейшие ученые страны А.А. Байков, В.Е. Веденеев, Б.Г. Галеркин, Н.М. Герсеванов, Г.О. Графтио и другие.

Водная среда (плавательный бассейн), в которой находится теперь верхняя часть фундамента, не оказывает отрицательного влияния на его прочность, так как цемент, примененный при сооружении, был такой марки, что от влажности только увеличивает прочность конструкции.

Все это дает основание утверждать, что заложенный на скальном основании фундамент для Дворца Советов на глубине двадцати метров ниже уровня Москвы-реки и рассчитанный на давление гигантского сооружения высотой более 300 метров, безусловно, может быть использован для восстановления на нем Храма Христа Спасителя, нагрузки от которого будут существенно меньше».

Заключение подписали:

А. Дарков, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, доктор технических наук, профессор, член правления Фонда восстановления Храма Христа Спасителя,

А. Кондратьев, заслуженный строитель РСФСР, лауреат Ленинской премии, главный специалист Моспроекта-2,

Н. Шапошников, доктор технических наук, профессор,

М. Горбунов-Посадов, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, доктор технических наук, лауреат Государственной премии РСФСР,

А. Иванов, инженер-строитель, участник проектных работ на строительстве Дворца Советов, член правления Фонда восстановления Храма Христа Спасителя.*

[* Автор этого романа.]

Использование существующего фундамента понизит общие затраты на сооружение Храма Христа, так как расходы на фундамент составляют до 20 процентов от стоимости строительства здания.

Остов и пилоны здания Храма считал бы возможным выполнить из монолитного бетона с кирпичной облицовкой снаружи и внутри и последующей мраморной облицовкой, что позволит восстановить истинную подлинность внешнего и внутреннего вида Храма и его архитектурную форму и значительно уменьшит расход кирпича.

В наши дни есть немало людей, отрицающих возможность восстановления Храма Христа Спасителя. Хотел бы остановиться на ряде выдвигаемых ими аргументов:

- Некоторые дилетанты считают, будто фундамент, заложенный в 30-х годах, предназначавшийся под Дворец Советов, десятки лет находившийся в водной среде, не пригоден для Храма. Кроме того, якобы возникнет опасность его сползания в Москву-реку, поскольку-де основание фундамента находится в многометровом плывуне на пласте известнякового отложения, имеющего уклон к реке Москве.

Заключение относительного использования фундамента было приведено выше, что же касается сползания Храма в реку, следует отметить, что если глубина заложения фундамента Храма составляла 11-13 метров, то фундамент под Дворец Советов заложен на двадцать метров ниже уровня Москвы-реки и находится на скальном основании, так что ни о каком сползании Храма в воду не может быть и речи.

- Скептически настроенные люди говорят о невозможности написания достойных икон и картин в Храме. В старину-то, аргументируют они, перед тем как приступить к написанию икон иконописцы постились, на годы удалялись от житейской суеты, молились и настраивались на духовный подвиг, и потому иконы излучают биоэнергию, благотворно воздействуют на людей. Возведенный Храм с иконами, живописью современных художников окажется пустым, без души, без энергии, муляжом.

В Храме Христа Спасителя не было древних икон и картин, а те, что имелись, принадлежали кисти художников того времени. Приглашая их для живописных работ, комиссия для построения в Москве Храма предъявила к ним определенные требования в знании церковной живописи. «Наши художники, - пишет М. Мостовский, автор «Исторического описания Храма во имя Христа Спасителя в Москве», - при всей их талантливости так мало приготовлены школой к церковному искусству, что ошибки их против церковной археологии бесчисленны и в воспроизводимых ими иконах замечалось иногда совершенное незнакомство с древними типами…»

Чтобы художники не допускали малейших неточностей, комиссия обращалась к епископам в епархии, где находились подлинные иконы Божией Матери и святых и те священные исторические изображения из жизни Иисуса Христа и Божией Матери и святых, которые предполагалось написать в Храме Христа. В письмах была просьба прислать точные с них описания с засвидетельствованием их настоятелем монастыря или церкви. Только после тщательного изучения полученных описаний художники приступали к работе. Такой опыт может быть использован и теперь. Кроме того, сохранились многочисленные фотографии, архивные материалы, подробные описания всех стен, приделов и помещений Храма; есть некоторые строительные конструкции, мраморные плиты, горельефы, иконостасы, эскизы и фрагменты картин, чертежи, которые дадут строителям, художникам и скульпторам наглядные представления о примененных материалах и о характере изображений живописи и ваяния. Есть «Книга учета материальных ценностей Храма за 1931 год», которая поможет найти и вернуть на место многое из уцелевшего, что украшало Храм. Уцелел главный иконостас, в свое время проданный Элеоноре Рузвельт, а позднее, если верить существующей версии, подаренный Ватикану. Один из боковых иконостасов находится в церкви Михаила Архангела в селе Белый

Раст Дмитровского района Московской области. В Третьяковской галерее хранятся фрагменты росписи по штукатурке картины Г.И. Семирадского «Тайная вечеря», в Государственном Историческом музее находятся фрагменты картин В.П. Верещагина «Поклонение волхвов» и «Помазание на царство», Г.И. Семирадского «Александр Невский отвергает папских послов», В.И. Сурикова «Вселенский собор» (часть сюжета), фрески «Пророки» - в Музее древнего искусства А. Рублева, а фрагменты горельефов (шесть из сорока восьми) с наружных стен Храма скульптора А. Логановского - в Донском монастыре. Как известно из печати, в США, Германии и других странах хранятся все планшеты, по которым расписывались стены Храма Христа. Крест напрестольный находится в церковно-археологическом музее Троице-Сергиевой лавры, а колокол № 7 - на колокольне этой лавры. Четыре колонны из зелено-волнистой яшмы установлены в холле зала заседаний ученого совета в новом здании МГУ. Уникальный шкаф и столик из Храма - в здании Московской мэрии. Сохранились и подлинные чертежи Храма - в музее Академии художеств Санкт-Петербурга, где также находятся паникадила и резная храмовая утварь внутреннего убранства Храма. Документы Синода, журналы заседаний Комиссии для построения в Москве Храма во имя Христа Спасителя, ситуационные планы хранятся в Центральном государственном историческом архиве Москвы.

Хотел бы обратиться к читателям с просьбой сообщить мне, если кому-то известно о местонахождении инвентаря, убранства, икон, утвари и т.п. из Храма Христа, как члену правления Фонда восстановления и члену Общины Храма Христа Спасителя.

Говорят, что восстановленный Храм все равно будет «бессмысленным новоделом, лишенным души, макетом прежнего собора».

Нельзя считать серьезным и этот довод отрицателей восстановления Храма.

Вспомним снесенную в семидесятых годах XVIII века большую часть кремлевской стены с Безымянной и Тайницкой башнями в связи с началом строительства огромного дворца в Кремле, разрушенные в годы войны наш Петергоф и польскую столицу Варшаву, вспомним Спасское-Лутовиново, Карабиху, Тарханы… Ведь все названное восстановлено в прежнем виде. А если взять Пушкинский дом-заповедник в Михайловском, то ведь он восстанавливался трижды. Лично я никогда и ни от кого не слышал, чтобы что-то из перечисленного высокомерно называлось «новоделом». А сколько на Руси было церквей деревянных, обветшалых или сгоревших, каменных - разрушенных, а потом восстановленных, и никто их никогда не называл «новоделами».

Любопытная традиция возобновления деревянного синтоистского* святилища существует в Японии. Начиная с VII века в Исэ каждые двадцать лет из сосновых бревен строится храм вблизи уже существующего. По окончании постройки прежнее святилище сжигают и на его месте ставят новый храм, который стоит до следующего цикла. Считается, что новое здание так же подлинно, как и старое, построенное впервые еще тысячу лет назад.

[* Синтоизм (от японск. «синто») - буквально «путь» (учение) богов.]

Самое дорогое в возведении памятника истории и культуры -это архитектурная форма, которая была и остается истинной подлинностью, она-то и есть непреходящая художественная ценность и потому не может восприниматься «бессмысленным новоделом».

Среди аргументов против восстановления Храма есть такой: отдавая дань памяти предков и восстановив Храм на прежнем месте, мы как бы хотим забыть печальную судьбу его. Предлагается установить на месте стоявшего Храма плиту и высечь на ней, что здесь стоял Храм и почему он теперь не стоит. Или же убрать бассейн и оставить чистую площадку как память о жестоком безумии градостроителей 30-х годов. Полагаю, что подобные мероприятия, кроме неприязни, ничего не вызовут в человеческих душах современного и будущего поколений людей.

Некоторые маловеры утверждают, что у нас в стране нет достойных мастеров-строителей, талантливых скульпторов и художников.

Истинный россиянин так не думает. Найдутся талантливые художники, ваятели и строители, о чем можно судить по реставрационным работам, происходящим в стране по восстановлению памятников истории и культуры, уникальных зданий, церквей и монастырей. Земля русская никогда еще не оскудевала талантами.

Прецедентом для восстановления Храма Христа может послужить сооружение гигантского белградского Храма Святого Саввы. Строительство этого храма было начато еще в 1935 году, а в 1941 году прервано войной. Сгорели все документы - проекты, чертежи, расчеты. Фашисты превратили строительную площадку и начатые стены в гараж. Прошло более сорока лет, и вот в 1985 году патриарх Герман добился разрешения продолжить сооружение храма. Работу начали с проектирования. Не прошло и пяти лет, как в середине 1989 года был поднят огромный купол диаметром 40 метров (диаметр главного купола Храма Христа был 30 метров), увенчанный 10-метровым позолоченным крестом, и в храме состоялась торжественная литургия. Вместимость храма -15 тысяч человек (Храм Христа вмещал 7200 человек). Деньги на строительство храма собирали всем миром и за рубежом.

Югославские строители могли бы оказать существенную помощь в сооружении Храма Христа Спасителя.

В печати были и такие доводы: восстановление грандиозного сооружения потребует колоссальных средств, а экономическая ситуация в стране - кризисная. Как тут быть? И, кстати, сколько времени может продолжаться строительство Храма?

Возрождение Храма Христа Спасителя - вопрос времени. Сейчас собираются средства, разрабатывается градостроительная концепция. Полагаю, что, когда начнется собственно сооружение Храма, россияне и наши зарубежные соотечественники будут активнее жертвовать на святое дело. Но основную лепту внесут банки…

Сам факт чудесного возрождения Храма Христа Спасителя на прежнем месте, на его законном месте, в тех же размерах и формах, будет значить куда больше, чем возраст камней, из которых его воздвигнут. И нашим потомкам в третьем тысячелетии не покажется существенной разница в несколько десятилетий между злодейским разрушением и вдохновенным общенародным восстановлением собора. Сооружение Храма Христа Спасителя, исходя из опыта строительства храма в Белграде, можно осуществить за 3-4 года, а для восстановления внутреннего убранства и живописи потребуется значительно больше времени.

31 мая 1994 года постановлением правительства Москвы №463 установлено начало работ по воссозданию Храма Христа Спасителя в Москве во втором полугодии 1994 года.

