Бен Кейн

Львиное Сердце

Ben Kane

LIONHEART

Copyright © Ben Kane, 2020

© А. Л. Яковлев, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джо Шмидту, выдающемуся тренеру по регби, с глубочайшим уважением.

Вопреки разочарованию в Японии, вы и ваше наследие надолго останутся в памяти ирландских фанатов регби. Желаю вам большого счастья и успехов в будущем, и если добрая удача сведет нас однажды – выпивка за мой счет!

(P. S. Не могу вообразить более подходящего названия для книги, которую посвящаю вам.)

Список персонажей

(Помеченные звездочкой (*) являются историческими личностями.)

Фердия О Кахойн / Руфус, ирландский дворянин из северного Лейнстера.

В Стригуиле:

Роберт Фиц-Алдельм, Сапоги-Кулаки, рыцарь.

Ричард де Клер, граф Пемброкский (покойный)*.

Ифа, его вдова*.

Изабелла, их дочь*.

Гилберт, их сын и наследник*.

Рис, мальчик-сирота из Уэльса.

Хьюго, Уолтер, Реджинальд и Бого, оруженосцы.

Большая Мэри, прачка.

Фиц-Варин, рыцарь, друг Роберта Фиц-Алдельма.

Жильбер де Лиль, посланец герцога Ричарда.

Гай Фиц-Алдельм, рыцарь, брат Роберта Фиц-Алдельма.

Члены Анжуйского дома и их приближенные:

Генрих II, король Англии и Анжу*.

Алиенора (Элинор) Аквитанская, его жена*.

Генрих, Молодой Король, старший из выживших сыновей Генриха II*.

Ричард, герцог Аквитанский, второй сын Генриха II*.

Джефри, граф Бретонский, третий сын Генриха II*.

Джон Безземельный, младший сын Генриха II*.

Матильда, одна из дочерей Генриха, замужем за Генрихом Львом*, бывшим герцогом Саксонским и Баварским.

Алиенора, Жюветта – служанки Матильды.

Беатриса – служанка королевы Алиеноры.

Жоффруа – незаконнорожденный сын Генриха II, его канцлер*.

Жоффруа де Брюлон, рыцарь*.

Морис де Краон, рыцарь*.

Хавиза Глостерская, невеста принца Джона*.

Двор Ричарда:

Андре де Шовиньи – рыцарь и кузен герцога Ричарда*.

Джон де Бомон, рыцарь.

Джон де Мандевиль, Луи, Хорек Джон, оруженосцы.

Филип, оруженосец и друг Руфуса.

Овейн ап Гриффит, валлийский рыцарь.

Ришар де Дрюн, английский жандарм.

Двор Молодого Короля:

Уильям Маршал, рыцарь*.

Адам д’Икбеф, рыцарь*.

Тома де Кулонс, рыцарь*.

Балдуин де Бетюн, рыцарь*.

Симон де Мариско, рыцарь*.

Элоиза де Кендал, подопечная Уильяма Маршала*.

Жослен, оруженосец Уильяма Маршала*.

Жан д’Эрле, оруженосец Уильяма Маршала*.

Прочие персонажи:

Филипп Капет*, король Франции, сын короля Людовика* (покойного).

Бертран де Борн, трубадур*.

Граф Вульгрин Тайлефер Ангулемский*.

Матильда, его дочь*.

Вильгельм и Адемар Тайлеферы, братья Вульгрина*.

Граф Эмар Лиможский, их сводный брат*.

Филипп, граф Фландрский*.

Вильгельм де Барр, один из рыцарей Филиппа*.

Граф Раймунд Тулузский*.

Граф Гуго Бургундский*.

Петр Сейян, близкий советник графа Раймунда*.

Пролог

История помнит великих. Королей, императоров, пап. Простые люди вроде меня или вас сходят в могилу безымянными. На наших похоронах не прочтет молитву архиепископ, над местом упокоения не возведут величественной гробницы. Однако некоторые из нас были там, когда судьба королевств висела на ниточке, когда почти проигранная битва оборачивалась торжеством. Позабытые монахами-писцами и хронистами, мы помогали великим торить тропу к славе и вечной памяти.

Сейчас я сед и согбен, но в свои дни работал мечом бок о бок с лучшими из воинов. Весь христианский мир знает Ричарда, короля Английского, герцога Нормандского, графа Бретонского и Анжуйского, по прозвищу Львиное Сердце. Лишь горстка людей слышала о его рыцаре Руфусе, почти никто – о Фердии О Кахойне. Это меня не заботит. Я служил Ричарду не ради богатства или славы. Верность сделала меня его человеком, и я остаюсь им, хотя король мертв уже тридцать лет, да упокоит Господь его душу.

Глаза мои затуманились, мускулы одрябли. Некогда мне было в радость надеть кольчугу и скакать на боевом коне, теперь же я рад доковылять до скамейки у двери и погреть на солнце старые кости. Смерть скоро приберет меня, не в эту зиму, так в следующую. Я буду готов, молюсь только, чтобы монахам хватило времени записать мою историю так, как она есть, прежде чем я испущу дух.

Три раза по двадцать и еще десять лет – это дольше, чем отпускается большинству людей. Жизнь моя была богата событиями. Я познал радости истинной любви, чего многим не дано. С разрывающимся от радости сердцем прижимал к груди своих новорожденных – сыновей и дочь. У меня были братья по оружию, ставшие ближе братьев по крови. Мне доводилось знавать печали и даже трагедии, и что это, как не испытания, посылаемые Всевышним, дабы закалить нас? Все, что может человек, это снова взвалить на плечо свою ношу и идти дальше.

Говорят, пути Господни неисповедимы, и это воистину справедливо в отношении моей судьбы. Из малоизвестной округи в Ирландии меня забросило в Англию, где я поступил на службу к величайшему воителю нашего времени – Ричарду Львиное Сердце. Вместе мы осаждали замки и сражались в дюжине битв. Я проливал за Ричарда кровь, свою и чужую. Вынужден признать, что ради него мне довелось даже стать убийцей. Я исповедался в этих грехах, но внутренне не раскаялся в них. Да простит меня Господь, но я убил бы этих людей снова, будь у меня силы.

Нужно вернуться к рассказу, а то мы до захода солнца будем говорить о моей душе. Я присутствовал при последней встрече Ричарда с его отцом Генрихом, был в Вестминстерском аббатстве, когда на него возлагали корону. И едва не погиб на Кипре, спасая его королеву. При Арсуфе мы дрались плечом к плечу и одолели Саладина, а вскоре после того дошли почти до врат Иерусалима. Когда Ричарда предали на обратном пути из Святой земли, я делил с королем темницу. Я помогал ему вернуть то, что прибрал к рукам его поганый братец Джон. Он тоже мертв, как и Ричард, и, милостью Божьей, корчится в адском пламени.

Но я забежал вперед, почти поведав конец истории, хотя еще не приступил к началу. Читатель, ты, возможно удивишься, узнав, как ирландец служил английскому королю. Хвала святым, что мой отец умер, ничего не зная об этом. Сожалел ли я когда-нибудь о своем выборе? Пожалуй, да, и не раз. Но однажды данная клятва становится священной, а выкованные в боях узы товарищества неразрывны. Возможно, я несу чушь. Простите старику его болтовню. Давайте вернемся на полвека назад и начнем нашу повесть с начала…

Часть I. 1179 год

Глава 1

Десять лет минуло с тех пор, как бывший подлый король Лейнстера, Диармайт Мак Мурхада, призвал англичан в Ирландию. Полного завоевания не произошло, но серые чужестранцы, как мы их называли, все-таки взяли верх. Доказательством тому стали вместе с полоской земли вдоль восточного побережья вассальные клятвы, данные множеством ирландских королей английскому Генриху. Сокрушительный удар нашим надеждам был нанесен четыре года назад, когда король Руайдри Коннахтский тоже присягнул.

Отец мой происходил из мелкопоместной знати северного Лейнстера и, после того как Диармайт заключил союз с англичанами, предложил свои услуги Руайдри. Разъяренный поступком Руайдри, который он счел изменой, отец совершил неосторожный шаг, пристав к королю Ольстера, нашему давнему врагу, пока что не покорившемуся чужакам. Неудачный выбор. Когда враги пришли грабить наши земли, Ольстер не откликнулся на призыв о помощи. Сражались мы храбро, но нас задавили числом.

Взятый в заложники для того, чтобы моя семья сидела тихо, я был отослан в Дублин. Оттуда крепкий когг понес меня на юго-восток, к облачному валлийскому побережью, сплошь усеянному замками. Оцепи землю подобными твердынями, размышлял я мрачно, и местным обитателям некуда будет податься, только принять последний бой, как это произошло с моими родичами. Снова перед глазами предстала атака английской рыцарской конницы: неудержимый вал, разметавший наших легковооруженных воинов.

Наше путешествие подошло к концу у берегов Англии, у оплота, называемого ими Стригуил. Служащий домом для семейства де Клер, он возвышается на утесе над рекой Уай – самый большой из виденных мною замков, могучая прямоугольная башня с опоясывающим вершину холма палисадом. Помимо этого, как я позже выяснил, крепость со всех сторон, кроме той, где протекала река, была окружена рвом. Внешне я никак себя не выдал, но в душе был потрясен. Если это родовое гнездо какого-то графа, донжон короля Генриха должен быть воистину впечатляющим. Англичане – не только опытные бойцы, подумал я, но и умелые строители. Опасения насчет того, что ирландским вождям и королям никогда не удастся сбросить захватчиков в море, нахлынули с новой силой. Я старался отогнать их, понимая, что, если тут нет надежды, мое положение становится совсем скверным. Мечта о победе над англичанами у меня на родине хоть как-то помогала выносить собственные невзгоды.

Девятнадцати лет от роду, выше большинства сверстников ростом, с копной густых волос на голове, я был крепко сложен, полон юношеского задора и знал в ту пору немного по-французски, но ни слова по-английски. С того дня, как суровый отец обрек меня на плен, я переживал трудные времена. Приняв близко к сердцу его напутствие – «Уступай, только если тебя вынудят, делай лишь то, что должен», – я отказывался подчиняться каким-либо приказам. В первый же день я обозвал грубого рыцаря, под пригляд которого был отдан, блохастым псом, чья мать подрабатывала на задних улочках Дублина, и не подумал о последствиях. В команде когга были ирландцы, и под давлением рыцаря они перевели ему мои слова.

Это оскорбление, нанесенное в первый день, доставило мне порку, которую я мужественно перенес – но получил не уважение, а новые побои и урезание порции провизии. Оглядываясь назад, я удивляюсь своему тупому упрямству и, что еще важнее, недальновидности. К концу плавания я стал закадычным приятелем сапог и кулаков того рыцаря. Я готов был утопить мерзавца в море и даже сделать кое-что похуже, будь у меня оружие. Но, несмотря на юношескую браваду, мне хватило ума понять, что тогда я последую за ним на океанское дно. Пришлось затаить ненависть до лучших, как я надеялся, времен.

– Руфус!

Так и не привыкший к имени, которое дал мне тюремщик, не способный, а скорее всего, не желавший научиться произносить мое настоящее имя – Фердия, – я не обернулся. Взгляд мой был прикован к фигурам на деревянной пристани у стен замка. Похоже, весть о нашем прибытии пришла раньше, чем корабль. Я понятия не имел, кто мог встречать нас, но уж точно не Ричард де Клер, один из вторгшихся в Ирландию аристократов. Слава богу, к тому времени он уже умер. Но и при жизни он не удостоил бы своим вниманием приезд столь ничтожного пленника, как я. Как и его вдова графиня Ифа, обосновавшаяся там после кончины супруга. Наслышанный о ее редкостной красоте, я согревался по ночам приятными грезами о ней, стараясь забыть о тонком одеяле и жестких досках палубы.

– Руфус, пес ты этакий!

Сапоги-Кулаки – такое прозвище я дал Роберту Фиц-Алдельму, тупоголовому рыцарю, возглавлявшему наш отряд, – явно злился.

Наконец ему удалось привлечь мое внимание. Я уловил имя Руфус и понимал, что значит chien[1]. «Знатностью я не уступаю тебе», – мелькнула у меня презрительная мысль. Ребра все еще болели от последней трепки, но, упорствуя до конца, я продолжал смотреть на приближающуюся пристань и думал об Ифе, дочери Диармайта Мак Мурхада, короля Лейнстера, вдове Ричарда де Клера. Этой женщине предстояло решить мою судьбу.

– Руфус!

Я не обернулся.

В голове вспыхнула боль, зрение затуманилось. От сильного удара я покачнулся и навалился на одного из членов команды. Тот с проклятием оттолкнул меня, ноги мои подкосились, и я рухнул на палубу. Сапоги-Кулаки обрушился на меня с обычной неутомимостью, как всегда стараясь не попадать по лицу. Он был хитер как лис и понимал, что вышестоящие могут не одобрить расправ, которые он учинял надо мной после отплытия из Дублина.

– Areste!

Голосок был тонким, но властным. Он явно принадлежал девушке.

Я знал, что означает это слово: «Прекрати».

Сердце у меня колотилось. Больше ударов не последовало.

Девушка снова заговорила, сердито задав вопрос, которого я не понял.

Отвечая, Сапоги-Кулаки отошел от меня. Тон его был уважительным, но угрюмым. Слов я не разобрал.

Еще не оправившись до конца, я открыл глаза и огляделся. Линия шляпок от железных гвоздей. Щели в палубе. Внизу, в трюме, – слой грязной воды в несколько пальцев толщиной. Запахи мочи – кое-кто, вопреки приказу капитана, не желал мочиться за борт – и гнилой провизии. Мимо проходили сапоги и башмаки: первые принадлежали воинам, вторые – простолюдинам из судовой команды. Моток веревки. Днища бочек с водой, медом и солониной.

Сапоги-Кулаки не вернулся. Решив, что мне ничего не грозит, я потихоньку сел. Сполохи боли пронзали живот и спину, руки и ноги. Я старался утешиться тем, что единственной частью тела, которой от него не досталось, – не считая головы, конечно, – был пах. Я бросил взгляд на рыцаря: тот по-прежнему разговаривал с девушкой на пристани. Мы уже подошли к берегу, матросы управлялись с толстыми канатами, швартуя корабль. Встав и ухватившись за борт судна, чтобы не упасть, я посмотрел на девушку и удивился: по сути, она была еще ребенком. Девочка лет шести в платье темно-красного цвета, с наброшенным поверх него зеленым плащом, украшенным серебряной каймой. Длинные рыжие косы, чуть светлее моих волос, обрамляли серьезное овальное лицо.

Ее серые глаза остановились на мне. Отчего-то я заподозрил, что передо мной – дочь Ричарда и Ифы. Было совершенно непонятно, что она делает здесь одна. Я склонил голову в знак уважения, хотя и не испытывал его, и снова встретился с ней взглядом.

– Сильно досталось? – спросила она.

Я вытаращился. Девочка обращалась ко мне не по-французски, а на моем родном языке.

– Мама говорит, что не подобает ходить с открытым ртом. Да и муха залететь может.

Чувствуя себя дураком, я захлопнул челюсть.

– Мои извинения, – промямлил я. – Не ожидал услышать тут ирландскую речь.

– Мать заставляет нас учить. «Да, вы наполовину англичанки, – говорит она, – но также наполовину ирландки».

Чутье не подвело меня.

– Похоже, ваша мать – мудрая женщина. – Я выдавил из себя улыбку. – Отвечая на ваш вопрос, скажу, что кости вроде как не переломаны. – Меня подмывало бросить сердитый взгляд на Сапоги-Кулаки, который наверняка старался уловить смысл нашего разговора, но я почел за благо этого не делать. – Спасибо, что заступились.

Короткий кивок.

В этом маленьком ребенке угадывалась некая серьезность. Неудивительно, решил я, если учесть ее происхождение.

– Как тебя зовут? – последовал вопрос.

– Фердия О Кахойн.

К моему удивлению, она повторила мое родовое имя правильно, начав с твердого «к», с «х» вместо «тх» и с «эйн» в последнем слоге. Ее мать гордится своими ирландскими корнями, не без удовольствия подумал я.

Сапоги-Кулаки буркнул что-то по-французски.

– Он говорит, что тебя зовут Руфус. – Девочка вскинула голову. – И я вижу почему.

Я провел рукой по волосам, развеселившись вопреки боли.

– Мать говорит, что феи окунули меня, держа за пятки, в котелок с мареной, вот почему я такой рыжий. Видимо, вас они тоже чуть-чуть макнули.

Растеряв всю свою серьезность, девчушка рассмеялась.

– Я тоже буду называть тебя Руфусом! – Она заметила что-то на моем лице, и вид ее сразу переменился. – Если, конечно, ты не против.

И снова вмешался Сапоги-Кулаки. Невзирая на плохое знание французского, мне удалось понять, что ему не терпится сгрузить меня с корабля. Воины уже находились на пристани и принимали щиты и оружие в свертках из кожи, которые подавали матросы.

Превозмогая боль, я перекинул ногу через борт и перебрался на причал. Сапоги-Кулаки сошел следом. Он указал на тропу, что вела через россыпь домов к крепостному палисаду, и снова заговорил по-французски.

«Вот зараза, – подумалось мне. – Придется учить их язык, иначе тут не выжить».

– Он хочет, чтобы я шел туда? – спросил я у девочки.

– Да.

Ее прежняя властность испарилась, она будто осознала, что ее могущество ограниченно. Можно помешать моему избиению, но нельзя изменить мою участь пленника.

Я не обратил внимания на первый тычок в спину, который нанес Сапоги-Кулаки.

– Как вас зовут? – спросил я у девочки.

– Изабелла! – послышался женский голос откуда-то из-за палисада. Крик был пронзительный и полный тревоги. – Изабелла-а!

Озорная усмешка.

– Изабелла. Изабелла де Клер.

Инстинкт не обманул меня. Я повторно склонил голову, на этот раз охотнее: сердце у этой девчонки было на месте.

– Должен вас поблагодарить, – сказал я, понизив голос, чтобы ирландцы из команды корабля не расслышали меня, – за то, что вы не позволили этому амадану превратить меня в месиво.

Она хихикнула.

– Поосторожнее с Фиц-Алдельмом. Он может немного понимать по-ирландски.

– Ни слова он не знает. – Уверенный, что вскоре буду обедать в большом зале, я полуобернулся. – Так ведь, амадан?

Сапоги-Кулаки, он же Фиц-Алдельм, насупился и пихнул меня вперед.

– Видите? – воскликнул я, обретая былую самоуверенность.

– Изабелла!

Женский голос теперь напоминал ведьмин вой.

– Это моя нянька. Пойду-ка я. – Девочка закатила глаза. Потом, подобрав юбки, чтобы не запачкать их на грязной тропе, побежала вперед. – Пока, Руфус!

– До свиданья, госпожа! – крикнул я ей вслед.

Впервые обращенное ко мне «Руфус» не вызвало у меня неприязни.

Радость моя оказалась короткой.

Сапоги-Кулаки от души врезал мне сзади. Я едва не упал ничком. Оправившись, я пошел вверх по склону под град ругательств. Изабелла, входившая в ворота замка, ничего не видела.

Я хотел было окликнуть ее, но не сомневался, что мои тяготы скоро окажутся в прошлом, и потому не стал шуметь. Если Ифа – справедливая женщина, решил я, то Сапоги-Кулаки получит как следует за такое обращение со мной.

Добравшись до ворот, к этому времени уже закрытых, я посмотрел на вершину палисада. Стена была высотой в три человеческих роста – достаточно близко, чтобы разглядеть рожу ухмыляющегося часового, и достаточно далеко, чтобы понять: брать стену приступом согласится только слабоумный.

– Ouvre la porte! – потребовал Сапоги-Кулаки.

«Открыть ворота», – догадался я. Нужно запомнить эти слова.

Рыцарь нетерпеливо обогнул меня и замолотил кулаками по доскам. Пусть и прочные, ворота оставались слабым местом в кольце укреплений. Впрочем, во время штурма защитники будут опорожнять на головы нападающих горшки с раскаленным песком, одновременно поливая дождем стрел с парапетов. Створка со скрипом отворилась, появился солдат в стеганом гамбезоне[2] и в кольчуге – явно невысокого ранга, так как он безропотно сносил брань, которую изрыгал Сапоги-Кулаки. Прозвучал вопрос. Мое ухо выхватило имя «Ева»: то же, что Ифа, но по-французски. Бросив на меня любопытный взгляд, солдат в ответ мотнул головой.

Мне некогда было рассуждать о смысле этого жеста: Сапоги-Кулаки пихнул меня в спину, давая понять, что нужно войти.

Мне доводилось бывать в бейли, как англичане называют дворы внутри замковых стен, но в таких просторных – никогда. Этот неправильный прямоугольник с одной стороны примыкал к двухэтажной каменной башне с пристройками – кухней и кладовыми. С другой стороны был палисад, там виднелись здания с покатыми крышами, которые я определил как казармы, конюшни и прочее. Народ сновал туда-сюда, но на меня никто не обращал внимания.

Кузнец в кожаном фартуке склонился над лошадиным копытом, подняв молоток, чтобы загнать очередной гвоздь в прилаживаемую подкову. Юнец в драной тунике держал лошадь под уздцы и ковырял в носу пальцем свободной руки. Дюжий мужик сгружал с задка телеги пузатые мешки с овощами и передавал другому мужику.

Из пустого конского стойла вышел крысолов, толкая перед собой шест на колесике. За ним тянулась стайка облезлых котов, внимание которых было приковано к полудюжине грызунов, привязанных хвостами к шесту. Кучка жандармов[3] расположилась у бревенчатого колодца. Солдаты передавали по кругу баклагу с вином и глазели на молоденькую служанку, достававшую из колодца ведро с водой.

Воздух был насыщен запахами: конский помет, дым от горящих поленьев, наконец, аромат пекущегося хлеба. В животе у меня заурчало: страсть как захотелось отведать свежего, только из печи, каравая, приправленного маслом и медом. Истекая слюной, потому как в последнее время мне и близко не доводилось пробовать ничего подобного, я отогнал соблазн.

– Cette direction[4].

Сапоги-Кулаки указал поверх моего плеча на дверь в основании башни. В его голосе я уловил нетерпение, и сильный толчок в спину подтвердил правильность моей догадки.

Сверху донесся женский голос, жалобный и строгий одновременно. Мои глаза поднялись к лестнице, поднимавшейся от земли к богато украшенной двери в стене башни. Миниатюрная фигурка – Изабелла, легко узнаваемая по зеленому плащу, – достигла верхней площадки, где ее поджидала пышнотелая женщина. Судя по грозящему пальцу и бесконечному брюзжанию, это была нянька.

Мне очень хотелось, чтобы Изабелла повернулась, увидела меня и приветливо помахала рукой. И снова я едва не окликнул ее, но Сапоги-Кулаки опередил меня, отвесив затрещину. Пришлось прикусить язык. Определенно, что-то тут было не так. Я обшарил двор глазами в поисках кого-нибудь из вышестоящих, майордома[5] или рыцаря, но никого не нашел. Я старался идти как можно медленнее, однако толку от этого не было. Вскоре мы подошли к двери зловещего вида. Рыцарь отпер ее массивным железным ключом, и меня втолкнули в темное, сырое пространство.

Когда глаза привыкли к сумраку, я осмотрелся. Колонны из бревен, толще человеческого туловища, выстроились на расстоянии дюжины шагов друг от друга, поддерживая потолок комнаты – видимо, большого зала. По боковым стенам с обеих сторон шли двери. Я решил, что они ведут в кладовые, хранилища и тюремные камеры. Относительно последнего я уж точно был прав: Сапоги-Кулаки подтолкнул меня к дверному проему, разверстому, как зев гробницы. Я встал как вкопанный. Да, я не родич короля вроде Ифы, но и не какой-нибудь висельник. Мне полагались апартаменты получше.

Раскрыв рот, чтобы возразить, я повернулся к рыцарю.

Он ждал своего часа. Правый его кулак, сжимавший, как стало известно позже, тяжелое железное кольцо, описал дугу и врезался мне в подбородок. Я даже не помню, как упал на пол.

Глава 2

Что сказать о последовавшем за этим жутком отрезке времени? Признаюсь честно, я утратил представление о том, как долго я пробыл в той адской дыре. Тогда мне показалось, что прошла вечность, а на самом деле, как позже сообщили мне, чуть больше седмицы. Поскольку от утоптанного земляного пола меня отделяло лишь тонкое шерстяное одеяло, я постоянно мерз. Я даже готов поспорить, что тамошний холод не уступал тому, что царит в продуваемом всеми ветрами монастыре на Святом острове, о котором я слышал от монахов. Чтобы согреться, я постоянно расхаживал по камере размером шесть на шесть шагов. Я пробирался от двери до задней стены и поначалу выставлял перед собой раскрытые ладони, чтобы не врезаться в камень, а потом, освоившись, плотнее прижимал обеими руками накинутое на плечи одеяло.

Полная темнота стала моим миром. Течение времени отмечал только приход воина с едой и пивом. Понятия не имею, как часто он приходил, судя по урчанию в животе – раз в день. Еще реже один из моих тюремщиков менял полное отхожее ведро на пустое.

За время этих кратких посещений тусклый свет просачивался в мою камеру через внешнюю дверь и цокольное помещение. Почти ослепший, но отчаянно рвущийся на свободу, я поначалу встречал стражников возмущенными протестами: мне-де не место здесь, хоть я и заложник, но как-никак из благородного сословия. Понимали они мою жуткую смесь из ирландских и французских слов или нет, сказать не берусь: воины или смеялись, или молчали в ответ. Вскоре я приучился держать язык на замке, потому как после нескольких таких попыток мне нанес визит Сапоги-Кулаки. Сунув факел в скобу у двери и поставив поблизости солдата с мечом наголо на случай моего сопротивления, он как следует отдубасил меня. Меня подмывало дать сдачи, попытав счастья в бою с двумя противниками. Но я понимал, что это пустая затея. Принимая удары, я сжался в комок, твердя себе, что лучше уж выжить, пусть с синяками и голодным, чем сдохнуть в тюрьме из-за отбитых потрохов.

На следующий день он вернулся, когда стражник принес мне еду, и повторил избиение. Очевидно, он выяснил у одного из ирландских матросов, что «амадан» означает «дурак», и пришел в страшную ярость. От удара ногой по голове я провалился в забытье. Не знаю, сколько я так пролежал, но когда очнулся, то почувствовал муку, какой в жизни не испытывал. При каждом вдохе внутри кололи иглы, намекая на пару треснувших ребер. Лицо покрывала корка из запекшейся крови. Я лишился одного из передних зубов, а живот болел так, словно кузнец со двора добрый час лупил по нему молотом. Клянусь святыми, Сапоги-Кулаки знал, как сделать человеку больно.

Я усвоил урок из этих трепок. С того раза при звуке приближающихся шагов я прижимался к дальней стене и ждал, когда откроется дверь. Осторожный, как дикий зверь, я смотрел, как котелок и чашку ставят на пол. И лишь когда снова воцарялась непроглядная тьма, подползал на четвереньках – да, прямо как голодная собака, – чтобы пожрать оставленную мне скудную пищу.

Один в темноте, избитый так, что не осталось живого места, окоченевший до костей, подыхавший от голода, я был в шаге от потери рассудка. Поначалу спасала молитва, но, не получая на нее ответа день за днем, ночь за ночью, я утратил надежду. Монахи привычны к посту и уединению, но их-то не держат в заточении. Их не лишают света настолько, что даже тонкий лучик слепит глаза, как сполох молнии. На них не испытывает свои умения такой негодяй, как Сапоги-Кулаки.

Забросив молитву, я вернулся в Ирландию, в отчую усадьбу, пытаясь в своем воображении покинуть гнусную темницу. Я не рассказывал пока про дом своего детства в Кайрлинне. Он стоит на самом севере Лейнстера, на южном берегу длинного, узкого полуострова, по ту сторону от которого расположен Ольстер. С тыла его подпирает крутая гора. Мы называем ее Шлиаб-Феа, англичанин произнес бы это как «Шлиав-Фей». Много раз погожими летними днями мы с приятелями взбирались на вершину и, жадно хватая воздух после гонки, смотрели поверх узкой полосы воды, отделяющую Кайрлинн от Ольстера. Когда вырастем, хвастались мы, то пойдем в набег на север за скотом, как делали отцы и деды. Ольстерские кланы всегда были нашими врагами – по крайней мере, так гласили легенды.

На время воспоминания помогли. Я сидел, прислонившись к стене, закутавшись в одеяло, и представлял, как сильные руки отца, мозолистые, со сломанными ногтями, но при этом нежные, показывают, как держать меч. Мать, наморщив от усердия лоб, учит мою младшую сестру вышиванию. Жаворонок курлычет над Шлиаб-Феа жарким летним днем. Доносится соблазнительный запах макрели, пойманной в бухте и обжаренной в масле, или хлеба, только что вынутого из печи. Мужчины и женщины пляшут вокруг больших костров в самую короткую ночь года. Мы называем этот праздник Бельтайн, англичанам он известен как Белтейн. Зимние ночи у очага, когда снаружи лютует буря, а бард плетет рассказ о любви и предательстве, о вражде и дружбе, войне и смерти. Мое имя, Фердия, взято из «Тайн», саги, которую пересказывают у ирландских очагов вот уже тысячу лет и более. Самое близкое, что удастся произнести англичанину, это «Тойн».

Жизни я толком не видел. Кладовая воспоминаний истощилась очень быстро. Я вновь пытался оживить их, но тяжесть положения, в котором я оказался, была слишком сильна. Забыв на время о мужском достоинстве, я проливал горькие слезы, проклиная про себя несправедливость, чьей жертвой стал. Я пытался взывать к Богу, но он молчал. Печаль сменилась яростью. Не думая о том, слышит кто-нибудь или нет, я молотил в дверь, пока не разбил кулаки в кровь. Никто не отозвался, никто не пришел. Похоже, мне предстояло умереть здесь. Усталость и отчаяние овладели мной, я осел на пол. Вскоре, вопреки холоду и ноющему сердцу, я провалился в сон.

Проснулся я рывком, когда услышал скрежещущий звук. Успев, пока засов сдвигали, подняться, я отполз подальше от двери. Под ложечкой сосало: прошло три часа с тех пор, как я покончил с обедом. Сапоги-Кулаки вернулся, решил я. К своему удивлению, я ощутил, что мои кулаки сжимаются. В голове проносились видения. Его уродливое лицо, перекошенное от страха. Мои удары, от которых его нос расквашивается, как переспелая слива. Крики, мольбы и мольбы о пощаде, наполняющие темницу. Не мою – его.

Дверь открылась. На пол брызнул свет факела.

Я набрал воздуха в грудь. Сапоги-Кулаки предстоит удивиться, как никогда в жизни. Если каким-то чудом моя атака удастся, постоянно сопровождающие рыцаря воины, скорее всего, оборвут ее при помощи клинка. Если я не справлюсь, меня ждет трепка, с которой прежние не сравнятся. В первом случае я стану покойником, во втором – калекой.

Но мне было все равно.

– Милости просим, Фиц-Алдельм, – прохрипел я.

Я расставил ноги так, как учил отец, и вскинул руки.

– Фердия О Кахойн? – пропищал кто-то.

Я растерялся. В дверном проеме виднелись два крошечных силуэта, один пониже, другой повыше, а за ними третий, совсем крупный.

– Да, – отозвался я.

– Видишь, Гилберт? Я ничего не придумала, – воскликнул голосок по-ирландски.

Я с удивлением понял, что он принадлежит Изабелле.

Высокая фигура зашевелилась и произнесла что-то на французском. Говорил мужчина, и ему явно не хотелось находиться здесь.

Изабелла резко оборвала его.

– С тобой жестоко обращались, Руфус, – сказала она мне.

– Руфус? – вмешался Гилберт, нетерпеливый, как все дети. – Ты ведь говорила, что его зовут Фердия.

– У меня рыжие волосы, – пояснил я. – Кое-кто называет меня Руфусом.

– Мне нравится это имя, – сказал Гилберт.

– Цыц! – осадила его Изабелла. – Руфус, я пыталась освободить тебя, но стражники не хотят слушать. Когда моя мать узнает о случившемся, она придет в ярость.

Ифа еще не вернулась, подумал я. Недавно ожившие надежды развеялись.

– Где она?

– Где-то на побережье, навещает замки моего младшего братишки.

– У меня в Уэльсе их десятка два, – заявил Гилберт с мальчишеской гордостью. – И еще больше в Англии и в Ирландии.

– Это много, – сказал я, подумав о крошечной отцовской крепости, которая никогда не станет моей из-за наличия старших братьев. Странное дело: Изабелла находилась в таком же положении. Будучи старшей из двоих детей, она не могла унаследовать земли де Клеров, так как у сыновей есть преимущество над дочерями. Я отвесил Гилберту полупоклон. – Так вы, значит, лорд Пемброкский?

– Да, это я.

– Для меня честь познакомиться с вами, милорд.

Гилберт повернулся к Изабелле.

– Так кто он такой? – спросил он.

– Я же говорила! Ирландский дворянин, присланный в Стригуил в качестве заложника, и его не подобает держать под замком.

– А кто такой заложник?

Они совсем еще маленькие, подумалось мне. Изабелле лет шесть, а Гилберту всего три или четыре. Чудо, что эта парочка вообще добралась до меня. Дать мне свободу – выше их сил.

– Тише, Гилберт, – цыкнула Изабелла. – Дай мне подумать.

– Когда вернется ваша мать? – спросил я.

– Дня через два-три.

Такой срок – не вечность, но я содрогался при мысли о том, что предпримет Сапоги-Кулаки, узнав о моих юных посетителях.

– Майордому известно, что я здесь? – задал я вопрос. – Или кому-нибудь из здешних рыцарей?

Сопровождавший детей мужчина снова обратился к Изабелле, говоря по-прежнему уважительно, но более настойчиво.

Девочка топнула ножкой.

– Я не могу здесь оставаться, Фердия. И не могу освободить тебя… Мне жаль.

В ее голосе звучала горечь.

– В этом нет вашей вины, госпожа, – сказал я так беспечно, как только мог.

– Ты проголодался?

– Жуть как.

– Тебе пришлют еды. И вина.

Она ушла, таща за руку Гилберта, а стражник стал снова запирать меня.

– А как Фиц-Алдельм, госпожа? – не смог удержаться я.

Дверь с грохотом закрылась, засов задвинулся со скрежетом.

– Он не придет прежде, чем вернется моя мать, – донеслось из-за бревен. – Обещаю.

Под покровом тьмы с моих уст сорвался вздох облегчения.

Вышло так, что мое заточение продлилось еще один день и одну ночь. К счастью, Сапоги-Кулаки за это время не объявлялся. В последнее утро, очнувшись от некрепкого сна, я вышагивал по камере, пытаясь не думать о холоде и пустом животе. Изабелла сдержала слово, но луковая похлебка, а также жаркое из оленины и свежий хлеб, которые мне принесли, давно были съедены. Я уже вылизал деревянные плошки дочиста и собирался заняться этим снова, но тут мое внимание привлекли доносившиеся со двора звуки.

Голоса людей, стук лошадиных копыт. Даже через толстые стены ощущалось возбуждение. Приехал кто-то важный. Я стал молиться, чего не делал много дней. Господи, прошу тебя, пусть это будет Ифа!

Бог ответил раньше, чем я надеялся.

Пришли несколько воинов, отперли дверь камеры и вывели меня во двор. Меня никто не тащил, я сам вышел, щурясь, на яркий солнечный свет. Со спутанными волосами, вонючий, в грязной одежде, я, должно быть, напоминал дикого зверя. Многие воротили от меня нос, а я платил им полными ненависти взглядами. Будь у меня меч, я порубил бы всех, кого видел. Я подумывал, не выхватить ли у кого-нибудь клинок, но один, без доспехов, я бы стал легкой добычей для солдат в толстых гамбезонах. Я решил, что стоит пригасить огонь своей ненависти – так накрывают изразцовой плиткой очаг, чтобы он тлел до утра, – и приберечь ее для другого дня.

– По-французски говоришь?