Фрагменты рукописи романа с приложением схемы подземных ходов Чертолья, опубликованные в периодической печати, о моем исследовании упомянутого подземелья и выступления по телевидению'"значительно пополнили материалы по истории поисков библиотеки Ивана Грозного и всколыхнули интерес археологов, историков, литературоведов и общественность. Публицист Вл. Муравьев пишет в журнале «Архитектура и строительство Москвы» (№ 7, 1989): «… Сейчас она (библиотека. - А.И.) вызывает широкий общественный интерес. Свидетельством этому являются хотя бы публикации в первом номере за этот год в журнале «Наука и жизнь» воспоминаний А. Иванова о его проникновении в подземные ходы под Храмом Христа Спасителя, где он наблюдал картины, подобные тем, что описаны в романе Глеба Алексеева, и репортаж в «Правде» «Тайны московских подземелий» (4 апреля 1989 г.), сообщающий фантастические, но занимательные сведения об истории поисков библиотеки».

Вскоре были начаты исследования подземного Чертолья. В мой адрес поступало много писем от читателей Москвы, Санкт-Петербурга и других городов. Периодическая печать опубликовала несколько моих очерков о древнем неисследованном подземелье. Большой интерес проявила иностранная пресса, напечатав ряд моих эссе в Италии, США и Южной Америке.

Археологическая разведка Музея истории Москвы обнаружила под домом Пашкова, что на бывшем Ваганьковском холме, подземный ход, который до конца не был исследован, так как на пути оказалась огромная колонна корпуса здания. Остальная часть хода за колонной была разрушена, по всей вероятности, при сооружении дома Пашкова. По предположению археологов, подземный ход вел в сторону Кремля.

Затем вновь созданная археологическая экспедиция исполкома Моссовета при обследовании территории близ дома Пашкова выявила часть другого подземного хода, проложенного в XVI веке. Построенный позднее вентиляционный канал разрушил продолжение его. При раскопках была найдена старинная личная печать из камня некоего Офимши (Ефима), датируемая XVI веком, принадлежавшая, возможно, одному из начальников опричнины. Археологи считают, что этот тайный ход был ориентирован к Волхонке, примерно туда, где раньше стоял Храм Христа Спасителя, то есть к месту бывшего расположения подворья Малюты Скуратова. Нет сомнения, что это открытие, прозвучавшее для москвичей в 1989 году сенсацией, тот самый ход, который в 1933 году мне не довелось исследовать до конца.

В 1990 году строители обнаружили в южном флигеле дома Пашкова пятнадцатиметровой глубины цилиндрический колодец диаметром пять метров, облицованный известняковым камнем: в стене его сохранились анкеры от винтовой лестницы, ведущей в глубь колодца, на дне которого под строительным мусором оказались каменные ступени. По версии исследователей, в колодце была развязка подземных ходов. Известно, что подземные тоннели, расположенные под бывшим Ваганьковским двором Ивана Грозного, были проложены в сторону Кремля и к подворью Малюты Скуратова. Тогда же были обнаружены тайник в подвале дома Пашкова высотой около 7 метров, два метра в ширину и столько же в длину и подземные ходы под полом подвала, ведущие в направлении к Лебяжьему переулку. Позднее под домом Пашкова обнаружилось помещение размером 13 на 22 метра, вход в которое, по предположению археологов, был замурован кирпичом в конце 30-х годов нашего столетия.

Археологическая экспедиция Моссовета пыталась найти подземные ходы под Моховой улицей близ дома Пашкова, но натыкалась на перекрытия метрополитена, сооружавшиеся открытым способом. Возможно, что существовавшие подземные ходы от дома Пашкова в сторону Кремля и к бывшему Храму Христа разрушены во время сооружения метрополитена. А при устройстве подходов к Большому Каменному мосту близ Манежа, по-видимому, также был разрушен подземный тоннель, проложенный из подземелья Храма Христа в сторону Кремля…

Недра бывшего Чертолья таят в себе много древних тоннелей и ходов, связанных с Боровицким холмом.

Москвичка Д.В. Тараскина знала о подземном ходе, ведущем из Кремля к дому Пашкова и далее в сторону улицы Фрунзе.

В бывшем Всехсвятском проезде близ территории, где стоял Храм Христа, по свидетельству журналиста В.П. Полякова, в траншее при прокладке подземных коммуникаций был обнаружен сохранившийся подземный тоннель, выложенный из белого известняка.

Математик-программист из Российской академии наук С.Л. Поздняков видел на Ленивке воронку на месте взрыва бомбы во время Великой Отечественной войны, в которой обнаружился сводчатый тоннель, имевший направление от Храма Христа в сторону Кремля, также облицованный известняковым камнем.

Несомненно, что журналист Поляков и математик Поздняков видели тоннель, в котором мне довелось побывать в 1933 году.

Журналист О.Г. Коржев еще недавно спускался в подземный ход с Никольской улицы, где натолкнулся на охрану и был вынужден вернуться. Этот ход на следующий день был засыпан землей, и лишь железная решетка на поверхности земли напоминала о месте входа в подземелье.

Академик И.М. Франк говорил мне о Сверчковом переулке, расположенном неподалеку от Меншиковой башни, где на первом этаже одного из домов он видел люк в подземный ход, закрытый массивным деревянным щитом.

Инженер Ю. Дементьев вспоминает, что, когда он был подростком, спускался с матерью в подземное помещение из храма Василия Блаженного, откуда есть ход к Спасской башне и далее, к Беклемишевской, от которой был выход к Москве-реке, а от Никольской башни подземные ходы были проложены в районы Китай-города и Белого города.

Генерал-майор П.С. Мотинов рассказывал о подземном входе в тоннель близ А р х а нгельско-го собора в Кремле, где он в 1927 году, находясь в армии, нес караульную службу.

Из Кремля был тоннель и к загородному дворцу Ивана Грозного, существовавшему в XVI веке на том месте, где теперь Юсуповский дворец. Тоннель был проложен под Сверчковым переулком к Меншиковой башне, о чем есть упоминание в докладной записке археолога И. Стеллецкого на имя начальника строительства метрополитена П.П. Ротерта «О тайных ходах Кремля» от 20 сентября 1933 года.

Известно, что в доме на улице Серова, в котором находится музей Маяковского, есть потайной вход в подземный тоннель, ведущий в Замоскворечье.

Воспоминания о Чертолье оставили у меня в памяти неизгладимое впечатление. С древней поры это урочище для москвитян слыло нечистым «гиблым местом», связанным с потусторонними силами. Даже протекающий поблизости ручей назван Черторыем, о чем упоминалось в одной из глав романа. А когда в XVI веке тут, словно совпадение, поселились опричники-отступники*, тогда территория от Саймоновского проезда до Большой Никитской улицы (ныне ул. Герцена) стала называться «чертовой слободой».

[* Вступавший в войско опричников давал присягу «не знать ни отца, ни матери, а знать единственно государя».]

Войско опричников во главе со страшным палачом Малютой Скуратовым (подворье его находилось в квартале, ограниченном улицами Волхонкой, Ленивкой, набережной и бывшим Всехсвятским проездом) существовало около семи лет. Присяга развязывала опричникам руки и расковывала самые низменные чувства и множила злодеяния - они вершили такой изуверский террор, которьш не имел предела. Так, за короткое время в Москве было истреблено более двухсот боярских семей, не говоря уже о людях других сословий.

Опричники, разместившиеся в «гиблом месте», вселяли москвитянам еще более глубокое чувство страха, таящееся в этом квартале. Дух опричнины витал над Чертольем и после ликвидации ее, а через два столетия обернулся чумой. На месте подворья Скуратова, тогда уже не существовавшего, куда трупы сваливали в братскую могилу без соблюдения религиозных обрядов погребения, образовалось братское кладбище. Позднее, когда в XVIII веке территорию подворья Скуратова застроили домами, жители продолжали испытывать какую-то странную неуютность.

По свидетельству проживавшей в одном из домов на Ленивке С. Гарро, люди ощущают непонятное беспокойство и нарушение некоторых функций жизнедеятельности. Одни постоянно испытывают тревогу, душевное смятение и необъяснимый страх, другие страдают бессонницей, а у третьих сон сопровождается видениями с тяжестью на сердце после пробуждения.

Проживавший в середине XIX века на Ленивке известный русский живописец-портретист В.А. Тропинин, по сообщению С. Гарро, вспоминавшей рассказ своей бабушки, мать которой лично знала художника, всегда ощущал необъяснимое беспокойство в дни, когда отсутствовало вдохновение к творчеству.

С. Гарро рассказывала, что в домах их квартала была повышенная смертность. В доверительной беседе С. Гарро поведала об одном любопытном предании, имеющем отношение к выбору Николаем I места на Волхонке для сооружения Храма Христа Спасителя.

Зная историю Чертольского урочища, император таил в душе надежду на то, что построенный Храм придаст святость «гиблому месту» в Чертолье и избавит людей от потусторонних сил.

Усугубляло положение жителей Чертолья соседство с бассейном «Москва». От испарений воды, содержащей хлор, страдали проживавшие поблизости москвичи и портились картины в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. А ненадежная система хлорирования воды в бассейне неблагоприятно отражалась на здоровье купающихся, ведь хлор - отравляющее вещество.

Н.И. Воеводин, живший в 30-х годах на Ленивке, рассказывает, что в их переулке на первом этаже (с окнами, выходящими на Лебяжий переулок) не раз проваливался пол, обнаруживая глубокое подземелье, что доставляло беспокойство семье и соседям по квартире. Неуютность, тревога, дурные симптомы и предчувствия вынудили семью переехать в другой район города.

Осенью 1992 года группа молодых сталкеров, воспользовавшись раскопками археологов на Волхонке, проникла ночью в подземные тайники, в которых оказалось множество человеческих черепов и костей. После нескольких ночных посещений самовольные исследователи заболели неизвестной болезнью. Один из них пролежал в больнице больше месяца, диагноз болезни врачами так и не был установлен.*

[* Этот случай напоминает судьбу трех археологов, исследовавших одну из пирамид в Египте. После длительного пребывания в подземных лабиринтах пирамиды они были поражены неизвестным вирусом и скончались.]

Экстрасенсы подтверждают наличие сильного пагубного поля, наиболее мощного в том месте, где когда-то располагалось подворье Малюты Скуратова…

Возрождение Храма Христа Спасителя на этом «гиблом месте» - единственный по-настоящему действенный способ обуздания энергии зла. Уверен, что многие проблемы России будут разрешены после восстановления этой святыни.

Существование библиотеки Ивана Грозного подтверждается вескими доводами ученых-историков и археологов. Труды их известны и не подлежат сомнению. Следует также учесть, что никто еще не исследовал до конца подземные тайники Боровицкого холма. Все археологические экспедиции на полпути прекращали поиски: одни из-за отсутствия средств, другие - по запрету властей, третьи библиотеку искали не там, где надо искать.

Последняя попытка археолога И.Я. Стеллецкого, о которой упоминалось в одной из глав романа, пробраться в 1934 году в главный тоннель, проложенный от Угловой Арсенальной к Боровицкой башне, в котором находился, по свидетельству дьяка Василия Макарьева, тайник с сундуками и коробами, была прервана по запрету коменданта Кремля. Тогда Стеллецкий, как упоминалось выше, вел раскопки со стороны Угловой Арсенальной башни и наткнулся на земляной завал, преграждающий доступ в тоннель, устроенный, возможно, по повелению царевны Софьи. Потайной вход у Троицкой башни, через который проходил дьяк Макарьев, по-видимому, Стеллецкий не нашел, а возможно, и не искал, тогда как он-то и привел бы археолога в тоннель, к которому он пробивался.