Голос был гнусавым, начальственным. Я повернул голову. Невысокий, солидного вида мужчина в подпоясанной тунике из дорогой синей шерсти без рукавов спустился по ведшим в большой зал ступенькам. Я не знал его, но, судя по одежде и манере держаться, это был майордом.

– Слегка, – сообщил я.

Почему-то решив, что я хорошо владею языком, он затараторил по-французски. Мне удалось уловить только «Ева», «грязный» и «помыть». Он указал на здание рядом с кузницей, у которой тогда, вечность назад, подковывали лошадь. Сообразив, что, по его мнению, я не могу предстать в таком виде перед графиней Ифой и нуждаюсь в помывке, я поднял сначала одну руку и поскреб под ней пальцами, потом другую. Ответом мне стал надменный кивок.

– А потом? – спросил я на ломаном французском.

– Жди.

Майордом переговорил с солдатами и снова поднялся по лестнице.

Последовал приказ на французском, один из солдат толкнул меня в спину. Подчинившись, я проследовал в здание, оказавшееся помещением для слуг. В первой комнате стоял деревянный чан для мытья, на две трети наполненный теплой водой. Я готов был разрыдаться. Нечасто мне доводилось быстрее избавляться от одежды, даже считая случаи, когда была замешана женщина.

Застонав от наслаждения, я забрался в воду, погрузился с головой и вынырнул, не переставая улыбаться. Солдаты остались снаружи, и единственным свидетелем моего удовольствия был слуга, безразлично протянувший мне кусок мыла. Не дорогого кастильского, к которому я привык позднее, а простого, мягкого, сваренного из бараньего жира, древесной золы и соды. Однако в тот миг оно показалось мне ценнее золотого слитка.

Чистый, с вымытой головой, я выбрался из чана и завернулся в кусок грубой льняной материи, поданный слугой. Вытираясь, я поблагодарил его по-французски. Не ожидавший признательности, слуга закивал. На крышке сундука лежали предметы одежды, простые, но добротные, на полу стояла пара новых низких башмаков. Я указал на свои брэ[6], туники и штаны, сваленные в кучу. Единственным словом, из ответа слуги, которое я понял, было «feu», то есть «огонь». Способный думать только о предстоящей встрече с графиней Ифой, я совсем не беспокоился о судьбе своих вещей и пренебрежительно отмахнулся.

Выйдя на улицу, я обнаружил поджидавшего меня майордома. Он оглядел меня с ног до головы и хмыкнул. Мне хотелось залепить ему по уху, но, припомнив, чем закончилось мое противостояние с Сапоги-Кулаки, я сделал вид, будто ничего не видел. Покорный, как ведомый на убой агнец, питая все больше надежд с каждым шагом, я пошел за ним. Позади топали двое жандармов: мускулистые руки, заросшие щетиной подбородки, суровые взгляды.

Лестница вела наверх, в большой зал. Мы вошли в огромное помещение, и я так изумился, что еле скрыл это. Зал моего отца был невелик по сравнению с залом короля Лейнстера, весьма впечатляющим. Но оба казались ничтожными по сравнению с этим. Резные балки из бревен толщиной в человеческое туловище и длиной во всю комнату поддерживали высокий потолок. В сводчатых окнах справа и слева виднелись пятна ясного голубого неба – в тот день не было нужды зажигать свечи на стенах. Под окнами висели гобелены, яркие цвета которых выделялись на фоне темной штукатурки.

Я с интересом разглядывал обстановку. Покрытые скатертями столы и длинные скамьи для пиров стояли у дальней стены. Слуги начищали серебряные кубки под зорким оком дворецкого. Один юнец сгребал грязную подстилку из тростника, второй разбрасывал свежую поверх пола, служившего потолком для моей камеры. Так близко и так далеко, подумалось мне. Эти два места находились в разных мирах.

Кто-то тронул меня за локоть. Я улыбнулся майордому. Тот не ответил мне любезностью, лишь указав, что следует идти за ним. Я подчинился. Тяжело топавшие за спиной солдаты служили неприятным напоминанием о том, что мое положение оставалось очень шатким.

Я миновал весь зал, а искоса наблюдавшие за мной рыцари, что состояли при замке, писцы и слуги перешептывались, прикрывая рот ладонью. Во взглядах по большей части сквозило простое любопытство или безразличие, но кое-кто смотрел недружелюбно, даже враждебно. Мне было интересно, какие слухи ходили обо мне со времени моего приезда, распространяясь со скоростью лесного пожара. Сапоги-Кулаки наплел немало лжи и обмана, это уж точно. Если Ифа прислушивается к нему, как бы не угодить из огня да в полымя. Страхи проснулись с новой силой. Изабелле я понравился, но мнение ребенка, пусть даже настолько высокородного, редко принимают в расчет. Благодаря Сапоги-Кулаки ее мать уже могла прийти к мнению, что я опасный дикарь, которого следует держать в клетке.

Я почувствовал на себе ненавидящий взгляд и, повернув голову, увидел не кого иного, как Сапоги-Кулаки, сидевшего с полудюжиной других рыцарей. Он осклабился и бросил что-то своим приятелям, те загоготали. Крепкие ребята. Мое внимание привлек один, со странной прической: волосы на затылке у него были выстрижены, под косым углом спускаясь к ушам. На подбородке виднелся зарубцевавшийся шрам.

Взбешенный презрением рыцарей, встревоженный уверенным видом Сапоги-Кулаки, но стараясь сдерживаться, я притворился, будто ничего не заметил. С пересохшим ртом и колотящимся сердцем я поднялся вслед за майордомом на невысокий помост, где стояли два изящных кресла с высокими спинками, оба пустые. Позади них перегородка во всю высоту зала отделяла его от помещений, служивших, видимо, личными покоями графини.

Услышав за перегородкой детские голоса, я навострил уши. Заговорила женщина. Девочка – Изабелла – громко возразила. Женщина взяла резкий тон. Затем настала тишина. Мой страх вырос еще на одну отметку. Я собрался с духом и помолился Богу. Все будет хорошо, сказал я себе.

Предупредив меня взглядом – «стой на месте», – майордом направился к двери в перегородке, постучал в нее. Женщина ответила, и он вошел, прикрыв за собой дверь. Вскоре он вернулся, и по его уже знакомому презрительному взгляду я рассудил, что графиня не замедлит выйти следом.

Дверь открылась. Появилась женщина в сопровождении трех служанок. Майордом объявил по-французски о выходе графини Ифы. Воцарилась тишина, все головы повернулись в сторону помоста. Я понимал, что пялиться нельзя, но ничего не мог с собой поделать.

В то время Ифа насчитывала тридцать одно лето. Лучшие ее годы, надо думать, остались уже позади, но у меня от усевшейся напротив женщины перехватило дух. Все мысли о ней как о враге рассеялись как дым. Я пожирал ее глазами. Длинное платье из зеленого шелка переливалось при каждом движении, оттеняя темно-рыжие волосы, убранные под тончайшую золотую сетку с драгоценными камнями. Гибкую талию обхватывал пояс из того же благородного металла, на груди сияла брошь с кроваво-красным рубином.

Услышав возмущенное шиканье, я оторвал глаза от Ифы. Майордом яростно жестикулировал, указывая, что мне следует поклониться. Похолодев, я сделал поясной поклон и сказал по-ирландски:

– Тысяча извинений, госпожа.

– В Ирландии не учат больше хорошим манерам?

Ифа тоже говорила на ирландском. Тон был мягким, но под ним угадывался металл.

Смутившись, молясь о том, чтобы она не заметила моего вожделения, я поклонился снова. За спиной слышались смешки. «Chien», – произнес чей-то голос. «Ирландская собака», – сказал кто-то другой. Щеки мои стали пунцовыми.

– Учат, госпожа, – ответил я. – И я напрочь о них забыл. Умоляю простить меня.

Улыбка коснулась ее глаз, обворожительно-зеленых.

– Ты прощен. Если то, что мне рассказали, правда, неудивительно, что соблюдение придворного этикета должно волновать тебя меньше всего. – (Не зная, что ответить, я промолчал.) – Ты Фердия О Кахойн, из Кайрлинна, что в Лейнстере, препорученный заботам моего сына в залог доброго поведения твоего отца?

– Да, госпожа.

– Обещание будет сдержано?

Удивленный, я припомнил наказ отца: никогда не склоняться перед англичанами. «Я тоже не буду, – сказал он, подмигнув. Заметив мою тревогу, он продолжил: – Не бойся. Я постараюсь выглядеть верным в глазах солдат здешнего гарнизона, чтобы ты мог вернуться благополучно. Но есть разные способы борьбы с врагом. С толком потраченное серебро может сделать многое. Оружие, доспехи, люди, чтобы пустить их в ход. – Он еще раз подмигнул. – Большего сказать не могу, вдруг ты ненароком выдашь что-нибудь».

– Ну? – требовательно спросила Ифа.

– Прошу прощения, госпожа. Я думал о своей семье. – С облегчением заметив, что выражение ее лица смягчилось, я продолжил: – Мой отец – человек слова.

– А ты?

Изумленный такой прямотой, я почувствовал себя задетым и, вскинув подбородок, заявил:

– Я тоже, госпожа. В Ирландии я дал клятву не сбегать. И теперь снова даю ее вам, перед лицом Господа и всех его святых.

Ифа выглядела довольной.

– Как я понимаю, во время моего отсутствия ты содержался в камере под нами.

Для вящего эффекта она топнула туфелькой по помосту.

– Да, госпожа. Меня освободили всего час назад.

– Мне сказали, что рыцарь Роберт Фиц-Алдельм дурно обходился с тобой. Что он тебя бил. – Она повторила это по-французски и, когда в зале послышались изумленные возгласы, бросила взгляд в сторону Сапоги-Кулаки. Изабелла поговорила-таки с матерью, решил я. – Это правда?

Теперь зеленые глаза графини смотрели на меня.

Бил, и не раз, хотелось сказать мне. Но я ощущал на себе взгляд Сапоги-Кулаки, прожигавший дыры в спине моей туники. Стригуилу предстоит стать домом для меня, размышлял я, а Изабелла – пока единственный мой друг. Ее знатное происхождение служит залогом того, что наши дороги будут пересекаться редко, и при всем ее расположении она лишь ребенок. Зато с Сапоги-Кулаки я буду встречаться ежедневно, и у него тут, несомненно, хватает друзей и союзников. Возможно, он уже знает, как превратить мою жизнь в муку. А если обвинить его прилюдно, недолго получить нож между ребер под покровом ночи.

Я принял решение.

– Пока наш корабль поднимался вверх по реке, между нами произошла размолвка, госпожа. Я был груб с Фиц-Алдельмом, а когда он сделал мне выговор, поднял на него руку. – Весьма вероятно, что Сапоги-Кулаки сказал что-то похожее. На этом и строился мой расчет. – Он поступил так, как сделал бы любой другой рыцарь, и леди Изабелле довелось стать свидетельницей случившегося.

Ифа насупила брови, но ничем не показала, что не верит моему рассказу.

– А потом, когда ты очутился в темнице?

Она воззрилась на меня, и, хотя это было невозможно, мне казалось, будто она видит синяки, покрывающие мое тело под туникой и штанами.

– Еда была скверной, госпожа, но больше мне жаловаться не на что.

Я послал ей улыбку, казавшуюся мне убедительной.

Раскусила она мою ложь или нет, сказать не берусь, но ее полные губы изогнулись в усмешке.

– Со стороны Фиц-Алдельма неправильно было сажать тебя под замок, но, возможно, в тех обстоятельствах это было вполне объяснимо.

– Да, госпожа, – солгал я, надеясь, что Бог позволит мне свершить месть. Я покажу Сапоги-Кулаки, что такое побои.

– Отныне ты станешь спать в зале и обедать тут же. Время от времени я буду призывать тебя. Мне редко выпадает возможность поговорить по-ирландски, разве что со своими детьми.

– Почту за честь, госпожа, – ответил я, просияв.

– А тебе следует выучить французский.

– Да, госпожа.

Я поклонился, надеясь, что худшее осталось позади.

Глава 3

В стойле было тепло и сыро. Пот тек у меня по лбу, пока я орудовал в дальнем углу лопатой, стараясь отыскать помет – его никак не удавалось обнаружить. Нашел я только крысу, но та удрала прежде, чем я успел разрубить ее. Я посвистел, зовя Лоскутка, терьера старшего конюха, но без толку. Обругав чертова пса, которого никогда не дозовешься, я снова занялся утоптанным земляным полом. Сочтя его достаточно чистым, я взял метлу и принялся сметать плоды своих трудов – кучу грязной соломы и конского помета – к двери.

Полгода минуло с моего приезда в Стригуил. Пришла середина лета, настал зной. После аудиенции у Ифы меня определили к оруженосцам при рыцарях. Не прислуживая никому в отдельности, я выполнял тяжелую работу за всех – несправедливость, с которой мне было не по силам бороться. Многие оруженосцы держались достаточно дружелюбно и после продолжительного времени, в течение которого я не задирал нос и не жаловался, приняли меня в свое общество. Ближе всего я сошелся с Хьюго и Уолтером. Хьюго был худощавым и крепким, а благодаря белой коже и веснушчатому лицу мог сойти за ирландца, Уолтер же, напротив, – смуглым и темноволосым. Низкорослый, он был, однако, жилистым, как охотничий пес, и состоял со всеми в приятельских отношениях.

Стремясь не утратить силы и ловкости, а также навыков обращения с оружием, я при любой возможности упражнялся с этой парочкой. Облачившись в стеганый гамбезон или в полноценный доспех – естественно, взятый взаймы, – я молотил их, а они меня. Мы боролись, бились на кулачках, сыпали ругательствами, как все молодые люди. Я упражнялся с деревянным мечом и щитом, оттачивая свое умение против пелла – воткнутого в землю шеста высотой в человеческий рост. Еще я атаковал верхом столб для упражнений – поначалу под насмешливый хохот зевак, потом, по мере того как росла моя сноровка, под ободряющие возгласы.

Что до остальных оруженосцев, то они не слишком досаждали мне, но кое-кто из кожи вон лез, лишь бы показать свое преимущество. Утром того дня за завтраком Бого, один из злейших моих обидчиков, детина с квадратной, как фонарь, челюстью, мнивший себя уже рыцарем, велел мне вычистить конюшни: эту работу, вообще-то, полагалось выполнять ему самому.

Попытка поспорить только дала бы Бого и его дружкам долгожданный повод. Когда они налетели на меня в первый раз, я успел сбить с ног двоих, прежде чем меня задавили числом. Отделавшись синяком под глазом и разбитой губой, я пришел к неутешительному выводу: самое лучшее – не лезть на рожон. Я не мог драться со всеми обитателями Стригуила. И подступиться к Сапоги-Кулаки тоже не мог. Он был рыцарем, персоной, недосягаемой для подобных мне. Посему я решил, что буду избегать его как чумы и вести другие битвы. «Сражайся, когда можешь победить, – частенько советовал отец. – В противном случае отступай. Только дурак делает наоборот».

И вот, не обращая внимания на ухмылки Бого и его друзей, я поджал губы и отправился искать метлу и лопату. Затем взялся за дело, намереваясь покончить с ним как можно скорее – из-за жары работа во влажной конюшне превращалась в настоящую пытку. Но даже управившись с этим, я не мог рассчитывать на отдых. Мне предстояло вычесать двух лошадей, почистить седла и сбрую, а потом еще отполировать доспех. Когда я закончу, подойдет время ужина у рыцарей, мне придется помогать с подачей, и только после этого я смогу идти по своим делам.

В такой зной стоило поплескаться на отмели в реке Уай. Эта забава обещала избавление от жары, а заодно возможность ощутить себя в своей тарелке. Проведя детство у моря, я плавал как рыба и мог удерживать под водой голову другого оруженосца дольше, чем тому хватало сил терпеть. Выметая на улицу солому, я говорил себе: пусть только Бого подвернется мне под руку, уж я преподам ему урок.

– Ну и вонь! – вывел меня из задумчивости раздавшийся за спиной голос.

– Леди Изабелла! – Я с улыбкой оглянулся. Никто другой не обращался ко мне на ирландском. – Насколько понимаю, вы не намерены помогать мне?

Девочка насупилась.

– Это ниже моего достоинства.

Я рассмеялся и протянул ей метлу.

– Это честный труд. Возьмите, попробуйте.

– Нет!

Подрастеряв свою надменность, она отступила на шаг, потянув за собой куклу.

– Шутка, госпожа, – сказал я, перейдя на французский. Такой у нас установился обычай во время наших редких бесед. Для меня то была еще одна возможность попрактиковаться в языке – кроме скучных уроков, даваемых одним из писцов капеллана. – Это было бы неподобающе.

Она надулась.

– Так всегда говорит мама, если я хочу пострелять из лука, как это делает Гилберт.

– Мальчикам положено учиться стрельбе из лука, девочкам – нет.

А яблоко от яблони недалеко падает, решил я. Я достаточно долго пробыл в Стригуиле и знал, что Ифа – женщина волевая и независимая. Дочь явно пошла в нее.

– Так нечестно.

«Как и то, что я оказался здесь заложником», – с горечью подумал я. Но вслух сказал:

– Что ж, таковы пути этого мира. – Заметив ее неудовольствие и припомнив частые визиты девочки в соколиный загон, я добавил: – Когда подрастете, сможете охотиться с соколами. Разве это не здорово?

Вздох.

– Сокольничий говорит, что много лет пройдет, прежде чем у меня хватит сил.

– Так стоит набраться терпения, госпожа.

«И мне тоже», – хотел добавить я. Как и ей, мне предстоит дожидаться своего часа. Рано или поздно наступит день, когда я снова увижу Ирландию, а с Божьей помощью и свою семью.

– Ты как нянька говоришь. Или как капеллан. Или как моя мать.

С этими словами девочка насупилась.

Я развел руками.

– Взрослые часто говорят детям одно и то же.

– Изабелла! – послышался знакомый вопль.

– Можешь меня научить? – спросила она.

Воровато оглядевшись, я прошептал:

– Стрельбе из лука?

– Да.

Я представил, как к этому отнесется графиня или Сапоги-Кулаки.

– Почел бы за счастье, госпожа, но моя жизнь того не стоит.

– А я думала, что ты мне друг!

– Так и есть, госпожа, – возразил я, но девочка не унималась.

– Обижаешь леди Изабеллу? – сказал знакомый язвительный голос. – Так-то ты развлекаешься, амадан?

– Это не так, – отрезал я и прикрыл глаза ладонью, чтобы получше рассмотреть Сапоги-Кулаки, который скакал через двор в сопровождении одного из своих дружков.

Со дня моего освобождения из темницы между нами установилось своеобразное перемирие. Мы ненавидели друг друга, но я не отваживался на месть, а он, кажется, более или менее признавал во мне знатного заложника.

Когда они подъехали ближе, я обратил внимание, что бока обоих коней побелели от пота. Несмотря на свою ненависть к Фиц-Алдельму, я не мог не проникнуться уважением к нему. Пока прочие рыцари прохлаждались в большом зале, читая стихи или слушая, как менестрель выводит на лютне замысловатые мелодии, он и его друг упражнялись со столбом. Потом во мне зашевелилась зависть. Я был неплох в этом деле – для новичка, – но он-то был дьявольски хорош. Если бы мы бились на турнире, победителем вышел бы только один. Точно так же закончился бы и мой поединок с его приятелем, человеком со странной прической.

– Позаботься о моем коне.

Бросив поводья в мою сторону, Фиц-Алдельм пружинисто соскочил на землю.

– И о моем.

Второй рыцарь, его звали Фиц-Варин, был воспитан несколько лучше и передал поводья мне в руки.

Эти двое ушли, не удосужившись обернуться. Мне стоило быть благодарным Фиц-Алдельму за то, что он не стал больше насмехаться надо мной и не ударил, как все еще делал, если я не проявлял расторопности. Но я чувствовал лишь одно – жгучее желание расквасить в кровь его рожу.

Я решил отплатить Фиц-Алдельму единственным доступным мне способом: с помощью хитрости. Было бы нетрудно покалечить его коня, бессловесного преданного зверя, но при мысли об этом у меня воротило с души. Кроме того, обвиняющий перст сразу указал бы на меня. Вот я, а вот конь, порученный моим заботам. Нет, подумал я, должен быть другой способ. Ослабив подпруги и сняв седла, я повел скакунов к поилке. Пока они жадно пили, я, как делал все эти месяцы, лихорадочно ворочал мозгами, соображая, как нанести Фиц-Алдельму удар и не быть пойманным.

Мой взгляд упал на одну из валлийских прачек на той стороне двора. Этих работящих матрон с постоянно красными руками, похабным юмором и острым язычком я видел каждый день. Я уже тогда не был застенчивым девственником, но от скабрезных намеков, которые эти женщины отпускали полушутя-полусерьезно, у меня не раз вспыхивал румянец на щеках.

Как гласит пословица, люди часто неспособны видеть у себя под носом, и, осознав ее справедливость, я рассмеялся про себя. В тот день нелегкий труд – замачивать грязные простыни и скатерти в растворе из древесной золы и соды – выпал на долю Большой Мэри. Широкая в талии, не блиставшая умом, она была из тех, кто питал ко мне слабость. Напоив лошадей, я прошествовал мимо нее.

– Тебе, похоже, жарко, Мэри.

Валлийский язык похож на ирландский, так что мне вполне удавалось объясняться на нем.

Оторвавшись от деревянного чана, толстуха плотоядно подмигнула мне.

– Будет гораздо жарче, когда ты оседлаешь меня, юный Руфус.

Я постарался изобразить соблазнительную улыбку.

Тыльной стороной ладони она откинула со лба прилипшую прядь волос и проворковала:

– Приходи сегодня ко мне в койку, и я не дам тебе уснуть до рассвета.

Ее мясистая ладонь метнулась к моим чреслам. Я испуганно попятился, но ухитрился подмигнуть ей.

– Ну ты и горячая штучка, Мэри, ей-богу! Слушай, тебе, наверное, пить хочется?

– Умираю от жажды.

Она облизнула губы.

– Я принесу кружку пива.

– Да благословит тебя Бог, парень, – сказала валлийка, просияв.

Направляясь к кладовой, я насвистывал.

Чтобы мой план сработал, требовалось время, но это меня не заботило. Я ждал уже полгода, еще несколько дней не составляли разницы. Как сказал мудрец, месть – блюдо, которое лучше подавать холодным. Я не раз подкарауливал Большую Мэри, делая вид, что наши встречи – не более как случайность. Спасаясь от ее плотских притязаний с помощью лести и быстрых ног, я сумел завоевать ее доверие, в этом сильно помогали украденные из кухни цыплята и пироги с изюмом.

Когда я горько посетовал, что мои простыни кишат клопами – в большей, чем у других оруженосцев, степени, – Мэри была готова перетрудить свои шишковатые ноги, стремясь помочь. Я бессовестно лгал, но ей это и в голову не приходило. Нужно ежедневно замачивать их в едкой соде, посоветовала Мэри. А высушить простыни в такую жару труда не составит. Я расхвалил ее, чмокнул в алую щеку и ухитрился улизнуть, отделавшись только пострадавшей от щипка ягодицей.

Она не догадывалась, что истинной целью моих визитов к ней было получить доступ к одежде рыцарей, прежде всего к вещам Фиц-Алдельма. Не знала женщина и о том, что уже несколько вечеров я бродил по лугам, на которых пасся скот графини. Осматривая деревья, под которыми животные укрывались в полуденный зной, я искал стволы со следами чеса. Мне удалось даже повалить на землю маленького теленка, воспользовавшись тем, что мать его пила воду из реки, и собрать то, что мне требовалось. Любой, кто имел дело с быками, узнает похожие на проказу болячки, поражающие молодняк. Морда покрывается толстыми грубыми чешуйками. Это, слава богу, не проказа. Мерзкая хворь не поражает людей, работающих с животными, но на руках и ладонях могут появиться красные зудящие пятна. В этом и состоял мой план.

Пока Большая Мэри корпела над стиркой, я тайком натирал свежевыстиранную одежду Фиц-Алдельма найденными мной чешуйками и коростой. А потом стал ждать, терпеливо, как волк, наблюдающий за подраненным оленем. Нужда в Большой Мэри отпала. Чтобы не разозлить ее, я пояснил, что стал заходить все реже по причине сильной усталости от дневных трудов. Мне повезло: придворные рыцари усиленно тренировались – ходили слухи о скором приезде важного гостя, – и оруженосцы суетились как никогда, ухаживая за лошадьми своих хозяев, полируя доспехи, заостряя мечи.

Оглядываясь назад, я смеюсь над своей неискушенностью. Одержимый Фиц-Алдельмом, не думая о том, что делается за стенами Стригуила, я понятия не имел, что жизнь моя вот-вот изменится навсегда. Мне предстояла встреча с властелином. Могучим воином. Человеком, которому предстояло править не только Англией, но также Нормандией и Бретанью, Анжу и Аквитанией. Тем, кто поведет войско в Святую землю и дойдет почти до самого Иерусалима.

С Ричардом Львиное Сердце.

Новость пришла седмицу спустя после того, как я попортил наряды Фиц-Алдельма. Сначала гонец доставил ее Ифе в большой зал, а затем она разнеслась по замку со скоростью пламени, охватывающего сенной сарай. Ричард, второй сын короля Генриха, высадился на южном побережье Англии и в следующем месяце намеревается посетить Стригуил. С этой минуты никто ни о чем другом больше не разговаривал. До того у меня было мало причин разузнавать что-то о Ричарде. Но, захваченный будущим приездом венценосного гостя, к тому же почти моего сверстника, я быстро наверстывал упущенное.

В четырнадцать лет он был возведен отцом на престол герцогства Аквитанского и с семнадцати – то есть уже пять лет – постоянно вел войны. Несмотря на молодость, он, по рассказам одного рыцаря, в первое же лето осадил и взял сильный замок Кастийон-сюр-Ажан.

Этот успех не избавил его от невзгод на следующую весну, в лето Господа нашего 1175-е. Мятежная по природе, недовольная новым сеньором аквитанская знать образовала коалицию против Ричарда. Не дрогнув, он набрал большое число брабантских наемников и принялся усмирять бунтовщиков. Три с лишним года бушевала война в Аквитании. Были и неудачи, самая крупная из них произошла в Поне, но такие твердыни, как Сен-Мегрен, Лимож, Шатонёф, Мулинёф, Ангулем, Дак, Байонна и Сен-Пьер, пали перед воинственным герцогом.

Незнакомые, музыкальные французские названия будоражили воображение, а размах и мощь кампаний Ричарда глубоко впечатляли. Не ведая тогда о грязи и крови, о дерьме и моче, о смраде гниющей плоти, которые идут рука об руку с осадой, я представлял себя воином герцогской армии, добывающим славу и почести. Всякий раз, когда эти мечты увлекали меня, просыпалась совесть. Ричард – враг, его следует ненавидеть, как всех в этой проклятой стране. Я корил себя и вспоминал отца как своего повелителя, как человека, которому я обязан сохранять верность. Чужеземные войны нас не касаются. Единственное, что важно, – это борьба в Ирландии. Если представится возможность, решил я, стоит прознать, как берут замки. Это умение пригодится мне по возвращении.

Но, как я ни старался, рассказы о подвигах Ричарда увлекали меня. Казалось, ни одна крепость не может устоять перед ним. Жадный до драки, он зачастую оказывался в самой гуще боя. Если верить Жильберу де Лилю, глашатаю, принесшему весть о визите, самое выдающееся из своих деяний Ричард совершил около месяца тому назад. Из-за осведомленности де Лиля и его скорого отъезда он пользовался большим спросом. Все, от капеллана и его писцов до рыцарей, оруженосцев и пажей, хотели поговорить с ним. Неудивительно, что де Лиль, приятный, лысоватый и не слишком башковитый, редко оставался трезвым с того времени, как огласил послание графине.

Повествование о Тайбуре я услышал на второй вечер после получения драматических известий о скором приезде Ричарда в Стригуил. Закончился поздний ужин, и осыпаемый расспросами де Лиль уселся среди подушек, разложенных на сиденье у окна в большом зале. Его обступили сгоравшие от нетерпения слушатели: рыцари, чиновники, даже сам майордом. Оруженосцы и пажи толпились по краям. Слуги оторвались от работы, навострив уши. Стремясь не упустить ни слова, я вооружился кувшином с вином и встал у правого локтя гонца. Я ловил злобные взгляды Бого и его дружков, но совершенно не беспокоился об этом. Зная, что я рядом, де Лиль протягивал руку всякий раз, когда вина в его кружке оставалось меньше половины.

– Расскажи нам про Тайбур, – попросил Фиц-Алдельм, поддержанный хором голосов.

Де Лиль не ответил. Щеки его покраснели, на дублете темнели винные пятна. Однако он прекрасно понимал, что все в зале ждут его слов. Он сделал большой глоток и благодарно кивнул, когда я метнулся к нему с кувшином.

– А, Тайбур… – проговорил гонец.

– Ты был там? – спросил Фиц-Варин.

– Был, – сказал де Лиль.

Возбужденный гул.

– Неприступная твердыня, – продолжил он. – Стоит на высоком утесе над рекой Шарантой, с трех сторон ее обступают голые скалы. А четвертая укреплена лучше, чем у всякого из известных мне замков.

– Я видел Тайбур, – провозгласил Фиц-Алдельм, раздувшись от важности. Он помолчал, чтобы почесать шею, зародив во мне надежду на то, что чешуйки принялись за работу, и продолжил: – Любая армия расшибет себе лоб о его стены, и только птица способна долететь до вершин, на которых стоит замок.

Перехватив взгляд де Лиля, он заткнулся.

– Как уже говорилось, – высокопарно сказал де Лиль, – я был при осаде. Тайбур принадлежал Жоффруа де Ранкону, союзнику графа Ангулемского, знатного сеньора, уже покорившегося Ричарду. Своевольный, как все эти аквитанцы, Жоффруа отказался преклонить колени. У него имелись основания для уверенности: замок Пон незадолго до этого выдержал четырехмесячную осаду войска Ричарда. Тайбур выглядел еще более неприступным. Его укрепления так мощны, что замок ни разу не пытались взять.

Снова осушив кубок, он подставил его мне.

Я мигом подлил вина.

– Но вот Ричарду, – снова заговорил де Лиль, – нравится играть с огнем. Кости Христовы, это настоящий вождь! Отступив от Пона, он по дороге на Тайбур захватил несколько мелких замков. Заслышав о нашем приближении, обитатели окрестных деревень сбежались в крепость и в отчаянии наблюдали со стен, как мы жжем их фермы, вырубаем виноградники и опустошаем амбары. – Де Лиль громко отхлебнул и удовлетворенно хекнул. – Как они, должно быть, ненавидели нас! Лагерь наш стоял у самых стен, перед единственными воротами Тайбура. Они понятия не имели о намерениях Ричарда, о его приказе шуметь, петь и веселиться. Единственной нашей целью было вывести солдат гарнизона из себя. По виду беспечные, мы на самом деле были готовы к бою, и, когда разъяренные тайбурцы высыпали большим числом из бокового выхода, их ждал жестокий прием. Мы загнали их назад…

Фиц-Алдельм, выглядевший обиженным после выговора от де Лиля, скривил губы. И снова поскреб нижнюю часть шеи.

– Мы? Ты принимал участие в бою?

Его дружки хмыкнули.

– Это образное выражение, добрый сэр. Я не воин, а скромный слуга герцога Ричарда, – невозмутимо ответил де Лиль. И пока Фиц-Алдельм соображал, что ответить, добавил: – А ты сражался при Тайбуре?

При всем своем недалеком уме де Лиль знал, что, как и все здесь присутствующие, Фиц-Алдельм находился тогда в Стригуиле. Смех собравшихся, клянусь, докатился до самой крыши. Не в силах сдержать злорадство и все больше уверяясь, что моя коварная затея с одеждой приносит плоды, я прикрыл лицо рукавом туники. Тщетно: мгновение спустя я заметил, как глаза Фиц-Алдельма впились в меня, точно два кинжала.

Когда хохот стих, де Лиль продолжил рассказ. Фиц-Алдельм, хмурый, как туча, и злой, тем не менее больше не перебивал его.

Мы как завороженные дослушали историю до конца. Солдаты Ричарда погнали защитников с такой яростью, что ворвались в ворота. Хотя многим из врагов удалось укрыться в цитадели, большая часть припасов оказалась в руках герцога. Павшие духом обитатели замка сдались. Потрясение, вызванное падением Тайбура, было огромным. Жоффруа де Ранкон сложил оружие. Пон прекратил сопротивление.

– После многолетнего мятежа в Аквитании за несколько месяцев был восстановлен мир, – важно произнес де Лиль. Он высоко поднял кубок, расплескав вино, потекшее по руке, и вскричал: – Благодаря Ричарду Кер-де-Лион!

Ох уж эта юношеская восприимчивость! Захваченный историей, забыв о вражде с английской короной, я, каюсь, орал так же громко, как остальные.

Глава 4

Не знаю, который был час, когда переполненный мочевой пузырь заставил меня проснуться. Из закрытых ставнями окон сочился тусклый свет, но в большом зале пока царила тьма. Воздух – густой, спертый, насыщенный смрадом перегара и пердежа. Слышался храп. Под ворочающимися во сне людьми шуршала солома. Собака в глубоком сне заскулила и задергалась. Лежа на тюфяке, у двери в замковый двор – откуда тянул сквозняк, – я думал, как поступить. Можно потерпеть с походом в уборную до рассвета, но нарастающие позывы в нижней части тела говорили, что уснуть едва ли получится. Скоты вроде Бого не брезговали мочиться в тихом уголке, но я за время пребывания в Стригуиле воздерживался от этого. Лучше уж выйти на улицу, решил я со вздохом.

Приподнявшись на локте, я потянулся за сапогами, но тут меня остановил некий звук. Я обвел глазами комнату в поисках источника шума; казалось, его произвели украдкой. Не бессвязное бормотание спящего, не свистящий храп, не бестолковая попытка пьяного подняться на ноги. Звук раздался снова, и на этот раз я заметил, откуда он исходит: то была тень, более черная, чем окружающий мрак, и она кралась к двери. Я снова лег, боясь, что колотящееся сердце выдаст меня. Едва отваживаясь дышать, я выжидал до тех пор, пока шаги не затихли снаружи. Затем, зашнуровав сапоги, я зашагал по полу, стараясь не наступить на собратьев-оруженосцев или на скрипучую половицу.

У двери я прислушался, опасаясь, что неизвестный все еще может быть с той стороны порога. Ничего не услышав, я осторожно осмотрел безмолвный, как кладбище, двор. Снаружи было светлее, чем в зале, но до рассвета оставалось еще много времени. Ни души. Местный кот, примостившийся на бочке у двери в кухню, подозрительно поглядел на меня. Мне не было дела до него. Раздраженный из-за того, что так бездарно упустил добычу, я собрался было опорожнить мочевой пузырь, но краем глаза заметил шевеление в конюшне.

Повернув голову, я успел оглядеть фигуру входившего внутрь мужчины. На нем была темная туника, большего я сказать не мог. Питая скорее любопытство, чем подозрения, я спустился по лестнице и направился к ближайшей уборной. Справив нужду, я думал только о том, как вернуться на свой тюфяк и поспать, прежде чем наступит новый день с его заботами, и напрочь позабыл про виденную тень. И вспомнил, только услыхав шаги снаружи.

Застыв на месте и не сомневаясь, что меня непременно обнаружат, я с большим облегчением выдохнул, когда человек не стал заходить в уборную и двинулся к лестнице в большой зал. Мгновением спустя мной овладела досада, ведь мне так и не удалось установить личность посетителя конюшни. Припав ухом к дощатой стене, я пытался прикинуть, как высоко успел он подняться. Пустая затея – я ничего не мог расслышать. Единственным способом опознать неизвестного было выглянуть, рискуя тем, что меня заметят. Любопытство пересилило страх: я высунул голову из двери уборной.

Мужчина одолел уже две трети лестницы, но Фиц-Алдельма я узнал бы и с втрое большего расстояния. Ни у кого в Стригуиле не было такой здоровенной башки. В уме у меня мигом вспыхнуло подозрение. Стремление обыскать конюшню вытеснило мечты о сне и матрасе. Я выскочил из уборной и в спешке зацепил дверь плечом. Та широко распахнулась, и только до глухого не донесся бы скрип заржавленных петель.

Молясь, чтобы вошедший в большой зал Фиц-Алдельм ничего не услышал, я опрометью кинулся через двор в сенной сарай. Там, взобравшись на самую высокую копну, я залег, перепуганный и запыхавшийся. Пока я выжидал, запел петух. С улицы не доходило других звуков, и я начал надеяться, что спасся.

И тут кто-то задвигался снаружи. Шаги. Страх охватил меня. Это Фиц-Алдельм, больше некому. Я не осмеливался выглянуть за край копны. Если рыцарь войдет в сарай, то сразу меня заметит.

Необъяснимо, как удается человеку почувствовать на себе чей-то взгляд. Все еще прислушиваясь к Фиц-Алдельму, я повернул голову. Не далее как в шести шагах от меня, также на вершине копны, лежал один из беспризорных валлийских мальчишек, что обитали в замке и его окрестностях. В большинстве своем мы их просто не замечали, но я никогда не бил и не высмеивал этих бедолаг, как не раз делали на моих глазах Бого и его дружки.

Малец был лет восьми-девяти от роду – с глазами-бусинками, черный от грязи, как мавр, с худенькими, как тростинки, ручками и ножками. Без сомнения, он наблюдал за мной с самого моего появления в сарае. У него открылся рот.

По земляному полу затопали сапоги.

Это определенно был Фиц-Алдельм. В страхе, что мальчишка меня выдаст, я приложил палец к губам, надеясь, что мой умоляющий взгляд достаточно красноречив.

Малец, видимо, что-то уловил, потому как не произнес ни звука.

Шаги то удалялись, то приближались.

– Где эта чертова лестница? – проворчал Фиц-Алдельм.

Мерзавец намерен проверить, есть ли кто наверху, подумал я. Холодный пот выступил у меня на лбу. Обнаружив меня, Фиц-Алдельм убедится, что это я скрипнул дверными петлями. И предположит, что я наблюдал за ним в конюшне. Я приготовился к схватке с неминуемо печальным исходом: Фиц-Алдельм никогда не расставался с кинжалом, тогда как при мне оружия не было.

Шорох. Я повернул голову, сердце у меня ушло в пятки. При всем желании мне было не по силам предотвратить дальнейшие события. Заскользив тощим задом по сену, мальчишка на миг замер у края копны, а потом спрыгнул на пол.

Уверенный, что мне конец, что малец задумал выдать меня в расчете на вознаграждение, я взмолился Богу и всем его святым. Припомнив все свои молитвы, оставшиеся без ответа с тех самых пор, как серые чужеземцы напали на нашу страну, я пал духом и, зажмурившись, ждал, когда мальчишка свершит злое дело. Узнав, что я на копне, Фиц-Алдельм велит мне спуститься вниз и учинит жестокую расправу.

– Прятался там, да? – спросил голос Фиц-Алдельма, которому валлийский говор давался так же трудно, как ирландский.

– Нет, сэр.

Подзатыльник. Крик.

– Подсматривал за мной?

– Нет, сэр!

Еще удар. Плач, вскоре приглушенный.

– Не ври мне, парень. Что ты видел?

– Ничего, сэр. Ничего не видел! – закричал мальчишка срывающимся голосом.

– Твое счастье, если так. Обмолвись хоть одной живой душе, и окажешься на дне Уая.

Короткая тишина, потом тихие рыдания. Шаги в сторону выхода из сарая.

Благословляя свою удачу, я стал пядь за пядью подползать к краю кучи. Фиц-Алдельма не было видно. Внизу я разглядел силуэт мальчишки, привалившегося спиной к копне. Потихоньку, не спуская глаз с двери, я опустился рядом с ним.

– Он ушел? – спросил я по-валлийски.

Ответа не было.

– Ты не сказал ему, что я здесь. Спасибо.

Снова нет ответа.

– Серебряный пенни – твой в знак благодарности, – продолжил я.

Пара черных глаз, залитых слезами, встретилась с моими.

– Два.

Глядя на протянутую грязную ладошку, я хмыкнул.

– Мой кошель остался в большом зале. – Мне представился пекарь, которому предстояло вскоре доставать хлеб из печи, и я спросил: – Ты проголодался?

Малец кивнул.

«Да ты умираешь с голоду», – подумал я.

– Как посмотришь на краюху свежего хлеба?

Первый намек на улыбку.

– Я мед люблю.

– И его тоже получишь, – пообещал я. – Только ни слова Фиц-Алдельму, ладно?

– Это плохой человек, – заявил мальчишка, насупившись.

– Так и есть, – согласился я, радуясь, что парень не станет болтать.

Пообещав вернуться с монетами и хлебом, я пошел к выходу. К моему облегчению, Фиц-Алдельма я не обнаружил – только пару зевающих жандармов, шедших к уборной. Небо над восточной стеной порозовело. Наступал рассвет. Вскоре замковый двор наполнится жизнью. Появятся все: пекари и прачки, слуги и конюхи. Это было самое подходящее время для выяснения того, чем занимался Фиц-Алдельм.

Счастье сопутствовало мне – дверь, в которую он входил, осталась приоткрытой. Я прокрался внутрь. Ноздри наполнились резкими запахами: лошади, кожа, жир. Дюжины две седел покоились на закрепленных на стене деревянных подставках, прикрепленных к стене. Бесчисленное множество поводьев и уздечек висели на крюках; под ними были аккуратно сложены чепраки и попоны. Вдоль стены шла полка, уставленная инструментами. Здесь хранились ножи разных видов: короткие, длинные, кривые, с закругленным, как полумесяц лезвием. Клещи. Щипцы. Шила. Щипчики.

Все выглядело как обычно.

Я рыскал, ругаясь вполголоса, понимая, как мало у меня возможностей выяснить, что делал Фиц-Алдельм. Может статься, и вообще ничего, подумал я, но тут же отбросил эту мысль. Рыцарь любил поспать и не стал бы приходить сюда просто так.

Я попытался найти в полумраке его седло, но вскоре, слыша, как оживает замковый двор, вынужден был уйти из конюшни. Приуныв, так как рисковал многим и не узнал ничего, я понес мальцу его серебряные пенни.

Он удивился моему возвращению. Такая недоверчивость – явно из-за того, что его обманывали все, кому не лень, подумалось мне. Монеты исчезли в складках грязной туники, а хлеб, еще горячий, и мед мальчишка сожрал с жадностью оголодавшего пса. Облизав дочиста пальцы, он воззрился на меня если не доверчиво, то, по крайней мере, уже без настороженности. У него были длинные черные волосы и узкое умное лицо.

Смыть с него грязь, подумал я, и будет наполовину приличный человек.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Рис. А вас?

– Фердия. – Мне пришла в голову мысль. – Можешь кое-что для меня сделать?

В его взгляде вспыхнуло подозрение.

– Смотря что.

– Тот рыцарь, который приходил в сенник… Хочу, чтобы ты проследил за ним. Куда ходит, с кем встречается.

– И что мне с этого будет?

– Свежий хлеб каждое утро. Серебряный пенни, если разузнаешь что-нибудь стоящее.

Он обдумал мое предложение с важностью лорда, творящего суд над преступником, потом протянул руку. Меня немного замутило при виде того, насколько вылизанные недавно пальцы чище остальной ладони, но я не мог отказаться из опасения оскорбить его. Мы обменялись рукопожатием.

Добывать собственный завтрак я отправился, воспрянув духом. Хотя сорванец был мал и жалок, я чувствовал себя так, словно только что принял присягу у своего первого вассала.

Прошло несколько дней. Рис выказал себя способным лазутчиком: теперь я знал, что Фиц-Алдельм – завсегдатай не только таверны в окрестностях замка, полюбившейся и другим рыцарям, но и убогого заведения у оживленной дороги, что вела на север. Там он навещал одну шлюху, развлечения же, если судить по звукам, доносившимся из ее комнаты, включали удары плетью и прочие грубые забавы.

Растерявшись, поскольку никогда не слышал о таких вещах, я чувствовал себя виновным в том, что Рису пришлось услышать все это. К моему удивлению, малец ничуть не смутился.

– Мне приходилось видеть что похуже, – заявил он.

Бедный ребенок! Девяти лет от роду, в каком-то смысле он был втрое старше.

Узнав много нового о Фиц-Алдельме, я оставался в неведении относительно его раннего визита в конюшню. На следующее утро, до рассвета, я вернулся туда с намерением снова обыскать место. Обнаруженный одним из конюхов, который пришел искать пробойник, я отвел от себя подозрения, притворившись, что делаю то же самое, но предпринимать новую попытку было бы глупо. Один лишь слух о моей склонности бродить без дела мог лишить меня благосклонности графини Ифы, от которого зависела сама моя жизнь.

Я смирился с тем, что так и не узнаю правды. Оставалось довольствоваться тем, что моя каверза с коровьей чесоткой сработала. Красные чешуйчатые болячки покрывали его шею и правое запястье, а однажды поутру, подглядев, как он одевается в большом зале, я понял, что поражено и туловище. По словам Риса, рыцарь навестил в поисках исцеления нескольких знахарей. По счастью, ни одно из снадобий пока не возымело особого действия: всякий раз, когда я видел Фиц-Алдельма, он чесался и скреб себя.

Я сознавал, что́ меня ждет, если бы он узнал о моей причастности, и прятал свое злорадство глубже, чем скряга – золото. Когда-нибудь, говорил я себе, я отплачу ему сильнее, но пока достаточно и этого.

Гонец де Лиль все еще находился в Стригуиле. Задержка с отъездом, если верить болтливому лекарю, объяснялась лихорадкой, но мы, оруженосцы, сошлись во мнении, что она была плодом чрезмерных возлияний. «Бурдюк с вином» – так мы окрестили его про себя. Наши догадки подтвердились, когда я пошел справиться о его здоровье и застал гонца на оконном сиденье. Бледный, но с кубком в руке, он явно наслаждался женским пением, доносившимся из апартаментов Ифы. Де Лиль, человек доброжелательный, вспомнил о моем кувшине, постоянно бывшем наготове во время его рассказа про осаду Тайбура. Когда я спросил про короля, он охотно ответил.

Мне, гордому ирландцу, не было дела до Генриха Анжуйского, но я всегда старался помочь отцу в деле изгнания англичан с нашей земли, и полезно было бы разузнать побольше о человеке, во имя которого сражаются серые чужеземцы. До этой минуты я почти не имел представления о Генрихе. Знал только, что он уже больше четверти века правит Англией, Уэльсом и обширными землями за Узким морем[7]. Мой отец описывал его как человека упрямого и хитрого, которого следует опасаться и которому нельзя доверять. Король очень любит охоту и владеет половиной европейских языков. Этим мои сведения исчерпывались. Де Лиль вскоре расширил их, залившись соловьем. Я узнал об уме короля, его образованности, дальновидной политике. Одним из главных достижений Генриха стало то, что он оттеснил на второй план капетингских правителей Франции: сначала Людовика, а затем его сына Филиппа.

Мне вспомнилось, что Генрих выказал еще один свой талант, когда приехал в Ирландию несколько лет назад. Опасаясь, что в руках де Клера и ему подобных скапливается слишком много власти, сознавая угрозу от еще не усмиренных местных королей, он прибыл с сильной армией. И в короткий срок совершил почти невозможное: добился присяги на верность от ирландских вождей и вассальной клятвы от де Клера. Отныне и впредь Дублин и другие крупные города принадлежали Генриху, и, за исключением Ольстера, вся страна признала его законным монархом.

Де Лиль улыбнулся мне. Улыбаясь в ответ, я думал: «Это не мой король. Не король моего отца и моих братьев».

Колокольный звон из близлежащего аббатства позвал к службе шестого часа[8]. Де Лиль с трудом поднялся.

– Не могу медлить долее, – заявил он. – Немного найдется лордов и дам щедрее графини. Останусь еще на ночь и, ей-богу, напьюсь в стельку.

Я рассмеялся. Потом, поблагодарив де Лиля и пообещав прийти и проводить его, ушел.

Представляя, как добродушный глашатай выедет из ворот и поскачет в другой замок, распространяя весть о прибытии герцога Ричарда, я вдруг застыл как вкопанный. Из оцепенения меня вывело громкое проклятие: позади меня шел повар с пирамидой грязных сковородок – и едва не выронил их. Извинившись и дав ему пройти, я стал обдумывать пришедшую в голову мысль. И очень скоро пришел к ошеломительному выводу.

Униженный де Лилем в вечер рассказа про Тайбур, Фиц-Алдельм отправился ночью в конюшню, чтобы подрезать глашатаю подпругу. Тут у меня не было никаких сомнений. Прихватив Риса, я поспешно пересек двор и разыскал конюха, которому доверили лошадь де Лиля. Из почтения ко мне, занимавшему более высокое положение, он показал сбрую и седло. Моя догадка оказалась верной. По внутренней стороне подпруги шел аккуратный надрез. Слишком незаметный, чтобы броситься в глаза седлающему животное конюху, но достаточно глубокий, чтобы кожа лопнула под весом всадника.

О том, чтобы оставить все как есть, и речи не было. Если я ничего не предприму, ни в чем не повинный де Лиль получит увечье или погибнет. Если я сменю седло, он заметит. Более того, когда его собственное седло осмотрят, подозрение падет на меня самого. Однако выход все-таки был. Приказав молчать перепуганному конюху – а заодно и Рису, – я отправился на поиски де Лиля. Он только-только распрощался с графиней; любезная улыбка сошла с его уст, как только я выложил новость. Мы вместе осмотрели подпругу.

– Подлая работа, – произнес де Лиль, и его дружелюбное лицо сделалось суровым.

– Да, сэр, – ответил я, страшась неизбежного вопроса.

– Кто это сделал?

Скверный из меня был лжец в ту пору. Да и сейчас не лучше. Я кашлянул, с интересом разглядывая носки сапог.

– Адово пламя, парень!

Я покосился на навострившего уши конюха, и де Лиль понял мой намек. Резким движением головы велев парню выйти, он вперил в меня взгляд, более строгий, чем я мог себе представить.

– Говори!

Я шепотом произнес имя Фиц-Алдельма и, когда де Лиль недоуменно уставился на меня, пояснил, о ком идет речь.

– Ты уверен?

Я рассказал, как все было. Про тень, крадущуюся через большой зал. Про уборную. Про то, как, глядя на лестницу, узнал Фиц-Алдельма. Про скрип петель и под конец про случившееся в сарае.

– И это все правда? – спросил де Лиль.

– Клянусь, сэр.

– Увы, но твое слово – не доказательство вины того человека.

«У кого еще нашлась бы причина так поступить?» – подумал я, но вслух сказал:

– Совсем не доказательство, сэр. Вот почему я заклинаю вас ничего не говорить графине.

– Ну, что-то я сказать обязан. Я ведь посланник герцога. – Де Лиль выпятил вперед грудь. – Королевский придворный!

– Я ведь не видел своими глазами, как он режет подпругу, сэр. Доказательств у меня нет, Фиц-Алдельм скажет, что я обознался и видел в замковом дворе кого-то другого. Что это не мог быть он. Будет его слово против моего: помазанный елеем рыцарь против ирландского дикаря. Графиня мне благоволит, но едва ли поверит мне, а не Фиц-Алдельму. Даже если мы поставим перед ней Риса, показания, которые он способен дать, немногого стоят.

– Тут ты прав, – пробормотал де Лиль. – Мне не хотелось бы выглядеть дураком перед графиней.

– А мне еще жить в Стригуиле, сэр, – сказал я, представляя, что сделает Фиц-Алдельм, узнав о выдвинутом мной обвинении. При первой же возможности сцапает ничего не подозревающего Риса. Паренек – твердый орешек, но перед напором Сапоги-Кулаки не устоит. А потом, узнав о моем присутствии в сенном сарае, сукин сын придет по мою душу. – Даже если Фиц-Алдельм не знает о моем участии, он заподозрит, что без меня тут не обошлось. Он хочет моей крови.

Произнося эти слова, я чувствовал холодок внутри себя. Всего через несколько лет я мог бы сразиться с Фиц-Алдельмом на любом оружии, уверенный, что побью его. Но тем летом я был совсем юнцом, еще малоопытным.

– Да не может такого быть! Ты же сам сказал, что он – благородный рыцарь.

Я выдал скорбный рассказ о моем плавании из Ирландии и заточении под большим залом, постаравшись как можно ярче обрисовать зверства Фиц-Алдельма. Я приложил руку к сломанным ребрам, потом задрал верхнюю губу, чтобы де Лиль увидел дырку на месте зуба.

– Это настоящая скотина, сэр. Злодей, – закончил я. – Молю вас, не выдвигайте обвинения.

Де Лиль ничего не ответил, но я чувствовал, что он колеблется.

Я послал осторожность к черту.

– А если, сэр, вы не станете называть в разговоре с графиней имени Фиц-Алдельма? – предположил я. – Это добрая и справедливая госпожа. Будьте уверены, она перетряхнет весь замок в поисках преступника. – Де Лиль кивнул с наполовину удовлетворенным видом, но я продолжил: – Тогда бремя вины неизбежно падет на конюха. – Видя, как омрачилось лицо де Лиля, я надавил еще сильнее. – А уж он-то ни в чем не виноват, я уверен. В жизни не видел такого отчаяния, как у него, когда я обнаружил надрез на подпруге.

Де Лиль хмыкнул, но решимость его таяла.

– Возьмите его на замену, господин. – Я указал на прекрасное седло, висевшее на стене. – Владелец мертв, и за минувшие шесть месяцев никто не заявил на него прав.

Мои слова были не совсем лживыми. Седло принадлежало одному рыцарю, отправившемуся в Крестовый поход. Он не станет нуждаться в нем еще года два, даже если выживет. А ко времени его возвращения меня, как я надеялся, давно уже не будет в Стригуиле.

Я возблагодарил Бога за то, что де Лиль согласился на мое предложение. Говоря по совести, к обмену глашатая мог побудить тот факт, что «новое» седло было куда лучше его собственного, сильно потертого. Для меня это значения не имело. Следующей заботой был конюх, но я доходчиво объяснил ему, что случится, если о порче подпруги станет известно еще кому-нибудь. Перепугавшись, парень поклялся молчать и принял от меня два серебряных пенни, униженно поблагодарив за них.

Делая вид, что хочу разузнать побольше о Генрихе и его сыновьях, а на самом деле – желая убедиться, что намерения де Лиля не переменились, я пробыл в обществе глашатая до самого его отъезда. Со стены над главными воротами я наблюдал, как удаляется посланец. Он обернулся, увидел, как я машу на прощание, и помахал в ответ. Поудобнее устроившись в новом седле, он погладил пальцами фляжку с вином, которую я сунул ему незадолго до отбытия. То был превосходный напиток, украденный Рисом.

Склонность к уловкам – не та черта, которую я приветствую в других, тем более в себе самом. Но если бы я не поступил в ту минуту именно так, моя история могла бы закончиться тогда же, ведь Фиц-Алдельм был кровожадным псом.

Глава 5

Музыка и смех, звучавшие в донжоне, растекались в густом послеполуденном воздухе, долетали до склона близ реки Уай, где был я. Река блестящей серебряной лентой скользила внизу. Там и сям из воды выпрыгивали охотившиеся за мухой рыбины, и зеркальная гладь покрывалась рябью. Хотя день клонился к вечеру и солнце низко стояло над горизонтом, зной был жутким.

Я делал вид, что мне плевать на это веселье, но страстно желал оказаться в замковом дворе, а еще лучше – в большом зале. Незадолго перед тем прибыл герцог Ричард со своими людьми, и весь Стригуил гудел от возбуждения. Мне очень хотелось посмотреть на венценосного гостя, но я воспользовался превосходной возможностью поупражняться со столбом. Кроме Риса, на пологом берегу не было никого. Все рыцари и оруженосцы замка из кожи вон лезли, чтобы поглазеть на Ричарда или послушать его разговор с графиней Ифой и ее дамами.

Даже среди оруженосцев шла яростная борьба за право прислуживать за столом. Я занимал слишком низкое положение, чтобы меня подпустили к герцогу, – и, проглотив разочарование, решил не упускать случая. Я твердо вознамерился изучить английский уклад, чтобы научиться бить серых чужеземцев и Ирландии. Если я хочу постичь рыцарское дело, я должен уметь сражаться в поединке, а мне редко выпадала возможность получить тренировочный снаряд в свое полное распоряжение. Оседлав любимого жеребца, крепкого гнедого, который принадлежал моему другу Уолтеру, я велел недовольно ворчавшему Рису идти со мной.

Он был слишком маленького роста, чтобы достать до перекладины столба, и поэтому пользовался небольшим бочонком, подвешивая на крюк сплетенное из тростника кольцо после того, как я в очередной раз проносился мимо снаряда и нанизывал на копье еще одно кольцо. Их было уже четыре, но на последнее потребовалось несколько попыток, так как каждое кольцо, по моему указанию, было меньше предыдущего.

Заменив кольцо, Рис махнул. Уверенный, что зрителей нет, раздосадованный неудачами, я стиснул ногами бока гнедого, как только малец соскочил с бочонка. Выученный конь сразу пошел в галоп. Неотрывно наблюдая за плетеным кольцом, я приблизился и нацелил на него острие копья. Попытка не удалась: то ли пот залил глаза, то ли расчет оказался неточным, уже не помню. Я пролетел мимо, а кольцо осталось висеть на перекладине.

– Вы почти попали, господин, – пропищал Рис, когда я вернулся.

– Чуть-чуть корову не покроет, – отозвался я раздраженно, вспомнив старинную пастушью поговорку.

Доехав до границы ристалища, я прошептал короткую молитву и развернул коня мордой к столбу. Верный друг, гнедой подчинился с охотой и помчался к цели, взбивая копытами пыль.

Снова промах.

Огорченный, но не обескураженный, я продолжил упражнение. И с четвертой попытки достиг успеха. Ликуя, я вскинул копье, чтобы кольцо соскользнуло по древку, присоединившись к остальным.

– Подвесить еще одно, сэр? – спросил Рис, уже подкатывавший бочонок к месту.

– Давай передохнем.

Мысли мои устремились к меху с водой, лежащему у составленных в козлы копий. Нагревшаяся на солнце вода отдавала кожей и салом сильнее обычного, но мне слишком хотелось пить, чтобы обращать на это внимание.

Подбежавший Рис подхватил поводья с ловкостью заправского оруженосца, и я соскользнул со спины гнедого. Поставив копье рядом со всем прочим, я потрепал парня по голове.

– В горле пересохло небось?

– Ага, господин.

Как верный пес, он ждал, пока я не утолю жажду, потом, запрокинув простроченный двойным швом мех, принялся жадно пить: я даже испугался, что он лопнет.

Почуяв воду, гнедой тихонько заржал.

Ощутив укол совести – наверное, мы упражнялись добрых два часа, – я сказал:

– Давай отведем коня к реке. И ты, должно быть, проголодался.

Глаза у Риса заблестели.

– До смерти, сэр!

– Ты прямо как бездонная яма, – беззлобно укорил его я.

Признаться, я привязался к мальцу, а заодно научился ценить его. Достаточно неприметный, чтобы не привлекать к себе внимания, остроглазый, он был еще и смышлен. Благодаря ему я узнавал все замковые сплетни раньше большинства других.

– Сначала окунемся в Уай, потом возвратимся в донжон. Раз герцог приехал, во вкусных яствах недостатка не будет, так ведь?

Рис не ответил.

Удивившись, я заметил, что взгляд его устремлен мне за спину, и повернулся.

– Что это у нас тут? – процедил знакомый голос.

– Фиц-Алдельм, – сказал я, стараясь сохранять вежливый тон. – Упражняюсь со столбом, только и всего.

– Лошадь украл, так?

Беспочвенное обвинение разозлило меня, но я спокойно ответил:

– Я не крал. Уолтер разрешает мне брать коня.

– Уолтер? Ты хотел сказать, Толстобрюх?

Он издал ехидный смешок.

Мой приятель был не дурак поесть, но будь я проклят, если бы согласился с Фиц-Алдельмом. Я промолчал.

– Как понимаю, ты упражняешься в это время, чтобы никто не увидел, как ты плох?

Сапоги-Кулаки оглянулся на своих спутников, кучку придворных рыцарей, и те послушно загоготали.

– Вроде того, – сказал я, стараясь избежать неприятностей. Но я подозревал, что, вопреки всем стараниям, мне от них не уйти. Решив, что гнедой с таким же успехом напьется в замковом дворе, как из реки, я взял поводья. – Пойдем, Рис.

– Нет нужды прекращать упражнение из-за нас, – сказал Фиц-Алдельм, подъезжая к нам. Он был облачен в гамбезон и длинную кольчугу, а под правой рукой держал шлем. За спиной болтался на длинном ремне маленький круглый щит, а меч служил окончательным доказательством того, что Сапоги-Кулаки, Фиц-Варин и остальные его спутники, вооруженные так же, приехали сюда попрактиковаться.

В голове у меня звенел тревожный набат, помешавший отметить это важное обстоятельство. Мне для занятий доспех не требовался, поэтому я был в одной тунике и в штанах.

– С вашего позволения, – сказал я, стараясь провести гнедого мимо Фиц-Алдельма.

Рыцарь с ухмылкой преградил мне путь. С волосами черными, как вороново крыло, резкими чертами лица, он выглядел весьма внушительно по сравнению со мной.

– С вашего позволения, – повторил я.

Он не удостоил мою просьбу ответом.

– Со столбом, я уверен, ты уже сладил, – произнес он. – Теперь тебе стоит поупражняться с мечом и щитом.

Усталый и проголодавшийся, я прозевал ловушку. Указав на покрытую пятнами пота одежду, я брякнул, не подумав:

– У меня снаряжения нет.

– Это мы быстро исправим, – проворковал Фиц-Алдельм.

Сердце у меня екнуло при виде того, как один из его ухмыляющихся дружков, коренастый детина пяди на две ниже меня, расстегнул пояс, снял кольчугу и гамбезон.

Я не сделал ни шага по направлению к доспеху, а также положенным поверх него шлему, щиту и мечу.

– Облачайся, – приказал Фиц-Алдельм, указав носком ноги.

Я колебался, прекрасно понимая: моего умения не хватит, чтобы побить его.

Спутники рыцаря тут же стали отпускать замечания.

– Трус, – бросил Фиц-Варин.

– Мокрые штанишки, – добавил другой.

Эти слова били, как пощечина. «Не слушай!» – твердил я себе, но кулаки сами собой сжимались.

Рис потянул меня за рукав.

– Пойдемте отсюда, сэр, – прошептал он.

– Ставлю десять серебряных пенни, – объявил Фиц-Алдельм, – что, если мы вскроем этого ирландского пса, печень у него окажется пожелтевшей от испуга.

От грубого смеха, которым встретили эту шутку, глаза мне застил кровавый туман. Вырвавшись из хватки Риса, я оказался на полпути к доспехам коротышки прежде, чем Фиц-Алдельм успел сообразить, что происходит.

– Ага, кое-какой задор в нем есть.

Фиц-Алдельм наблюдал, как я натягиваю через голову потный, вонючий гамбезон, и хохотнул, увидев, что он доходит мне только до пояса.

Заметив ехидные усмешки рыцарей, я сообразил, что таково было их намерение с самого начала. Кольчуга тоже оказалась чересчур короткой, только шлем с надетой под него шапочкой из овчины пришелся впору. Щит был подходящим, меч – вполне пригодным: длинный, прямой, с обоюдоострым клинком и рукоятью, обмотанной ремнем. Поглядев на суровые лица Фиц-Алдельма и его спутников, я решил не спрашивать насчет кожаных чехлов, которые надевали иногда на клинки во время тренировок. Не стыжусь признаться, что внутри у меня все сжалось от страха – я понимал, что едва ли выйду невредимым из этой переделки. Быть может, Господь желает, чтобы я погиб здесь, подумал я, сожалея о том, что не сдержался.

– Готов? – спросил Фиц-Алдельм.

Не глядя на него, я сказал по-валлийски Рису:

– Возвращайся в донжон. Накорми и напои коня, потом иди в кухню. Я сказал повару, чтобы он тебя покормил.

Фиц-Алдельм впервые обратил внимание на Риса. Он явно узнал мальчишку, но и только, слава богу. Не зная о нашей встрече в сенном сарае, рыцарь не мог заподозрить, что наше знакомство началось в то утро, когда он подрезал подпругу на седле де Лиля.

– Проваливай, – буркнул Фиц-Алдельм.

– Ступай, – велел я.

Рис не сдавался, как маленький бойцовый петушок. Не в силах заставить его и опасаясь, как бы кто из рыцарей не обидел его, я крикнул:

– Готов!

Внимание всех переключилось на меня.

Дружки Фиц-Алдельма обступили нас, образовав неровный круг, Рис держался в нескольких шагах поодаль. И мы начали.

Я рос с секирой в руке, этим сокрушительным оружием, перенятым у викингов. Упражнялся я и с мечом, а со времени приезда в Стригуил немало времени проводил в поединках с собратьями-оруженосцами. Но я не был рыцарем. Фиц-Алдельму было лет двадцать пять, и это означало, что он не расстается с мечом по меньшей мере пятнадцать лет. Зная это, я изначально понимал, что меня ждет поражение и, вероятно, серьезные травмы, и решил наступать, двигаясь наподобие тарана. В этом, как я решил, заключалась моя единственная надежда.

Мой натиск застал Фиц-Алдельма врасплох. Устремившись вперед, я обрушил могучий удар на его щит и едва не сбил его с ног. Еще многие годы спустя я готов был отдать все, чем владею, лишь бы победить тогда. Но со временем пришел к мысли, что тогда жизнь моя пошла бы по совсем другому пути, и, осознав это, смирился.

Фиц-Алдельм попятился, пошатнувшись от столкновения, и мне не составило труда нырнуть под его руку, поднявшуюся в неточном ответном замахе. Я снова прыгнул на него и ухитрился довольно неплохо врезать ему по шлему. Рыцарь покачнулся, отступил еще на шаг, и сердце мое запело. Иисус милосердный, каким я был тогда наивным. Сочтя бой выигранным, я бросил ликующий взгляд на Риса. На его лице я увидел не улыбку, но страх. Я повернулся обратно к Фиц-Алдельму – слишком поздно.

Невероятной силы удар обрушился на мой шлем с левой стороны. Все колокола христианского мира разом зазвонили у меня в голове, оглушив напрочь. Зрение затуманилось, челюсть отвисла, колени подогнулись, и земля устремилась навстречу моему лицу с пугающей скоростью. Едва дыша, с идущей кругом головой, я лежал там, беспомощный, как дитя, в ожидании смертной боли, когда Фиц-Алдельм вонзит меч в выбранное им место. Выросший в мире, где поединки велись без правил, и помня прежние побои от Фиц-Алдельма, я полагал, что рыцарь без промедления закончит схватку.

– Поднимайся!

Его глухой голос доносился будто издалека.

Стоило приподнять голову, как накатила тошнота. Фиц-Алдельм стоял примерно в полудюжине шагов, держа щит и меч на изготовку. Ко мне он не приближался. Убежденный, что рыцарь нападет, пока я беззащитен, я потянулся к мечу. Ощущение массивной рукояти под дрожащими пальцами почти не подбодрило меня, но сдаваться я еще не был готов. Шатаясь, подавляя позывы к рвоте, я кое-как поднялся.

Фиц-Алдельм налетел на меня, как волк на ягненка. Надо полагать, он нанес три удара против моего одного – жалкого усилия, не способного остановить и ребенка. Я снова сделал выпад, и рыцарь с презрительным смехом шагнул назад. Я двинулся за ним, но он обогнул меня прежде, чем я успел развернуться, и рубанул сзади по ноге. К счастью, удар был нанесен плашмя, иначе он разрубил бы мне сухожилие. Но все равно боль была сильной – как если бы чокнутый кузнец огрел меня молотом по черепу. Только ослиное упрямство помогло мне устоять на ногах, да еще то обстоятельство, что я упер меч острием в землю.

Фиц-Алдельм нацелил клинок в прорезь моего шлема.

– Сдавайся!

Я зло посмотрел в ответ. Меня тошнило, голова кружилась, в эту минуту я не смог бы одолеть даже Риса.

– Не буду! – процедил я.

– Сдавайся! – рявкнул Фиц-Алдельм, наступая.

– Сдавайтесь, сэр! – послышался умоляющий голос Риса. – Иначе он вас убьет.

Молодой дурак, я решил, что лучше смерть, чем позор поражения. Я вырвал острие из земли и направил меч на Фиц-Алдельма.

– Амадан, – прохрипел я.

Он шагнул вперед с яростным рыком.

Не в силах поднять щит, я приготовился предстать перед Богом.

– Стой!

Я почти не слышал выкрикнутой команды. Удивленный, что еще дышу, я в смятении посмотрел на Фиц-Алдельма. Сжав рукоять меча, он упал на одно колено и склонил голову.

– Сир, – произнес рыцарь.

Я повернулся – слишком стремительно. Голова закружилась, как детская юла. Все заплясало перед глазами, и я повалился, успев заметить высокого мужчину в красной тунике.

Больше я ничего не помню.

Хотел бы я сказать, что первая моя встреча с герцогом Ричардом была торжественным событием. Но нет – я отплевывался и фыркал после того, как меня окатили из бадьи водой, зачерпнутой в реке. Я понял, что лежу на спине. Надо мной сомкнулся круг лиц: озабоченное – Риса, каменное – Фиц-Алдельма, физиономия коротышки, в доспехах которого я сражался, Фиц-Варина и еще нескольких, незнакомых мне. У одного из чужаков, одетого в тунику из дорогой красной материи, были золотисто-рыжие волосы и пронзительные голубые глаза. Это, должно быть, герцог, решил я. Де Лиль часто пускался в излияния относительно львиной гривы Ричарда.

– С возвращением в страну живых.

В тоне герцога сочетались сострадание и веселье.

– Да-а, сир, – протянул я. Напуганный и оробевший вопреки себе, я не знал, что еще сказать, поэтому не сказал ничего.

– Встать можешь?

– Думаю, да, сир.

Он протянул руку и одним мощным движением поднял меня на ноги. Тем жарким летом я уже был выше большинства мужчин, и тем не менее Ричард возвышался надо мной. С длинными руками и ногами, крепко сложенный, это был настоящий великан. Меча при нем не было, но на кожаном поясе болтался кинжал.

Позабыв про наставления отца, я склонил голову и упал на дрожащее колено.

– Сир!

– Поднимайся, – велел герцог. – А то снова на спине растянешься.

Все захохотали, даже Рис.

– Сир.

Я не обиделся: в голосе Ричарда не слышалось издевки.

– Как тебя зовут?

– Руфус, сир.

Уголки его губ приподнялись.

– Подходящее имечко.

– Рожденный как Фердия О Кахойн, сир, – ответил я и добавил в качестве пояснения: – Я ирландец.

– Я заметил, что французский язык для тебя не родной. Как ты оказался в Стригуиле?

– Я заложник, сир.

– А, тот самый дикарь-ирландец! – полунасмешливо воскликнул Ричард.

Я подавил секундный приступ гнева.

– Сир.

– Ирландцы – могучие воины. По крайней мере, такая ходит о них молва.

Я спал с лица.

– Сейчас я показал себя не лучшим образом, сир.

– Это точно. – Внимание герцога переключилось на Фиц-Алдельма, который счел эти слова признанием его победы и хмыкнул. Но улыбка сошла с его лица, когда Ричард рявкнул: – Назови свое имя и титул!

– Фиц-Алдельм, сир. Рыцарь двора графини.

– Этот Фердия… Руфус – твой оруженосец?

– Нет, сир.

– Рад это слышать, ибо недостойно рыцаря облачать своего оруженосца в такой скверный доспех. – Ричард указал на взятые мною взаймы гамбезон и кольчугу. – Они ему слишком малы.

Лицо Фиц-Алдельма, понявшего, что почва под его ногами нетверда, сделалось настороженным.

– В обычае у рыцарей упражняться, сражаясь друг с другом, а не с заложниками. Так чего ради ты устроил схватку с Руфусом?