Стеллецкому, по всей вероятности, было неведомо о существовании скрытого подземного входа в Кремле, о котором говорил мне генерал-майор П.С. Мотинов. За несколько месяцев до смерти он поведал мне о том, о чем умолчал при первых встречах, не назвав местонахождения поста, который был секретным, так как являлся входом в тоннель, пролегающий между Тайницкой и Угловой Арсенальной башнями.

Из сообщения генерал-майора явствует, что весьма удобный для обзора главного тоннеля пост был безымянным, не значился в перечне караулов, о нем знали лишь несколько солдат, несших караульную службу, и комендант Кремля Р.А. Петерсон. Перед уходом со службы комендант приказал закрыть безымянный пост и забетонировать вход в подземелье. С тех пор о нем никто не знает, кроме Мотинова, так как тех солдат, охранявших пост, нет в живых…

Так за три столетия после дьяка Макарьева и пономаря

Осипова никто не побывал в тоннеле, в котором, по сообщению Макарьева, замурована либерея Ивана Грозного…

Оснащенная археологическая экспедиция может без труда отыскать замурованный люк бывшего поста и начать поиски отсеков в этом главном тоннеле.

С помощью современных приборов поиска под землей, при наименьших затратах средств и времени необходимо отыскать место безымянного поста, через которое спуститься в тоннель, добраться до Троицкой башни и далее, идя по следам Василия Макарьева, попытаться найти отсеки в тоннеле, где могут оказаться замурованные сундуки и короба.

Ведь нашли же в Кремле «Соборное уложение 1649 года царя Алексея Михайловича». А метростроевцы при проходке тоннеля под Охотным рядом в 1973 году наткнулись на арсенал старинного оружия времен Ивана Грозного, возможно, принадлежавшего опричникам, так как главный двор их располагался неподалеку от места находки. Отыскалась в Финляндии и затерявшаяся библиотека Ломоносова.

После публикации в периодической печати фрагментов из романа о неисследованных подземельях древнего Чертолья, Боровицкого холма и поисках либереи Ивана Грозного в мой адрес поступает много писем от читателей Москвы, Санкт-Петербурга и других городов. Большой интерес к ним проявила иностранная пресса, о чем я упоминал выше, напечатав мои интервью и эссе в газетах и журналах за рубежом.

Вскоре были начаты исследования подземного Чертолья.

Не могу не помянуть добрым словом светлой памяти невинно погибшего Василия Михайловича Михайлова, бывшего начальника Управления строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР.

Михайлов был последовательным и открытым противником Ленина и Сталина по вопросам восстановления разрушенного народного хозяйства в стране после Октябрьской революции.

В начале 20-х годов, когда Михайлов был секретарем ЦК ВКП (б), в споре с Лениным по рабочему вопросу кратко резюмировал: «Вы никогда не поймете русского рабочего», - и, резко оборвав разговор, ушел.

На следующий день Ленин прислал ему записку: «Мы вчера погорячились оба, но я нездоров сегодня и просил бы Вас зайти ко мне».

Продолжение дискуссии не убедило Михайлова, он остался при своем мнении.

Позднее, во второй половине 20-х годов, Михайлов и группа руководящих работников ЦК ВКП (б) из-за несогласия со Сталиным по вопросам о крестьянах и женском труде покинули Пленум. С того времени Михайлова стали перемещать по работе, понижая в должности. Сперва он назначается секретарем МК ВКП (б), затем переводится на должность председателя МГСПС, а в 1929 году назначается заместителем начальника Днепростроя и в последующем - начальником Днепрокомбината. В 1932 году Михайлову предложено перейти на должность начальника Управления строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР. Переход его на новую работу состоялся лишь в 1933 году, то есть почти через год. Он долго сопротивлялся, был против нового назначения из-за нежелания работать в Москве, где «главным градостроителем» был Каганович.

С Иофаном у него сложились неприязненные отношения и часто возникали разногласия. Михайлов в свое время не одобрял сноса Храма Христа Спасителя, и это вызывало негодование у автора проекта Дворца Советов.

Однажды на выставке проектов и макетов гигантского сооружения в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина Иофан, доказывая Михайлову целесообразность сноса Храма Христа Спасителя, спросил не согласного с ним собеседника:

- Уж не верите ли вы в Бога? Михайлов резко ему ответил:

- Храм - это надгробие предков, в Италии вы бы пожалели взрывать храмы, а нам можно.

Архитектор с неодобрительной усмешкой изрек:

- Вот дочь ваша (Михайлов был на выставке с дочерью Маргаритой. - А.И.) поймет и будет счастлива, когда войдет в зал, расположенный в голове Ильича, а самолеты будут летать ниже, будет даже смонтирована площадка на руке…

* * *

В этой книге взаимосвязаны две проблемы. Первая посвящена печальной истории гибели Храма Христа Спасителя и возрождению этого народного памятника России - Храма ратной славы, центра соборности, единения русского народа.

31 мая 1994 года правительство Москвы по согласованию с Московской Патриархией приняло постановление о начале восстановления Храма Христа Спасителя. Этим постановлением было отменено принятое ранее решение о строительстве церкви-часовни во имя иконы Державной Божией Матери, взамен которой будет построена временная деревянная часовня для свершения в ней богослужений на период восстановления Храма Христа Спасителя.

В конце 1994 года был ликвидирован бассейн «Москва», выровнен фундамент, сооруженный в свое время для Дворца Советов, и уложена бетонная плита, на которой будет сооружен стилобат.

7 сентября 1994 года в здании Московской мэрии состоялось учредительное собрание Общественного наблюдательного совета по воссозданию Храма Христа Спасителя.

На нем присутствовали виднейшие общественные, религиозные деятели России, художники, писатели - те, кого наше общество слышит и слушает.

Председателем совета был единодушно избран Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, вице-председателем - Ю. Лужков. Мэр Москвы огласил приветствия и обращения, поступившие от Президента России Б. Ельцина, премьер-министра В. Черномырдина, Председателя Совета Федерации В. Шумейко, спикера Думы И. Рыбкина.

На собрании также было принято Обращение Общественного наблюдательного совета по воссозданию Храма Христа Спасителя к соотечественникам:

«Россияне! Сограждане! Соотечественники!

К вам, живущим на просторах России, к вам, находящимся в ближнем и дальнем зарубежье, но не порвавшим свою духовную связь с Отчизной, к вам, болеющим ее болями и радующимся ее радостями, обращаемся мы сегодня. Правительство Москвы приняло очень важное решение: воссоздать национальную и государственную святыню России - Храм Христа Спасителя в Москве на том месте, где он стоял в величественной красоте. Строился он радением России и народа российского почти полвека, а разрушен был в течение одного момента.

«Всему свое время, - говорил Екклезиаст, -… время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;… время разбрасывать камни, и время собирать камни» (Еккл., 3; 3,5).

Наступило благословенное время врачевать наши кровоточащие души, нам всем необходимо покаяние.

Пусть воссоздание Храма Христа Спасителя и станет актом всеобщего духовного очищения. Отечество тяжело выздоравливает, неспокойно на сердце, трудно живется многим из нас. Но время общественных действий есть время для подвига. Свершим же этот подвиг.

Мы призываем всех пройти по дороге, ведущей к Храму, и принести к нему то, что каждый может. Если у тебя есть талант, неси его к строительной площадке, и он поможет возродить собор.

Если у тебя есть руки, приди с ними, и мы вместе кирпич за кирпичом будем возводить его стены. Если у тебя сохранилась хоть пылинка из его стен, верни, пожалуйста, даже эту пылинку Храму Христа Спасителя.

Да поможет нам Бог!»

Я убежден, что с Божией помощью наш народ возродит Храм Христа Спасителя в Москве в том же своем первозданном виде и на том же месте, где он стоял до разрушения. С возрождением Храма Христа воспрянет многострадальная Россия, приобретет былую славу, величие и станет процветающей державой на благо нашего народа.

Вторая проблема связана с поиском бесценной библиотеки Ивана Грозного. Надо надеяться, что в конце концов ученые-историки и археологи совместно с московским правительством организуют серьезные поиски библиотеки.

Будет ли найдена загадочная либерея или наконец выяснится, что она бесследно исчезла, в любом случае этот вопрос, будораживший четыре с лишним столетия людей, будет закрыт.

В конце послесловия хотел бы поделиться с читателями любопытным семейным преданием, передававшимся из поколения в поколение, о родословной моих предков. Это предание имеет непосредственное отношение к роману, поскольку оно связано с древними названиями одной из московских набережных и одного из холмов Москвы.

В годы моей юности сказывал дед по материнской линии Григорий Данилович, что давным-давно, когда татарский хан Тохтамыш, опустошив земли московские обманом, взял Москву, разгромил и сжег ее, количество убитых было более половины населения города.* В ту пору княжил Дмитрий Донской, он и повелел переселять людей в Москву из дальних мест, чтобы не убывала сила княжества. Привозили народ из Пскова, Вологды, Новгорода и других городов и весей, и в том числе с «важской десятины»** - с реки Ваги, с древних времен густо заселенной, потому как вдоль ее шел тракт на Вологду и Москву. Местность эта была известна на Руси как житница Севера, где хорошо вызревал хлеб. А важские плотники, столяры и маляры были встарь знамениты на всю Русь. Артели ваганов (так называли жителей Ваги) расходились по многим городам и селам и были известны москвитянам.

[* В летописи это событие,1382 года названо Тохтамышевым разорением.]

[** Важской десятиной тогда назывались земли, пролегающие вдоль реки Ваги, самого крупного левого притока Северной Двины, которые принадлежали Новгороду.]

В Москве ваганов поселили на безымянном холме в Занеглименье*, окруженном вековым бором-ельником и медноствольными соснами. Неподалеку была река, хотя и не такая широкая, как Вага, однако рыба всякая в ней водилась. Словно в свою стихию попали ваганы, напоминающую им родное приволье на Ваге. От природы гостеприимные и хлебосольные, ваганы скоро подружились со словоохотливыми москвитянами и удивительно быстро вошли в жизнь. Вскоре после заселения холма то ли москвитяне, а может быть, и сами ваганы назвали свое обживаемое место Ваганьково.

[* Так москвитяне называли район к юго-западу от Троицких ворот Кремля и протекавшей там реки Неглинки.]

Среди переселенцев с Севера оказался и далекий предок моего деда Ермолай, который был славным садоводом. Вот в Москве и определили его в государев сад, расположенный на правом берегу реки поблизости от того места, где теперь находится Большой Каменный мост. В саду выращивался для царского стола отличный крыжовник, называемый москвитянами берсенем, вследствие чего набережную в этом районе назвали Берсеневской.

За усердную работу в саду Ермолаю дали прозвище Берсень, которое укоренилось за ним и стало настолько неотъемлемым, что сохранилось за всеми поколениями мужского пола, а в эпоху Петра I преобразовалось в фамилию Берсенев.

Однако переселенцам с Ваги не суждено было долго жить на Ваганьковском холме, так как великие московские князья облюбовали это место для своего загородного двора, а всех проживающих переселили в другой необжитый район современной Пресни, сохранив название Ваганьково на новом месте. А холм, где теперь дом Пашкова, стал называться Старое Ваганьково…

В летописи впервые упоминается о Ваганькове в 1440 году: «… приде князь великий (Василий II, внук Дмитрия Донского. - А.И.) на Москву месяца ноября 17 дня и ста на дворе матере своея за городом (то есть вне Кремлевского городища. - А.И.) на Ваганькове»… где тогда был загородный двор великой княгини Софьи Витовтовны, жены Василия I.**

[** О царском дворе на Ваганькове также упоминается в летописном известии о восстании москвитян после пожара 1547 года, когда молодой Иван IV спасался на этом дворе от разъяренной толпы, восставшей против боярских своеволий.]