Ричард уловил, что здесь не все чисто. Руководствуясь острым чутьем на правду и ложь, герцог допрашивал бы Фиц-Алдельма, пока не добрался бы до истины, не ответь рыцарь так, как он ответил:

– Будучи ирландцем, парень не отличается умениями, сир. Я предложил научить его паре приемов, вот и все.

Фиц-Алдельм с деланым безразличием пожал плечами.

– А что скажешь ты? – потребовал от меня ответа Ричард.

Я давно уже принял решение. Фиц-Алдельм – опасный противник, никогда не стоит об этом забывать. Уж лучше ничего не сказать, подумал я, чем выставить себя слабаком перед герцогом.

– Все так, как он говорит, сир, – ответил я, кивком указав на Фиц-Алдельма. – Мы упражнялись и слегка раззадорились. Слава богу, я не слишком пострадал.

Голубые глаза Ричарда переместились с меня на моего врага, потом скользнули по остальным присутствующим. Приятели Фиц-Алдельма энергично кивали. По счастью, взгляд герцога не упал на Риса. Слишком юный для того, чтобы осознать причины моей лжи, он весь пылал от возмущения. Я зыркнул на него, и малец притих.

– Здесь кроется нечто большее, чем видно глазу, но мне недосуг выяснять, – произнес Ричард, глядя на Фиц-Алдельма. – В будущем обращайся с заложниками графини бережнее. Не подойди я вовремя, душа Руфуса была бы уже на полпути к небесам. Представь, что случится, когда эта новость дойдет до Ирландии. Графиня не обрадуется, если неосмотрительность одного из ее людей разожжет там мятеж.

Фиц-Алдельм пробормотал извинения, но я видел, с какой ненавистью смотрел он на меня, когда герцог заговорил снова:

– Ты должен научиться хорошо обращаться с мечом, Руфус, иначе из тебя не выйдет рыцаря.

– Да, сир, – ответил я, краснея, как юнец, пойманный на том, что пялится на женскую грудь, и ненавидя себя за это.

Ричард пошел дальше, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Вернемся к нашему делу. Мне сказали, что кое-кто из вас желает присоединиться к моему двору. Покажите, почему мне следует принять у вас клятву верности.

Я повернулся. Здесь были десятка два рыцарей графини, облаченных для боя. Фиц-Алдельм и его дружки пришли пораньше, чтобы поразмяться. Теперь им предстояло сражаться друг с другом на глазах у герцога. Стянув с себя кольчугу и гамбезон, я вернул их коренастому рыцарю. Мне и Рису пора было уходить – нам не подобало оставаться тут.

«Помни про Кайрлинн, – думал я, пока мы топали по пыльной тропе к донжону. – Англичане – враги. Ричард – враг».

Всю дорогу меня раздирало надвое – половина меня жаждала выставить себя в наилучшем свете перед герцогом Аквитанским.

Глава 6

Начинался вечер. Покончив со своими обязанностями, оруженосцы гурьбой отправились на реку. Из-за необычайно затянувшейся жары этот поход стал ежедневным – мы мечтали о нем, пока полировали песком кольчуги или вычищали стойла. Мы валялись на нагретой солнцем травке, потягивали вино из фляжек и отмахивались от мух. Было много похвальбы про амурные похождения, ее встречали громким хохотом и предположениями о том, что рассказчик наплел с три короба. В ходу также были байки про охоту и попойки. Много говорили и про герцога Ричарда, который уже несколько дней вербовал валлийских лучников для своей аквитанской армии.

Все еще оставаясь чужаком, я сидел с краю и редко принимал участие в разговоре.

– Говорят, герцог заберет с собой двадцать рыцарей, когда уедет, – сказал Хьюго, один из оруженосцев, которого я числил среди друзей. Он швырнул камень. Далекий всплеск сообщил о падении камня в Уай.

– Говорят. А значит, с ними будет столько же оруженосцев. – Тон Бого был до предела самодовольным. Его хозяин, как и Фиц-Алдельм, оказался среди избранных, и Бого не упускал случая напомнить всем об этом. – Эх, слава и богатства, что ждут за Узким морем! А еще вино. И женщины.

– В Стригуиле у тебя с женщинами не ладилось. Если не считать шлюх, конечно, – вставил Хьюго. – С чего ты решил, что в Аквитании повезет больше?

В ответ на посыпавшиеся намеки и шуточки Бого показал Хьюго непристойный жест.

Не обращая на них внимания, я погрузился в свои мысли. Не было и речи о том, чтобы я поехал с герцогом Ричардом. Графиня никогда бы не разрешила, а бегство без ее согласия могло навлечь гонения на мою семью. Пока я вместе с прочими оруженосцами грезил о славных подвигах в Аквитании, совесть укоряла меня в изменнических помыслах о службе под началом королевского сына. Мне полагалось вернуться в Ирландию и повести борьбу против английских захватчиков. Вскоре я пришел в уныние. Заложники, как правило, проводили в неволе от трех до пяти лет, иногда и больше.

И это еще не все. Расставаясь с отцом, я не отдавал себе отчета, что, если он возьмется за оружие – пусть даже не по своей вине, – мне придется остаться в Стригуиле. Ни один властитель в своем уме не возвратит заложника в страну, охваченную мятежом. Если моя семья взбунтуется, Ифа может меня казнить. Обычное дело для ирландских вождей: верховный король Руайдри лишился таким образом двоих сыновей. Я твердил себе, что мой отец не так глуп, чтобы поднять восстание против повелителя, что Ифа добросердечна и не прикажет умертвить меня, как собаку.

Суровая правда заключалась в том, что мне суждено было оставаться там. Жизнь тут не так уж ужасна, убеждал я себя, и станет лучше после отъезда Фиц-Алдельма. Я смогу упражняться на ристалище сколько душе угодно, охотиться в лесах за рекой. Смазливой шлюшке из таверны приглянулись мои рыжие волосы, и я надеялся провести немало приятных ночей в ее обществе. Я делал немалые успехи во французском, даже немного научился писать. Иногда удавалось встречаться с Изабеллой, милым ребенком. И тем не менее меня переполняло недовольство. Стригуил – не мой дом. Решеток нет, и все-таки я живу как в тюрьме. Мне вспомнились соколы в замковом питомнике. Яростные красивые птицы, которым дозволено охотиться только по воле хозяев, и всякий раз они обязаны возвращаться к затянутой в перчатке руке, колпачку и, наконец, в клетку.

Я грыз ноготь на левом большом пальце – этой привычке я предавался, когда был несчастен или расстроен. Мой взгляд рассеянно скользил по кучке оруженосцев. Бого размахивал руками, рассказывая про французских рыцарей, которых возьмет в плен на турнирах. Его громогласные разглагольствования о том, какой он затребует выкуп и каких женщин уложит в койку, казались мне скучными до слез. Хьюго состроил гримасу, показывая, что он придерживается того же мнения, и передал мне фляжку.

Вино было теплым, но все равно приятным – не та похожая на уксус кислятина, которая обычно доставалась нам, оруженосцам. Когда я сделал третий большой глоток, Хьюго дал мне локтем по ребрам.

– Эй, хорош, пес ты этакий!

Я урвал еще глоточек и вернул флягу.

Хьюго взвесил в руке изрядно полегчавшую посудину и сердито глянул на меня.

– Завтра вечером твой черед добывать вино, – объявил он.

– Да я и так собирался.

Он фыркнул и улегся на спину, прикрыв ладонью глаза от еще яркого солнечного света, лившегося с запада.

Бого не утихал, но кое-кто из оруженосцев решил попытать счастья в рыбной ловле. Вооружившись удилищами и лесой, они спустились на берег, к блестящей глади реки. Я смотрел поверх них на противоположный берег, поросший густым кустарником. Дальше простирался пышный луг, а за ним начинался лес из бука и березы; ветви их, усеянные густой летней листвой, опускались почти до земли.

Мне хорошо были знакомы эти места. Леса тянулись до самого устья Северна. Здесь, в Уэльсе, не действовали суровые лесные законы, согласно которым пойманного за охотой человека могли ослепить, а то и оскопить. Я часто переправлялся в челне на тот берег вместе с Рисом, прихватив лук и стрелы. Примерно через раз мы возвращались с пустыми руками, но в остальных случаях ликовали, таща кроликов или птиц. Однажды я подстрелил кабана. Господи Иисусе, я чуть спину не надорвал, пока пытался погрузить его в лодчонку. Той ночью аппетитный запах жарящегося мяса распространился по большому залу, и даже Бого держался по-дружески.

На замковой стене пропел рог. Один раз, два, три. Моему уху сигнал ничего не говорил, но, видя, как вскочил Хьюго, я предпочел последовать его примеру.

– Что такое?

– Ворота закрываются, – сказал Хьюго, нахмурившись. – Лучше нам вернуться.

Мы поспешно покинули берег; оруженосцев явно охватило беспокойство. То и дело рождались невероятные домыслы о том, из-за чего прозвучал рог: Ричард снова восстал против отца и захватил Стригуил; в селении вспыхнула чума; местные валлийцы, сидевшие тихо уже три года, взбунтовались.

Когда мы достигли стен, ворота были еще открыты. Я не видел повода для тревоги, но облегченно выдохнул, оказавшись в замковом дворе. В нем, однако, царил полнейший беспорядок. Конюхи суетливо седлали коней. Облаченные в доспехи рыцари нетерпеливо расхаживали, то переговариваясь между собой, то требуя лошадей. У ворот строились под началом угрюмого сержанта солдаты. Лучники собрались у оружейной, на пороге которой им выдавали луки и стрелы.

– Что, бога ради, тут происходит? – спросил я у Хьюго.

– Мне известно не больше твоего.

Наш отряд рассыпался, когда рыцари, заметив своих оруженосцев, стали звать их к себе. Наскоро попрощавшись, Хьюго убежал. У меня хозяина не было, поэтому я слонялся без дела. Я перехватил одного из проходивших мимо жандармов.

– Нам грозит нападение?

– Возможно, – коротко бросил он.

– Со стороны валлийцев?

– Ага. Замок Аск в осаде. Вышлем туда дозор, а завтра утром герцог Ричард поведет остальных.

Мне довелось побывать однажды в Аске, вместе с графиней. Замок лежал менее чем в дне пути верхом к западу от Стригуила. Если память мне не изменяет, он был захвачен валлийцами за несколько лет до того, но потом вернулся к владельцу – сеньору, принесшему вассальную клятву Гилберту, сыну Ифы. Теперь же коренным жителям, видимо, надоело английское ярмо. Я приободрился. Сто лет минуло с тех времен, как Вильгельм приплыл сюда из Нормандии через Узкое море, но валлийцы оставались непокоренными.

Мгновение спустя примчался Хьюго с именем Уолтера на устах, и я выругал себя за беспамятство. Наш друг уехал несколько дней тому назад вместе с хозяином, рыцарем двора, по поручению графини.

Аск был в числе замков, которые они собирались посетить.

В тот вечер Ричард собрал в большом зале военный совет. Высокий, красивый, с длинными руками и ногами, могучего сложения, он притягательно воздействовал на всякого, до кого доносился его зычный голос. Излагая свой план, он расхаживал взад и вперед. Каюсь, я еще сильнее поддался его чарам.

Мы, оруженосцы, стояли за большими столами, где расселись рыцари графини и Ричарда. Среди последних были вернейшие соратники герцога, например Андре де Шовиньи, его двоюродный брат и прославленный воин. До тех пор пока кубок нашего хозяина был полон, мы имели неограниченную свободу передвижения. Окруженная своими дамами, воздерживавшаяся от вина Ифа располагалась на невысоком помосте в конце зала и внимательно слушала. Кресло рядом с ней, предназначенное для Ричарда, пустовало – он был слишком деятельным, чтобы долго сидеть на одном месте.

В прежние времена присутствие Ифы, возможно, заставило бы меня вскинуть брови. Даже в Ирландии, где знатные женщины имели больше доступа к власти, они не лезли в военные дела. Не думаю также, что графиня замещала Гилберта, слишком юного, чтобы участвовать в совете. Просто она была из другого теста, чем большинство представительниц ее пола.

Сначала мы выслушали посланца из Аска. Рано утром большой отряд валлийцев напал на деревню близ замка, поджег дома и перебил жителей. Хотя донжон грабителям взять не удалось, часть гарнизона погибла. Обложив замок, валлийцы явно вознамерились взять его измором.

– Такие вероломные нападения часты здесь, миледи? – спросил Ричард у Ифы. – Вести из Валлийской марки редко доходят до Аквитании.

– Несколько лет назад Аск был взят, но потом отбит, сир. С тех пор держался мир. Это нападение – как гром среди ясного неба.

– Громом мы на него и ответим! – воскликнул Ричард. – Валлийцев следует наказать.

Зазвенели сдвигаемые кубки. Возгласы «Герцог Ричард!» и «Де Клер!» понеслись к прокопченным балкам. Я присоединился к ним, но без восторга. Валлийцы не были мне врагами. Заметив отсутствие энтузиазма, Хьюго упрекнул меня:

– А как же Уолтер?

– Может, он и не в Аске, – возразил я. – Если Бог милостив, Уолтер сейчас далеко оттуда.

– А вдруг он в замке? Что, если бедолага вообще мертв? – парировал Хьюго.

Пристыженный и растерянный, я смотрел вслед приятелю, отправившемуся прислуживать своему хозяину. Шанс, что Уолтер может погибнуть, весьма призрачен, твердил я себе. А вот то, что он в Аске, весьма вероятно. Если крепость падет, его убьют без колебаний. Осознание это неприятной мысли заставило меня принять решение.

Не мытьем, так катаньем я должен попасть в отряд Ричарда.

Хьюго охотно вызвался помогать в исполнении моего плана, одолжив мне свой запасной, латаный-перелатаный гамбезон и знававший лучшие дни остроугольный щит. Украденная фляжка с вином и серебряный пенни помогли мне заполучить из оружейной меч и старенький шлем из стальных полос. У меня не было кольчуги, как и у Хьюго. Раздобыть коня оказалось куда труднее. Но благодаря случайной утренней встрече с возбужденной Изабеллой, пришедшей в замковый двор поглазеть на сборы, я обзавелся крепким беспородным жеребчиком, которого мне выдали по ее распоряжению. Он был мелковат для меня, но я был счастлив уже оттого, что у меня есть лошадь.

Сутолока была такая, что наши с Хьюго приготовления никто не заметил. Замковый двор был забит телегами, лошадьми, возницами, рыцарями, оруженосцами, пехотинцами и лучниками. Помешать нам могли только графиня, которая нигде не появлялась, Бого и Фиц-Алдельм. К счастью для меня, эти двое отправились в путь раньше, в составе передового отряда из дюжины воинов, которому поручили разведывать дорогу. Допускаю, что другие оруженосцы могли бы возразить против моего присутствия, но они, хвала Господу, не стали этого делать.

Подготовить к походу армию, пусть даже небольшую, требует времени: когда герцог Ричард вывел нас за ворота, уже звонили шесть. Он ехал впереди вместе с Андре де Шовиньи и другими своими рыцарями, а также половиной дружины из Стригуила. В общей сложности у него было тридцать пять рыцарей. Дальше ехали оруженосцы, за ними следовало с полсотни лучников и столько же солдат. Замыкал колонну обоз, охраняемый разношерстным отрядом из стрелков и пехотинцев.

Стоял очередной погожий день. Солнце горело в голубом небе, не виднелось ни облачка, в воздухе – ни единого дуновения. Пот лился с меня градом, причем не столько от жары, сколько от лихорадочного возбуждения. Я переживал за Уолтера, но ликовал при мысли о битве, упиваясь запахами пота, масла, кожи и лошадей. Крики и приказы. Песня, подхваченная рыцарями. Благословение от стоящего на обочине священника и непристойные призывы со стороны пары шлюх, пришедших проводить нас. Скрип тележных колес, собачий лай. Стайки мальчишек, изображая англичан и валлийцев, бежали вдоль дороги, обмениваясь ударами копий, сделанных из палок.

Я обернулся и разглядел Риса, стоявшего на стене. Я помахал ему на прощание, он сделал вид, что ничего не заметил.

Хьюго обратил на это внимание.

– До сих пор злится?

– Аж слюной брызжет, – с ухмылкой отозвался я. – Божился, что, если я возьму его с собой, он убьет по меньшей мере десятерых валлийцев.

Мальчишку ничуть не смущало то, что он собирается сражаться со своими соплеменниками. Впрочем, это так было всегда и везде.

– Он напоминает мне Лоскутка, – проговорил Хьюго.

– И ты не ошибаешься, – со смехом согласился я. Пес главного конюха был самым настоящим терьером, задиристым и упорным. Лоскуток считал, что он куда крупнее, чем на самом деле.

Мы шли в поход.

От Стригуила до Аска по дороге – примерно пятнадцать миль, по прямой – несколько меньше. Язык не поворачивается назвать путь, которому мы следовали, дорогой. То была всего лишь проделанная повозками тропа, узкая и немощеная. Изрезанная глубокими колеями, но благодаря хорошей погоде не покрытая грязью, как обычно, она кое-где шла прямо, а в других местах извивалась и петляла, как змея. По обеим ее сторонам тянулся лес, перемежаясь с обширными пустошами, поросшими низкорослым вереском и дроком.

Там, где местность была ровной, мы, всадники, двигались быстрее. В колонне появлялись разрывы – между нами и пешими солдатами, а также между ними и повозками. Ричард, опытный военачальник, постоянно приказывал остановиться и сомкнуть ряды. Подобные бреши были чреваты нападением, особенно опасным для уязвимого, неповоротливого обоза.

По пути мы то и дело видели Ричарда, но только издали. Я сгорал от желания скакать среди его рыцарей в блестящих кольчугах, но, естественно, вынужден был довольствоваться местом среди оруженосцев. Я вытягивал шею, стараясь поймать герцога взглядом на поворотах или в то время, когда передовой отряд поднимался на холм. Надежда приблизиться к нему появилась, когда на привале оруженосцы решили убедиться, что у их господ имеется все необходимое. По правде говоря, с их стороны это тоже был повод подобраться к герцогу – всем хотелось находиться рядом с ним, – и я не упустил случая. Отмахнувшись от Хьюго, предостерегавшего, что патруль Фиц-Алдельма может вернуться в любую минуту и тогда мне наверняка конец, я повернул своего конька вслед за лошадью друга и отправился вместе с ним.

Подъехав поближе к герцогу и его рыцарям, мы выяснили причину остановки. Слева от тропы журчал быстрый ручей – появилась прекрасная возможность напоить лошадей. Ричард по праву сделал это первым и теперь наблюдал, как рыцари по очереди подводят коней к потоку. Заметив это, оруженосцы поспешили на помощь. Мне же пришлось сторожить их лошадей. В смущении я наблюдал, как герцог ведет беседу с несколькими рыцарями в каких-нибудь двадцати шагах от меня. Солнечные блики играли на хауберках[9] и кольчужных штанах, защищавших ноги.

До этой минуты меня заботило только то, как поучаствовать в походе к Аску. Теперь, оказавшись далеко от стен Стригуила, глядя на облаченных в броню герцога и его спутников, я остро ощутил отсутствие доспехов. При мысли о валлийских копьях и стрелах по спине забегали мурашки. Обозлившись – ведь ирландские воины не носили кольчуг, которых не было и у большинства оруженосцев, – я убеждал себя, что валлийцы обратятся в бегство, стоит им увидеть рыцарей Ричарда.

Видимо, так считали все: никто не обращал внимания на противоположный берег ручья и росшие там деревья. С облегчением передав коней оруженосцам, рыцари умывали лица, пили воду из дорожных мехов, переговаривались между собой. Оруженосцы суетились, водя коней к берегу и обратно. И только я, вынужденный держать поводья, имел досуг смотреть куда в голову взбредет. По правде говоря, мысли мои были заняты герцогом Ричардом, так что я лишь случайно бросил взгляд на другой берег быстрого ручья.

И застыл от ужаса, увидев между деревьями около дюжины фигур, скользивших, словно зловещие призраки. Эти люди, облаченные в темные туники и штаны – а некоторые с голыми ногами, – были вооружены копьями или луками. У многих имелись круглые щиты, примерно у четверти – шлемы. Я еще набирал в грудь воздуха, чтобы поднять тревогу, когда засвистели первые стрелы. Нацеленные в коней, три с лишним десятка которых собрались на тесном пространстве, они не могли пролететь мимо. Усилием воли оторвав взгляд от пугающей картины, я понял, что нападающие пойдут двумя волнами. Лучники образовали редкую цепь, между ними поместились копейщики. Первые должны были посеять панику, а вторые, пользуясь растерянностью и испугом, нанести удар. Хьюго стоял спиной к врагу, совсем рядом с ручьем, и подвергался смертельной опасности.

Я забыл, как бросил поводья. Помню только, как я бежал во весь дух к берегу, пока щит колотил меня по спине, и орал, что на нас напали.

– Хьюго! – закричал я. – Хьюго!

Он услышал, как и двое других. При всех, слава богу, имелись щиты, иначе они уподобились бы птицам, покрывшись оперениями стрел.

Все висело на волоске: мы достигли отмели как раз в тот миг, когда валлийские копейщики обрушились на нас в сопровождении брызг и воинственных воплей. Мы одновременно опустили щиты, которые держали над головой для защиты от стрел, – получилась небольшая стенка. Наши мечи вылетели из ножен.

– За герцога! – взревел Хьюго.

Еще два голоса подхватили клич. Я выкрикивал оскорбления по-ирландски.

Помню пронзительное ржание раненых коней в тот миг, когда копейщики обрушились на нас. Лучше вооруженные, с остроугольными щитами и в шлемах, мы, однако, безнадежно уступали противнику числом. Я подумал, что скоро мы превратимся в иссеченные клинками трупы. Ком подкатил к горлу, мне хотелось повернуться и бежать. Не желая выказать себя жалким трусом, я сомкнул колени.

Позднее я с улыбкой думал: как близок я был к тому, чтобы сложить голову у того безымянного ручья, сражаясь с людьми, стремившимися убивать моих же врагов, англичан. Однако в те чертовы мгновения я ощущал только сжимающий потроха страх и отчаянную жажду выжить. Обезумевшие от ярости боя валлийцы мчались прямо на нас. Почти касаясь друг друга плечами, сомкнув щиты, мы приготовились встретить натиск, нырнув под беспорядочно колющие копья; каждый выбросил вперед правую руку. Четверо валлийцев умерли, надо полагать, за пару мгновений. Видя постигшую их судьбу, следующие отчаянно пытались притормозить, но напор толпы толкал их вперед. Мы убили или ранили еще четверых.

Наступление валлийцев резко захлебнулось. Воины кричали и сваливались в поток. Тела образовывали маленькие плотины. Ручей окрасился кровью. Медленно кружась, проплыл чей-то щит. Крики на французском. Крики на валлийском. Топот копыт – это лошади ринулись прочь от побоища. Над головой пролетали стрелы. У меня отлегло от сердца, так как лучники целились не в нас. Копейщики разделились на три отряда: первый атаковал в лоб, два других устремились на наши главные силы с боков.

Хьюго принял командование и приказал нам встать спинами друг к другу. Образовав крошечный квадрат, мы приготовились подороже продать свои жизни. Хьюго стоял лицом к ручью. Я располагался по левую от него руку, глядя в сторону Стригуила. Едва я успел подумать, как хорошо было бы сейчас оказаться там, за стенами замка, как валлийцы навалились на нас со всех сторон.

Остаток схватки прошел для меня как в бреду. Помню сгнившие до пеньков зубы человека, которого я сразил, и пронзительный вопль другого. До сих пор ощущаю вкус страха, испытанного мной, когда мой клинок засел в щите валлийца. Тот ткнул меня копьем, я извернулся, но острие вспороло мне правую щеку. Шрам сохранился до сего дня. Когда я вскрикнул, валлиец загоготал, но тут щит его опустился. Я высвободил меч и опустил его противнику на грудь. Мощный толчок моего щита опрокинул врага на спину. Кровь ударила фонтаном, когда я вытащил клинок из плоти, и я возрадовался, да простит меня Бог.

К моему удивлению, следующий валлиец предпочел сбежать, а не сражаться со мной.

Вскоре я уразумел причину такого поведения. Мимо нас вниз по склону к ручью промчался на полном ходу могучий всадник в доспехах. Это был Ричард, без шлема; он скакал, опережая своих рыцарей на дюжину шагов.

Душа моя возликовала, когда валлийцы повернулись и побежали. Не думаю, что герцогу представилась возможность обагрить меч. Бой закончился.

Я резко обернулся.

– Хьюго!

– Здесь я.

Мой друг, раскрасневшийся и вспотевший, широко улыбнулся в ответ.

Редко я испытывал такую радость. Она, впрочем, улетучилась мгновением позже: одному из наших не суждено было увидеть Аск, а тем более Стригуил. Он лежал на валлийце, залитый кровью. Реджинальд, четвертый член нашего отряда, был невредим. Мы обменялись короткими кивками, понимая, что выжили только чудом.

– Герцог, – вполголоса проговорил Хьюго, и я повернулся.

Все, как один, опустились на колено в окровавленный ил.

– Сир!

– Встаньте! – Голос Ричарда звучал ласково. – Хочу поглядеть на парней, остановивших атаку валлийцев.

Мы поднялись.

По глазам Ричарда я понял, что он меня узнал.

– Так это тот ирландец, Руфус! – удивленно воскликнул герцог.

– Да, сир, – сказал я и покраснел.

– Графине известно, что ты здесь? – Ричард махнул рукой. – Не важно. Я воистину рад, что ты оказался тут. Это ведь ты поднял тревогу, так?

– Да, сир.

Я заметил, что за спиной у герцога собирается народ.

– Мы перед тобой в долгу.

Все посмотрели на склон позади нас, усеянный телами убитых, раненых и умирающих лошадей. Оставшихся целыми коней видно не было – они разбрелись, наверное, по половине Уэльса.

– Если бы не ты, – продолжил Ричард, – наши потери оказались бы куда более тяжелыми. Не только в лошадях, но и в людях.

– Я всего лишь поднял крик и побежал к берегу, сир, – возразил я.

– И проявил себя молодцом, – произнес герцог, стиснув мне плечо.

– Спасибо, сир, – прохрипел я. В горле у меня было сухо, как в давно опустошенном мехе с вином.

– Как я погляжу, ты одет так же плохо, как во время первой нашей встречи. У этого гамбезона такой вид, будто в нем свили гнездо мыши, а твой шлем вполне мог носить мой дед.

Из-за спины у герцога раздались смешки. Я слышал, как Хьюго с трудом удерживается, чтобы не прыснуть. Пунцовый от стыда, я пролепетал:

– Все это взято взаймы, сир.

Слыша хохот, я смутился и повесил голову.

– Постарайся остаться в живых к той поре, когда мы вернемся в Стригуил, и у тебя будет хауберк – ничтожная награда за твою храбрость, – сказал Ричард. Он посмотрел на Хьюго и Реджинальда. – Вы тоже не уйдете с пустыми руками.

Воздух наполнился нашими благодарными возгласами. Я ловил на себе неприязненные взгляды рыцарей, дружков Фиц-Алдельма, но меня это не заботило.

Ричард оценил мою отвагу.

Глава 7

Человек не столь великий мог бы отступить после подобного нападения, но намерение Ричарда прийти на выручку Аску только окрепло, и это притом, что от Фиц-Алдельма и его конруа[10] не было никаких вестей. Вместо того чтобы продолжить дневной переход, мы разбили шатры у ручья. Вокруг лагеря выставили сильные дозоры. Отряд из лучников и пехотинцев под началом самого герцога скрылся в лесу на дальнем берегу с целью убедиться, что враг в самом деле ушел. Когда пробившийся сквозь деревья свет заходящего солнца окрасил все в зловеще-багровый оттенок, отряд вернулся, никого не обнаружив.

Вскоре после этого я впервые получил представление о том, насколько жестоким способен быть Ричард. В плен попали девять валлийцев. Те, кто был ранен, не получили никакой помощи, им даже глотка воды не дали. Бедолаг связали вместе и оставили дожидаться возвращения герцога. Он провозгласил этих девятерых изменниками короне и приказал вздернуть на ближайшем дубе. А потом с каменным лицом наблюдал, как приговор приводится в исполнение.

Помнится, я сказал Хьюго, что не одобряю этой казни. Ему она тоже не нравилась, но, по его словам, обернись дело иначе, валлийцы обошлись бы с нами так же, а то и хуже. Он был прав, и я постарался ожесточиться сердцем. Я думал об Уолтере, судьба которого оставалась неизвестной, и представлял себе, что сделаю с тем, кто причинит ему вред.

К наступлению ночи удалось отловить около дюжины коней. Остальные, в том числе принадлежавшие оруженосцам, разбрелись. Двадцать лошадей были убиты или настолько покалечены валлийскими стрелами, что им пришлось перерезать глотку. Еще пять должны были поправиться, но в этом походе участвовать больше не могли. Наши люди непривычны к конине, поэтому Ричард ходил от костра к костру и разъяснял, что надо съесть мясо, иначе оно сгниет или, хуже того, достанется валлийцам.

Вопреки его бодрому поведению и малым потерям, в лагере царило мрачное настроение. Легли мы рано. Несмотря на усталость, сон никак не шел. Я вздрагивал при каждом звуке, представляя валлийцев, крадущихся между палаток с кинжалами в руках. Когда мне удалось прогнать эти видения, на смену им пришли побагровевшие лица, высунутые языки и выпученные глаза, готовые выскочить из глазниц. Повешение – плохая смерть, решил я. Да избавит меня Господь от такой участи.

Когда меня таки сморила усталость, было уже поздно, и я пробудился, заспанный и злой. В последующие часы настроение мое не улучшилось – из-за отсутствия лошади пришлось идти пешком. Вместе с Хьюго и прочими я тащился по пыльной дороге, что вела в Аск. Поскольку кони имелись только у Ричарда, де Шовиньи и отборных рыцарей герцога, все оруженосцы и многие рыцари оказались в том же положении, что и я. Мне от этого ничуть не было легче. Я проклинал валлийцев, жаркое солнце, тучи злющих мух, роившихся вокруг нас. Когда из знойного марева выступил конруа Фиц-Алдельма, лишившийся четверти воинов, я выругался про себя, увидев, что мой враг не погиб. Разведчики привезли весть еще об одной засаде, но не узнали ничего об Аске и Уолтере, и я выругался снова.

Остальная часть похода на выручку осажденному замку не была отмечена особыми событиями, если не считать одного. Оно произошло под самый конец и имело серьезные последствия.

Хотя нам недоставало лошадей, осаждавшие Аск валлийцы обратились в бегство, едва завидев нас. Погони не было – так приказал Ричард. Ему не хотелось рисковать другими конями. На стенах запели трубы, празднуя наш приход, черные от огня ворота со скрипом раскрылись. Когда из них повалили ликующие воины гарнизона, мы с Хьюго во все глаза стали высматривать Уолтера.

Но не смогли разглядеть ни друга, ни его хозяина. Сдерживая тревогу, мы говорили себе, что эти двое не успели добраться до Аска, что они могут находиться в другой английской твердыне.

Начальствовал в Аске краснощекий и круглый, как бочка, рыцарь с очень подходившей ему фамилией Легран[11]. Воздавая громогласную хвалу Господу, он представился Ричарду. Преклонив колено и поблагодарив герцога, он сразу повел его к участку рва близ ворот.

Мои уши резанул гневный рык Ричарда.

Я, Хьюго и еще с полсотни человек поспешили к нему.

Наш друг и его господин распростерлись на дне рва, нагие, как в день появления на свет. Синяки и кровавые порезы покрывали каждый дюйм неестественно белых тел. Уолтер лежал на спине, его симпатичное лицо исказилось в жуткой гримасе. У него не хватало правой руки, но этим увечья не ограничивались. Пах Уолтера был вспорот, и я с ужасом увидел, что парня оскопили. Как, очевидно, и его хозяина.

– Божьи ноги, валлийцы за это заплатят! – рявкнул Ричард.

Я резко смахнул слезы. Я думал о людях, казненных нами вчера, и жалел, что мы не обошлись с ними еще суровее.

Сам того не зная, я сделал тогда первый шаг к тому, чтобы стать одним из людей Ричарда.

Три дня спустя мы вернулись в Стригуил той же дорогой. Смрад гниющих тел висельников наполнил наши ноздри за милю до того, как показался тот могучий дуб. Трупы уже раздулись, вороны выклевали им глаза. Ноги у некоторых были обглоданы дикими зверями. Не у одного меня подкатывало к горлу, пока мы ехали мимо. Ну, Уолтер хотя бы покоится в могиле, подумал я. Их с господином погребли вместе, сшитые льняные покровы скрыли от нас следы ужасных надругательств. Но я ничего не забыл. Глядя, как последние комья мягкой земли падают на то, что некогда было моим другом, я дал торжественную клятву убивать каждого валлийца, до которого смогу дотянуться мечом.

Такой возможности не представилось. Прежде чем уйти в Стригуил, мы прошли по всем дорогам в поисках тех, кто напал на Аск. Взбирались и спускались по склонам поросших папоротником холмов. Шлепали, погружаясь до колен, по болотам. Пересекали речки. Нас жгло солнце, грызли заживо комары, мы страдали от голода, жажды и, главное, от неутоленного гнева. Все наши потуги оказались напрасными. Валлийцы ушли. Исчезли. Подобно волкам, отпугнутым от стада пастухом и его собаками, они улизнули обратно в леса и горы.

Ричард переносил тяготы вместе с нами. Разумеется, он больше ездил верхом, чем ходил, но отдал поискам столько же времени, сколько мы. После двух тяжких дней, в течение которых не был обнаружен ни один валлиец, герцог отдал приказ возвращаться в Стригуил. Пора урожая еще не настала, и запасы провизии быстро таяли. Продолжать поход означало подвергать опасности жизни людей, причем без особой нужды; самым разумным было вернуться туда, откуда мы пришли. Я выкроил время для того, чтобы посетить место последнего упокоения Уолтера, принести священную клятву мести и горестно попрощаться с другом.

Ох, эта горячая, нетерпеливая кровь юноши! Я совершенно серьезно относился к каждому слову, произнесенному над могилой Уолтера, и сразился бы с каждым, кто назвал меня лжецом. И все же клятва не была исполнена – его убийц не настигло возмездие. Такое горькое лекарство трудно проглотить, и я, объятый праведным и наивным гневом, не мог осознать целебной его силы. Понадобились многие годы для осознания того, что пути Господни зачастую неисповедимы. Человек, ропщущий против этого, пытающийся бороться, не достигает ничего, только разрушает себя изнутри. Смирившийся же с Божьей волей пребывает в здравом уме, когда убийца его товарища по оружию разгуливает на свободе, а предатель остается безнаказанным.

Удрученный, я позабыл о том, что в Стригуиле меня может ожидать холодный прием. Так и случилось. Не прошло и нескольких минут после нашего появления в замковом дворе, как меня заметил майордом. Последовал вызов в большой зал. Его передал надменный писец, неодобрительно смотревший на то, как я трепал по волосам ухмыляющегося Риса, обещая мальцу рассказать все позже.

– Можно мне переодеться? – спросил я. Помимо неумело наложенных заплат и пятен пота, мой гамбезон был испачкан кровью.

Писец бросил на меня высокомерный взгляд.

– Графиня изволит видеть тебя тотчас, – процедил он.

Мне захотелось макнуть его головой в лошадиную поилку, но это только усилило бы наказание, ждавшее меня за самовольную отлучку, так что я проглотил обиду и пошел за ним.

Первой я заметил Изабеллу. Девочка сидела с солнечной стороны у окна, под надзором одной из фрейлин Ифы. Завидев меня, она с радостным визгом вскочила, бросив вышивку. Изабелла проводила нас через весь зал, не обращая внимания на призывы фрейлины вернуться и на кислую мину писца. Она впилась глазами сначала в красноречивые отметины на моем гамбезоне, потом в обе мои щеки.

– Ты ранен?

– Нет, госпожа. – Припомнив судьбу бедняги Уолтера, я прибавил: – Слава богу.

Лицо Изабеллы стало строгим.

– Это неправильно, что ты ушел без разрешения матушки.

«Если бы я спросил, то получил бы отказ», – подумал я.