Не всем переселенцам Севера по душе была городская подневольная служба на чужбине, но княжеское повеление нарушать они опасались. И все же нашлись смельчаки, как поведал мне дед Григорий Данилович Берсенев, - четверо удальцов-молодцов, среди которых был и его далекий предок Ермолай Берсень.

Это было на исходе весны. Ваганы, воспользовавшись суматохой переселения на новое место, заранее приготовили котомки, уложив в них домотканые посконные рубахи. и такие же порты, огниво, кремень, трут, топоры, и ранним утром, дополнив котомку снедью, бежали из Москвы в надежде пробраться на родную Вагу.

Путь беглецам предстоял трудный. Больше месяца они добирались до родных мест, что близ городка Шенкурска*. Из опасения быть пойманными они отправились вверх по Ваге и остановились в лесной таежной глухомани, отдаленной от поселений, в верховье речки Шереньги**, в ста верстах от городка. Первое время ютились в землянке, потом срубили избушку, сложили очаг из камней, которых на берегах Шереньги было великое множество. Жизнь у них была в первое время нелегкая, но безопасная и ни в чем не ограниченная - подати они никому не платили, военную службу не несли.

[* Шенкурск расположен на правом берегу Ваги. В летописи упоминается в 1315 году. В Москве есть улица, названная Шенкурской.]

[**Шереньга - правый рукав реки Ваги.]

Место в тайге было тихое, спокойное, безлюдное, на десятки верст тянулись непроходимые леса, болота с нехожеными звериными тропами. Окаймленная вечнозелеными елями и соснами, протекала быстроводная речка с прозрачной холодной водой от стекающих в нее многочисленных родников. Неподалеку в лесном окружении покоилось огромное круглое безымянное озеро, словно в зеркале отражающее в летний солнечньш день вершины деревьев да клочок голубого неба.

Для охоты в лесу хватало дичи и зверья, в изобилии произрастали ягоды и грибы, в речке водилась всякая рыба.

Вокруг суровое спокойствие и нетронутая человеком первозданная северная природа - одним словом, сузем…

Не зря в древние времена облюбовала эти земли чудь белоглазая, вернее, чудь заволоцкая.*** О следах поселений этого племени говорят древние могильники на возвышенном берегу Шереньги и таинственные чудские ямы*, расположенные близ жилища ваганов. Да и летописи свидетельствуют, что названия многих рек, протекающих в Заволочье, оканчивающихся на слог «га», а деревень и сел - на слог «ма», - угро-финского происхождения… **

[*** Из летописи известно, что вся огромная территория к востоку от Северной Двины и Ваги в древности называлась Заволочьем (от слова «волок»), принадлежала Новгороду и была заселена племенами чуди, относящимися к угро-финской языковой группе.]

[* Одна из них, воронкообразная, поражает своими размерами: глубина - более пятидесяти метров, окружность - около четверти километра. С запада на восток, пересекая яму, пролегает широкая загадочная прямая, как линейка, полоса, очищенная от деревьев так, словно они тут на ней не существовали. Протяженность ее невозможно окинуть взором. Предание гласит, что на дне чудских ям, покинутых чудью, зарыты бесценные клады.]

[** Реки - Шереньга, Шеньга, Копшеньга, Торженьга, Яхреньга, Соденьга, Паденьга, Нименьга, Селенъга, Покшенъга и т.д., деревни - Судрома, Чулома, Родома, Юрома и др.]

Как-то двое из ваганов, пробираясь через лесную чащобу вверх по речке, отыскивая места, где хорошо клюют хайруза***, удалились за версту от своего жилища и обнаружили на берегу небольшую лачугу. Открытие обрадовало и одновременно напугало их тем, что поблизости может оказаться поселение. Подкравшись к хижине, они притаились в зарослях малинника. Явная тишина говорила об отсутствии в избушке людей. Выждав несколько минут, ваганы направились к лачуге и, подойдя ближе, увидели тропу, ведущую в глубь леса. Теперь у них не было сомнения в том, что дорожка ведет к населенному пункту. Распахнув настежь дверь и убедившись в отсутствии людей, ваганы вошли в избушку. Тусклое оконце со вставленным в него бычьим пузырем еле пропускало свет. Осмотревшись, ваганы увидели слева примыкающую к стене небольшую печурку, а позади ее широкую деревянную лежанку. У окна стояли стол и скамейка, изготовленные из толстых вытесанных топором досок. В правом углу у двери лежали дрова и береста для растопки, а над ними на треугольной полке - огниво, кремень, трут и берестяной черпак для воды. Стало ясно, что избушка предназначена для охотников, в которой они останавливаются обсушиться, обогреться, а чаще всего переночевать, когда уходят далеко от дома. Для них эта лачуга - второй дом, в котором предусмотрительно сохраняется все необходимое, без чего нельзя разжечь печурку и что-то сварить поесть.

[*** Местное название хариуса из подотряда семейства лососевых рыб.]

Наличие избушки подтверждало, что где-то вдалеке должно быть селение, о котором ваганам необходимо разведать и в случае опасности переселиться подальше от выбранного ими места.

Вернувшись к своим сотоварищам, они рассказали им об открытии и тут же приняли решение исследовать обнаруженную лесную тропу.

Ранним утром следующего дня ваганы вчетвером отправились на разведку. Не доходя до охотничьей избушки, они издали увидели двух полураздетых босых мужиков, умывающихся в речке. Посовещавшись, ваганы направились к ним. Увидев приближение незнакомцев, мужики насторожились и с неприязнью смотрели на широкоплечих молодцов. Обменявшись взаимными приветствиями, ваганы объявили мужикам, что они пришли к ним с добрыми намерениями, как крещеные к крещеным людям. После такого вступления завязался разговор, из которого выяснилось, что мужики живут в шестидесяти верстах на реке Устье* и именуют себя устьянами.

[* Устья - правый приток реки Ваги.]

Неизвестно, кто из ваганов или устьян первыми поведал о причинах скрытого проживания в этой северной тайге, но, как выяснилось, селение устьян образовалось тоже из пришлых людей, сбежавших из Новгорода.

Когда установилось доверие между ваганами и устьянами, последние проявили желание оказывать новоявленным поселенцам помощь во всем, что им потребуется для основательного устройства на необжитом месте…

Мало-помалу со временем ваганы разделились на три хозяйства, выбрали себе подходящие участки для заселения и с помощью устьян построили дома в разных, отдаленных один от другого местах, образовав три хутора. Вскоре все четверо поженились на устьянках, получили в приданое домашних животных, закрепив таким образом общение с устьянами родственными связями… Вокруг своих усадеб расчистили лесные заросли, сжигая деревья на месте свалки и образуя участки для пашни…

С годами продолжалось пополнение рода ваганов. Семьи разрастались, сыновья после женитьбы делились с родителями, строились новые дома. Через столетие население хуторов значительно увеличилось, из них образовались деревни и получили свои названия. Деревню, основателем которой был Ермолай, назвали Хорошево. Вторая деревня, разместившаяся за ручьем на пригорке, получила название Заручье, и третья, расположенная близ озера, стала называться Озерской. Позднее появилась четвертая деревня Глубоково, в пяти верстах от первых трех, близ небольшого ручья с названием Глубокий. Жители в каждой деревне сохраняли родственные связи.

Поселение назвали Суземом.

В начале XVIII столетия о поселении стало известно в Шенкурске, и тогда оно получило статус и при образовании Архангельской губернии было приписано к Шенкурскому уезду. Сузем стал именоваться Глубоковской волостью по названию самой большой деревни.

К началу XX века население волости перевалило за три сотни, назрела необходимость в создании стационарной школы, оборудованной инвентарем и оснащенной всеми необходимыми школьными принадлежностями.

В 1909 году взамен небольшой избы, в которой размещалась школа, глубоковцы в течение весны и лета построили неподалеку от деревни Хорошево, близ церкви, большое светлое здание с квартирой для учителя. Столы и скамейки заменили партами. Старенький дьячок, исполнявший обязанности учителя, к тому времени скончался, и тогда первым учителем в новой школе стал мой отец, Феодосии Иванов, экстерном окончивший учительскую семинарию, изъявивший желание получить назначение в Глубоковку.

За годы учительствования отца все дети школьного возраста получали трехлетнее начальное образование, а некоторые из ребят продолжили учебу в Шенкурске и Архангельске. Отдавая все силы своему любимому делу, не считаясь ни со временем, ни со своим подорванным здоровьем в детстве и отрочестве, он продолжал и в летние каникулы индивидуальные занятия с отстающими учениками. Напряженная работа в школе, которую посещали более тридцати учеников, а по воскресным дням занятия со взрослыми дали о себе знать, и осенью 1917 года отца не стало. Похороны отца сопровождала огромная процессия благодарных глубоковцев, почтивших память своего учителя за его доброе отношение к детям и ко всему населению волости.

В родной школе довелось учиться и мне, но у другого учителя. Добрая память о ней сохранилась у меня на всю жизнь: школа была для меня родным домом - в ней я родился, в ней провел детство и в ней учился…

… И теперь через много лет я с благоговейной любовью вспоминаю свою школу и счастливое, хотя и короткое время детства, так как рано остался без отца. Его любовь ко мне перенес дедушка, которого я взаимно любил и ласково называл деко…

С тех пор прошло более шести десятилетий. Я по-прежнему помню задушевные, насыщенные таинственностью рассказы деда о древней Москве, о далеких временах, связанных с историей нашего рода. Но особенно глубоко запало в мою душу вещее напутствие деда перед моим отъездом в Архангельск для продолжения образования.

Было раннее утро конца июля 1927 года. Мне предстояло более ста километров пешего пути до ближайшей пароходной пристани на реке Ваге. Надев за плечи котомку со съестным, приготовленным мамой в дорогу, парой холщового белья и другими вещами домашнего обихода, необходимыми в длительной дороге и на первое время на чужбине, я с приподнятым настроением вышел из дома. Горячее солнце только что поднялось из-за леса, предвещая жаркий день. Оглядывая наш небольшой домик с маленьким балконом, близлежащие поля и рощи, я предчувствовал, что прощаюсь с ними навсегда. У крыльца стояли мама и дедушка. Дед, подойдя ко мне, внимательно посмотрел проникновенным взглядом и, словно кудесник, веско изрек:

- Дорогой мой внук Аполлос, родился ты под счастливой новогодней звездой, и видится мне - удача будет сопутствовать тебе в учении, в службе и во всей твоей долгой жизни. И суждено тебе быть в нашей древней столице - матушке-Москве, побывать на Берсеневке, на Ваганьковском пригорке, а также увидеть златоглавый Храм Христа Спасителя. Вспомни тогда обо мне.

До слез тронутый таким напутствием, я обещал деду не только вспоминать его и писать письма, но не забывать, помня доброту и отеческую заботу, в которой я особенно нуждался после ранней смерти отца.

Затем дедушка благословил меня, передал все свои сбережения - тридцать рублей, пожелал мне доброго пути, здоровья и счастья в жизни.

А когда прощалась со мной мама, я, мельком взглянув на деда, заметил в его голубоватых старческих глазах навернувшиеся слезинки. Это было грустное и, как оказалось, последнее прощание. Вскорости мой дедушка скончался…

По прошествии четырех лет после моего отъезда из отчего дома, летом 1931 года, я прибыл в Москву. Поселившись в общежитии института, первое время до начала экзаменов не спеша ходил по улицам, запоминая названия их и останавливаясь у примечательных зданий и древних церквей (тогда их еще не коснулась рука варваров).

Вскоре одна из центральных улиц привела меня к Ваганьковскому пригорку. Я увидел исторический холм и вспомнил предания о нем, рассказанные дедом.

Миновав мост и выйдя на Берсеневскую набережную, я увидел стоявший на высоком подиуме по ту сторону реки, сверкавший на солнце всеми куполами величавый златоглавый Храм Христа Спасителя.

Пройдя немного по Берсеневке, беспрерывно поглядывая в сторону Храма и одновременно вспоминая о далеком предке Ермолае Берсене и предсказаниях деда, остановился у старинных палат Аверкия Кириллова. Затем, осмотрев терем, поспешил на другую сторону Москвы-реки. Огромный Храм, величаво и гордо возвышавшийся над рекой, поразил меня своим великолепием, строгостью архитектуры и талантливо исполненными горельефами, обрамлявшими со всех сторон беломраморные стены святыни…

Вещее пророчество деда Берсенева сбылось.

Мне, потомку ваганов, словно по вечному зову, через пять столетий после того, как мой прапрапрадед Ермолай Берсень покинул Москву, новым кругом родовой судьбы выпало на долю прибыть к Ваганьковскому холму и на Берсеневку, да еще и приоткрыть завесу над тайнами Храма Христа Спасителя и древнего Чертольского подземелья…

Москва, 1968 -1994 гг.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. А. Ф. Иванов, автор книги, член общины и фонда восстановления Храма Христа Спасителя.

2. Храм Христа Спасителя. Вид с северной стороны.

3. Общий вид на город и Храм Христа Спасителя от Кремля.

4. Общий вид Храма Христа Спасителя с мозаичным полом.

5. Закладная доска Храма Христа на Воробьевых горах. 1817 г. Архитектор А. Л. Витберг.

6. Александр Лаврентьевич Витберг. 1787-1855 гг.

7. Константин Андреевич Тон. 1794-1881 гг.

8. Вариант проекта Храма Христа Спасителя со стороны Кремля с голубыми куполами и золотыми звездами. Архитектор К. А. Тон.

9. Вид строящегося Храма Христа Спасителя со стороны Кремля. Заканчивается возведение главного купола. Конец 60-х годов.

10. Храм Христа Спасителя. Вид с Берсеневской набережной.

11. Иверская часовня у Воскресенских ворот.

12. Храм Христа. Вид от моста через Неглинку. Слева Большой Каменный мост, сооруженный в 1859 г. вместо семипролетного Всехсвятского моста.

13. Панорама Храма Христа Спасителя.

14. Вид с Кропоткинской набережной (набережной Храма Христа Спасителя до 1921 г.). На первом плане - памятник Александру III.

15. Торжественный большой колокол Храма Христа Спасителя.

16. Евангелие торжественное золоченое с эмалью и дорогими камнями, исполненное в древнем византийском стиле.

17. Дарохранительница серебряно-позолоченная чеканной работы.

18. Главный иконостас Храма Христа Спасителя (четырехъярусный) с бронзовым позолоченным шатром.

19. Храм Христа Спасителя. Вид с Москвы-реки в весеннее половодье.

20. Комиссия по строительству Дворца Советов в Храме Христа Спасителя. 1931 г.

21. Снятие мраморных досок с внутренних стен Храма Христа, на которых была запечатлена летопись Отечественной войны 1812 г. с именами погибших.

22. Автор книги А.Ф. Иванов с М. И. Ножкиным, членом общины Храма Христа Спасителя.

23. В.М.Михайлов, председатель МГСПС.

24. Б.Коноплев (1933 г.), инженер по осветительной технике на территории разрушенного Храма Христа Спасителя.

25. П.С.Мотинов, в свое время охранявший подземный пост в Кремле близ Архангельского собора.

26. Валентина Ажиненко, преподаватель русского языка московской средней школы, - прототип библиотекарши Валентины Любимской.

27. Через полгода после разрушения Храма Христа Спасителя.

28. Закладной камень с установленным на нем распятием Иисуса Христа (июль 1991 г.).

В книгах использованы фотографии из архивов автора, Н.Розова, А. Чистякова, Б.Кавашкина.

Схема подземных ходов древнего Чертолья выполнена по рисунку автора.

Схема подземных ходов и тоннелей Боровицкого холма заимствована из ежемесячника «Совершенно секретно». Дополнения к схеме внесены автором книги.

ОТЗЫВЫ О КНИГЕ

- Книга «Тайны Храма Христа» - это Москва, страницы ее истории.

М. Горбунов, писатель.

- Эта книга, как и всякий рассказ очевидца больших или малых событий, происходивших в Москве, предоставляет научно-историческую и ценную информацию, которая должна быть всенародным достоянием. Она, несомненно, найдет путь к сердцу читателей.

Н. Павельев, к.и.н., генерал-лейтенант.

- Участники заседания секции истории строительной техники советского национального объединения историков естествознания и техники Академии наук СССР считают полезной работу члена секции А.Ф. Иванова «Тайны Храма Христа», которую следует опубликовать в виде научно-популярного издания.

Из протокола заседания секции 11 марта 1987 г.

- 35 лет тишины закончились, открылась возможность публикации этой интересной книги. Пожелаем автору А. Иванову успеха в издании ее.

Маша Гамильтон, корреспондент газеты «Лос-Анджелес таймс». 1989 г., 10 июня.

- Выход в свет каждой исторической книги, в особенности такой, которая уже неоднократно анонсировалась и поэтому читатели с нетерпением ее ждут, всякий раз превращается для них в радостное событие, праздник.

С. Мишин, капитан 1 ранга.

- С волнением читал фрагменты из романа А.Ф. Иванова «Тайны Храма Христа». Случилось так, что этот автор, который за свою благодарную инициативу достоин всяческого уважения, связал вместе две проблемы, решение которых давно волнует русского человека.

М. Горбунов-Посадов, д.т.н., профессор.

- Московский инженер является неиссякаемым двигателем инициативы: он восстановит Храм Христа Спасителя, построенный Александром I и разрушенный Сталиным. К этому призывает книга А. Иванова.

Винченцо Маддалони, корреспондент итальянского журнала «Христианская семья». 1989 г., 27 декабря.

- С огромным интересом радиослушатели испаноговорящих стран Южной Америки восприняли радиопередачи фрагментов из книги «Тайны Храма Христа», которые также были опубликованы в чилийской газете «Ла Насьон».

Марсель Гарсес, корреспондент газеты. 1990 г.

- Книга исключительно интересная, и читатель ее ждет. Публикация ее отрывков в газетах и журналах вызвала большой интерес.

И. Франк, академик. 1990 г.

- Ознакомившись с книгой «Тайны Храма Христа», мы считаем, что она позволит в определенной мере разобраться патриотам-россиянам, что случилось с нашей страной и какие вандалы встретились на ее историческом пути.

В. Веселов, к.э.н., и еще шесть подписей кандидатов, доцентов, профессоров и докторов исторических наук Института востоковедения Российской академии наук.

- Роман, призывающий к возрождению Храма Христа Спасителя в Москве, весьма актуален, он представляет огромный интерес для читателей. Воссоздание Храма Христа - символа победы 1812 года - вернет духовность русскому народу. Тема поиска либереи Ивана Грозного давняя, и роман - это еще один ключ к познанию подземелий древней Москвы.

А. Шилобреев, начальник Управления спецработ при московском правительстве.

- С большим интересом прочла «Тайны Храма Христа». Произведение волнует, вызывает глубокое внутреннее переживание, боль утраты святыни. В нем чувствуется нечто великое, захватывающее душу, поднимающее дух, что так необходимо каждому человеку для полноты и духовной красоты его жизни.

М.А. Акинфиева, пенсионерка.

Избранные выдержки из книги «Храм Христа Спасителя в Москве» 1918 года издания. Автор книги - М.С.Мостовский, бывший правитель канцелярии комиссии по строительству Храма.

Издание было осуществлено Братством Храма Христа Спасителя и Товариществом известного издателя И.Д.Сытина как обращение к любящим и почитающим Храм людям спасти уникальный памятник от начавшегося разрушения.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

Спасение России от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами, совершенное в шесть месяцев всех их истребление, так что при самом стремительном бегстве едва самомалейшая токмо часть оных могла уйти за пределы Наши, есть явно излиянная на Россию благость Божия, есть поистине достопамятное происшествие, которое не изгладят века из бытописаний. В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и к Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в Первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа, подробное о чем постановление возвещено будет в свое время. Да благословит Всевышний начинание Наше! Да совершится оно! Да простоит сей Храм многие веки, и да курится в нем пред святым Престолом Бо-жиим кадило благодарности позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков.

«АЛЕКСАНДР»

Вильно.

25 декабря

1812 года.

Храм Христа Спасителя. К 100-летию со дня освящения

Великая и знаменательная для России война 1812 года неизгладимо запечатлелась в возвышенной душе Императора Александра Благословенного. Исполненный безграничной благодарности к Промыслу Божию за спасение России от грозившей ей гибели и относя весь успех, всю славу Русского оружия в течение этой беспримерной войны только особенной милости Всевышнего, Государь дал обет воздвигнуть Спасителю храм, который вечно напоминал бы отдаленному потомству о доблестных деяниях его предков. «Да благословит Всевышний начинание Наше!» «Да совершится оно!» Так выразил Благословенный свою волю в Высочайшем манифесте, 25 декабря 1812 года, о сооружении в Москве церкви во имя Спасителя Христа.

Пламенное желание Государя исполнить свой обет осуществили Императоры Николай I и мученически положивший свою жизнь за благо Русского народа Александр П. Вблизи священного Кремля, на берегу Москвы-реки, неусыпными заботами Царя Освободителя, в 1880 году было окончено сооружение многоценного благодарственного храма, достойного внимания по своей архитектуре, скульптуре и живописи. Еще издали привлекал взоры этот величественный храм-памятник своими златоблещущими главами, вблизи же, поражая громадностью своих размеров и стройным согласием своих частей.

Ниже мы помещаем описание храма, чтобы сохранить исторические данные об этом славном памятнике, на стенах которого была помещена вся христианская история, история принятия Русью св. православной веры, история всего российского государства. А на мраморных плитах были запечатлены славные деяния наших предков, положивших свою жизнь за спасение отечества. Потому-то и именовался Храм Христа Спасителя народной святыней и был построен на вклады всех российских сословий как благодарный дар Господу за спасение Православной Российской Отчизны.

70 лет шло построение храма.

В 1883 г. было совершено его освящение, что совпало с коронационными торжествами священного коронования Александра III - будущего Российского Миротворца.

Меньше 50 лет простоял этот храм и в 1931 г. был взорван богоборческой разбойничьей шайкой поработителей России.

67 лет уже властвуют над Россией разрушители народного блага и разорители народных сокровищ и ценностей, скопленных нашими предками за много сотен лет.

Когда же придет конец этому кошмару народного насилия и разорения?

Библейская история гласит нам о 70-летнем Вавилонском древнем плене, гласит она и об освобождении.