– Я беспокоился об Уолтере.

Во взгляде Изабеллы появилась озабоченность, она посмотрела в сторону входа.

– Надеюсь, ты нашел его? Он снаружи?

Иисус и все его святые, промелькнула у меня мысль. Она же ничего не знает. Ричард был еще во дворе, и сама Ифа не слышала доставленных нами новостей.

– Фердия? – В голосе девочки послышалась резкая нота.

– Он умер, госпожа, – сказал я мягко. – Убит.

Порывистый вздох ужаса.

– Мертв?

– Да, госпожа, – сказал я и затем солгал: – Он умер быстро.

Изабелла закрыла рукой рот, на глазах у нее выступили слезы. Она остановилась, пропустив нас вперед. Желая ее утешить, я наполовину обернулся, но писец пихнул меня локтем в бок, напоминая о более важном деле.

Велев мне ждать перед помостом, писец скрылся в апартаментах графини. От резкого напоминания о моем положении – мне никогда не дозволялось пересекать эту границу – я помрачнел еще больше. Прошло немало времени, прежде чем показалась Ифа. Одетая в длинное голубое платье, с волосами, убранными под золотую сеточку, она излучала красоту и властность. Со мной она, однако, не поздоровалась – просто уселась и уставилась на меня, не моргая, своими зелеными глазами. Взгляд ее был сердитым.

Стараясь как-то выйти из положения, я глубоко поклонился.

– Госпожа!

– Где ты был?

Ифа говорила на французском, чего никогда не делала во время предыдущих наших бесед.

Не зная, что сказать, поскольку мы оба хорошо знали ответ, я сглотнул.

– Ну? – Ее голос хлестнул меня, как плетью.

– С герцогом, госпожа, – пролепетал я.

– Ты ранен?

Как и Изабелла, графиня обратила внимание на отметины, покрывавшие мой гамбезон.

– Нет, госпожа. Эта кровь… валлийца.

Отлегло у нее на душе или нет, сказать не берусь.

– Оставив нас без разрешения, ты нарушил свое слово.

Щеки мои покраснели от стыда, взгляд уткнулся в сапоги.

– Да, госпожа. Я сожалею.

– Поначалу я подумала, что ты сбежал в Ирландию.

Я поднял глаза.

– Я бы никогда…

– Не перебивай! – На щеках Ифы проступили небольшие алые пятна. Она по-настоящему сердилась. – Герцог снял осаду с Аска?

– Да, госпожа. Валлийцы сбежали, как только мы пришли.

Гадая о том, не стоит ли подробно рассказать про поход, я открыл рот, но строгий взгляд заставил меня умолкнуть. Мне не дали возможности объяснить причины, по которым я примкнул к войску герцога, а также упомянуть о проявленной мною храбрости.

Чувствуя себя десятилетним мальчишкой, которому отец задает трепку, я выслушал приговор Ифы. Мне запрещалось покидать замок до дальнейших распоряжений. Никаких визитов в деревню, в таверну или в аббатство. Даже ристалище оказалось под запретом. Никаких уроков французского. Каждое утро я иду к майордому, и тот дает мне список поручений на день.

Я сносил наказание молча, с ненавистью наблюдая за одобрительными кивками писца, появившегося за спиной у графини.

Самый жестокий удар, как это часто бывает, приберегли напоследок.

– Тебе ни при каких обстоятельствах не дозволяется разговаривать с леди Изабеллой.

Пораженный, я поднял взгляд на Ифу, глаза которой все еще метали молнии.

– Ты понял? – сурово спросила она. Возражения застряли у меня в горле.

– Да, госпожа.

– Нарушишь эти условия – брошу тебя в темницу. Ты уже знаешь, каково там.

– Знаю, госпожа, – ответил я, и перед моим мысленным взором пронеслись неприятные сцены из прошлого.

– Это все.

Она коротко кивнула, давая понять, что я могу идти.

Я еще раз низко поклонился и пошел прочь вместе с писцом, снова оказавшимся рядом.

Изабелла слышала каждое слово. Безмолвная и несчастная, она смотрела, как я прохожу мимо. Я бросил на нее взгляд, в котором читалось: «Мы по-прежнему друзья», но заговорить не посмел, так как писец держался рядом.

До двора было недалеко, сотни две шагов, но время тянулось так, будто я преодолел десять миль. Когда мы вышли во двор, казалось, что все смотрят на нас: солдаты на лестнице и конюхи у дверей конюшни, пьющие вино рыцари и плотник с охапкой досок на плече. Позже я смеялся над своей наивностью. Решение Ифы необратимо изменило мой мир, но, за исключением ее самой, Риса и двух моих приятелей из числа оруженосцев, никому в Стригуиле не было до этого дела.

Следующим утром, вскоре после рассвета, я, все еще чувствуя себя как побитая собака, отправился на кухню с обычным намерением разжиться краюхой теплого хлеба. Там кипела бурная деятельность. Повара деловито крошили продукты и помешивали варево в котлах. Мясники с красными руками таскали части туш. Мокрые от пота слуги поддерживали огонь в обоих очагах. В одном на вертеле жарилась лань, в другом – упитанный теленок. Внутри клеток из прутьев томились живые птицы, несколько гусей были привязаны за шею к ножке стола. На лавках лежали зайцы и кролики, бекас, жаворонки и цапля. Из печей доносились соблазнительные ароматы: хлеб, а еще, надо полагать, пироги. Угадывались и запахи пряностей, корицы и гвоздики – с этими специями я впервые познакомился в Стригуиле.

Краюх не оказалось там, где они лежали обычно. Я послонялся по кухне, стараясь быть незаметным, но на самом деле просто путался под ногами. Меня то и дело гоняли с места на место, бросая неодобрительные взгляды, когда мои пальцы, как бы невзначай, подбирались к котелку с испускавшей пар пшенной кашей или к кастрюле с цыпленком, приправленным шафраном. В итоге я устроился близ двери, решив дождаться, когда яства понесут в большой зал.

Наконец один из поваров сжалился надо мной. Добродушный валлиец, коренастый и краснощекий, он частенько говаривал, что я напоминаю его сына, лучника в армии короля Генриха.

– Эй, ирландец! – окликнул он меня. – Проголодался?

– Еще бы!

– У нас тут дел невпроворот, как видишь, – сказал он, но при этом поманил меня к себе.

Я повиновался, в животе у меня урчало.

– Это все к обеду? – спросил я. Графиня давала пир в честь избавления Ричардом замка Аск от осады.

– Верно. Мне сказали: «Ничего не жалей. Не каждый день один из сыновей короля отправляется на войну ради Стригуила». – Он снял кусок материи, прикрывавший ряды маленьких свежеиспеченных пирожков. – С говядиной и луком. Угощайся.

Я взял один, потом, с одобрения повара, второй.

– Печально было слышать про юного Уолтера, – сказал он.

Рот у меня был набит, и я просто кивнул. Потом, проглотив, сказал:

– Тяжкую он принял смерть.

– Слышал, что ему…

Поморщившись, повар изобразил рубящее движение в районе паха.

– Все так.

– Это мерзко. Мерзко!

Мы покачали головами, а я про себя пожалел, что дозоры, которые собиралась отправить графиня, поедут без меня. Мне оставалось лишь молиться, чтобы убийц Уолтера схватили, и я отдавал себе отчет, что эта молитва едва ли будет услышана.

Перекрывая шум, прозвучал громкий вопрос, и повар засуетился.

– Наелся? – Он засмеялся, когда я ухватил еще один пирожок. – А теперь проваливай, пока майордом не пришел. Он тебе уши надерет и мне заодно.

Я закатил глаза, раздосадованный напоминанием о своем новом положении, которым майордом не замедлил воспользоваться. Накануне он с утра до ночи заставил меня бегать, исполняя поручения. Некоторое время спустя я понял, что многие из них были надуманными, но так как еще не отошел от выволочки, устроенной Ифой, то повиновался беспрекословно.

Вот такое существование ждет меня в обозримом будущем, говорил я себе. Вьючное животное. Чернорабочий. Пленник, заточенный внутри Стригуила.

Мне ни на грош не было дела до намечающегося пиршества.

Вопреки себе, я постепенно поддался возбуждению, царившему в замке. Час шестой – на это время было назначено начало – почти уже наступил. Мое настроение улучшилось – во многом благодаря вину, распитому втихую в обществе Хьюго. Ему поручили доставлять вино из подвала в кладовку, и он взял меня в помощь. Бродя между рядами бочек при тусклом свете лучины, мы разыскали те, что пометил дворецкий, и поручили дюжине слуг выкатывать их наружу. Как только мы остались одни, Хьюго – вот ведь прохвост! – извлек припасенную пустую флягу. Я с величайшей охотой согласился подержать ее, пока он вытаскивал пробку из бочки. Прежде чем слуги вернулись за очередной партией, мы успели промочить горло и помянуть беднягу Уолтера. Позднее нам пришлось придумать предлог, чтобы зайти в комнату с конской сбруей – именно там мы спрятали фляжку; это оказалось несложно, так как по всему замку сновали слуги.

Чувствуя внутри приятное тепло, я безропотно исполнял унизительные поручения майордома: таскал его счетную книгу, пока он совершал обход, передавал послания дворецкому, главному повару и так далее. Незадолго до начала пира майордома вызвали к графине, и он не стал возражать, когда я вызвался помогать другим оруженосцам, прислуживавшим своим хозяевам.

– Я буду следить за тобой, – предупредил он, торопясь на зов.

– Пог мо хойн, – пробормотал я по-ирландски. – Поцелуй меня в зад.

Заскочив в уборную, а затем пропустив еще глоточек вина для бодрости, я отправился в большой зал. Хорошо, что я с утра надел свою лучшую тунику, поскольку свернутых одеял и вещей рыцарей и оруженосцев, обычно лежавших вдоль стен, не было видно. Пол покрывала свежая подстилка из тростника и благоуханных трав. Накрытые скатертями столешницы на козлах заполнили зал до самого помоста, на котором был установлен длинный стол. С потолка свисали два огромных стяга: первый принадлежал роду де Клер, на втором красовались анжуйские львы, золотые на красном.

Привлеченные предлагаемым вином, многие рыцари из замка и свиты Ричарда уже расселись на скамьях. Сквозь громкий гул разговоров доносились отчетливые звуки арфы. Проскользнув через толпу слуг, я присоединился к Хьюго, занявшему позицию у боковой стены. Разливая по необходимости вино, мы развлекались, тихонько споря, какие рыцари сильнее всего напьются, и пытаясь угадать, кто из девушек-прислужниц проявляет к нам интерес. В первом случае мы сделали ставку на Фиц-Алдельма и одного из его дружков, во втором пришли к неутешительному выводу: судя по строгим лицам, встречающим наши похотливые взгляды, счастье нам не улыбнется.

Когда графиня и Ричард вышли из ее личных покоев, послышался громкий скрежет отодвигаемых скамей – гости повставали с мест. Раздались приветственные крики. Я охотно присоединился, так как герцог был отличным вождем и храбрым воином.

Пир был самым роскошным из всех, какие я видел до того. Перемены блюд казались бесконечными. В дополнение к привычным супам и мясу, тушеному и жареному, слуги вносили тарелки с диковинными яствами. Тут были оленина в горьковатом соусе, каплуны, цыплята с апельсином и – венец всему – лебедь. Королевская птица была завернута в честь Ричарда в сусальное золото.

И вновь положение оруженосца без рыцаря оказалось мне на руку. Не было нужды стоять у хозяина за спиной, придерживать кусок мяса, когда он собирается его разрезать, подавать ему тарелку с любимым угощением. Хьюго приходилось менять перепачканный соусом поднос, а мне – нет. Зная, что снующий по залу майордом приглядывает за мной, я держал в руке кувшин с вином и следил за тем, чтобы кубки ближайших ко мне рыцарей всегда были полны до краев.

В животе у меня урчало. Время от времени мне удавалось ухватить нетронутый кусочек с уносимого слугами блюда, и я говорил себе, что позже мы с Хьюго наедимся до отвала. Остатков наверняка будет великое множество.

После последней перемены оруженосцы пошли вдоль столов, держа в руках котелки с водой и полотенца, чтобы гости могли помыть руки. Мне не повезло: я оказался близ Фиц-Алдельма, который, бросив на меня злой взгляд, взялся за лежавший на столе нож с костяной рукояткой. Я сделал вид что не заметил, но эта краткая стычка встревожила меня. Пока рыцарь не удалится вместе с герцогом, стоит быть настороже.

Хьюго ничего не видел. Взгляд его был прикован к помосту в дальнем конце зала. Проследив за ним, я позабыл о своих страхах. Ричард поднимался на ноги.

В комнате повисла звонкая тишина. Кто-то кашлянул, потом снова стало тихо.

Короны на Ричарде не было, но он с ног до головы выглядел настоящим герцогом, истинным сыном короля. Талию его перехватывал расшитый золотой пояс, бросавшийся в глаза на фоне приглушенного пурпурного цвета дорогой туники. Умащенная маслом борода поблескивала, кудри были зачесаны на затылок. Высоко воздев серебряный кубок, он провозгласил тост в честь Ифы, ответившей грациозным кивком.

– Я благодарю графиню за гостеприимство. Она не посчиталась ни с какими затратами, сделала все от нее зависящее, чтобы визит в Стригуил стал приятным для нас. – Ричард снова воздел кубок в направлении Ифы. – За графиню!

– За графиню! – вскричал де Шовиньи.

Загрохотали отодвигаемые скамьи. Пирующие вскочили, подняв кубки, и подхватили тост.

Все еще обиженный из-за наложенного на меня наказания, я сделал вид, что присоединяюсь ко всем.

– Многие из вас были со мной во время похода под Аск, – продолжил Ричард. – К несчастью, не все пошло так, как задумывалось, но замок был спасен, а валлийцы бежали. Я хотел бы задержаться здесь и найти дикарей, виновных в нападении, но пришел вызов от господина моего отца. Графиня тем не менее обещала, что не останется ни одного неперевернутого камня, ни одной непроверенной крысиной норы.

Зал снова огласился одобрительными криками.

Ричард выждал, когда гомон уляжется.

– По дороге на Аск валлийцы устроили бы бойню стократ худшую, если бы не поступок четверых отважных воинов.

Сам себе не веря, я посмотрел на Хьюго. Впавший в уныние после выволочки со стороны Ифы, я напрочь забыл про обещание герцога.

– Эти четверо, все – оруженосцы, стали преградой для валлийской атаки, грозившей перерасти в потоп. Меня печалит, что один из них погиб, но остальные выжили. Я хочу почтить их храбрость. Где они? – Ричард обвел взглядом столы с сидящими за ними рыцарями и тех, кто стоял позади. – Выйдите вперед!

Взволнованный, но еще робкий, я обернулся на Хьюго. Тот от души пихнул меня в спину.

– Не заставляй герцога ждать, – прошипел он.

Пока мы шли к помосту, все в зале смотрели на нас. Реджинальд, прислуживавший у противоположной стены, успел присоединиться к нам раньше, чем мы приблизились к Ричарду. Я бросил быстрый взгляд на Хьюго и Реджинальда: те волновались не меньше меня, и это послужило небольшим утешением. Проделав остаток пути ровным шагом, мы все одновременно, точно репетировали это движение сто раз, опустились на одно колено.

– Сир! – хором провозгласили мы.

– Встаньте. – Приказ Ричарда прозвучал тепло. Затем он возвысил голос, чтобы все могли слышать: – Пусть эти трое – простые оруженосцы, храбрости им не занимать. Графине повезло, что они состоят в числе ее людей.

Ифа ответила улыбкой. Я ждал того, что случится, и, вполне вероятно, один из всех заметил проблеск негодования в ее взгляде, направленном на меня.

Реджинальду Ричард пожаловал прекрасной работы кинжал в отделанных серебром ножнах, а улыбающемуся во весь рот Хьюго вручил новенький куполовидный шлем с прилаженной к нему пластиной для защиты лица. Оба также получили по кошелю с серебряными пенни. Меня герцог оставил напоследок, что в равной мере подхлестывало мое возбуждение и беспокойство.

– Руфус, – сказал Ричард. Лукавый взгляд. – Думаю, следовало бы называть тебя Фердией, но имя Руфус тебе подходит.

– Зовите меня Руфусом, сир, – ответил я, радуясь, что вовсе не испытываю негодования, просыпавшегося, когда так ко мне обращался Фиц-Алдельм.

– Графиня говорит, что ты покинул Стригуил без разрешения.

Сердце у меня упало. Наверняка мне предстоит получить еще одну взбучку, а не награду вроде тех, которых удостоились мои друзья.

Я кивнул:

– Да, сир.

– Ты ведь ирландец. Это не твоя война.

Я постарался как можно тверже встретить взгляд Ричарда.

– Она не была моей, сир. Но я решил, что мой друг Уолтер может находиться в Аске. Я беспокоился за него и хотел помочь.

– Уолтер? – Ричард наморщил лоб. – Не так ли звали того оруженосца, найденного во рву, да упокоит Бог его душу?

– Так, сир.

Я вновь увидел перед собой моего бедного друга, нагого и изувеченного.

– Выходит, в итоге эта драка стала твоей, – проговорил герцог.

– Да, сир.

Меня обуревали смешанные чувства: гордость за то, что я сделал все, что мог, ради Уолтера; стыд из-за того, что я так и не смог его спасти; вина, поскольку я сражался в одном строю с теми, кто, по сути, был моими врагами. На поверхность выплыли противоречия, которые я так долго загонял вглубь. Хьюго и Реджинальд – славные парни, но англичане. Мне следует ненавидеть их, твердил я себе, искоса посмотрев на обоих. Вместо сердитых взглядов я получил в ответ широкие улыбки и тоже улыбнулся им, ощущая не ненависть, а напротив, товарищеское расположение.

Я поднял голову и обнаружил, что Ричард смотрит на меня понимающим взором.

– Связи, выкованные в бою, – крепкая штука. Они тверды, как сталь, и так же неподатливы. Человек без раздумий способен отдать свою жизнь за брата по оружию. – Помедлив, герцог добавил: – Именно это, Руфус, ты готов был сделать ради тех оруженосцев, что стоят рядом с тобой?

– Да, сир, – сказал я, подумав о том, что отец тут же отрекся бы от меня за такое потворство англичанам. Но я был не в силах лгать.

Ричард выглядел довольным.

– Это написано у тебя на лице. – Он щелкнул пальцами, появился слуга. Взяв принесенный им хауберк, герцог сделал шаг вперед. – Изрядно поношенный, Руфус, но вполне годный. Прими его в знак моей благодарности за то, что ты сделал у ручья. Храбрый поступок.

Короткие рукава кольчуги в руках у Ричарда выдавали возраст доспеха, как и блестящие новые кольца, вставленные на груди и животе взамен старых. Тем не менее подарок был царским, не имевшим цены. Для меня он был дороже золотой короны.

– Спасибо, сир, – хрипло произнес я, принимая кольчужную рубаху.

Следующим подарком был кошель с серебряными пенни. И снова я выразил благодарность. Судя по весу, этого должно было хватить на собственную лошадь. Воистину королевские дары.

– Тебе следует упражняться во дворе, по крайней мере пока.

В голосе Ричарда послышалась веселая нотка, и я увидел, как он мельком повернулся к Ифе, но та сделала вид, что не заметила.

– Да, сир.

В душе я надеялся, что он попросит графиню смягчить мое наказание, но я знал, что лучше не лезть с просьбами. Склонив голову, я отступил туда, где стояли Хьюго и Реджинальд. Мы поклонились, отошли на положенное расстояние и лишь потом повернулись и возвратились на место.

Ох, эта дерзость молодых! Проходя мимо Фиц-Алдельма, я поймал его кислый взгляд. Не ему достались похвала королевского сына, герцога Аквитании, подумал я, и ценный подарок в виде доспеха. Приподняв тяжелую кольчугу, чтобы он видел ее, я осклабился, понимая, что мой враг ничего не осмелится сделать мне в разгар пира.

Брови Фиц-Алдельма сдвинулись, а губы прошептали проклятие в мой адрес.

Я прошествовал мимо, чувствуя себя так, будто выбил его из седла на турнире.

Наступила уже ночь, а празднество все продолжалось. Ифа давно отошла ко сну, но Ричард, де Шовиньи и десятка два рыцарей оставались за столом, пили и пели. К ним присоединились многие обитатели замка, по большей части те, кто был в походе с герцогом. Но хозяин Хьюго вскоре ушел отдыхать, поэтому друг отыскал меня и Реджинальда в задней части зала. Там мы хорошенько приложились к вину из запасов графини и повели бесконечные разговоры про нашу с Ричардом встречу. Реджинальд, как мог, скрывал зависть к полученным мною дарам, но Хьюго, неизменно добросердечный, без конца повторял, что, раз я поднял тревогу и первым встретил валлийцев, мне полагается главная награда.

Я смущенно возражал, что они с Реджинальдом сражались так же храбро, как я, и были настолько же близки к смерти, но Хьюго и слышать не хотел. На четвертый или пятый раз я бросил эти попытки. Напившись сильнее меня, друг достиг той точки, когда человек перестает прислушиваться к собеседнику. Похлопав его по плечу, я указал пальцем на дверь.

– Уборная. – Язык мой тоже заплетался. – Уборная.

Справив нужду, я решил проветрить голову, поднявшись на стену. И стал взбираться по лестнице. Если повезет, то, когда я вернусь, Хьюго перестанет возносить хвалы в мою честь. Скорее всего, с усмешкой подумал я, он к тому времени уже уснет. Да и для меня самого мысль о собственных одеялах выглядела все более привлекательной.

На идущем вдоль стен мостике не было никого, что меня не удивило. У солдат и лучников был во внутреннем дворе свой праздник: был еще виден догорающий большой костер и несколько растянувшихся на земле фигур. Я повернулся к внешней стороне и облокотился на дощатый парапет, радуясь одиночеству. Глядя через реку, на северо-запад, я ощутил острую тоску по дому. Доведется ли мне вернуться в Кайрлинн? Увижусь ли я с родителями и братьями еще по эту сторону Небес?

Меня охватила печаль, потому как ответа на этот вопрос не было.

На лестнице раздался звук шагов, я обернулся.

Появилась голова, без шлема. Значит, это не часовой, возвращающийся из отхожего места. Быть может, Хьюго, подумал я, обрадовавшись. Он-то поймет, как я хочу снова увидеть мою семью. Его послали в Стригуил, чтобы он учился быть оруженосцем, и Хьюго много лет не виделся с родными.

– Хьюго? – окликнул я.

– Эй! – Человек был крупнее и грузнее, чем мой друг. – Кто тут?

Узнав в незваном госте Фиц-Варина, я приуныл. Какое несчастливое стечение обстоятельств привело его сюда, я не знал и выяснять не собирался, сразу направившись к лестнице.

– Божьи кости, какой-то валлиец пришел, чтобы нас убить!

Не желая, чтобы поднялась тревога и меня обвинили в этом, я с жаром возразил:

– Никакой я не валлиец!

Язвительный смех.

– Я твой корявый говор за милю узнаю, Руфус. Тебе, дворняжка ирландская, французским овладеть не дано.

– А ты на моем языке говорить умеешь? – огрызнулся я.

Он коротко хохотнул.

– А на кой он мне сдался? – Фиц-Варин приблизился, наполняя пространство между нами запахом вина и пота. – В давние времена, быть может, это был язык святых и ученых. А теперь на нем говорят такие, как ты: дикари, которые и задницу толком подтереть не способны.

Ненависть к подобным ему с новой силой всколыхнулась во мне. Но поскольку голова все еще шла кругом от выпитого, острый ответ не шел на язык. Не найдя, что сказать, я сплюнул ему под ноги.

– Английский ублюдок, – сказал я, тщательно стараясь произносить французские слова.

Пьяный или нет, Фиц-Варин мигом накинулся на меня. Его ручищи сдавили мне горло. Я дернулся, чтобы вырваться из хватки, но, уступая в силе, не мог помешать его пальцам сомкнуться вокруг моей шеи. Мы оказались друг к другу близко, точно любовники; его лицо перекосилось от ярости, а мое начало раздуваться. Рыцарь надавил еще сильнее, корчась от напряжения.

Странное безволие захлестнуло меня. Вскоре я лишусь сознания. Фиц-Варин убьет меня, подумал я, видя, как огненные пятна вспыхивают перед глазами, и я ни разу не надену подаренную Ричардом кольчугу.

Странная мысль для человека, находящегося на пороге смерти.

Странно было и то, как внезапно во мне пробудилось жгучее желание выжить.

Собрав все силы, я впечатал колено в пах Фиц-Варину. Вскрик и слегка ослабевшая хватка подстегнули меня. Я повторил прием дважды, причем с последней попытки врезал ему прямо по яйцам. Он выпустил меня, отшатнулся, и я смог глотнуть воздуха. Вопреки боли, пульсировавшей в посиневшем горле, это был один из сладчайших вдохов за всю мою жизнь.

Сдавленное проклятье заставило меня поднять голову. Страх наполнил мое сердце – стоит поддаться ему, и он перейдет в панику. Фиц-Варин еще не покончил со мной. Он снова ринулся вперед, вытянув мускулистые ручищи. Моя правая рука нырнула к поясу в поисках кинжала, но тщетно – я оставил нож на столе, после того как отрезал ломтик сыра.

По правде говоря, я должен был погибнуть. Фиц-Варин был вдвое тяжелее и сильнее меня. Он напал, я присел, уворачиваясь от его цепких пальцев. Верхняя часть его туловища с силой ударилась о край стены, сразу несколько досок сломались с громким треском. Увлекаемый собственной инерцией, рыцарь сорвался с мостка, едва не утащив меня за собой.

Опустившись на колени, я выглянул наружу. В парапете зияла здоровенная дыра. Фиц-Варина не было видно. До моих ушей донесся глухой стук – внизу, у берега. Я испытал облегчение и, вынужден это признать, радость. Мерзавец погиб. Никто не выжил бы после падения с такой высоты.

Миг спустя послышался окрик с дальнего участка стены. К горлу подкатил ком, меня едва не вырвало. Часовой услышал. Меня поймают на месте, с поличным, и обвинят в смерти Фиц-Варина. Теперешнее наказание, назначенное графиней, покажется цветочками по сравнению с карой за убийство.

Мои молитвы были услышаны – часовой находился довольно далеко и не заметил, как я, подобно злодею-убийце, тайком спустился с лестницы. Те немногие, кто оставался в замковом дворе, также не видели, как я вхожу в большой зал. А те, кто оставался внутри, были пьяны в стельку и даже не поняли, что я уходил. Найдя Риса, который, свернувшись, как щенок, спал возле моей лежанки, у дальней стены, я лег и укрылся одеялом. Сердце мое колотилось, пока я ждал тревожного крика часового.

Вскоре он раздался и привлек на улицу немало людей, которые, насколько я понимаю, полезли на укрепления. Я не посмел сделать то же самое и остался лежать, обуреваемый смешанными чувствами. С одной стороны, я боялся, что меня все еще могут уличить, с другой – радовался, что в Стригуиле стало одним моим врагом меньше. Прошло некоторое время. Если не считать храпа, в большом зале царила тишина. Согревшись под одеялом, изрядно пьяный, я провалился в сон.

Мне снились здоровенные лапы Фиц-Варина, сдавливающие мне горло.

Разбудили меня громкие голоса. Я вздрогнул и с трудом удержался от того, чтобы сесть, показав тем самым, что я не сплю. С пересохшим от страха ртом, уверенный, что меня схватят и допросят, я замер, как покойник.

– Как его звали?

Судя по голосу Ричарда, он шагал по залу.

– Фиц-Варин, сир, – ответил Фиц-Алдельм.

– Он должен был поехать к королевскому двору?

– Да, сир. Это был добрый рыцарь.

– Жалкая смерть. Оперся на парапет, прогнившие доски не выдержали и сломались.

– Ну, она была хотя бы быстрой, сир.

– Поднимем кубок в память о нем, – сказал Ричард.

Голоса затихли, удалившись.

Уверившись, что моя роль в гибели Фиц-Варина осталась нераскрытой, я почувствовал, как тяжесть свалилась с моих плеч.

С удивлением поймав на себе взгляд Риса – верно, его разбудил шум, – я приложил палец к губам. Малец кивнул и снова закрыл глаза. Даже если он знает, что я выходил, и заподозрит, что я причастен к случившемуся, то все равно не скажет ни слова. Что до Фиц-Варина, то я не испытываю ни малейших угрызений совести из-за его смерти.

За разные деяния предстоит мне держать ответ перед Господом, но не за это.

Часть II. 1182–1183 годы

Глава 8

Год был в самом разгаре: в воздухе пахло весной, начинался сезон турниров. Однако Уильям Маршал скучал. Стоя в большом шатре Молодого Короля в Ланьи-сюр-Марн, поблизости от Парижа, он наблюдал, как вызванные его господином оружейники предлагают свои товары. В свои тридцать пять Маршал был восемью годами старше Молодого Короля, но сейчас, когда Генрих охал и ахал при виде военного снаряжения, эта разница в возрасте казалась ему чуть ли не вдвое большей. Оружие и доспехи, решил Маршал, привлекают внимание принца меньше, чем одежда или украшения. Нет ничего дурного в том, что наследник престола интересуется подобной мишурой, но все-таки дела государства должны интересовать его в большей мере. Но это было не в характере Молодого Короля. Так продолжалось с тех пор, как Маршал поступил к нему на службу двенадцать лет назад. Человек не может быть талантлив во всем, твердил себе Уильям. Его господин наделен притягательностью, благородством и добрым сердцем: превосходные качества! Тем не менее мысли Маршала то и дело обращались к более серьезным вещам.

Генрих старательно готовил наследника к управлению государством. В пятнадцать лет Молодой Король замещал отца на троне на время его отсутствия, но лишь отбывал номер – развлечения притягивали его сильнее, чем дела королевства. Шесть лет назад, посланный на помощь брату Ричарду во время войны в Аквитании, он явился с опозданием и ушел прежде, чем закончились военные действия. Будь эти случаи единичными, размышлял Маршал, их можно было бы списать на ошибки юности и не забивать голову, но перечень провинностей был бесконечным. В последние годы Генрих мало спрашивал со старшего сына, и Молодой Король чувствовал, что с ним обходятся несправедливо. По его мнению, он не получил ничего, что мог бы по праву назвать своим, тогда как Ричард и Джефри уже располагали собственными владениями. Каждый раз, когда Молодому Королю доводилось встречаться с Филиппом Капетом, юным французским монархом, он все горше сетовал на судьбу. Это была больная тема, обсуждавшаяся постоянно.

Внимание Маршала вновь обратилось к представленному товару – превосходному, решил он. На покрытых материей козлах были разложены рядами новомодные шлемы, закрывающие лицо, – смазанные маслом, начищенные до блеска. Были здесь и хауберки, которые с задней стороны шеи присоединялись к шлему при помощи заклепок – фасон, входивший в моду у молодых рыцарей, – а также дюжины мечей и кинжалов. У стенки шатра аккуратно выстроились остроугольные щиты с нарисованными на них анжуйскими львами.

Молодой Король выбрал меч и стал осматривать клинок. Его создатель, кузнец в новенькой тунике, плохо сочетавшейся с мозолистыми ручищами, принялся расхваливать достоинства изделия:

– Видите, сир? Я выгравировал ваше имя.

Огрубевший палец кузнеца скользнул по стальному лезвию близ рукояти.

Молодой Король присмотрелся, и широкая улыбка озарила красивое лицо. Высокий, широкоплечий, с густой гривой каштановых волос, он напоминал и своего отца в молодости, и брата Ричарда, только выглядел более приветливым.

– Генрих, Молодой Король, победитель всех врагов! – воскликнул он.

Кузнец закивал:

– Я решил, что надпись понравится вам, сир, ведь это истинная правда.

Это была бессовестная ложь, но Молодой Король расправил грудь и посмотрел на спутников, стоявших ближе всего к нему: Адама д’Икбефа и Тома де Кулонса. Те энергично закивали. Маршал считал себя гораздо более умелым бойцом, чем его господин, но не было смысла противоречить или возражать присутствующим соперникам. Выходцы из мелких баронских семейств, они изловчились и вошли в милость к принцу. Маршал не выдал своей досады. Годы, проведенные на службе у наследника Генриха, приучили его сдерживать чувства. Когда взгляд Молодого Короля остановился на нем, Уильям склонил голову, как бы поддерживая мнение.

Заказав меч с инкрустацией, а также подходящий к нему кинжал и ножны для того и для другого, Молодой Король переместился к очередному столу, покинув счастливо улыбающегося кузнеца. Д’Икбеф и де Кулонс следовали за ним по пятам, словно пара голодных охотничьих псов.

Следующий продавец, знакомый Маршалу бронник, внимательно смотрел, как Молодой Король примеряет сначала один шлем, потом другой. Ободренный одобрительными замечаниями покупателя, он прочистил горло и напомнил про баснословный долг по предыдущему заказу.

– Покорнейше прошу простить, что вообще упоминаю об этом, сир, – сказал бронник. – Но прошло уже полгода.

Любезное выражение сошло с лица принца. Он пренебрежительно отмахнулся:

– Я сын короля. Ты все получишь в свое время.

– Благодарю, сир. – Хотя д’Икбеф и де Кулонс угрожающе надвинулись на него, бронник все-таки решил еще раз попытать счастья: – Если бы я мог попросить хотя бы несколько монет, прежде чем вы заберете тот шлем…

– Христос на кресте! – рыкнул Молодой Король так, что бронник вздрогнул. – Ну неужели мне нет спасения от этих стяжателей? Уильям!

Маршал поспешил подойти к господину. Среднего роста, жилистый и мускулистый, он держался уверенно. Волосы были коротко подстрижены на старинный манер, а под длинным носом топорщились усы, которых в то время никто уже не носил.

– Сир?

– Уладь-ка дела с этим малым. – Голос Молодого Короля приглушенно звучал из-под надетого на голову шлема с плоским верхом. – Как тебе этот?

– Он вам очень идет, Хэл, – ответил Маршал, назвав наследника уменьшительным именем, бывшим в ходу среди его родных и друзей.

Бросив предупреждающий взгляд на д’Икбефа и де Кулонса – те сделали шаг назад, – он вполголоса спросил у бронника:

– Сколько должен тебе Молодой Король?

Сумма, две полные марки, была значительной. Тем не менее Маршал дал слово, что она будет уплачена на следующий день. Оставалось понять, где найти эти деньги. Привыкший жить на широкую ногу наследник тратил намного больше получаемых им средств, весьма внушительных. Как ближайший соратник Хэла, Маршал частенько оплачивал его счета. Издержки возмещались лишь время от времени. Уильям, естественно, записывал каждую трату и говорил себе, что, когда его господин взойдет на трон, все долги будут погашены. Либо ему достанется одна из высших должностей в королевстве. твердо решил Маршал про себя. Всего лишь справедливая награда за долгие годы верной службы.

Снаружи послышались шаги. Молодой Король даже ухом не повел. Он восхищался остроугольным щитом, на котором в глаза анжуйских львов были вставлены кусочки стекла. Мастер уверял, что стекляшки будут отражать солнце и слепить врага.

Маршалу достаточно было услышать приветствие, чтобы сообразить, кто пришел. Он поспел ко входу как раз в тот миг, когда сквозь полог вошел, пригнув голову, граф Джефри Бретонский, второй брат Молодого Короля. Не такой великан, как Хэл или Ричард, он тем не менее был выше большинства мужчин. Его приятное лицо несколько портила почти постоянная ухмылка, которая стала шире при виде Маршала.

– Добро пожаловать, сир. – Маршал опустился на одно колено, с присущим ему умением скрывая неприязнь к Джефри. – Мы вас не ждали.

– Прекрасно. Хотел удивить брата. – Взгляд Джефри остановился на Молодом Короле, до сих пор не замечавшем его. – Вот она, наша сорока, в поиске новых блестяшек.

– Ему нужен новый шлем для турнира, сир, – сказал Маршал, едва сдерживая раздражение. Вкусы Джефри были почти такими же, как у Молодого Короля, о чем свидетельствовал подбитый беличьим мехом плащ с золотой каймой и расшитый драгоценными камнями пояс.