Тысячелетие со дня святого Крещения Руси приближается. Остается всего 4 неполных года до дня празднования этого славного события. О, дал бы Бог, чтобы в эти годы лучшие сыны и дщери Русского народа, следуя святым заветам своих отцов и дедов, с Божией помощью смогли восстановить нашу Отчизну в ее первоначальном бытии - когда Русь называлась святой и была оплотом св. Православия и именовалась Домом Пресвятой Богородицы.

В трудные минуты жизни наши предки умели молиться, каяться в своих грехах и исправляться.

Последуем же их примеру и от всего сердца будем просить Матерь Божию спасти Родину нашу: «Царица Небесная, Матерь Божия, ничто невозможно Твоему ходатайству! Прости нас, помилуй, исправь и наставь, спаси Россию и снова сделай ее Домом Твоим!»

Комитет Русской Православной Молодежи За границей

Свят. Иоанна Милостивого,

Патриарха Александрийского,

св. муч. Ореста Врача,

св. Великомученика Георгия Победоносца,

Иконы Божией Матери, именуемой «Милостивая».

Ноябрь 1984 г. N.Y. U.S.A.

ПОСТРОЕНИЕ ХРАМА ВО ИМЯ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ

Общий характер здания

Государь Император, Николай Павлович, благоговея к памяти своего Царственного Брата и высокому значению Его благочестивого обета, приказал составить вновь проект Храма, который бы не представлял особенно важных затруднений к осуществлению его. Из многих представленных проектов отдано предпочтение проекту К.А. Тона, который и удостоился Высочайшего одобрения и утверждения 10 апреля 1832 г.; а для приведения в исполнение этого проекта была организована особая Комиссия под председательством московского Генерал-губернатора и строителем Храма назначен составитель проекта архитектор К. Тон. Построение Храма, начатое в 1839 году при председателе князе Д.В. Голицыне, окончено в 1881 году при председателе князе В.А. Долгорукове, который в течение более 17 лет своего Генерал-Гу-бернаторства в Москве, по званию председателя Комиссии, руководя всеми ее делами, начал и довершил все внутреннее благолепие этого Всероссийского памятника.

Общий характер здания, согласно Высочайшей воле, напоминает древние русские церкви. Основание Храма представляет равноконечный крест, в углах которого находятся четыре выступа. Фасад одинаков со всех четырех сторон. Каждая лицевая сторона оконечности креста делится четырьмя столбами на три части, из которых средняя более крайних. Всех столбов кругом Храма 36; они поддерживают карниз, на котором помещаются двадцать полуциркульных, сверху заостренных, арок: по три арки на передних концах креста и по две - на выступах, в углах здания. Столбы на исходящих углах имеют восьмигранную форму, с 7 выступными сторонами; что же касается до столбов на средней части оконечностей креста, то сечение их представляет пять выступающих сторон, а во входящих углах - по три выступающие стороны. На переднем фасе каждой оконечности креста, между пьедесталами столбов, устроены три входные двери с широкими откосами.

Все здание увенчано пятью главами, из которых средняя значительно более прочих; она придает всему строению единство и полноту. Круглая стена средней главы лежит на восьмигранном основании. Прочие главы поставлены на выходящих углах между концами креста и имеют форму восьмиугольных башен, или колоколен. Стиль куполов, покрывающих большую и малые главы, соответствует общему характеру здания: они вверху суживаются, подобно всем главам старинных русских церквей. В малых башнях повешено 13 колоколов.

Высота Храма, считая от основания и до вершины креста, простирается до 48 1/2* сажень; диаметр большого купола - до 14 сажень; пространство, занимаемое Храмом, вместе с крыльцами, составляет 1500 квадратных сажень; собственно же внутренность Храма занимает пространство 7890 квад. арш., или 876 1/2 квадр. саж. Исключив из этого числа те места, где народ не может стоять во время богослужения, остается около 600 кв. саж., на которых и может поместиться молящихся 7200 человек. Расстояние от входных врат на западной стороне до Солеи, или до возвышения, что у царских врат, - 58 1/4 арш., а от входных врат северных и до южных - 100 1/2 арш. Что же касается до кубического содержания воздуха в Храме, то его вмещается в нем 283.510 куб. аршин. Фасад украшен двумя рядами рельефных изображений: одни помещены выше верхнего карниза, в полуциркульных арках, другие - по нижнему карнизу пьедесталов, так что эти изображения приходятся и над арками входных врат, и над нижними окнами.

[* Колокольня Ивана Великого с крестом может установиться под яблоко большого купола Храма.]

Четыре колоссальных столба, помещающихся внутри Храма, поддерживают здание. От расположения этих столбов и порталов образуются две стены: внутренняя и наружная, а между ними коридор, двух сажень ширины, идущий по обычаю древних христианских церквей вокруг всего Храма. Верхнюю часть коридора составляют украшенные живописью хоры, с двумя устроенными в них приделами: во имя Святителя и чудотворца Николая и Святого Благоверного Князя Александра Невского. Главный же храм посвящен Рождеству Христа Спасителя.

Все здание освещается 60 окнами: из них 16 устроено в главном куполе, 36 - над хорами и 8 - в коридоре. Окна имеют длинную вверху закругленную форму; снаружи они симметрично расположены между колоннами, стоящими на кронштейнах и соединенными вверху арками. Капители и базы колонн, арки и кронштейны украшены резьбою.

Место для сооружения Храма.

Учреждение и действия временного комитета.

Учреждение постоянной Комиссии.

Перенесение вещей первой закладки Храма с Воробьевых гор в Успенский собор.

Место для сооружения Храма избрано самим Государем Императором Николаем I, вблизи священного Кремля, на левом берегу реки Москвы, где находился Алексеевский женский монастырь. Более удачного пункта избрать было невозможно: хотя берег для предположенного сооружения ниже того, на котором находится Кремль, но все-таки он настолько еще высок, что вполне выказывает величие Храма, который, гармонируя с видом Кремля, не подавляет его однако же громадностью своих размеров.

По утверждении проекта и по назначении места для построения Храма немедленно было поручено Московскому военному Генерал-губернатору, Князю Д.В. Голицыну составить правила и штат Комиссии, которая должна руководить производством работ. Хотя проект об учреждении и деятельности Комиссии был составлен в 1833 году, но так как до начала работ необходимо было предварительно приобрести землю и здания на назначенной для сооружения Храма местности, то в 1834 г. учрежден был временный Комитет предварительных распоряжений, состоявший под председательством Князя Д.В. Голицына, и на первоначальные расходы ассигновано этому комитету 750 т. руб. ассигнац. (214 т.р. 28 к. сер.).

Предварительные распоряжения Комитета заключались: а) в оценке и покупке домов частных владельцев и лесного ряда для склада материалов, b) приобретении пожарного депо, с) в приготовлении помещений для должностных лиц при строении и рабочих со всеми к тому приспособлениями и d) в приискании места для перевода Алексеевского монастыря. Действия комитета производились так успешно, что в 1837 г. оказалось возможным приступить к строительным работам; поэтому вместо временного Комитета в том же году была учреждена постоянная «Комиссия для построения в Москве Храма во имя Христа Спасителя». В состав этой Комиссии назначены следующие лица: Председатель -Московский Военный Генерал-Губернатор Князь Д.В. Голицын, Вице-президент - Д.Т. Сов. Князь СМ. Голицын, члены: Сенатор Д.Т. Сов. П.Н. Озеров, Обер-Гофмейстер Князь A.M. Урусов, Генерал-Адъютант Граф С.Г. Строгонов, Д. Ст. Сов. Д.М. Львов, Московский Губернский Предводитель Дворянства Граф А.И. Гу-дович и Ст. Сов. A.M. Милютин. В следующем году к составу Комиссии, для содействия ей при подрядах, присоединен был Московский Городской голова. Главным архитектором построения Храма назначен сочинитель проекта Храма академик Тон.

В 1838 г. 20 июля происходило, по Высочайшей воле, торжественное перенесение с Воробьевых гор в Успенский собор тех вещей, которые были положены при первой закладке церкви для хранения их впредь до закладки Храма на вновь избранном месте. Для совершения этой церемонии около каменного столба, заключавшего в себе вещи первой закладки Храма, прикрытые плитою, устроена была деревянная площадка. От этой площадки, вплоть до реки, тянулась на протяжении 136 саж. тесовая настилка в 3 арш. ширины, с поручнями, а через Москву-реку в Лужники был наведен временный мост.

По окончании литургии в приходской церкви села Воробьева поднята была плита, покрывавшая каменный столб. Митрополит Московский Филарет, вынув крестообразную вызолоченную доску, передал ее одному из протоиереев для несения; мраморные плитки вынуты были Председателем и членами Комиссии и положены в приготовленные для них два ящика, которые понесли в процессии чиновники, окруженные членами Комиссии. Торжественным шествием все вынутые предметы были перенесены в Успенский собор и помещены в ризнице его, за печатью Комиссии, а на том месте Воробьевых гор, где они сохранялись более 20 лет, Император Николай Павлович приказал соорудить часовню *.

[* Проект часовни, составленный Тоном, был Высочайше утвержден в 1838 г. Но в 1840 году, по докладу Вице-Президента Комиссии С.М. Голицына, исполнение проекта отложено до более удобного времени.]

ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ

Перемещение Алексеевского монастыря в Красное село.

Исследование грунта.

Наибольшая глубина для основания фундамента.

Найденные два кладбища.

Раскопки.

Алексеевский монастырь и находившаяся близ него заштатная церковь Всех Святых со всеми принадлежавшими к ним строениями были сломаны в 1838 г. Монастырь переведен еще в 1837 г. в Красное село, близ Сокольников, и на оставшемся, таким образом, свободном пространстве приступлено было к выемке земли для устройства фундамента.* По предварительному исследованию грунта посредством трех колодцев, вырытых глубиною в 10 1/2,12 3/4 и 17 1/2 арш., оказалось: 2 1/2 арш. насыпной земли, 6 арш. песку, 2 арш. гравия с крупным песком, 3 арш. желтого песку и, наконец, на глубине 14 арш. лежит хрящ с булыжным камнем, представляющий надежное основание зданию. Эта глубина и принята была в основание при составлении сметы на земляные работы; но при дальнейшем производстве этих работ грунт на глубине 14 арш. оказался недостаточно твердым для такого сооружения, поэтому необходимо было углубить всю площадь основания в 1456 кв. сажень еще на один аршин. Впоследствии, с восточной стороны, встретилась необходимость на пространстве 889, 9 кв. саж. углубиться еще на один аршин, но и при глубине 16 арш. пространство в 89 3/4 кв. саж. представило опять слабый грунт, так что понадобилось срывать до надежного материка от 3/4 арш. до 1 сажени. Следовательно, под основанием Храма земля срыта в глубину от 15 до 19 арш., т.е. вынуто ее почти одиннадцать тысяч кубических сажень. Этою землею засыпана вся низменная часть берега, где находился прежде лесной ряд.**

[* На покупку домов и сломку их израсходовано Комиссией 307.503. р. 20 к.]

[** Выемку земли под фундамент Храма производили купцы Шапошников (4291 куб. саж.) за 19.996 р. 6 коп. и Зверев (6685 куб. саж.) за 31.152 р. 10 коп.]

Во время земляных работ найдены два кладбища, одно над другим, на глубине 3 и 6 арш. На верхнем кладбище были ветхие гробы с истлевшими костями и много костей без гробов, зарытых там, вероятно, во время чумы 1771 г. В нижнем кладбище костей не оказалось, найдены только гробы, три камня с надписями XVI и XVII столетий, множество старинных крестиков, образов, серебряных монет XV, XVI и XVII столетий и несколько восточных монет, из которых две принадлежали к IX веку.

ЗАКЛАДКА ХРАМА

Предварительные приготовления.

Церемониальное шествие к месту закладки.

Закладка Храма 10 сентября.

Речь Митрополита Филарета.

Медали в память закладки.

Работы по устройству фундамента настолько подвинулись вперед, что уже 10 сентября 1839 года возможно было приступить к торжественной закладке Храма. На предназначенном для этой цели месте была устроена изящная палатка, а вокруг нее сформирована площадь и сделаны подмости для зрителей. Еще накануне, т.е. 9 сентября, были принесены к месту строения Храма хранившиеся в Успенском соборе вещи первой закладки Храма в 1817 году и после совершения Московским Митрополитом Филаретом молебствия с водоосвящением положены в перевезенный с Воробьевых гор тот же самый гранитный камень, в котором они хранились там с 12 октября 1817 г. по 20 июля 1838 года. В день закладки от Успенского собора до места, предположенного для сооружения Храма, стояли войска по всему направлению, назначенному для церемониального шествия. Перед окончанием литургии придворные чины, генералитет, сенаторы и чины гражданского ведомства собрались в Кремле, близ колокольни Ивана Великого. В половине 12-го приехал Император Николай Павлович со свитой, и тотчас же началось церемониальное шествие, направившееся через Тайницкие ворота по набережной до Кремлевского сада, потом около решетки до Боровицких ворот; от них - по Моховой и Пречистенке до места закладки. Во главе процессии шли инвалиды 1812 г., за ними - чиновники Комиссии для построения Храма, чины гражданского ведомства, сенаторы, генералы, участвовавшие в войне 1812 г., сто диаконов, двести священников и протоиереев, девять архимандритов, три епископа и Митрополит позади чудотворных икон Божией Матери Иверской и Владимирской. За Митрополитом следовал Государь в сопровождении Наследника Цесаревича Александра Николаевича, Великого князя Михаила Павловича, герцога Максимилиана Лейхтен-бергского, Эрц-Герцога Австрийского, принца Прусского (ныне царствующего Императора Вильгельма I), принца Нидерландского, Генерал-Фельдмаршала князя Варшавского, членов Государственного Совета, Министров, чинов двора и генералитета.

Когда процессия прибыла на место закладки, Высокопреосвященный Митрополит Филарет после водоосвящения произнес молитву на основание храма и обратился к Императору Николаю Павловичу с следующими словами:

«Благочестивейший Государь!

Есть для некоторых важных дел особенная судьба Провидения Божия, по которой одному избранному дается возвышенная мысль, а другому предоставляется величественное исполнение. В ожидании сего плотскому оку представляется, что дело не успевает: но пред очами Провидения оно преуспевает. Вместо одного избранного имеет оно двух; и сквозь одно дело просеивает много добродетелей: в предприемлющем не только доброе намерение, но и смирение, и терпение и покорность судьбам Божиим, когда он должен уступить другому исполнение, в исполняющем - не только благое делание, но и бескорыстие, великодушие, братолюбие, когда исполняем мысль другого как бы свою.

Так, Давид, благодарный Богу за утверждение своего царства, помышляет создать Ему храм в Иерусалиме и в сем утверждается в совещании с Нафаном. Мысль прекрасна; Пророк изобрел ее; Пророк одобрил: однако и два Пророка не угадали судьбы Провидения, пока она им не явилась. Исполнителем мысли Давидовой Бог назначает Соломона. «Той созиждет дом имени Моему и управлю престол его до века» (Царств. VII, 13).

Так, Александр Благословенный, благодарный Богу за спасение своего царства, помышляет создать для священных воспоминаний и благодарных молитв Храм Христу Спасителю в столице, бывшей всесожжением за спасение Отечества и возрожденной из пепла. Мысль его провозглашена; церковь благословляла начинание Благословенного. Ты, един из братии Его, стоял тогда подле Него: и - теперь мы видим, что Тебе еще тогда указал Вседержитель исполнить священный обет Державного Брата Державною рукою.

Итак, Россияне, мы в современных происшествиях читаем древнюю книгу Богоправимых царств! Священные времена проходят пред нами в деяниях наших Царей! Какое утешение для веры! Какая надежда для отечества!

Благочестивейший Государь! Да утвердится сердце Твое во Господе; да вознесется рог Твой в Бозе Твоем; Спаситель мира, спасший Россию, да благо поспешит Тебе создати сей Дом имени Его, и да управит престол Твой до века».

По окончании речи Государь собственноручно положил в прежний камень, вмещавший в себе предметы закладки 1817 г., крестообразную вызолоченную доску с вырезанной на ней надписью и две плитки протопоповского мрамора: одну - с Своим именем, другую - с именем Императрицы. Такие же плитки были положены Наследником Цесаревичем, Великим князем Михаилом Павловичем, Наследными принцами и Митрополитом. Кроме креста и каменных плиток положены в закладке золотые и серебряные монеты чекана 1839 г., именно: 30 полуимпериалов, 24 пятизлотника, 60 четвертаков, столько же двугривенных, пятиалтынных и гривенников.

На крестообразной доске вырезана следующая надпись: «В лето 1839 сентября 10 дня, повелением Благочестивейшего Самодержавнейшего Великого Государя Императора Николая Павловича приступлено к исполнению священного обета, данного в Бозе почивающим Императором Александром Павловичем и собственною Августейшею рукою Императора Николая Павловича, за невозможностью воздвигнуть храм Христу Спасителю по первому предположению на Воробьевых горах, положен камень основания на сем месте для сооружения оного храма, при супруге Его Благочестивейшей Государыне Императрице Александре Феодоровне, Наследнике Благоверном Государе Цесаревиче и Великом князе Александре Николаевиче, Великих князьях: Константине, Николае и Михаиле Николаевичах, при Благоверном Государе Великом князе Михаиле Павловиче и супруге его Благоверной Государыне Великой княгине Елене Павловне, при Благоверной Государыне Великой княгине Марии Николаевне и супруге Ее герцоге Максимилиане Лейхтенбергском, при Благоверных Государынях Великих княжнах: Ольге и Александре Николаевнах, Марии, Елизавете и Екатерине Михайловнах, при Благоверной Государыне и Великой княгине Марии Павловне и супруге Ее при Благоверной Государыне и Великой княгине Анне Павловне и супруге Ее».

На оборотной стороне креста вырезаны имена: Председателя, членов Комиссии и Главного Архитектора.

Желая увековечить в памяти народной торжество закладки Храма, Император Николай Павлович приказал выбить 34 золотые, 100 серебряных и 100 бронзовых медалей, почти двух вершков в диаметре, изображающих с одной стороны Всевидящее Око с надписью: «Не нам, не нам, а имени Твоему», т.е. то же самое, что изображено на медали 1812 г.; на другой стороне медали вычеканены фасад Храма и надпись: «Завещал Александр I, начал исполнение Николай I».

Золотые медали, кроме членов Императорской фамилии, получили иностранные принцы, находившиеся при закладке, Председатель и все члены Комиссии, Московский Митрополит, Князь Варшавский и Главный Архитектор; серебряные - розданы русским и иностранным особам, находившимся в то время в Москве; бронзовые - получили чиновники Комиссии и участвовавшие в сооружении Храма.

ВОЗВЕДЕНИЕ СТЕН ХРАМА

Так как Храм Христа Спасителя, согласно воле Царя-Завещателя, должен быть памятником религиозным - благодарственным, ясно свидетельствующим о божественном заступлении за Русский народ в отечественную войну 1812 г. и вместе с тем - памятником историческим, на котором неизгладимыми чертами изображены славные деяния предков, то на всех четырех стенах Храма помещены священноисторические изображения, напоминающие или имеющие тождество с событиями отечественной войны 1812 г. и -фигуры святых заступников и молитвенников за Русскую землю и некоторых отечественных деятелей, потрудившихся для утверждения и распространения православной веры, а также и князей русских, положивших свою жизнь за свободу и целость Русской земли. Выбор сюжетов был предоставлен по Высочайшей воле Преосвященному Московскому Митрополиту Филарету, который в 1844 г. и сделал все назначения.

Так как Храм посвящен Христу Спасителю, то с западной стороны, при входе, помещено Его божественное изображение, окруженное силами небесными, с символами их служения и святыми покровителями Императоров Храмоздателей, им соименными.

На южной стороне Храма (обращенной к Москве-реке) встречаем изображения святых, в дни празднования памяти которых происходили битвы в 1812 г., а также и такие священные изображения, которые имеют непосредственное отношение к событиям отечественной войны.

На восточной стороне (обращенной к Кремлю) помещены: а) святые заступники и молитвенники за Русскую землю и избавители ее от внешних врагов, b) особо чтимые иконы явлений Богоматери и с) священные картины двух важных событий жизни Спасителя: Его Рождество и Воскресение. Первое напоминает об изгнании врагов из пределов России, второе - о взятии Парижа (19 марта 1814 г.).

На северной стороне (обращенной к Пречистенке) изображены просветители веры Христовой в России, хранители этой веры от врагов и помощники в битвах.

ЗАПАДНАЯ СТОРОНА

а) Верхний ряд:

В средней большой арке изображен Христос Спаситель, благословляющий десницею. По сторонам, в четырех малых арках, юмещены изображения: Св. Александра Невского, Святителя Николая, Святого Блаженного Николая Новгородского* и Святой Праведной Елизаветы. Исполн. Логановский.**

[*День Рождения Императрицы Марии Александровны.]

[** Тезоименитство супруги Александра I Императрицы Елизаветы Алексеевны.]

б) Нижний ряд:

При арке больших средних врат: два Ангела с простертыми крылами, держащие над срединою арки хартию с надписью: «Господь Сил с нами».

При арках малых врат: справа - два Ангела с церковными хоругвиями, наклоненными крестообразно, в память Московского ополчения в 1812 г., имевшего вместо знамен - церковные хоруг-вии; слева - два Ангела с наклоненными знаменами, на которых изображен крест.

При оконных арках портала: справа - Архангел Иегудиил с венцом в руке и Архангел Варахиил с цветами в руке; слева - Архангел Гавриил с лилией в руке и Архангел Уриил с пламенем в руке.

На углах Храма: справа - Давид в собрании вельмож передает Соломону чертежи храма. Этот барельеф напоминает в некоторой степени историю и настоящего Храма: Император Александр, как и Давид, дает обет соорудить храм, но исполняет обет Его преемник; слева - помазание Соломона на царство. Исполн. Логановский.

ЮЖНАЯ СТОРОНА

а) Верхний ряд:

В средней большой арке помещено изображение Пресв. Богородицы Смоленской в воспоминание того события, что этот чудотворный образ пребывал при войсках в течение 3 месяцев и, по приказанию Главнокомандующего князя Кутузова, накануне Бородинской битвы был носим с молебствием по рядам войска.

По сторонам в четырех малых арках: Св. роман Рязанский - в память сражения при Клястицах 19 июля 1812 г. Св. Апостол Фома - в память сражений при Полоцке и Тарутине 6 окт. 1812 г. Св. Иоанн Креститель - в память сражения при Малоярославце 12 окт. 1812 г. Св. Иона Архиепископ Новгородский - в память сражения при Красном 5 ноября 1812 года. Исполнил Логановский.