– Ну еще бы, – бросил Джефри через плечо. – Братец!

Маршал поднялся, стараясь обуздать гнев. Любой другой представитель королевской семьи позволил бы ему встать сразу после приветствия. Но только не Джефри, этот медоточивый змий. Однако на лице Маршала не отразилось даже тени переживаний. При дворе Молодого Короля, как и при любом другом, всегда следует быть настороже. Людям вроде д’Икбефа и де Кулонса, не переставшим льстить даже при появлении Джефри, доверять тоже нельзя. Хотя они служили Молодому Королю почти так же долго, как Маршал, этих троих никогда не связывали дружеские чувства.

Балдуин де Бетюн, только что вошедший, был верным товарищем. Остроглазый, великолепный наездник, он был близок Маршалу, как брат.

– Жди беды, или я ничего не смыслю, – шепнул он Маршалу, кивнув в сторону Джефри.

– И мы ничего не в силах поделать, – ответил тот.

Здороваясь с Джефри, Молодой Король держался настороженно, но просветлел, когда брат сообщил о намерении присоединиться к нему на турнире, проводимом Филиппом Французским.

– Никто не устоит против нас в поле, – провозгласил Молодой Король.

– Не устоит, – согласился Джефри и приблизился к брату. – Но победы над французскими рыцарями – не единственная цель моего визита.

Молодой Король, уставший наконец от осмотра оружия и доспехов, бросил на гостя острый взгляд.

– Говори. – Заметив, что Джефри указал многозначительным взором на присутствующих, в особенности на оружейников, принц добавил: – Каждому из моих спутников я готов доверить собственную жизнь, однако согласен с тобой. Разумнее беседовать там, где не так много любопытных ушей.

Любопытствуя, Маршал с радостью последовал за Молодым Королем, когда тот вышел из шатра вместе с братом. И сделал вид, что не замечает ядовитых взглядов д’Икбефа и де Кулонса, которых не позвали. Де Бетюн остался осматривать оружие, но один из рыцарей Джефри, худощавый молодой человек с редеющими волосами и колючими голубыми глазами, шел рядом с Маршалом.

– Овейн ап Гриффит, сэр, – представился юноша негромко. – А вы – Уильям Маршал.

– Верно. – Маршал усмехнулся, уже привычный к этому. – Прошу простить меня, сэр, но вас я не знаю.

– Неудивительно, сэр, я лишь недавно нахожусь при дворе графа Джефри.

– Судя по имени, вы из Уэльса, – сказал заинтригованный Маршал. – Немного найдется валлийских благородных семей, состоящих на службе у анжуйского дома. Большая часть из них либо норовит поднять мятеж, либо уже вовлечена в него.

Овейн скроил гримасу.

– Ваша правда, сэр. Мой собственный отец погиб лет десять назад, сражаясь против короля. Меня взяли в заложники, чтобы старший брат, наследник, вел себя должным образом. И послали к королевскому двору в Оксфорд. Граф Джефри во время последнего своего приезда видел, как я упражняюсь на ристалище, и предложил вступить в его дружину. Его господин отец дал мне разрешение, и вот я здесь.

Располагающая улыбка.

Маршал с первого взгляда проникся симпатией к Овейну, судя по всему человеку открытому и честному. Двадцати одного или двадцати двух лет от роду, он провел большую часть жизни при английском дворе и волей-неволей воспринимал себя как наполовину англичанина. Убедившись, что Молодой Король и Джефри их не слышат – они вели оживленную беседу, – Уильям спросил вполголоса:

– И как вам на службе у Джефри?

– А как вам Молодой Король?

Откровенный собеседник, подумал Маршал. И неглупый. Он пожал плечами.

– Бывает нелегко, признаюсь, а иногда случаются неприятные вещи. Но в целом я доволен. А вы?

– Покуда и мне не на что жаловаться, сэр.

– Вам известно, что привело сюда графа? Уж точно не турнир.

Овейн слегка смутился.

– У меня есть определенные догадки, сэр, но меня просили не совершать ничего, противоречащего понятиям о рыцарстве.

«Ему эта затея нравится не больше, чем мне», – подумал Маршал, проникаясь к Овейну все большей симпатией.

– Я придерживаюсь того же правила, – сказал он. – Будем надеяться, что нам не придется его нарушить.

Хотя турниру предстояло начаться только на следующий день, в большом лагере кипела работа. Лошадям подновляли подковы. Пажи сновали с поручениями. Оруженосцы, примостившись на стульях, начищали сбрую и оголовье уздечки или острили оружие. На глазах у группы приятелей два полностью оснащенных рыцаря сошлись в пешем учебном бою, ожесточенном, как настоящая схватка.

Молодой Король и Джефри немного поговорили о матери, королеве Алиеноре, которую король обрек на заточение за участие в предыдущем восстании против него. Седмицу назад Джефри получил от матери письмо, но отвечать, похоже, не торопился. Молодой Король заявил, что не писал ей уже полгода. У Маршала кольнуло сердце – он лично очень уважал Алиенору, так как служил ей некоторое время, прежде чем поступить в дружину Молодого Короля. Оба они – себялюбивые щенки, решил он.

– Ты всегда был самым любимым моим братом, – сказал Джефри Молодому Королю.

Лицо Генриха расцвело от удовольствия.

– А ты – моим.

– Мы слишком редко видимся. Это нужно изменить.

Улыбка Молодого Короля стала еще шире.

– Твои слова – музыка для моих ушей.

Джефри способен уговорить папу римского благословить Люцифера, подумал Маршал. В его заверениях ровно столько же правды, как если бы он сказал, что небо зеленое.

– Ты встречался с Ричардом? – спросил Молодой Король.

Джефри фыркнул.

– Не видел его уже много месяцев и рад этому. Даже если бы я поскакал в Аквитанию, у него слишком много дел, чтобы принимать гостей. Знать до сих пор недовольна его правлением. Угроза мятежа витает непрестанно.

– Так было всегда. Стоит ему подавить один очаг недовольства, как возникает другой. Как если бы крестьянин пытался погасить вспыхнувшую солому.

– Принц-воин, так прозвали нашего брата, – сказал Джефри, искоса взглянув на Хэла. – Я слышал, как он говорит это о самом себе.

Джефри готовился вонзить эту стрелу с самого приезда, подумал Маршал, видя, как вспыхнул Молодой Король. Самого Хэла во Франции прозвали Принцем турниров, и было ясно, какое из двух прозвищ почетнее.

– Но наследник трона – я! – Голос Молодого Короля дрожал от возбуждения. – Это мне предстоит вести полки в битву, даже в Святую землю!

– Конечно, Хэл. И я очень рад этому, – заверил его Джефри. – Ричард всегда был очень высокого мнения о себе. Скорее всего, он сам выдумал это прозвище.

– Точно. – Это слово в устах Молодого Короля прозвучало как ругательство. – Надо бы подрезать ему крылышки. Напомнить про отведенное ему место.

– Ничто не сделает меня счастливее.

– Папе тоже стоит преподать урок. Он не обращается со мной так, как я того заслуживаю. И тебя тоже притесняет, брат.

– Это верно, – заявил Джефри, надувшись.

– Сначала Ричард. Как мы это устроим?

– Начало я уже положил, – признался Джефри. – Слышал про Бертрана де Борна?

– Трубадура? – Молодой Король нахмурился. – Я его не слишком-то жалую.

Маршал знал почему. В одной из своих сирвент, сатирических песен, де Борн высмеял Молодого Короля за нехватку воинского пыла. Это оскорбление глубоко ранило его.

– Постарайся отбросить свою обиду, Хэл. Он не только искусен в обращении с лютней и пером, – продолжил Джефри. – Ему внимает множество аквитанских баронов. – Молодой Король насупился, и брат положил ему руку на плечо. – Эти люди могут быть нам полезны, и они не друзья Ричарду.

– Ей-богу! – воскликнул Молодой Король, прочитав нечто в глазах Джефри. – Ты уже с ним договорился?

– Даже лучше. – Улыбавшийся Джефри напоминал кота, дорвавшегося до миски сметаны. – Я взял его, чтобы он поговорил с тобой.

– Для начала ему следует извиниться.

– Безусловно.

Молодой Король кивнул.

– Отлично.

– Пойдем в мой шатер. Де Борн ждет там, и у него найдется много чего сказать.

«Ах ты, сын погибели!» – подумал Маршал. Он ни на грош не доверял Джефри, и ему не понравилось только что услышанное. Овейн тоже приуныл. Строить козни и вести переговоры с мятежной знатью против собственного брата – предательство самого гнусного толка. Изменой это не назовешь, ведь заговор не был направлен против Генриха, но ощущение было похожим. И его как слугу Молодого Короля засосет в эту трясину, хочется ему или нет.

Минуло несколько часов, а Маршал все еще сидел в шатре у Джефри. Возведенный с впечатляющей скоростью шатер был обставлен так же, как обиталище Молодого Короля. Свежескошенная трава на полу. Большая кровать с расшитым балдахином, шелковыми простынями и медвежьей шкурой, в изножье – железный сундук, украшенный орнаментом. На подставке висела кольчуга Джефри, над ней примостился шлем, остальное снаряжение было сложено внизу. Длинный стол со скамьями по обеим сторонам съедал большую часть свободного пространства. Именно за ним восседали Молодой Король, Джефри и Бертран де Борн, сдвинув головы и держа в руках кубки с вином.

Теперь они сдружились, но поначалу все было не так. Молодой Король заупрямился, выказывая присущую ему по временам надменность, и пригрозил отхлестать трубадура плетью. Де Борн ответил ядовитой остротой. Потребовалось все искусство Джефри, чтобы пролить масло на разбушевавшиеся воды, а также искренние извинения со стороны де Борна, и лишь тогда мир был восстановлен.

Разместившись у входа вместе с де Бетюном и Овейном – последний благородно старался не подслушивать, – Маршал находился достаточно близко, чтобы слова долетали до него.

Де Борн объяснил, что в качестве трубадура имеет доступ ко всем: от могущественных баронов до управителей замков и держателей мелких фьефов. Таким образом, открывались широкие возможности, чтобы влиять на недовольную знать Аквитании. Впрочем, пока его усилия мало что дали.

Ущипнув для пущего эффекта струну лютни, де Борн заявил:

– Я сочинил сирвенту в адрес трусливых баронов, и вы никогда больше не услышите от меня о них. Я сломал тысячу шпор, но так и не заставил ни одного идти галопом или хотя бы рысью.

Безжалостность, с которой герцог загасил пламя предыдущего мятежа, похоже, имела долговременные последствия, подумал Маршал. В глубине души он был доволен. Ричард не был его господином, но, если поднимется вся Аквитания, сам король окажется не в силах потушить пожар. Держава Генриха после утраты столь обширной территории ослабеет, а Франция окажется в выигрыше. Отношения между королем и Филиппом в это время были сердечными, но полагаться на их крепость не стоило.

Далее де Борн выказал уверенность, что стоит приложить еще немного усилий – и его работа даст свои плоды.

– Неужели Хэл не видит, как позже скажутся на нем эти козни? – прошептал Маршал.

Де Бетюн покачал головой:

– Не знаю. Если к тому времени, когда он взойдет на трон, беспорядки в Аквитании не улягутся, Филипп сполна воспользуется ими.

Когда заговорил Джефри, Маршал снова обратился в слух.

– В Лимузене и Перигоре, однако, – сказал Джефри, многозначительно посмотрев на Молодого Короля, – те, кто восставал против анжуйского дома, по сей день таят глубокую обиду.

– Рад подтвердить, что это правда.

Еще один перебор струн от де Борна.

– Люди вроде Тайлеферов, братьев умершего в прошлом году графа Ангулемского, в высшей степени недовольны, – продолжил Джефри. – Ричард объявил себя опекуном малолетней дочери графа Матильды, тогда как, согласно местному обычаю, ее следовало препоручить их заботам.

– Я не был бы таким несправедливым, – заявил Молодой Король. – И таким жадным.

В качестве опекуна девочки Ричард получал право распоряжаться доходами и сборами с ее обширных владений.

– Это не в вашем характере, сир. – Джефри кивнул. – Знайте, что Тайлеферы не одни. Граф Эмар Лиможский и граф Перигорский возрадуются, если вы придете им на помощь.

– Они охотно провозгласят вас герцогом Аквитанским, сир, – добавил де Борн. Потом, бросив взгляд на Джефри, добавил: – Мне сказали, что король Филипп тоже признает за вами этот титул, сир. Разве вы не женаты на его сестре?

Добром это не кончится, подумал Маршал. Поглядев на де Бетюна, Уильям убедился, что тот придерживается такого же мнения.

Но умение Джефри мягко стелить и играть словами, помноженное на старания не уступавшего ему в красноречии де Борна, вскоре опутали Молодого Короля, как сеть лосося.

Маршал был не слишком удивлен. Его повелитель многие годы жестоко завидовал Ричарду из-за титула – герцог Аквитанский, – не говоря уж о воинских подвигах брата и присущих ему талантах полководца. Теперь, казалось, Бог дал Молодому Королю возможность показать себя, причем риск выглядел минимальным, а перспективы – огромными. Надо обеспечить де Борна деньгами, чтобы он приступил к работе: тогда венценосным братьям останется лишь сидеть и смотреть, упадут ли их семена в плодородную почву.

Молодой Король словно не замечал, что его действия могут поставить под угрозу всю отцовскую державу. Маршал подумал, что лишь немногие вещи способны поколебать его верность повелителю и это – одна из них.

Де Бетюн охотно согласился с ним:

– Джефри вот-вот откроет сосуд Пандоры.

– А ему и дела нет, – отозвался Маршал, нахмурившись. – Он как злокозненное дитя: наслаждается хаосом, даже если это грозит бедой миру вокруг него.

В уме Уильяма созрело решение. Этот поступок – не предательство по отношению к Молодому Королю, ведь ему не будет причинено вреда. В конечном счете Хэл только выиграет. Маршал шепотом поделился своей идеей с де Бетюном. Тот слегка оторопел, но согласился. Поймав на себе чей-то взгляд, Маршал понял, что Овейн наблюдает за ними.

– Ты слышал беседу? – спросил Маршал. Овейн отвел глаза. – Ну?

– Да.

– И как тебе услышанное, понравилось?

– Нет.

Овейн снова посмотрел ему в глаза.

– Вот и мне тоже, – прошипел Маршал.

– Но мы почти… совсем ничего не в силах сделать.

«А вот и нет, – подумал Уильям, посмотрев на де Бетюна. – Ричард должен узнать об этом».

Глава 9

Цепочка кудрявых облаков плыла над рекой Уай. Воздух был прохладным и чистым, откуда-то свысока доносилась трель жаворонка. Деревья на дальнем берегу одевались молодой листвой. В близлежащем загоне, зеленом от весеннем травы, блеяли ягнята, им отвечали матери-овцы. Ведомая твердой рукой упряжка из четырех волов тащила плуг по соседнему полю. Ристалище было покрыто грязью, но это не останавливало Хьюго, Реджинальда и меня. Из-за суровой зимы – снежный покров не сходил месяцами – приходилось упражняться только во внутреннем дворе замка. Теперь мы могли наконец наскакивать по очереди друг на друга и практиковаться со столбом.

Прошло почти три года со времени визита герцога Ричарда в Стригуил. К моему великому счастью, гибель Фиц-Варина списали на несчастный случай. Вскоре после этого Роберт Фиц-Алдельм и большинство его дружков уехали и Бого вместе с ними; жизнь моя стала гораздо приятнее. Да, мне пришлось терпеть наказание за самовольную отлучку в Аск, но всего несколько месяцев. Впечатленная моей покорностью придирчивому майордому и, как я подозревал, уступив просьбам Изабеллы, Ифа одним махом сняла все ограничения. Опасаясь снова лишиться свободы, я с тех пор старался не встревать в истории.

А еще упражнялся, как никогда прежде. Мне больше не приходилось брать лошадь взаймы. На боевого скакуна средств не было, но серебряных пенни Ричарда хватило на обычную лошадку, годную и для верховой езды, и для сельской работы. Не будучи знатоком по части лошадей, я прибег при покупке к помощи Хьюго. То был горячий жеребец с мощной, мускулистой грудью и сильными задними ногами. Я нарек его Лиат-Маха – в честь серого коня из колесницы Кухулина, лучшего друга моего тезки Фердии. Господь и все его святые, как я любил эту лошадь! О более преданной скотинке не стоило и мечтать.

В подаренном герцогом кошеле осталось еще достаточно денег на гамбезон, круглый шлем и щит, а также на собственный меч. На последние монеты я разжился туникой, сапогами и кинжалом для Риса. Эта последняя покупка принесла мне почти столько же радости, как приобретение Лиат-Маха. С глазами, полными слез, сжимая клинок так, словно он был из чистого золота, Рис поклялся состоять при мне до конца дней. Уже впечатленный к тому времени его непоколебимой преданностью и готовностью выполнять любую порученную работу, я торжественно принял эту клятву. Немного вытянувшийся, не такой тощий, как прежде, Рис повсюду следовал за мной. И теперь, как обычно, стоял у столба.

Хьюго и Реджинальд почти закончили выполнять последнее упражнение. Впереди шли Хьюго и Реджинальд, причем Хьюго – с небольшим отрывом. Я был последним, но успехи мои множились, пусть и со скоростью улитки. Несмотря на все это, я наслаждался каждой минутой. Ничто не сравнится с ощущением, когда ты мчишься галопом на боевом коне. Даже от нанизанного тростникового кольца сердце начинало лихорадочно биться; мне предстояло убедиться, что при атаке на настоящего врага оно и подавно готово выпрыгнуть, трепеща, из груди.

Каждый из нас подошел к последнему туру. Хьюго, с двумя очками в запасе, держался все более уверенно: он гордо восседал на лошади, не сомневаясь в победе. Реджинальд, главная надежда которого заключалась в том, чтобы стать вторым вместе со мной, хмурился, как туча.

Мне не составляло труда свистнуть Рису. Парнишка мог «случайно» упасть, когда конь Хьюго приблизится к перекрестью и кольцу. Рис был мастер изображать травмы. Пожелай я выиграть, он охотно ковылял бы несколько дней на одной ноге, чтобы увенчать обман.

Но нет, решил я. Лучше проиграть, чем победить путем обмана.

Колебания плохо сказываются на внутреннем состоянии. Опустив копье, я прицелился и погнал Лиат-Маха к столбу. Мы помчались по ристалищу, конь и человек, слившиеся в единое целое. Я нанизал кольцо так чисто, точно оно было размером с большое блюдо. Подъехав к друзьям, я потряс им перед Хьюго.

– А ну-ка побей, приятель, – сказал я, светясь от удовольствия.

К моей радости, ему это не удалось.

Реджинальд ударил хорошо, что позволило ему почти нагнать Хьюго, но победа была за мной.

Друзья поздравляли меня, а я улыбался так, что стало больно щекам. Все прекрасно в этом мире, думал я. Наконец-то мне покорилась верховая езда с копьем. Еще я умел сражаться в доспехах, пешим или сидя на Лиат-Маха, и чаще побеждал, чем проигрывал. Хьюго и Реджинальд стали моими надежными друзьями, за которых не жалко пролить кровь. Рис, верный, как пес, был дорог мне, как семья.

Семья.

Меня ужалила тоска, а вслед за ней – чувство вины.

Я подумал о матери и отце, о братьях: три года я не видел их и не получал от них вестей.

И, как порой бывает, Господь подшутил надо мной. А быть может, это забавлялся Люцифер.

– Корабль!

Возглас дозорного заставил меня обернуться в сторону Уая.

Парус, раскрашенный в цвета де Клеров, показался вдали, медленно приближаясь к той самой пристани, на которую некогда сошел я. Сам по себе корабль был непримечательным. Такие приходили по нескольку раз в месяц, доставляя товары и вести из замков графини на побережье. И лишь изредка приплывали суда из Ирландии. Больше интересуясь вином, которым я пообещал угостить друзей, и тарелкой жареного мяса, готовившегося в моей любимой таверне, я выбросил корабль из головы.

Вернувшись в замковый двор, мы расседлали и напоили коней, потом хорошенько вычистили их. Хьюго и Реджинальд занялись скакунами своих хозяев, тогда как я, по-прежнему не состоявший ни при ком, привалился к стене конюшни и глядел на них. Обычно я отпускал едкие замечания насчет их работы, они же грубо намекали, что лучше не зубоскалить попусту, а помочь. Беседа наша была шумной и почти похабной. Так уж заведено среди молодых парней, а зачастую и мужчин намного старше их, когда они собираются в кучу.

– Мама говорит, что употреблять такие слова – дурная манера.

Я повернулся и увидел, что к нам подходит Изабелла, одетая в платье из синей шерсти, на ногах – кожаные сапожки тонкой работы. Одной рукой она поддерживала недавно заведенного черно-белого котенка, совсем крошечного.

– Графиня права, – пролепетал я, изрядно смутившись и надеясь, что она не услышала самых резких выражений. – Простите меня, госпожа.

Она лукаво усмехнулась.

– Мне приходилось слышать кое-что похуже. У кузнеца поганый язык, и у лесничего тоже.

Я хмыкнул – она была права.

– Вашей матушке известно о том, что вы знаете подобные выражения?

Испепеляющий взгляд.

– Разумеется, нет.

– Вы еще не придумали имя для котенка? – спросил я, чтобы переменить тему.

– Брат хочет назвать его Гилбертом. – Она помедлила и возмущенно добавила: – В свою честь.

Я улыбнулся – это имя часто выбирали для котов.

– А вы не хотите.

– Нет! Он мой, а не брата. – Девочка с любовью погладила котенка, и тот замурлыкал, на удивление громко для такого крохотного существа. – Не могу решить: то ли Крошка Мяу, то ли Крошка Лапка.

– Если он мяукает так же, как мурчит, лучше назвать его Большой Мяу, – предложил я.

– Нет.

За годы, минувшие со времен нашей первой встречи, самоуверенность Изабеллы окрепла еще больше.

– Как скажете, госпожа. Котенок ваш, и называть его вам, – сказал я и протянул руку, чтобы пощекотать малыша под шейкой. – Уверен, какое бы имя вы ни выбрали, оно отлично подойдет.

– Где майордом?

Вопрос прозвучал резко, голос был мне незнаком.

Мы обернулись.

В главные ворота вошел черноволосый мужчина приятной внешности, в подбитом мехом темно-зеленом плаще, из-под которого выглядывала облегающая малиновая туника. На ногах у него были длинные штаны, на поясе висели меч и кинжал. Я дал бы ему около тридцати лет. Гордая осанка выдавала рыцаря – как и дородный оруженосец, семенивший в паре шагов позади господина. Я прежде не видел этого человека, но что-то в нем показалось мне знакомым. Правда, я не мог уловить, что именно.

– Кто это? – спросила Изабелла.

– Понятия не имею, госпожа, – ответил я. Но тут меня осенило. – К молу только что причалил корабль. Возможно, он приплыл на нем.

– Похоже, он страшно спешит.

Поскольку майордома нигде не наблюдалось, взгляд новоприбывшего упал на Хьюго. Подозвав его к себе, рыцарь произнес несколько фраз и указал на большой зал. Навострив уши, я разобрал слово «графиня».

Не глянув ни на меня, ни на Реджинальда, Хьюго побежал по ступенькам.

– Я хочу посмотреть, что будет, – заявила Изабелла и пошла следом.

Мне не было смысла спешить за ней: какие бы новости ни доставил рыцарь, они предназначались исключительно для графини и майордома. Поэтому я обуздал свое любопытство до того времени, когда вернется Хьюго и что-нибудь расскажет. Пока же я исподволь поглядывал на рыцаря, нетерпеливо расхаживавшего взад-вперед и постоянно смотревшего в сторону зала. Наконец я понял, что́ привлекло мое внимание: плоская голова. Вглядываясь более пристально, я стал узнавать другие черты: черные как смоль волосы, острые скулы. Родич Фиц-Алдельма, решил я. Кузен или, что более вероятно, старший брат. И, судя по манере держаться, такой же задавака.

Хьюго вернулся быстро. Он сказал что-то рыцарю, и тот побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Оруженосец несся за ним.

Хьюго подошел к нам с Реджинальдом.

– Он к графине. Какие-то вести из Ирландии, похоже.

Мне все еще хотелось выяснить, кто это такой.

– Он из Фиц-Алдельмов?

Хьюго кивнул:

– Брат твоего приятеля. Его зовут Гай.

У меня не было причин опасаться брата Сапоги-Кулаки, однако по коже у меня пошли мурашки.

– Должно быть, случилось что-то важное, раз он так спешно стремится попасть к ней.

– Я ничего не слышал, – сказал мой друг. – Графиня сразу отпустила меня. Я объявил гостя и собирался задержаться у дверей, но тут подоспел майордом. Пришлось выйти.

Хьюго выглядел слегка подавленным.

– Если это что-то важное, мы узнаем. А если нет? – Реджинальд пожал плечами. – Признаться, выпивка волнует меня куда больше.

– Тогда нам стоит покормить лошадей, – сказал Хьюго, берясь за вилы. – Приступим.

Я присоединился к друзьям, потому как Лиат-Маха тоже ждал своей порции сена. За работой приятели перешучивались, но у меня в голове мысли вертелись, как мельничное колесо. Новости из Ирландии я получал по большей части от членов корабельных команд, редко сообщавших что-нибудь действительно стоящее. Все сведения они брали из разговоров в тавернах: слухи о сражениях от Мюнстера до Коннахта и Лейнстера, приукрашенная молва о происках английских лордов и ирландских королей. Я давно пришел к выводу, что эти россказни запутаны и перевраны из-за многочисленных пересказов и в них невозможно отделить правду от вымысла.

Доставленные братом Фиц-Алдельма сведения были, надо полагать, совершенно иного толка.

Это не имеет никакого отношения ко мне, говорил я себе. Нет на этой Божьей земле никаких оснований считать иначе, и все же плохое предчувствие не давало мне покоя, как не дает покоя собаке кость с мясом.

Я услышал, как Изабелла зовет меня. В голосе ее угадывалась тревожная нотка, девочка словно готова была расплакаться. Решив, что она потеряла котенка или случилось что-нибудь еще в этом роде, я воткнул вилы и вышел из конюшни, готовый помочь ей.

Она неслась вниз по лестнице с пугающей скоростью.

– Фердия!

Я поспешил к ней.

– Где Крошка Мяу, миледи?

Она нахмурилась.

– Я оставила его с Гилбертом.

– А! – воскликнул я, чувствуя себя немного неуютно. – К чему тогда спешка?

– Был мятеж. И большая битва. Погибли люди.

Страх мой всколыхнулся, нависнув надо мной, как большой крылатый зверь.

– Подробнее, госпожа. Где?

– В Ирландии. В Лейнстере.

– Лейнстер – большое королевство, госпожа, – произнес я наигранно спокойно.

– Руфус! – раздался оклик сверху лестницы.

Я поднял глаза. На меня смотрел майордом, лицо его было суровым. Само по себе это ничего не означало, ибо душа его была воистину из камня, но вкупе с нетерпением Гая Фиц-Алдельма и тревогой Изабеллы могло говорить о многом.

– Северный Лейнстер, – прошептала Изабелла. – Кайрлинн.

Кровь отхлынула у меня от лица.

– Кайрлинн? – Я посмотрел на нее.

Она кивнула и, благослови ее Господь, пожала мне руку.

– Руфус!

Вымученно улыбнувшись Изабелле, я направился к лестнице. Глаза мои застила пелена. Помню скрип ступеней, когда я поднимался, и шершавый поручень под ладонью. Вздернутый подбородок майордома, приказавшего следовать за ним, и отказ отвечать на мои вопросы.

В дальнем конце зала я разглядел Фиц-Алдельма. Он стоял перед графиней, сидевшей в своем большом кресле. Пока мы шли к ним, наши сапоги ворошили подстилку на полу, и ноздри мои наполнил аромат свежескошенной травы. Странно, не правда ли, как сохраняются в памяти мелкие, незначительные детали во время таких потрясений?

Свирепый взгляд Фиц-Алдельма напомнил мне аланскую собаку[12], готовую вцепиться мертвой хваткой в дикого кабана. В этом он очень схож со своим братом, подумал я. Лицо Ифы, обычно открытое и любезное, теперь было хмурым и непроницаемым. Внутри меня все сжалось. Эта встреча не предвещала ничего хорошего.

– Я привел вам Руфуса, госпожа, – сказал майордом и отошел в сторону, оставив меня стоять под пристальными взорами Ифы и Фиц-Алдельма.

Я поклонился, желая оказаться где угодно, только не здесь. Осознав несбыточность своего желания, я распрямился и постарался не выказывать страха.

– Дурные вести пришли из Ирландии, – сказала Ифа по-французски.

Если бы она говорила по-ирландски, Фиц-Алдельм не понял бы ее, подумалось мне, но не это было главной причиной. Выбор языка говорил о недовольстве мной.

– Какие вести, госпожа?

– Твой отец и братья подняли мятеж против короны, – заявил Фиц-Алдельм, глядя на меня так, словно я был куском собачьего дерьма, приставшим к его подошве.

Помня слова отца, я не мог поверить в то, что слышал. Засады и удары исподтишка – это да. Но не мятеж. Я посмотрел на Фиц-Алдельма.

– Странные новости. Когда это случилось, сэр? – спросил я, едва не поперхнувшись при последнем слове.

– В прошлом месяце. Собрали силы и напали на крепость своего господина. А еще сожгли несколько деревень. Погибли два рыцаря, один из них был моим добрым другом.

– Это сделал мой отец? – огрызнулся я.

– Да, – отрезал Фиц-Алдельм. В глазах его появился блеск, очень мне не понравившийся.

– Я тебе не верю.

– Похоже, мой брат был прав. Ты меня лжецом решил назвать, мальчишка?

Ифа хмуро смотрела на меня. Мне следовало держаться осторожнее. Помедлив немного, я сказал:

– Мой отец был побит однажды, сэр. Затем он дал клятву верности и отправил меня сюда как заложника в знак своей преданности. Ему нет смысла восставать. Мятеж подавят, а моя жизнь будет под угрозой.

– И тем не менее, – с ухмылкой заявил Фиц-Алдельм, – он заделался мятежником и твои братья вместе с ним. Бунт продолжался около месяца. Много солдат и преданных английскому делу ирландцев расстались с жизнью. Мир был восстановлен, только когда из Дублина выслали войско.

Я покачал головой.

– А мой отец? Мои братья?

Злая усмешка.

– Твои братья умерли первыми.

Потрясение было сильным, как от удара в лицо. Обычно знатных воинов брали в плен, а не убивали.

– Первыми?

Когда я задавал этот вопрос, голос мой дрожал.

– Да, в бою, где разбили отряд твоего отца. Он отступил с остатками сил в свою крепость. Карлинн – так, кажется? – Фиц-Алдельм намеренно исказил название, как я заметил, а потом ехидно добавил: – Он и твоя мать сгинули, когда поселение сгорело дотла. – Рыцарь улыбнулся, показав волчий оскал, и прошептал так, чтобы слышал один я: – Я сам бросил факел в солому.

У меня закружилась голова. В ушах зашумело.

– Они все мертвы?

– Предатели не заслуживают иного. Теперь ты – единственный из твоей семьи, кто остался в живых.

В словах Фиц-Алдельма прозвучала неприкрытая угроза.

Я разевал рот, как рыба. Совершенно выбитый из колеи, я даже не думал о своем собственном положении. Взгляд мой обратился на Ифу.

– Я не совершил никаких преступлений, госпожа.

Как и мой отец, как и мои братья, хотелось мне крикнуть. Только что-нибудь очень серьезное могло побудить их к мятежу. Что-то случилось.

– Не совершил, – строгим тоном сказала графиня. – Но в твоих жилах течет кровь изменников.

– Собираетесь казнить меня, госпожа? – огрызнулся я, не думая о собственной судьбе. – Ясно как день, что ему этого хочется.

Я презрительно мотнул головой в сторону Фиц-Алдельма.

Ифа встретилась со мной взглядом. Никто не произнес ни слова.

Ей хватит духу отдать этот приказ, подумал я с холодком в груди.

– Это верно, что Фиц-Алдельму хотелось бы увидеть твою голову отделенной от туловища, и чем скорее, тем лучше. – Ифа помедлила, потом продолжила: – Однако графиня Стригуила – я. И мне решать, как быть с тобой.

Мрачное видение темницы под залом нависло надо мной, и, вопреки моим стараниям, я дрогнул.

– Меня отправят в заточение еще раз, госпожа?

Я выделил три последних слова, напоминая о неподобающем обращении, которому я подвергся со стороны другого Фиц-Алдельма, Роберта, он же Сапоги-Кулаки.

– Не вижу в этом необходимости, – несколько смягчила тон Ифа.

– Госпожа… – начал Фиц-Алдельм.

Графина жестом оборвала его.

– Ранее Фердия поклялся не уходить без разрешения и сдержал слово. Все его родичи мертвы, время проявить милосердие.

– Хорошо, госпожа.

Отвесив графине надменный поклон, Фиц-Алдельм бросил на меня взгляд, полный ненависти.

– Можешь идти, Руфус, – сказала Ифа. – Разрешаю тебе посетить приорат, если хочешь.

Горе алым пламенем застило мне взор. Слезы текли по щекам. Не в силах говорить, я поклонился графине и удалился, храня остатки достоинства. Всю дорогу до двери спину мою сверлил тяжелый взгляд Фиц-Алдельма.

Глава 10

В последующие дни мне некогда было предаваться горю, разве что по ночам, закутавшись в одеяло, или при посещении церкви, где я опускался на колени. Все остальное время занимала борьба. Слух об измене моей семьи распространялся со скоростью заразы. Почти все в Стригуиле стали относиться ко мне с подозрением, за мной постоянно наблюдали и следили, если я выходил из замка. Еще мне приходилось иметь дело с Фиц-Алдельмом. Поначалу он взял за правило слоняться поблизости от того места, где я работал. Громкие, обидные насмешки так и сыпались на меня и моих друзей. Если Рису случалось подойти к нему слишком близко, он получал пинка. Когда Фиц-Алдельм прознал, что у меня нет собственного рыцаря, он быстренько назначил меня своим вторым оруженосцем. Первый оруженосец, пухлый, губастый юноша, которого я видел в день их прибытия, с радостью переложил на меня львиную долю своих забот.

Я мог бы обратиться к майордому или графине, но мне доводилось работать на многих рыцарей; к тому же положение мое стало гораздо более ненадежным, чем когда-либо прежде, и молчание было самым разумным выбором. Если бы Фиц-Алдельм бил меня без причины, у меня появилось бы основание пожаловаться графине, но он был слишком хитер. Вместо этого мерзавец донимал меня язвительными замечаниями насчет моей семьи и выискивал огрехи во всем, что я делал. Он мог опрокинуть на стол кубок, стоило мне поднести к нему кувшин с вином, или спрятать нож, положенный мной рядом с подносом, чтобы ославить меня перед своими друзьями как ирландского недоумка, которому нельзя поручить самую простую работу. Да, это был тот еще лис. Время от времени в присутствии множества людей он возносил мне хвалу – мол, не всякий человек похож на свою предательскую родню.

Я ненавидел его все сильнее, придя к выводу, что он хуже брата. Всякую ночь я засыпал с мыслью об убийстве, но к утру желание мое охлаждалось стремлением побольше разузнать о своей семье, а также осознанием того, что стоит мне хоть пальцем его тронуть – и жестокой расправы не избежать. Я жаловался на несправедливость Хьюго и Реджинальду, говоря им, что мой отец никогда не восстал бы без серьезного повода и что Фиц-Алдельм в чем-то лжет. Друзья благоразумно убеждали, что без доказательств я ничего не добьюсь.

Стиснув зубы, я молился Богу. И все же Стригуил, еще недавно бывший таким приятным местом, превратился для меня в чистилище. Все мое существование сводилось к службе у Фиц-Алдельма, принятого Ифой ко двору. Если только кто-нибудь из нас – он или я – не умрет либо не покинет замок, мне предстоят долгие годы мучений. Не удавалось ничего выяснить и о судьбе моих родителей.

Мне сдается, что, если бы не Рис, я покончил бы с собой в эту годину тяжких испытаний. По ночам я стоял на стене, вспоминал Фиц-Варина и хотел отправиться следом за ним. Но я чувствовал ответственность за мальчишку, понимая, что без меня он вернется к прежнему жалкому существованию. И тогда я делал шаг назад, говоря себе, что смогу выдержать.

Хьюго и Реджинальд давали немало утешения. Они не могли помешать Фиц-Алдельму измываться надо мной, но зловредный рыцарь не всегда находился среди нас. Двое друзей выполняли многие взваленные на меня дневные труды, принося мне не только физическое, но и душевное облегчение. Они настаивали, чтобы я ходил с ними на ристалище, и велели во время учебных схваток видеть в каждом из них Фиц-Алдельма. В таверне мне никогда не приходилось развязывать мошну. Короче, они относились ко мне как к брату, вот почему совесть до сих пор гложет меня, когда я вспоминаю о том, как мы расстались.

Дни складывались в недели, недели – в месяц. Каждое утро пение птиц наполняло воздух. Приходили и уходили дожди. На улице становилось теплее. На лугах резвились ягнята, телята с довольным видом дремали на солнышке. Приплывали корабли из Ирландии, но новостей из Лейнстера было мало. Насколько я понимал, на землях, принадлежавших некогда моему роду, установился «мир». Изъятые именем графини, они перешли под прямое правление англичан.

Я часто грезил, как возвращаюсь, сколачиваю войско и забираю свое назад, но то были несбыточные мечты. Воины моего отца в большинстве своем погибли, остальные рассеялись. Да, некоторые области Ирландии оставались свободными, но почти все короли присягнули на верность Генриху. За их столами меня не ждет радушный прием, никто не предложит людей и оружие. Хотя король Ольстера не встал на колено перед Генрихом, его тогдашний отказ помочь отцу не оставлял сомнений том, что мне, сироте с единственным спутником – валлийским мальчишкой, рассчитывать не на что.

Горькая правда заключалась в том, что в Ирландии для меня не осталось ничего, кроме семейных могил да бесславной участи – разыскивать последних живых родичей по материнской линии, обитавших в Мите. Даже если они примут меня, в чем нет никакой уверенности, я буду влачить существование «очагового рыцаря» – так называли младших сыновей, не имевших земли или наследства, вынужденных оставаться дома и работать ради пропитания.

Из двух зол выбирают меньшее, гласит пословица, и это правда. Стригуил стал мне домом. Фиц-Алдельм из кожи вон лез, стараясь превратить мою жизнь в ад, но я, подобно волу, впряженному в ярмо жестоким хозяином, несмотря ни на что, шел дальше. Меня поддерживали сила воли и жажда мести. Со мной были Рис, Хьюго, Реджинальд и еще – Изабелла. Дородный повар, которому я напоминал сына, по-прежнему помогал мне. Нашлись и другие, те, кто забыл о предательстве моего отца или кого не интересовали новости из Ирландии.

Как ни странно, мне самому хотелось быть поближе к Фиц-Алдельму. Только от него я мог узнать, что именно произошло в Кайрлинне в тот ужасный день, когда погибли мои родители. Если я сбегу из Стригуила, наши пути никогда не пересекутся. Если же останусь, то есть надежда, пусть и призрачная, когда-нибудь узнать правду.

Все изменилось в один прекрасный вечер с прибытием гонца; дело было в конце апреля. Он привез очередное требование герцога Ричарда – прислать пополнение в его войско, как рыцарей, так и солдат. Земли за Узким морем сулили богатую добычу и щедрые награды на турнирах, поэтому неудивительно, что Фиц-Алдельм оказался среди тех, кто обратился к графине за разрешением отправиться туда. Я решил последовать за ним – стоять и смотреть, как убийца моих родителей уезжает прочь, было бы хуже вечного проклятия. По пути к Саутгемптонскому порту, размышлял я, может подвернуться случай застать его врасплох и вырвать признание. А если нет, я поеду за ним за море и подожду другой возможности. Я не задумывался о том, во сколько мне обойдется перевезти себя самого, Риса и Лиат-Маха или на что мы будем жить в чужой стране.

Уход следовало держать в тайне. Знать мог только Рис, так как я брал его с собой. Как ни печально, Хьюго, Реджинальд и Изабелла должны были оставаться в неведении, поскольку они могли ненароком выдать меня. Но, по правде говоря, я молчал из опасения, что они сочтут мой замысел тем, чем он и являлся, – плодом ума человека, совершенно лишившегося рассудка. Другими словами, глупца.

Графиня дала разрешение Гаю Фиц-Алдельму седмицу спустя после приезда гонца от Ричарда. Рыцарь с оруженосцем уехали сразу. Мне не терпелось последовать за ними, но я почел за благо отправиться обычным манером, на следующий день. Мне требовались Лиат-Маха и снаряжение, поэтому я сделал вид, что собираюсь на ристалище. Как правило, меня сопровождали туда Хьюго и Реджинальд; пришлось дожидаться, когда они займутся делами, а у меня их не будет. Узнав, что я не собираюсь им помогать, мои друзья не обрадовались и не преминули напомнить о том, как частенько делали мои задания за меня. Жалея, что не могу сказать им правду, я пообещал поставить выпивку в качестве возмещения, и они ушли.

Мы с Рисом выходили через главные ворота, когда Изабелла окликнула нас с переходного мостика наверху. Ее няньки, как водится, не было видно. Девочка бегала сама по себе: удила рыбу в реке, наблюдала за живностью в полях или, как сейчас, подглядывала за миром с одной из лучших в Стригуиле точек обзора.

Чувство вины захлестнуло меня, когда я приветственно вскинул руку. Вопреки всем павшим на меня подозрениям, Изабелла осталась моим другом. Она даже поверила моим предчувствиям в отношении Фиц-Алдельма и согласилась, пусть и неохотно, что ее мать не внемлет моим жалобам. Уйти, не попрощавшись, было нехорошо само по себе, теперь же мне предстояло еще и солгать, выходя из замка.

– Госпожа?

– Ты на ристалище?

Я кивнул, надеясь, что Рис, выбравший самую нарядную свою одежду, не выдаст нас.

– А где Хьюго и Реджинальд?

– Все еще в трудах, госпожа.

Изабелла нахмурилась.

– Почему ты им не помогаешь?

Ох уж эти женщины! Их способность улавливать малейшую недосказанность всегда изумляла меня.

– Они почти уже управились, госпожа.

– Обычно вы всегда ходите вместе.

– Верно, госпожа, но сегодня я устал их дожидаться.

Чувствуя себя неуютно и опасаясь сболтнуть лишнего, я шагнул к воротам.

– Тогда я пойду с тобой, – заявила девочка, направившись к лестнице.

– Стойте!

Я посмотрел на Риса и увидел на его лице тот же ужас, которым был объят я. Я не мог запретить Изабелле идти со мной, но не отваживался бежать у нее на глазах. Неизвестно, когда представится следующий случай, да и Фиц-Алдельм с каждым днем будет все дальше от меня. Нет, уходить нужно сейчас.

– Леди Изабелла!

Призыв няньки не мог послышаться в более подходящее время.

Изабелла, однако, по своему обычаю не обратила на него внимания и продолжила идти к нам. Я облегченно выдохнул, когда нянька заметила девочку из дверей большого зала и со всех ног устремилась к ней, пронзительно вереща и обещая суровые кары. Признав поражение, Изабелла сделала вид, что хотела только погладить Лиат-Маха.

– Жарковато упражняться со столбом в доспехах, – сказала она, заметив сверток из вощеной кожи, в котором хранилась моя кольчуга. Ее острые глаза увидели, что он приторочен позади седла.

– Мы с Хьюго и Реджинальдом намерены потом сражаться пешими, – сказал я, начав врать напропалую.

– В такой зной?

Она указала на солнце, стоявшее прямо у нас над головой.

– А… Ну да, госпожа.

– Леди Изабелла!

– Будь осторожен, иначе бедный Лиат-Маха получит солнечный удар.

– Я позабочусь, чтобы этого не случилось, госпожа. Не бойтесь.

– Уж будь любезен, иначе я никогда тебя не прощу.

– Да, госпожа.

Я склонил голову, пряча свою печаль, и подумал: «Ты и так никогда меня не простишь».

Прошло полмесяца. Не стану вдаваться во все загибы и повороты этой истории. Достаточно сказать, что для нас с Рисом настали трудные времена. Бегство из Стригуила прошло относительно легко, но потом удача нам изменила. Вынужденные из-за отсутствия монет ехать вдоль эстуария Северна, а не пересекать его на корабле, как Фиц-Алдельм, мы сделали большой крюк. Не лучше дела шли и на второй день, когда Лиат-Маха потерял подкову и пришлось разыскивать кузницу. Чуя мое отчаяние, кузнец запросил за перековку несуразную сумму – один серебряный пенни. Погода переменилась: то и дело налетали ливни, промочив нас до нитки и превратив дорогу в болото. Мы упорно шли, ночуя в лесах, и питались только сыром и ветчиной, которые Рису удалось украсть из замковой кухни. Иногда я раскошеливался на краюху свежего хлеба в какой-нибудь деревне. Овса, запасенного для Лиат-Маха, хватило на несколько дней, потом ему оставалось только щипать траву, встречавшуюся по дороге, потому что кошель мой почти опустел.

Что хуже всего, от Фиц-Алдельма и его оруженосца не поступало никаких вестей. Они слишком оторвались от нас. Шансов нагнать их до Саутгемптона почти не было, но я не поворачивал назад. Пребывание в замке обречет меня на медленную смерть заживо. Назад возврата нет, даже ценой собственной жизни.

Рис, благослови его Господь, никогда не сомневался в моих решениях. Для него это путешествие при всех трудностях казалось большим приключением. Не раз его вера укрепляла мой колеблющийся дух. Большой пройдоха, он не раз доказывал свою ловкость: воровал яйца из курятников, а однажды стянул коптившийся за домом окорок. Самой же ценной его добычей стал свежеиспеченный пирог с говядиной, украденный со стола в пекарне.

Но вынужден признать, что эти успехи были скорее случайностью, чем правилом, и когда мы подъехали наконец к Саутгемптону, то выглядели весьма жалко. С ввалившимися щеками, я – небритый, оба – покрытые грязью, мы напоминали пару бродяг самого скверного толка. У бедного Лиат-Маха на боках выпирали ребра, а шкура утратила лоск, точно он захворал.

Последний лагерь мы разбили на поляне в густом лесу. Ночью, слава богу, не было дождя, и разожженный вечером костер не составило труда снова раздуть, едва мы выбрались из-под одеял. Накануне я уяснил из расспросов, что Саутгемптон находится примерно в десяти милях. Съев на завтрак по сырому яйцу – все, чем Рису удалось разжиться тем утром, – я принялся обдумывать наше положение. Мысль, которая при выезде из Стригуила не приходила в голову, теперь не давала мне покоя.

Я был бедно одет и слишком молод, чтобы позволить себе доброго коня и воинское снаряжение, и в Саутгемптоне меня вполне могут принять за вора. За время пути я не раз ловил подозрительные взгляды. Если меня припрут к стенке, то говорить правду – герцог Ричард, мол, вознаградил меня за храбрость под Аском броней и веским кошелем – будет бессмысленно: либо мне вовсе не поверят, либо меня, расспросив подробнее, уличат как беглеца. А возможно, случится то и другое.

– Вы готовы, сэр?

На лице Риса читалась решимость. Он наверняка думал о горячей пище, которую я недавно обещал ему.

Я не ответил, все еще колеблясь. Быть может, нет нужды входить в Саутгемптон, размышлял я. Фиц-Алдельм наверняка уже на полпути в Аквитанию. И даже если он еще не сел на корабль, нет никакой надежды разыскать его на многолюдных улицах. Придется последовать за ним через Узкое море. Ладонь сжала легкий, как перышко, кошель, и я выругался. Плавание на корабле мы себе позволить не можем.

Я посмотрел на Риса, застывшего в терпеливом ожидании, и стыд наполнил меня. Ну какой я ему хозяин? Без гроша, без цели, я – словно попавший в бурю корабль без руля. Мне-то на себя наплевать, но вот Рис достоин большего.

– В чем дело, сэр?

– Нам нужны деньги, чтобы пересечь море.

– Разве их нельзя украсть, сэр? Я же мастер по этой части, вы знаете. Может статься, в окрестных усадьбах удастся найти немного серебра.

– Рис, одно дело – стащить еду, когда голоден, и совсем другое – воровать деньги. Не успеем мы оглянуться, как поднимется тревога, и если нас поймают… – Я сделал рубящее движение, показав сначала на кисть правой руки, потом на ухо. Рис поморщился. – Если нас изувечат, мы загубим свою жизнь, и ты, и я.

– А что, если поработать у какого-нибудь крестьянина? Лиат-Маха может тянуть плуг, а мы с вами будем трудиться в поле.

– Чтобы заработать нужную сумму, мы потратим месяц, а то и больше. Фиц-Алдельма и след простынет.

– Но нам же известно, куда он едет, сэр: в Аквитанию. Найдем там его позже.

Я поразмыслил над этим. В предложении Риса имелся смысл. Аквитания обширна, но разыскать войско герцога едва ли будет сложно. Другая возможность заключалась в том, чтобы продать Лиат-Маха и кольчугу, но эта мысль была слишком болезненной.

– Видимо, это лучший выход, – сказал я, тяжело вздохнув. – Другого я пока не вижу.

Лиат-Маха, привязанный на длинную веревку, чтобы пастись, тихонько всхрапнул.

Я спохватился – надо же наблюдать за окрестностями! – посмотрел в сторону коня. Он перебирал ногами и бил копытом. Я встревожился.

– К Лиат-Маха, – сказал я Рису вполголоса. – Живо. Отвяжи его и садись ему на спину. Я буду держаться на шаг позади тебя.

Уловив мое беспокойство, Рис беспрекословно повиновался. Я подхватил тяжелый сверток с кольчугой и нахлобучил круглый шлем. Благодаря Бога за то, что меч висел у меня на поясе, я поспешил за Рисом, на время забыв думать про одеяла, седло и наши прочие скудные пожитки.

Не успели мы добраться до лошади, как последовал оклик, сначала по-английски, потом по-французски:

– Стой!

Я бросил взгляд через плечо и застыл на месте.

– Рис!

Он не услышал или сделал вид, что не слышит, и шел дальше к Лиат-Маха.

– Еще шаг, паренек, и я всажу тебе стрелу в спину, – произнес тот же самый голос, вновь перейдя на английский.

Угроза не нуждалась в переводе. Рис остановился. Из зарослей выступили трое – по одному, с разных сторон; каждый держал натянутый лук. Впервые я разглядывал обращенные на меня острые наконечники стрел и недружелюбные лица позади них. Штаны я не запачкал, но в кишках забулькало что-то жидкое.

– Иди, когда скажу, – велел я Рису на ирландском, который он понимал. – Не беги.

– Что за тарабарщина? – Ближайший ко мне был низкорослым и тощим, как скелет. Кожа его так обтягивала кости, что он, казалось, состоял из одних углов и суставов, как насекомое. – Это ведь не по-французски?

Мой английский был плох, но я нахватался кое-чего у торговцев, приезжавших в Стригуил на ярмарки, весеннюю и осеннюю.

– Это ирландский. Оттуда я родом, приятель. А мальчик из Уэльса.

– Ирландец и валлиец? – Первый вскинул голову, обращаясь к своим спутникам. Один был таким же толстым, как он сам – тощим, а у второго, юнца с изрытым оспой лицом, глаз застилало бельмо. – А мы-то решили, будто ты – нормандец, при такой доброй лошади и прочем.

Он смачно сплюнул, выражая свое отношение к правителям этой страны, и подобрался ближе.

– Мы просто едем по своим делам, – сказал я, надеясь вопреки рассудку, что нам удастся выпутаться.

– Едете, значит? – спросил толстый, глядя на меня поверх стрелы.

– Ага, – ответил я и, не отводя глаз от толстяка, добавил по-ирландски: – Рис, отвяжи Лиат-Маха.

Рис сделал шаг вперед, и тощий перенацелил лук с меня на него.

– Только пошевелись, и умрешь, – произнес он вкрадчивым тоном, шедшим вразрез с его разбойничьим видом.

– Стой, Рис. – Я посмотрел на тощего. – Он всего лишь мальчишка. Не причиняйте ему вреда.

– Если попытается отвязать лошадь, я его прикончу, Бог свидетель.

– Твой конь стоит немало.

Толстяк слегка опустил лук и направился к Лиат-Маха. Тот при виде незнакомца подался назад, насколько позволяла веревка.

– Шлем тоже продадим и меч. – В первый раз заговорил юнец, англичанин, как и его спутники. Острие его стрелы указало на кожаный сверток на моем плече. – А там что?

Им не важно, кто мы, понял я, стараясь подавить страх. Они в любом случае заберут все мало-мальски ценное, и нам здорово повезет, если мы уйдем живыми.

– Он задал тебе вопрос. – Тощий ослабил тетиву, чтобы, удерживая лук и стрелу в левой руке, правой дотянуться до моего свертка. Увесистость поклажи говорила сама за себя, и глаза худого загорелись. – Да это же кольчуга!

Во взглядах его спутников появилась алчность – всякий знал цену подобной брони, и последняя моя надежда покачнулась на краю пропасти отчаяния. Без коня, доспехов и оружия я буду ничем не лучше безземельного крестьянина. А уж погоня за Гаем Фиц-Алдельмом, затея и без того безумная, станет еще более несбыточной. Лучше сразиться, решил я, чем смириться с такой судьбой.

– Я заберу это, – сказал тощий, потянув на себя тяжелый кожаный сверток.

– Рис, беги! – крикнул я по-ирландски. – Уноси ноги!

Надеясь, что он подчинится, я дернул плечом, сбросив кольчугу на тощего. Не готовый к тому, что на него свалится такая тяжесть, он не смог избежать ни падения хауберка себе на ноги, ни моего удара кулаком в лицо. Я врезал настолько сильно, что у него щелкнула челюсть. Пошатнувшись, он сделал шаг назад, и я схватился за его лук. Это была ошибка. Каким-то чудом он продолжал крепко удерживать оружие. Мы сцепились. Я врезал ему снова, с правой и с левой: короткие, но мощные удары в живот. Тощий взревел, как раненый бык, но лук не выпустил. Тогда я потянулся за его кинжалом. Выхватив клинок, я всадил его в живот противнику. Тот повалился наземь, теперь уже со стоном.

Я вспомнил про других негодяев, и у меня похолодело внутри. Я упал на свою жертву. Стрела пропела над головой, как раз там, где мгновение назад стоял я. Облегчения я не чувствовал, только бурлящий страх, сознавая, что следующая стрела прошьет меня насквозь. Я перекатился через испускавшего стоны худого, пытаясь закрыться им, как щитом, от выстрелов его приятелей и одновременно – разоружить его. Стрела вонзилась в тощего, пройдя совсем рядом с моей ладонью, сжимавшей теперь его лук. Бедолага взвизгнул, издав такой высокий звук, что у меня заныли зубы. Теперь у меня был лук – хорошо! – но, лихорадочно нашаривая его рукоять, я понимал, что не успеваю. Следующая стрела уже нацеливалась в меня. Она пронзит мою плоть задолго до того, как я смогу наложить свою стрелу, натянуть тетиву и выстрелить.

Но смерть с железным жалом не прилетела.

Вместо этого я услышал удар, стук, обычно издаваемый врезающимся в кость камнем, и мгновение спустя вопль ярости. Я понятия не имел, в кого попали. Не знал, сколько мерзавцев целятся в меня: один, два или больше. Насмерть перепуганный, надеясь, что Рис смог убежать, я вскочил и завертел головой, одновременно накладывая стрелу на тетиву лука тощего.

Снова треск, еще один крик боли. Я в изумлении воззрился на рябого юнца, державшегося за голову. Шагах в пятнадцати за ним гарцевал на месте Рис, заводивший правую руку за плечо, чтобы бросить очередной камень.

Этот противник был связан боем, по крайней мере на время. Повернув голову, я увидел толстяка. Стоя шагах в двадцати от меня, он нацеливал стрелу. Клянусь, сердце мое почти выпрыгнуло из груди, так я перепугался. Уверенный, что смерть пришла за мной, я застыл на месте.

Что-то прошуршало в воздухе, и толстяк охнул от неожиданности. Я заморгал. Из груди врага торчало оперение стрелы. Подстрелен. Но кем?

Толстяк повалился, а я развернулся, торопясь спасти Риса от юнца. Но не успел я прицелиться, как другая стрела вошла моему предполагаемому противнику между лопаток. Рябой рухнул и больше не двигался. За ним я разглядел Риса, бледного, но вроде как целого и невредимого. Никогда в жизни не испытывал я большей радости.

– Видел, откуда прилетели те стрелы? – окликнул я мальца.

Тот молча указал мне за спину.

Покрывшись мурашками – вдруг незримый лучник желал вреда и нам? – я повернулся.

Из-за бука выступил высокий человек в капюшоне. В руках он держал могучий боевой лук с натянутой тетивой и стрелой, готовой сорваться с нее.

– Их было только трое? – спросил он по-французски.

Растерявшись, потому как говорящие на французском люди не встречались нам после выезда из Стригуила, я ответил:

– Думаю, что так, друг. – Потом, перейдя на ирландский, сказал: – Рис, ты видел других?

– Нет, сэр, – молниеносно отозвался он.

Высокий мужчина подошел ближе, обводя цепким взглядом деревья и кустарник под ними. И опустил оружие только тогда, когда удовлетворился осмотром.

– Мы с мальчиком обязаны вам жизнью, сэр, – сказал я. – Благодарим вас.

Ярко-голубые глаза наблюдали за мной из-под капюшона.

– Я сегодня рассчитывал поохотиться на оленя, а не на людей.

Знакомая нотка в голосе. Я придвинулся поближе.

– Можно ли узнать ваше имя, сэр?

– Божьи ноги, ты! – Капюшон откинулся на спину, открыв памятную мне гриву золотисто-рыжих волос. – Как занесло тебя в эти леса, Руфус Ирландец?

Лишившись дара речи, я упал на одно колено и склонил голову. Жизнь мне спас не какой-нибудь английский землевладелец, но герцог Ричард собственной персоной. Я-то думал, что он в Аквитании, а герцог стоял передо мной во плоти и крови.

Крепкая ладонь опустилась мне на плечо.

– Встань.

Я поднялся, держа лук.

– Спасибо, сир. – Волна эмоций захлестнула меня, и я добавил: – Без вас мы оба были бы уже мертвы.

Глаза Ричарда слегка сощурились.

– Мальчишка ловко кидается камнями. Он сумел постоять за себя, а вот про тебя я этого сказать не могу.

Щеки у меня загорелись, я повесил голову.

Добродушный смех.

– Я пошутил, Руфус. Против тебя были трое, все с луками. То, что ты еще дышал до моего прибытия, – свидетельство твоей стойкости.

– Сир.

Я кивнул, чувствуя еще большее смущение.

– Сэр!

Крик Риса побудил меня взглянуть поверх плеча Ричарда. На краю опушки виднелся еще один человек с натянутым луком. Стрела была нацелена Ричарду в спину. Я уперся плечом в грудь герцога, который ничего не ожидал и не помешал мне оттолкнуть его в сторону. Потеряв равновесие, мы оба упали, я оказался на Ричарде. Тот сердито рявкнул от неожиданности, и в тот же миг надо мной прошелестела стрела. Не думая о собственной безопасности – только о том, что спасший мне жизнь человек не должен погибнуть, – я вскочил. Лук так и остался в моей левой руке, и хотя стрела больше не упиралась в тетиву, я держал ее, прижимая к плечу лука.

Торопливо накладывая стрелу на тетиву, я бросил взгляд на лучника и во второй раз за этот день заглянул в глаза собственной смерти. Хрясь! Взвыв от боли, мой противник пошатнулся и попятился.

«Да благословит тебя Бог, Рис», – подумал я. Вскинул лук. Прицелился. Спустил тетиву.

Это был один из самых удачных выстрелов в моей жизни. Стрела вонзилась лучнику в левый глаз, убив его наповал. Беспокоясь, что тут могут оказаться и другие негодяи, я помог герцогу встать и одолжил у него стрелу. Мы вместе осмотрели поляну. Рис вприпрыжку скакал рядом с нами, сжимая в кулаке новый камень.

Вскоре стало ясно, что если и были другие разбойники, то они сбежали. Подоспели лесничие герцога с сворой пыхтящих собак, высунувших алые языки. Появились также около полудюжины рыцарей с оруженосцами. Причина присутствия Ричарда в Англии стала ясна из его разговора с рыцарями. Он снова приехал из Аквитании, чтобы набрать солдат. Дожидаясь одного сеньора с севера, который двигался к побережью, герцог решил скоротать денек с помощью охоты.

Ричард велел пустить собак по следу негодяев. Когда лай собак и подбадривающие крики охотников стихли вдали, он снова повернулся ко мне.

– Похоже, это я перед тобой в долгу, – сказал он. А потом, посмотрев на Риса, добавил: – И перед тобой, парень.

Рис выпятил грудь, как бойцовский петушок.

– Любой другой на моем месте поступил бы так же, сир, – сказал я, смущенный.

– Во скольких еще схватках довелось тебе участвовать, не считая той, в Уэльсе? – спросил Ричард, пристально глядя на меня.

– В одной, сир.

Только не стоило спрашивать, с кем я сражался, потому что я воевал против англичан, обороняя наши родовые владения.

– А вот я – примерно в тридцати. По большей части стычки и осады, но также одна настоящая битва. Вот что я тебе скажу: далеко не каждый станет рисковать своей жизнью ради другого человека. Для этого требуется редкая отвага. – Ричард протянул руку. – Мы теперь братья. Братья по оружию.

Я воззрился на его могучую ладонь. Аккуратно подстриженные ногти. Тонкие светлые волоски на тыльной стороне. На внутренней и на пальцах – мозоли от меча. Без перстней, отмечающих статус. Ладонь воина, а не герцога. О том, что она принадлежит сыну человека, именем которого были захвачены мои родовые земли, я вообще не подумал.

– Братья по оружию, сир, – сказал я, улыбаясь от уха до уха.

Рыцарь во всем, Ричард подозвал Риса и с полной серьезностью пожал руку и ему.

– Божьи ноги, – воскликнул он. Как я уже уяснил, это было одно из любимейших его выражений. – Хочу есть, просто умираю. Ничто так не возбуждает аппетит, как хорошая драка. А вы голодны?

– Да, сир, – ответил Рис, опередив меня, и продолжил на своем скверном французском: – Мы сегодня не ели. Руфус сказал, что мы набьем животы в Саутгемптоне.

– Это и многое другое вы можете сделать в моем шатре. А пока есть хлеб и сыр, – сказал Ричард со смехом и велел слуге покормить мальчишку.

Рис, облизываясь, исчез. Наступил черед неизбежного вопроса, которого я так боялся.

– А какое у тебя дело в Саутгемптоне? – спросил герцог, нахмурившись.

Робость и немалый страх обуревали меня. Даже если Ричард поверит моим обвинениям, Фиц-Алдельм станет отрицать их, а ведь рыцарь – он, а не я. Я решил, что герцог, по крайней мере до поры, не должен знать о моих планах. Оставался только один выход.

– Я приехал, чтобы предложить вам свои услуги, сир, – сказал я.

Пронзительные голубые глаза снова впились в меня.

– Так я и думал. Графиня Ифа дала тебе разрешение проситься ко мне на службу?

Я покачал головой:

– Нет, сир.

– Опять ты покинул Стригуил без дозволения, – сказал он и хохотнул во весь голос. – Ох уж эти ирландцы! Одни называют их парнями с сильной волей. Другие – твердолобыми упрямцами.

Я упал духом, подумав, что придется возвращаться к Ифе, поджав хвост. Разрешить мне присоединиться к отряду, идущему на выручку Аска, – одно дело. Взять меня с собой за море – совсем другое.

– А разве тебя не взяли в заложники, чтобы твоя семья в Ирландии хорошо вела себя?

– Все мои родные мертвы, сир. – Прежде чем Ричард успел спросить, я добавил, опасаясь, что настоящая причина также побудит его отослать меня: – Чума забрала их.

– Печально. Прими мои соболезнования.

– Спасибо, сир. – Говоря ложь, я рисковал всем, но все же решил, что не мог выдать правду, не выказав себя подлейшим из предателей. Следовало обманывать его и дальше. – Земли наши были малы, и для меня там ничего не осталось. А у вас на службе, сир, я надеюсь выдвинуться.

– Вполне можешь. Я принимаю твое предложение, Руфус. Отныне ты становишься одним из моих оруженосцев.

От такой удачи у меня голова пошла кругом. Я снова преклонил колено, Ричард заключил мои руки в свои. Я поклялся быть верным и исполнять его приказы. Взамен герцог обещал мне покровительство и защиту. Потом он поднял меня и одобрительно кивнул.

Я улыбался, как дурак. Казалось, все происходит не на самом деле. Какой-нибудь час назад я был голодным беглецом на пороге смерти, а теперь принят на службу к герцогу Аквитанскому. Голова сладостно кружилась, мне представлялись картины славного будущего. Возведенный в рыцари на поле боя, я завоюю славу и безмерные богатства.

– Несколько дней назад приехал рыцарь из Стригуила, – сказал Ричард. – Ты следовал за ним?

Осознание того, что я сделал, огрело меня по голове, как железная полоса. «Господь на небесах, пожалуйста, не надо!» – взмолился я.

– В некотором смысле, сир.

– Наверняка ты сдружился с его оруженосцем. Найдешь его в лагере.

– Да, сир, – отозвался я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро. Внутренне я же был близок к панике.

Стоит нам встретиться, и Фиц-Алдельм сразу же открестится от меня.

Глава 11

Уильям Маршал стоял в миле от Турского замка, на пороге таверны. Одна из самых убогих в городе, она носила избитое название «Пшеничный сноп». Маршал не был любителем выпить и не питал пристрастия к подобным заведениям, однако они значили много для солдат, и за годы службы Молодому Королю Уильям провел в них немало ночей. Его приход не пробудит подозрений, говорил он себе, поднимая щеколду. Кожаный капюшон прикрывал лицо, а самая старая из туник и штаны превратили его в обычного торговца.

Уши наполнились привычными звуками: громкий разговор, обрывки песен, стук тарелок. За спиной Маршала, во дворе конюшни, залаяла собака, конюх ругнулся на нее. Когда дверь со скрипом распахнулась, в ноздри ударили запахи вина и жарящегося мяса, а за ними – стойкий смрад пота. Маршал ничем не выказал своего отвращения. Обшарив взглядом тускло освещенную комнату в поисках гонца, которого он надеялся тут встретить, возможных угроз, а также удобного места, чтобы присесть, он пошел, петляя между дощатыми столами и скамьями. Пол покрывали кучки увядшего сена, осколки битой посуды и полуобглоданные кости. Собаки, крупные и мелкие, дремали, растянувшись у ног хозяев. Выбрав стол у дальней стены, Уильям сел спиной к ней.

Маршал предпочел бы, чтобы встреча состоялась не в таком людном месте, но это было проще сказать, чем сделать. Жил он в замке вместе с Молодым Королем. Постоянно чем-нибудь занятый на глазах у десятков людей, он и не мечтал об уединении. В других городах могли найтись купцы, с которыми он вел дела и которые могли притвориться, что не замечают тихих собраний в своих усадьбах. Здесь таких, увы, не оказалось. Таверна сойдет, решил он, стараясь не задерживать внимания ни на ком. Пара недружелюбных типов и так уже поглядывала на него.

Их интерес, вызванный скорее кошельком, чем личностью посетителя, заботил его меньше, чем угроза быть узнанным. Было очень важно, чтобы затеянное им дело оставалось тайным. К счастью, он мог не сомневаться, что эта парочка – не из числа сторонников Молодого Короля. Хэл тем вечером закатил пир, отмечая многочисленные выкупы за победы на турнире в Ланьи-сюр-Марн, а это означало, что все состоящие при нем рыцари, оруженосцы, солдаты и лучники находятся в замке. Не считая меня, подумал Маршал, забавляясь при этой мысли. Де Бетюн тоже хотел пойти, но было решено, что риск слишком велик. Один знаменитый рыцарь мог надеяться выйти в город неузнанным, но не двое.

Он заказал кувшин домашнего вина служанке, красивой в прошлом женщине с темными глазами, хмыкнул, услышав от нее, что здесь подают лучшие напитки в Туре, и притворно пропустил мимо ушей сделанный грудным голосом намек на то, что она сама тоже лучшего качества. У девиц из таверны зачастую были две обязанности: во-первых, подавать посетителям еду и питье, а во-вторых, удовлетворять их плотские нужды. Даже если бы у Маршала не была назначена важная встреча, он все равно отклонил бы предложение. Чтобы не подхватить заразу, следовало посещать дорогие заведения, а эта таверна была явно не из таких.

Подали вино. Оно оказалось и слабым, и кислым; сразу вспомнился королевский двор, славившийся пойлом таким мерзким, что от него сводило челюсти. Поднеся кубок к губам и сделав вид, что пьет, Маршал стал наблюдать за комнатой. Там не происходило ничего необычного. Посетители играли в кости, ели, выпивали, громко переговаривались. Розовощекий трубадур наигрывал на лютне знакомую всем мелодию. Два алана повздорили друг с другом. Если бы не строгий окрик хозяина таверны, заставившего владельцев собак посадить их на привязь, разразилась бы настоящая драка. Одни покидали таверну, другие прибывали в нее. Никто не походил на человека, которого он надеялся тут встретить, – одного из подручных герцога Ричарда.

Едва ли удастся его обнаружить, подумал Маршал, ощущая внутри непривычный холодок. Он ведь может и вовсе не прийти: нет никакой уверенности, что Ричард ответит на письмо, предупреждающее о сговоре Молодого Короля с Джефри. Писец Маршала составил его в тот же вечер, когда те двое встречались с Бертраном де Борном. Ответ должны были прислать в таверну этим вечером, или на другой день, или на третий. Маршал должен сидеть в дальнем конце комнаты с надвинутым на лицо капюшоном. Посланцу следует осведомиться насчет человека с одним глазом. Правильный ответ: «Это был мой отец». Уильям не знал, известно ли Ричарду, что отцу Маршала, Джону, выжгло расплавленным свинцом один глаз, когда он прятался на горящей колокольне сорок один год назад, во время междоусобной войны, – но решил, что будет забавно поместить вопрос в письмо.

Время шло. Колокола в близлежащем аббатстве отзвонили к повечерию. Судя по всему, посланец не придет. Возможно, он прибудет завтра. А может, никогда, нашептывала сомневающаяся часть Маршала. Ричард не захочет иметь дела с такими, как ты, с приближенными Молодого Короля. Маршал загнал беспокойство вглубь. Он сделал то, что должен, а отвечать или нет – дело герцога. Проголодавшись, он заказал миску похлебки, самого ходового блюда в любой таверне. Догадка о том, что она будет вполне съедобной, подтвердилась. Повар не пожалел обычного лука, порея и специй. В ней даже плавали кусочки свинины. Уильям налег на еду.

Скрипнули половицы. Тень накрыла край стола.

Встревоженный – он успел целиком сосредоточиться на миске, – Маршал поднял взгляд.

Перед ним стоял коренастый детина. Плащ его, хоть и заляпанный грязью, был тройной окраски – добротным и изысканным. Складки у пояса указывали на наличие меча или кинжала.

С досадой вспомнив, что у него при себе только нож, Маршал приветственно кивнул.

– Мы знакомы, приятель?

– Нет, сэр. Я ищу человека с одним глазом.

Маршал облегченно выдохнул.

– Это был мой отец.

Неизвестный слегка улыбнулся, потом тихо осведомился:

– Так вы, значит, Уильям Маршал?

– Да. А вы, сэр?

– Джон де Бомон.

Они пожали друг другу руки, Маршал жестом указал на место за столом, напротив себя.

– Прошу, сэр.

Судя по манерам и одежде, де Бомон принадлежал к рыцарям. Хороший знак, подумал Уильям.

Вновь прибывший со вздохом облегчения опустился на скамью. Маршал щелкнул пальцами, и темноглазая служанка принесла еще один кубок, а также тарелку с хлебом и сыром.