б) Нижний ряд:

При арке больших средних врат: Явление Архангела Михаила Иисусу Навину. Исполн. Логановский за 35 т. р.

При арках малых врат: справа - Варак и Деворра; слева - Моисей и Мариам. Эти ветхозаветные события напоминают нам, что и слабьш, но истинно верующий и надеющийся на помощь Божию никогда не погибнет, как это доказывает история Деворры и Варака, победивших при помощи Божией сильнейшего врага, и история Моисея, освободившего евреев от ига египетских фараонов.

При оконных арках портала: справа - Преподобный Варлаам Хутынский (сражение при Красном 6 нояб. 1812 г.) и Благоверньш князь Гавриил Псковский*; слева - Св. Антоний и Феодосии Пе-черские. Исполн. Логановский.

[* Граф Витгенштейн, прикрыв путь от Двины к Новгороду и Пскову, защитил от неприятеля нашу северную столицу. Псковское купечество, желая выразить графу как защитнику Пскова свою признательность, поднесло ему образ Гавриила Псковского. У Святого Гавриила на мече надпись: «Чести моей никому не отдам».]

На углах храма: справа - Авраам с союзниками, возвращающийся после победы над царями; его встречает Мельхиседек; слева - Давид, идущий с триумфом после победы над Голиафом и встречаемый сонмом жен. Оба последних изображения напоминают то событие, когда Император Александр I, возвращаясь после победы над Наполеоном, был всюду встречаем союзниками как освободитель и миротворец. Исполн. Логановский.

ВОСТОЧНАЯ СТОРОНА

а) Верхний ряд:

В средней арке помещен образ Владимирской Божией Матери, в память Бородинской битвы, бывшей 26 августа 1812 г., в день празднования этой иконы**.

[** Чудотворная икона Владимирской Богоматери, писанная Евангелистом Лукою, находится в Успенском соборе, у Царских врат. Это одна из драгоценнейших Святынь Москвы и памятник многократных ее благодеяний.]

По сторонам, в четырех малых арках - образа: Св. Царицы Александры, Св. Марии Магдалины, Св. Анны Пророчицы и Св. Великомученицы Екатерины. Исполн. Рамазанов.

б) Нижний ряд:

При арке больших средних врат - Святители: Петр и Алексий Московские в архиерейских облачениях. Святой Петр держит хартию с изображением на ней Московского Успенского собора; позади его два диакона: один держит образ Успения Пресв. Богородицы, другой - посох. Св. Алексий благословляет модель церкви «Чудо Св. Архангела Михаила»; позади его два диакона держат рипиды. Над срединою арки два ангела держат Евангелие.

При арках малых врат: справа - Святитель Стефан Пермский в архиерейском облачении, с хартией пермского письма, им изобретенного, и Преподобный Сергий с молитвенным выражением, в монашеской мантии и епитрахили, слева - Иона и Филипп Московские в архиерейском облачении. Исполн. Барон Клодт.

При оконных арках портала: справа - Преподобный Никон Радонежский и Преподобный Иосиф Волоколамский. Исполн. Рамазанов; слева - Св. Благоверный князь Михаил и боярин его Феодор Черниговские - мученики, почивающие в Архангельском соборе. Исполн. Барон Клодт.

На углах храма: справа - Воскресение Христово. Исп. Рамазанов, слева - Рождество Христово (Поклонение Пастырей). Исп. Логановский.

СЕВЕРНАЯ СТОРОНА

а) Верхний ряд:

В средней большой арке помещен образ Пресв. Богородицы Иверской, по образцу Святыни этой, находящейся в Москве, в часовне у Воскресенских ворот.

По сторонам в четырех малых арках: Св. мученик Лавр. (Сражение при Кульме 18 августа). Св. мученик Сергий. (Взятие Лейпцига 7 окт.). Св. Григорий Двоеслов. (Поход к Парижу 12 марта). Св. мученик Хрисанф. (Взятие Парижа 19 марта 1814 г.)* Исп. Логановский.

[* Образа св. Иоанна Предтечи, Св. Мученика Лавра, Св. Григория Двоеслова, Св. Мученика Хрисанфа и Св. Ионы Новгородского были заказаны в 1847 году академику Иванову, но вследствие смерти его они окончательно исполнены, по его рисункам и моделям, Проф. Логановским.]

б) Нижний ряд:

При арке больших средних врат: Св. Апостолы Петр и Павел и четыре Евангелиста. Исполн. Логановский.

При арках малых врат: справа - Св. Равноапостольный царь Константин и матерь его, Царица Елена; слева - Св. Равноапостольный Благоверный князь Владимир и Св. Благоверная княгиня Ольга.

При оконных арках портала справа - Св. Апостол Андрей и Св. великомученик Георгий. Исполн. Барон Клодт; слева - Св. Благоверный князь Даниил Московский и Св. Савва Звенигородский. Исполн. Рамазанов.

На углах храма: справа - Преподобный Сергий благословляет великого князя Дмитрия Донского на брань с татарами и дает ему иноков Пересвета и Ослебя; слева - Преподобный Дионисий благословляет князя Пожарского и гражданина Минина на освобождение Москвы от поляков. Исполн. Логановский.

Нижний ряд горельефов помещен на высоте 4 1/2 саж. от земли, а верхний - на высоте почти 13 саж. Работа четырех образов верхнего ряда, имеющих в диаметре 6 арш., стоит по 6000 р. за каждый; работа 16 образов, имеющих в диаметре 4 арш., - по 5000 р. за каждый. Таким образом, все 20 образов стоят 104.000 руб. сер. Цена горельефов нижнего ряда различна, смотря по количеству фигур, простоте или сложности сюжетов. Так, 8 горельефов, помещенных на углах здания, стоят по 38 т. р. за каждый. За работу 4 горельефов, помещенных над арками, по 34 т. р. за каждый; за горельефы Моисей и Мариам, Деворра и Варак, Антоний и Феодосии; Преп. Варлаам и князь Гавриил по 12 т. р.; остальные - по 10 т. р. за каждый.

Вообще же за исполнение всех 48 наружных горельефов Храма заплачено художникам: Логановскому, Рамазанову и барону Клодту 713 т. руб. сер., не считая работ по установке горельефов на места, которые стоили 60.674 р. 66 коп.

Таким образом, работы по исполнению наружных горельефов обошлись в 773.674 р. 66 коп., кроме расходов на покупку мрамора, железных укреплений при установке и на заливку свинцом этих укреплений. Исполнение горельефов продолжалось 17 лет (с 1846 по 1863 г.).*

[* Хрупкие части горельефов, как то: цветы, копья, жезлы и т.д. сделаны из меди.]

Около рельефных фигур верхнего ряда и во фризах карниза 4 порталов Храма вырублены следующие надписи:

С западной стороны - «С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог».

С южной стороны - «Господь Сил с нами, заступник наш Бог».

С восточной стороны - «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его».

С северной стороны - «Господи, Силою Твоею возвеселится Царь».

ГЛАВНЫЙ ИКОНОСТАС

Главный иконостас Храма представляет собою восьмигранную часовню, сделанную из белого мрамора, с орнаментами и инкрустацией, из различных пород мрамора, увенчанную бронзовым вызолоченным шатром, кверху суживающимся, и состоящую из четырех ярусов, предназначенных для помещения икон. Внутри этой часовни находится престол, так что она вместе служит и надпрес-тольной сению*. Свод этой часовни простирается над третьим и бронзовый вызолоченный шатер над четвертым ярусом. С лицевой ее стороны находится пролет для царских дверей вышиною 7 арш. 11 верш, и шириною 3 арш. 13 1/4 вер. и пролеты северных и южных дверей в особых двойных мраморных стенках, примыкающих к стенам Храма. Высота дверей северных и южных 3 арш. 7 верш., ширина 2 арш. 11 вер. На конкурренции 22 ноября 1875 г. производство мраморных работ по устройству иконостаса принял на себя Поч. Гр. Скворцов за 89000 руб. В состав работ Скворцова вошли следующие материалы:

[* Надпрестольные сени устроялись обыкновенно в древних христианских храмах.]

1. Шокшинский порфир для облицовки цоколя на пространстве 60 кв. арш.

2. Итальянский мрамор Бордиглио и Белый 1-го сорта мрамор без жилок гладкой поверхности, без полировки 205 кв. арш.

3. Итальянский мрамор гладкой поверхности с полировкою 55 кв. арш.

4. Различные мраморы для колонн, шаблонов, орнаментов и инкрустаций на пространстве 1092 кв. ар.

Все работы были окончены в 1879 г. В 1880 г. закончена полировка.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Аполлос Феодосьевич Иванов родился в 1911 году в деревне Хорошево Архангельской области. По образованию инженер-строитель, прошел путь от простого рабочего до помощника министра. С 1931 по 1933 год работал в Управлении строительства Дворца Советов, с 1934 года - на стройках «Мосэнерго». В первый год Великой Отечественной войны принимал участие в сооружении оборонительных рубежей в Подмосковье.

В 1945 году по спецзаданию Министерства обороны СССР был в длительной командировке в ряде зарубежных стран Европы.

В 1955 году в период подписания Государственного договора о восстановлении независимости демократической Австрии - уполномоченный Советского правительства в Вене.

С 1976 по 1981 год - старший референт председателя Оргкомитета «Олимпиада-80».

В 1970-1986 годах - внештатный редактор отраслевой редакции издательства «Советская энциклопедия». Автор более сотни статей, опубликованных в БСЭ и в ежегодниках БСЭ. Соавтор книги «Москва: энциклопедия». Автор многих эссе, очерков и статей, посвященных истории Москвы, опубликованных в центральной прессе.

Автор книги - член Общины и член правления Фонда восстановления Храма Христа Спасителя, а также член секции Национального комитета по истории и философии, науки и техники Российской академии наук.

Большой жизненный и практический опыт позволил А. Иванову воссоздать в романе «Тайны Храма Христа» атмосферу и быт 30-х годов в Москве, рассказать трагическую историю варварского разрушения Храма Христа Спасителя, свидетелем которого он был.

Яркая публицистичность романа, его искренний и живой язык, наполненность научной информацией, без сомнения, представляет интерес для любителей истории Москвы.

Иванов Аполлос Феодосьевич Тайны Храма Христа

Художественно - публицистический роман

Московский Издательский Дом «1ермес» при участии редакции журнала «Моя Москва»

103858, Москва, ул. Станкевича, 20, корп. 4

Компьютерная верстка выполнена С. Косовым

Отпечатано в ГМП «Первая Образцовая типография»

Комитета РФ по печати. 113054, Москва, Валовая, 28

Лицензия ЛР № 040472 от 23.06.92 г.

Подписано в печать 16.05.95 г. Формат 60 х 90 1/16

Печать офсетная

Усл. печ. л. 14,0. Тираж 10000 экз. Заказ 946

Цена свободная

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.12.2022

Content

Аполлос Феодосьевич Иванов
Тайны Храма Христа

ЧАСТЬ 1 ГЛАВА 1 ФЛЕГОНТ

ГЛАВА 2 ВАДИМ

ГЛАВА 3 СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

ГЛАВА 4 ВЗРЫВ

ГЛАВА 5 ЛИБЕРЕЯ

ГЛАВА 6 СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

ЧАСТЬ 2 ГЛАВА 1 СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

ГЛАВА 2 СХВАТКА НА КРЫМСКОМ МОСТУ

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ ИЛЛЮСТРАЦИИ

ОТЗЫВЫ О КНИГЕ

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