– Прошу извинить за вино, – сказал Маршал. – Оно скверное.

– Пустяки. Я долго скакал, ничего не ел и не пил с полудня. Последние два часа ехал в темноте, не снимая руки с эфеса.

Де Бомон осушил кубок, потом набросился на еду.

Маршал сгорал от нетерпения, желая расспросить про послание, но из вежливости сдерживался. Когда гость поел, Уильям наклонился к нему, перегнувшись через стол.

– Принесли весточку от герцога?

– Принес. – Де Бомон смотрел прямо ему в глаза. – Правда, получив ваше письмо, он поначалу не был склонен верить, что дело обстоит именно так. Но когда ему напомнили, что оно от Маршала, согласился перечитать его. «Маршал – человек слова, это хорошо известно», – сказал герцог.

– Это правда.

Маршал был рад получить очередное подтверждение своей репутации, которую создавал годами.

– Герцог благодарит вас за предупреждение.

Де Бомон не был многословен. «Мне не скажут, что предпримет герцог в ответ на происки Джефри и Молодого Короля», – подумал Уильям. Неудивительно: он раскрыл их замысел, но оставался во вражеском лагере.

– Еще он спрашивает, почему ты предал своего господина?

Тон де Бомона утратил прежнюю дружелюбность.

Маршал ожидал этого.

– Справедливый вопрос. Если мой поступок можно назвать предательством…

– Не представляю, как еще Молодой Король может расценить вашу тайную встречу с одним из людей герцога Ричарда.

– И тем не менее вы здесь.

– Верно. Но если ваш ответ меня не убедит, я встану и пойду прочь.

– Я сохраняю верность Молодому Королю, – сказал Маршал, стараясь говорить ровным тоном, вопреки закипающему внутри гневу. – Я охотно отдам жизнь, защищая его. Я готов к этому всегда, до последнего моего вздоха. Или его.

– И тем не менее?

– Тем не менее избранный им путь – безумие. Это увидел бы и слепой, но не он. Если Аквитания отсоединится, за ней последуют другие области державы Генриха. Бретань, Вексен… кто знает, чем это закончится? А тем временем Филипп Капет кружит над всем этим, как коршун над падалью. Я хочу лишь не допустить подобного исхода.

Слова Маршала шли от сердца. Если они не убедят де Бомона, подумал он, его ничто не убедит.

– Я вам верю.

Обрадованный, Маршал отхлебнул вина, почти не обратив внимания на кислый вкус.

– Есть у вас другие вести? – спросил посланец.

Маршал без утайки выложил все, что произошло после отправки письма. Джефри вернулся в Бретань. Де Борн отправился выполнять свою задачу и прислал сообщение о том, что граф Эмар и братья Тайлеферы уже вербуют наемников.

– Тревожные новости, – сказал де Бомон. – Если так пойдет и дальше…

– Я буду сообщать обо всем, что угрожает королевской державе, – пообещал Маршал, сделав упор на слове «королевской».

Де Бомон кивнул в знак благодарности.

– До ушей герцога дошли кое-какие слухи, – произнес он после недолгой паузы со слегка смущенным видом.

В груди у Маршала кольнуло.

– Будто любезны объясниться.

– Насчет вас и супруги Молодого Короля.

Удивленный – он надеялся, что эти сплетни ограничились двором Хэла, – Маршал прошипел:

– Это все ложь! Ни слова правды!

– Я вам верю, сэр, как и герцог. Но если слух добрался до Аквитании…

– Молва всегда распространяется быстрее заразы, – сказал Маршал, сердито тряхнув головой. – Мы с королевой Маргаритой состоим в дружеских отношениях. Не более того.

Он говорил правду. Хотя королева была привлекательна, а Молодой Король больше интересовался турнирами, чем женой, Маршалу хватало ума не ставить свое положение под удар. Он без труда догадался, кто стоит за этими сплетнями: д’Икбеф и де Кулонс. Такое нельзя спускать с рук, подумал Маршал, снедаемый беспокойством. Какой дать ответ, неясно. Ложь, которую сеют недоброжелатели, очень сложно пресечь.

– Если ваше место при дворе Молодого Короля окажется под угрозой, вы знаете, куда пойти. – Де Бомон отодвинул скамью и встал. – Герцог исключительно высокого мнения о вас.

Переход на службу к Ричарду сложно было себе представить – Молодому Королю предстояло взойти на трон после смерти Генриха, и только глупец отказался бы от возможности подняться вместе с ним. Но Маршал старался никогда не захлопывать дверь, если можно оставить ее приоткрытой.

– Прошу, поблагодарите от меня герцога за предложение и скажите, что я буду об этом помнить.

Де Бомон кивнул:

– До следующей встречи, сэр.

– Всего доброго, – ответил Маршал.

Де Бомон подозвал одну из служанок.

– Мне нужна комната. – Перехватив ее многозначительный взгляд, он добавил: – Только комната.

Оставшись один, Маршал и думать забыл о заговоре между Молодым Королем, Джефри и де Борном. Его занимали собственные неприятности. Весьма обидно было оказаться в таком положении. Он лично учил Молодого Короля сражаться, сделал из него рыцаря, вместе с де Бетюном больше десяти лет являлся одним из самых близких его соратников. Но при всей крепости этих связей Маршал понимал, что немногие колючки вонзаются в сердце мужчины глубже обвинения против лучшего друга, якобы заведшего роман с его женой.

Взрыв грубого хохота вывел его из забытья. Помня, что надо остаться неузнанным, он оглядел комнату. Источник гогота находился в двух столах от него. Этих людей он прежде не видел – видимо, пришли во время его разговора с де Бомоном. Мужчины с суровыми лицами и стрижкой «под горшок», они разговаривали на гортанном языке, который Уильям определил как фламандский. По гамбезонам и оружию он рассудил, что это брабантцы, свирепые наемники с востока Фландрии.

Встревожившись – подобные люди не заглядывают случайно в такие заведения, – он попытался прислушаться к их разговору. Было слишком шумно. Он посидел в растерянности, решая, как поступить. Разумнее всего было уйти и вернуться в замок. Если подслушивать, его могут узнать. Однако присутствие брабантцев серьезно обеспокоило его. В прошлом Молодой Король часто прибегал к их услугам, Маршалу доводилось и сражаться с ними бок о бок, и вести их в бой.

С уходом де Бомона можно не опасаться, что его раскроют, решил Маршал. Не поднимая капюшона, он стал пробираться к столу наемников, изображая человека, который выпил слишком много и понимает это. Такие изо всех сил стараются казаться трезвыми, но это им не удается.

Маршал провел среди брабантцев достаточно времени и немного нахватался их языка. Подойдя ближе, он навострил уши. Разговор представлял собой смесь грубых шуток, жалоб на вино и попыток угадать, сколько раз каждого из них покусают блохи, прежде чем они уйдут из таверны. Проходя мимо стола, Маршал притворно споткнулся и упал на одно колено. Ближайший из брабантцев заржал. Уткнувшись взглядом в пол, Уильям извинился заплетающимся языком и поднялся на ноги, как бы с трудом.

Наемники потеряли к нему интерес.

– Говорят, Молодой Король нуждается в тысячах таких, как мы, – сказал один. – Войско Ричарда, может, и невелико, но в нем полно закаленных бойцов. Этих с наскока не одолеешь.

– Герцог даже не догадывается, что будет, – произнес второй. – Половина Аквитании запылает в пожарах, прежде чем он успеет собрать своих людей.

– Чем раньше начнется мятеж, тем лучше, – подхватил третий. – В такие времена и добывается настоящее богатство!

Новый взрыв смеха, звон сдвигаемых кубков.

Чувствуя отвращение, близкое к тошноте, Маршал побрел прочь. Он по опыту знал, чего ожидать от брабантцев. Оскверняющие церкви и аббатства, насилующие женщин и девочек, убивающие всех, до кого могли дотянуться их пресловутые длинные пики, они представляли собой низшую из всех разновидностей человека, с какими он сталкивался.

Хуже всего было не присутствие фламандцев в таверне и не разговоры о мятеже, а то, что стояло за ними. Их нанял Молодой Король или некто, действующий от его имени. Другого объяснения не было, и Маршал остро ощутил, что стал жертвой предательства. Впервые за годы его господин действовал, ничего не сказав ему. Вновь шевельнулось подозрение насчет того, что за этим стоят д’Икбеф и де Кулонс.

Назревает война, это точно, раз его господин уже собирает армию. Нет сомнений, что Джефри в Бретани делает то же самое. Следует сообщить де Бомону, чтобы тот предупредил Ричарда, поскольку наемники скоро будут разорять Аквитанию.

У Маршала имелись и другие причины для тревоги – личного свойства.

Никогда еще его положение при Молодом Короле не казалось таким зыбким.

Глава 12

Когда герцог велел возвращаться в Саутгемптон, уже вечерело. Подстрелив крупного оленя с шестнадцатью отростками на рогах, он пребывал в отличном расположении духа. Еще двух оленей и одного дикого кабана убили рыцари. Позади Ричарда егеря тащили его добычу – на ветке, подвесив тушу за связанные ноги. Привлеченные запахом капающей крови собаки гурьбой окружили оленя, лая и скуля.

Я недолго грелся в лучах славы. Ричард ехал теперь в обществе де Шовиньи и еще нескольких рыцарей, я же с другими оруженосцами следовал за ними. Никто меня не представлял. Высмотрев меня после конца охоты, герцог сказал только, чтобы я разыскал Джона де Мандевиля, старшего оруженосца. Знатные особы обычно имели по нескольку оруженосцев – до моего появления у Ричарда было уже четыре.

Я старался наладить с ними отношения, ведь этим людям предстояло стать моими товарищами, и держался с Джоном уважительно и скромно. То был крепыш с каштановыми волосами, разделенными пробором, и прямым взглядом. Удивленный тем, что герцог неожиданно решил взять еще одного оруженосца, он выслушал мой сбивчивый рассказ о первой встрече с Ричардом и о том, как я отправился в Саутгемптон в надежде поступить к нему на службу. Я сказал, что мы случайно столкнулись друг с другом в лесу, где Ричард, перебив в шайку разбойников, предложил мне стать одним из его оруженосцев. Джон явно подозревал, что тут скрывается нечто большее – я не упомянул о своем участии в схватке, – но, не желая показаться хвастуном, я промолчал, а он не стал спрашивать.

В иерархии оруженосцев я буду пятым, сообщил он мне. Самому Джону было года двадцать три, он состоял на службе у герцога пять лет. Вторым после него был другой Джон: невысокий, с лицом острым, как у хорька. Третьим шел Луи, надменного вида юнец из Аквитании. Всего на одну ступень выше меня располагался Филип, оказавшийся самым дружелюбным из моих новых товарищей. Симпатичный, крепко сложенный, с алым шрамом на внутренней стороне предплечья, этот парень был единственным, кроме Джона де Мандевиля, кто удостоил меня рукопожатием.

Мы ехали позади Ричарда и рыцарей и в соответствии с нашим положением перед отрядом оруженосцев. Джон де Мандевиль скакал первым, не сводя с герцога глаз в ожидании распоряжений. Хорек Джон, как я стал называть его про себя, ехал следующим, за ним – Луи, Филип и я. Мое присутствие не прошло незамеченным для прочих оруженосцев, тащившихся у нас за спиной. Взглядов хватало: по большей части они были любопытствующими, но некоторые – откровенно враждебными.

Луи посмотрел на меня.

– Они хотят знать, кто ты такой, – сказал он не слишком дружелюбным тоном. – Как и мы.

Филип ободряюще кивнул. Я догадывался, что и Хорек Джон тоже слушает, поэтому повел рассказ о своей жизни в Стригуиле, избегая упоминаний о войне моего отца против англичан. Я поведал про Изабеллу, про Риса – тот бежал рядом и гордо указал на себя, – Хьюго, Уолтера и Реджинальда. О Фиц-Алдельмах я упомянул мельком, сказав только, что следую за одним из них в Саутгемптон. При одной мысли о старшем из братьев внутри у меня все сжималось, но, поскольку оруженосцам не терпелось узнать мою историю, я не стал вдаваться в детали.

– Ты, верно, встречался с герцогом прежде, – сказал Филип, наморщив лоб. – Он не стал бы брать себе в оруженосцы незнакомого человека, или я ничего в этом не смыслю.

Я поведал о своем поединке с Сапоги-Кулаки, посмешив всех, как и рассчитывал, и о вмешательстве Ричарда. Рассказал о походе на Аск, о своей надежде спасти Уолтера и о схватке с валлийцами у ручья. Указав на хауберк, снова притороченный к седлу, я сказал:

– Награда герцога позволила мне купить это, как и Лиат-Маха.

Я с любовью похлопал скакуна.

– Теперь я начинаю понимать, что задумал Ричард, – восхищенно заявил Филип. – Тут у нас боец.

Польщенный, я поблагодарил его улыбкой.

Хорек Джон и Луи ничего не сказали, но меня это мало заботило. Человеку свойственно не доверять тому, в ком он видит угрозу. Воины моего отца соперничали за его милость, и я не сомневался, что среди оруженосцев и рыцарей Ричарда происходит то же самое. С Божьей помощью они примут меня.

Наконец поток вопросов иссяк, и разговор перетек в другое русло. По большей части он вращался вокруг пира, который должен был состояться тем вечером, и предстоявшего через несколько дней плавания в Нормандию. Далее, как я понял, нас ждало путешествие в Аквитанию, где недовольная знать снова поднялась против Ричарда. Я слушал внимательно, запоминая имена и названия, стараясь усвоить каждую крупицу сведений. Одновременно в уме зрело осознание страшной опасности. Куда более серьезной заботой, нежели предстоящий вечер, плавание на корабле или даже будущие битвы, для меня был Гай Фиц-Алдельм. Если он меня увидит, то не станет молчать, об этом даже думать не стоит.

Впереди показались стены Саутгемптона. Мне предстояло выбрать одно из трех. Проще всего было сбежать под покровом ночи. Я поеду в Бристоль, откуда ходят корабли до Ирландии. Там я смогу поступить на службу к одному из местных королей или попробую сколотить отряд для борьбы с англичанами. То и другое привлекало мало: первое меня не вдохновляло, второе сулило быструю гибель.

Далее, я мог всеми силами избегать Фиц-Алдельма и его оруженосца. Допустим, мне удастся это делать, пока мы не пересечем море, а быть может, даже на всем пути до Аквитании, а еще я сумею выслужиться перед Ричардом. И когда наступит неизбежное разоблачение, будет надежда, что я сохраню свое место. Но вероятнее всего, герцог выгонит меня. Я уже понял, что он не из тех, кто прощает ошибки.

Последняя возможность была самой неприятной. Встревоженный, я гнал эту мысль прочь, но она, подобно летящему на свет мотыльку, возвращалась снова и снова.

В Саутгемптоне мы расположились у богатого купца. Придворные Ричарда устроились в дюжине домов по всему городу, а жандармы и лучники разбили лагерь за его стенами. Мне впервые предстояло прислуживать герцогу, и я внимательно следил, как два Джона приняли у него коня, лук и колчан, а самого Ричарда проводили в дом. Луи и Филип отвели скакуна в стойло, я пошел за ними, а позади меня шагал Рис.

Джоны выполняли по большей части ту же работу, что я в Стригуиле: расседлали коня, напоили его, дали торбу с овсом. Мне велели его почистить, тут мне подсобил Рис. Вскоре я пришел к выводу, что оруженосцы герцога и обычного рыцаря несут примерно одинаковые обязанности, только Ричард принадлежит к высшей знати и является сыном короля. Требования будут строже, а наказания – суровее.

Потом наступил черед наших собственных лошадей, так что минуло немало времени, прежде чем мы вошли в дом. Крыша с деревянной черепицей и раскинувшиеся пристройки говорили о достатке хозяина, и я утвердился в этом мнении, когда попал в просторный солар[13] на втором этаже. Некоторые из окон были застеклены – такого я не видел даже в Стригуиле. В комнате было светло от свечей и огня в очаге. Стены украшали вышитые гобелены, на каждом кресле лежали шелковые подушки. В крашеном деревянном шкафу хранилось впечатляющее собрание серебряной посуды.

Суда по мокрым волосам, Ричард только что принял ванну. Сидя за накрытым скатертью столом, с кубком в руке, он вел оживленную беседу с группой богато одетых мужчин, прибывших, пока мы находились во дворе. Как я узнал от Филипа, эти знатные особы откликнулись на его призыв. Несколько часов мы прислуживали им и герцогу: наливали вино, резали мясо, уносили тарелки. Рис помогал слугам, подававшим блюда и полные кувшины с вином.

За столом говорили только об Аквитании и тамошнем мятеже. Я слушал так внимательно, как мог, но все еще путался в именах и названиях, а также беспокоился насчет Фиц-Алдельма, поэтому мало что понял. И облегченно выдохнул, когда Джон де Мандевиль разрешил нам с Филипом отправиться в кухню и позаботиться о собственном ужине.

Озабоченный предстоявшим мне нелегким выбором, я ел мало, а пил еще меньше. Зато Филип налегал на угощение, поглощая кусочки оленины на ломтях хлеба, за которыми последовала форель, запеченная с миндалем. Рис ел так, словно это была последняя его трапеза. После короткого визита в солар, где, как выяснилось, наши услуги больше не требовались, Филип вернулся в наш кухонный угол и налил нам всем еще вина. Я старался поддерживать разговор, но обрадовался, когда он одобрил мое намерение пойти в ближайшую церковь и возблагодарить Бога за мою удачу.

– Не каждый день человека принимают на службу к герцогу Аквитанскому, – пошутил я.

Филип отсалютовал мне кубком.

Верный как пес Рис соскользнул со своего места и увязался за мной. Я едва не приказал ему остаться, но потом передумал, сочтя, что Филип не поймет, если я не дам мальчишке воздать хвалу вместе со мной. И только в этот миг я осознал, что сделал выбор.

Встал на третий путь.

Угнетаемый чувством вины из-за того, что молитва стала прикрытием для злого дела, я воровато прокрался через солар, не замеченный Ричардом и его собеседниками.

Спустившись по лестнице, я повернулся к Рису.

– Ты не идешь.

– Почему, сэр?

– Я иду не в церковь.

Он растерялся, я же выругался про себя, потому что не мог признаться в своих намерениях.

– Филип должен думать, что ты со мной, так что в кухню не возвращайся. Найди местечко в конюшне и укладывайся спать. Поутру я тебя найду.

– Позвольте пойти с вами, сэр!

Просьба звучала очень искренне.

Я стиснул его плечо.

– Пойми, я не беру тебя не потому, что не доверяю, Рис. Я полагаюсь на тебя, как ни на кого другого, но это я должен сделать один.

В глазах у него стояли слезы, но возражать парень не стал. Я выскользнул на улицу.

Наступила темнота. Воздух был насыщен запахами, приятными и не очень. До меня доносились взрывы хохота и обрывки песен: люди герцога развлекались. Спрашивать, где тут Фиц-Алдельм, я не решался из страха, что меня запомнят, и это делало мою задачу еще сложнее. Твердо вознамерившись не сдаваться, я спрашивал не про него, а про дорогу к различным тавернам и харчевням. Начал я с ближайшей гостиницы, расположенной на расстоянии броска камнем от дома купца. Подглядывая через окно, словно вор, я увидел нескольких рыцарей Ричарда, но поскольку они сидели спиной ко мне, а посетителей хватало, не было уверенности, что Фиц-Алдельма нет внутри. С колотящимся сердцем я открыл дверь и вошел.

Осушив кружку пива – никто не станет торчать в таверне, не взяв чего-нибудь выпить, – я вышел на улицу, чувствуя в равной степени облегчение и озабоченность. Фиц-Алдельма здесь не было, а значит, мне предстоит продолжить поиски. Либо найти себе постель и отдать свою судьбу в Божьи руки.

Я отправился в следующее заведение, харчевню. Фиц-Алдельма не оказалось и там, как и в дюжине других, проверенных мной позже. Я заказал много кружек пива, но, стараясь не захмелеть, оставлял их недопитыми на столах или потихоньку выливал на пол. Я съел половину цыпленка и пирог с изюмом, а также опустошил миску с похлебкой и тарелку с хлебом и сыром. Приходя в отчаяние при мысли, что все подобные места в Саутгемптоне мне не обойти, я все-таки продолжил охоту.

Еще час прошел в том же духе. Мне не везло. Проклиная Фиц-Алдельма, я решил утопить печаль в вине. К этому времени я забрел в трущобы. Узкие улочки и переулки разбегались в разные стороны. Жилища представляли собой жалкие лачуги. Под ногами чавкала смесь из грязи и навоза. Резкий запах говорил о том, что поблизости кто-то умер и разлагается.

Следующая таверна, в которую меня занесло, не заслуживала подобного названия. Соломенная крыша прогнила насквозь, и вонь от нее поднималась до небес, дверь висела на одной петле. Пол устилала смесь из прелой травы, костей, осколков кружек и бог весть чего еще. Вся мебель состояла из длинных скамей и шатких столов, а такого сброда, как тамошние посетители, я никогда прежде не встречал. Солдаты герцога на глаза не попадались. Служанки, без всякого сомнения, были шлюхами: средних лет толстуха, подошедшая к столу, чтобы принять от меня монеты, сунула мне под нос свои пышные груди.

Я не проявил интереса. Выпив кружку пива, поданного в грубом глиняном кувшине, – слабого, кислого, почти непригодного к употреблению, – я налил себе еще, гадая, как скоро Фиц-Алдельм прознает о моем присутствии при дворе герцога. Пройдет день, от силы седмица, и будущее, которое я заслужил, сохранив Ричарду жизнь, отнимут у меня. Это так нечестно, подумал я, прикладываясь к кружке. Неприятный вкус чувствовался уже не так остро, и я сделал еще глоток. Водя по глине ногтем, забыв обо всем вокруг, я пришел к выводу, что жизнь жестока. Лучше всего пить, пока не забудутся все горести. А завтра будет видно.

Сквозь окутавшую меня пелену несчастья прорезался знакомый язвительный голос. Я поднял глаза. К моему удивлению, из задней комнаты появились Фиц-Алдельм и его оруженосец. Скользнув взглядом мимо них, я увидел низкую койку и голую женщину на ней. У меня внутри все перевернулось при мысли о том, что делала эта парочка. Смеясь над какой-то шуткой, рыцарь и его спутник шагнули через порог и ушли. Мне подумалось: вот он, миг, когда я способен определить свое будущее.

Я встал и направился за ними. На улице я нашел глазами Фиц-Алдельма. Он удалялся, оруженосец держался на шаг позади. Я стиснул кинжал и двинулся было за ними, но потом заколебался. Одно дело – представлять, как вонзаешь нож человеку в спину, совсем другое – совершить это. «Зарежь его, и готово», – твердил голос в голове. «Не могу», – отвечал я. Я не убийца.

Моя рука опустилась. Я наполовину развернулся, и под моей ногой хрустнул осколок горшка или чего-то подобного.

Встревожившись, Фиц-Алдельм крутанулся на месте. В темноте меня нельзя было узнать, но в подобном месте, ночью, едва ли стоит ожидать добра от чужаков. Приказав оруженосцу идти следом, рыцарь выхватил нож и двинулся ко мне.

– Ограбить нас задумал? – вскричал он.

Я отшагнул назад в отчаянной надежде не быть узнанным.

Он подошел слишком близко и мог разглядеть меня. На красивом лице отразилось изумление.

– Руфус!

Я попятился дальше, сообразив: мое присутствие здесь может означать, что я замышлял дурное. Никто, и меньше всех Фиц-Алдельм, не поверит, будто я в самом деле хотел убить его, но не собрался с духом.

Он полоснул ножом. Если бы лезвие коснулось моего тела, сильный боковой удар выпустил бы из меня кишки.

Я снова отступил. За спиной у Фиц-Алдельма маячил оруженосец. Уверенный, что речь идет о жизни и смерти, я выхватил кинжал.

Схватка была ожесточенной. Мы оба крякали от усилия. Я оборонялся, с трудом сдерживая натиск Фиц-Алдельма, но каждый его коварный выпад грозил решить дело раз и навсегда. От его дыхания несло пивом и луком. Оруженосец стал обходить хозяина, чтобы присоединиться к атаке. Вынужденный постоянно отступать, я все больше проникался уверенностью – и страхом, – что независимо от исхода схватки проигравшим буду я.

И тут Фиц-Алдельм поскользнулся. На чем – я так и не узнал, но мгновение назад он надвигался на меня, а в следующее его опорная стопа поехала, и он грохнулся наземь, раскинув ноги. Не на шутку перепугавшись за свою жизнь, я не думая шагнул вперед и ткнул. Рыцарь жутко охнул, глаза его расширились от боли. Я смотрел на клинок, вошедший в грудь по рукоятку, и думал: «Господи, что я наделал?»

Нечленораздельный вопль ярости заставил меня отойти вдоль по переулку. Из темноты выступил оруженосец. Я ощутил острую боль в левой руке. Обезоруженный, так как мой кинжал остался в Фиц-Алдельме, я шагнул назад. Пришел мой черед оступиться. Каблук зацепился за что-то, и я повалился наземь. От падения у меня перехватило дух, я отчаянно барахтался, стараясь встать, прежде чем оруженосец прикончит меня. Я двигался медленно, чересчур медленно.

Как ни странно, я не ощутил взрыва боли от вгрызающегося в плоть ножа. Или удара в лицо, от которого я повалился бы в вонючую грязь. Судорожно вздохнув, я с трудом сел. Там, где стоял оруженосец, виднелся силуэт, слишком маленький, чтобы быть мужским. Я опустил глаза. Поверх тела Фиц-Алдельма лежал еще один труп – его оруженосца.

Внезапно меня осенило. Ужас заполнил меня.

– Рис? – прошептал я.

– Я здесь, сэр. Вы ранены?

Он подскочил ко мне, держа в руке подаренный мной нож.

– Несильно, как мне кажется, – ответил я, ощупывая рану пальцами правой руки. Левый рукав туники был распорот, под ним ощущался неглубокий разрез. – Жить буду.

– Слава богу, – произнес Рис серьезно, совсем как взрослый, и помог мне встать.

Я пнул оруженосца, тот не пошевелился. Потом облизнул палец, сунул ему под ноздри и выждал с двадцать мгновений, но шевеления воздуха не почувствовал. Придавленный им Гай Фиц-Алдельм лежал неподвижно, как статуя. Первым моим чувством была свирепая радость. Вторым – разочарование: все надежды узнать больше о судьбе моей семьи испарились.

– Он мертв? – прошептал Рис.

– Угу, – отозвался я. От осознания последствий убийства голова моя уже пошла кругом.

Рис принял мой ответ за укор.

– Он собирался убить вас, сэр.

– Оба собирались, – произнес я уныло. Никто не поверит, что Фиц-Алдельм и его оруженосец первыми напали на меня, что я убил рыцаря, защищая себя, а Рис спас мою жизнь.

– Идемте, сэр. – Рис потянул меня за рукав.

Слегка ошарашенный, я непонимающе посмотрел на него.

– Тут ни души, сэр. Уйдем сейчас, и никому даже в голову не придет, что мы тут были.

Я огляделся. Дверь в таверну закрыта, на всей улице ни единого лучика света. Завывавший на ближайшей крыше кот наверняка видел нас, но никому ничего не скажет. Надежда шевельнулась у меня в груди.

– Точно, – сказал я и перекатил Фиц-Алдельма, чтобы извлечь мой кинжал. – Уходим отсюда.

По пути назад страх мучил меня на каждом шагу. Не зная местности, мы пару раз заблудились, но сумели добраться до дома купца. Я сорвал с себя перепачканную в крови тунику и закопал на глубину локтя в навозной куче, рядом с конюшней. Рис заявил, что на нем следов крови нет. Оставалось объяснить, почему моя рука замотана в рубаху, а сам я обнажен до пояса.

Господь и все его святые продолжали помогать нам, а может, с учетом содеянного, путь наш торил Люцифер. Для меня не было особой разницы, кто из них вмешался. Рис первым пробрался во двор и вернулся, доложив, что все спят. Парадная дверь оказалась не заперта, караульный дрых на пороге; причина этого становилась ясна, если поглядеть на кувшин у его ног. Наверху в соларе, где было тепло и дымно, стоял такой храп, что дрожали балки.

Разыскав наши одеяла, мы улеглись.

Боль в раненой руке ужалила почти сразу. Я стиснул зубы и постарался дышать глубже, говоря себе, что скоро станет легче. Что я найду лекаря, который зашьет рану, а также сумею правдоподобно объяснить, откуда она взялась.

– Нам нужно встать до рассвета, сэр, – прошептал Рис. – Вы притворитесь, что учите меня управляться с мечом. Я застану вас врасплох и сделаю вид, что ранил в руку.

Я удивленно посмотрел на него. Парень был достаточно взрослым, чтобы управляться с клинком, а несчастный случай во время упражнений – дело привычное.

– А ты голова, ничего не скажешь, – шепнул я в ответ. – Отличный план.

В темноте блеснули его зубы.

Я протянул здоровую руку и сжал плечо мальчика.

– Ты спас мне жизнь, Рис. Я этого не забуду.

Он снова улыбнулся.

– Я ваш человек, сэр. Навсегда.

Сердце у меня сжалось. Едва ли можно было заполнить чем-нибудь пустоту в моей душе, оставленную потерей семьи, но, лежа там, в купеческом доме, я понял, что не одинок.

Удивительно, но на следующий день все прошло удачно. Неспособный уснуть из-за боли в руке, я растолкал Риса, едва первые лучи света прокрались мимо занавесей. Во дворе не было никого, кто видел бы наш «бой», и парнишке не составило труда нанести удар, «причинивший» мне рану. Чтобы та выглядела возможно более свежей, я попросил его шлепнуть по моей пострадавшей руке плоской стороной клинка. Боль была такая, что я едва не потерял сознание. Когда я пришел в себя, то обнаружил много крови и свидетеля – одного из конюхов купца. Я обругал Риса и попытался дернуть его за ухо.

– Дурень! – орал я. – Погляди, что ты наделал!

Джон де Мандевиль не слишком впечатлился.

– Хорошенькое начало службы, – сказал он, с подозрением осматривая рану. Потом обратился к Рису: – Сколько тебе лет, парень?

– Двенадцать, сэр. Или тринадцать.

– Когда-нибудь из него может получиться мечник, – заметил он и отправил меня к лекарю, рекомендованному купцом.

Пару часов спустя, с тяжелой головой после мандрагоры, которую лекарь дал мне понюхать, прежде чем зашивать рану, с пульсирующей рукой, готовой взорваться, я нетвердой походкой приближался к дому купца. Рис шел рядом, и я мог опираться на него – большое подспорье, надо признать.

Филип был во дворе – держал коня герцога. Он осведомился о моей ране, но почти не проявил интереса к тому, как она появилась.

– Слыхал? – спросил он, как только я закончил.

Во мне шевельнулся страх.

– О чем?

– Двух людей герцога убили. Он в ярости.

– Убили? Здесь, в городе?

Я бросил взгляд на Риса, который притворился потрясенным.

– Ага. В трущобах. Рыцаря и его оруженосца.

– Да упокоит Господь их души, – сказал я, а про себя подумал: «Гори ты в аду, Фиц-Алдельм!»

Мне на миг стало жалко оруженосца, но если бы он выжил, то представлял бы не меньшую опасность для меня, чем его хозяин. Хорошо, что он тоже мертв. И в то же время нет, подсказывала совесть. Если про наше с Рисом деяние узнают, мы оба покойники.

Большая часть дня прошла в поисках того, кто прикончил Фиц-Алдельма и его оруженосца. При помощи городской стражи воины Ричарда вывернули трущобы наизнанку. Мы, оруженосцы, оставались в доме купца, занятые подготовкой к отъезду. Тревожное выдалось время: я не был уверен, что за нашей дракой никто не наблюдал. Кто-нибудь из посетителей таверны мог запомнить меня. Мне благоприятствовали два обстоятельства. У Филипа даже мысли не возникло, что я ходил не в церковь, а Ричард понятия не имел о моей ране. Я надеялся, что так все и будет продолжаться, иначе Ричард мог соотнести гибель Фиц-Алдельма, рыцаря из Стригуила, откуда прибыл и я, с моим ранением.

К наступлению темноты выяснилось, что наша причастность к делу не вскрылась. Владелец таверны назвал имена двух завзятых преступников. Их схватили и допросили – надо понимать, избили так, что на них не осталось живого места, – и они признались. Новость разлетелась по всему Саутгемптону быстрее молнии. Два Джона, Филип и Луи поехали с герцогом смотреть, как вешают негодяев. Раздираемый чувством вины и одновременно облегчением, я радовался, что меня не взяли туда. Я торчал в конюшне, начищая одной рукой сбрую Лиат-Маха. Риса я отправил подметать пол, но по отсутствию рвения было видно, что и он не в своей тарелке.

Наконец я встретился с ним взглядом.

– Что?

– Те люди невиновны, сэр.

– Цыц!

Я кивнул в сторону двери, за которой мог кто-нибудь ошиваться.

Мальчишка махнул метлой, подняв целое облако пыли.

– Но это так и есть.

– Угу, – буркнул я. – Не они это сделали. Мы. Хочешь поменяться с ними местами? Беги на площадь, может, успеешь раньше, чем их вздернут.

Рис яростно заработал метлой. Облачка пыли кружились и оседали в неуютной тишине.

– У нас на руках была смерть двух человек, – сказал я. – Да смилуется над нами Бог, но теперь этих смертей четыре.

Рис молча посмотрел на меня.

– Назад возврата нет, парень. Никто не вернет их к жизни. Мы можем сознаться… – Я говорил это с колотящимся сердцем, не зная, насколько глубоко в Рисе засело чувство вины. – Но тогда сами повиснем на веревке. Не за смерть преступников, как ты понимаешь, а за убийство Фиц-Алдельма и его оруженосца.

– Вы только оборонялись, сэр! И оруженосец заколол бы вас, лежачего, если бы я не…

– Ты спас мне жизнь, Рис, – повторил я. – Неужели тебя должны за это повесить?

– Нет! – яростно заявил он.

– Вот и я не хочу умирать за то, что дал отпор Фиц-Алдельму. – Я смягчил свой тон. – Давай сходим в церковь. Нам следует попросить прощения и поставить по свече за каждого из тех людей на площади.

Мальчик кивнул.

Мы сходили и помолились.

Странно, но из всех смертей, что я причинил за свою жизнь – в битвах, в пьяных драках, во время турниров, осад и схваток на море, – больше всего меня терзает гибель тех двух человек, которых я ни разу не встречал.

Глава 13

Седмицу спустя кровавое происшествие, случившееся той ночью в Саутгемптоне, и наше чудесное спасение от правосудия были забыты. Пользуясь периодом затишья – штормы налетали вот уже месяц, – Ричард переправлялся через Узкое море со своим двором и войсками, откликнувшимися на его призыв. До того единственным моим путешествием было плавание из Ирландии в Уэльс, и, глядя на исчезающий берег Англии, я гадал, увижу ли его снова. Рис, не бывавший дотоле на корабле, разрывался надвое: он то с восторгом внимал плеску волн и смотрел на раздувавшиеся паруса, то зеленел лицом из-за неровных движений судна.

Высадившись в Нормандии, мы прежде всего поехали в Кан, где Ричард держал совет с отцом. Тамошний замок впечатлил меня не меньше, чем в свое время Стригуил. Построенный герцогом Вильгельмом, за сто лет до того завоевавшим Англию, Кан был окружен стеной, сооруженной на вершине скалистого уступа. За воротной башней располагался крепкий квадратный донжон, другие башни стояли по периметру. Пространство внутри укреплений было значительно больше двора в Стригуиле. И хорошо – требовалось где-то разместить главные силы Ричарда, а большой зал целиком заняли рыцари короля.

Я охотно ночевал бы в палатке, потому как погода в здешних краях была намного приятнее, чем в Англии. Теплое весеннее солнышко заливало богатую зеленью местность. Цвели вишни, а в полях пшеница поднялась уже почти по колено. Хорошо-то хорошо, но нас, оруженосцев, разместили вместе с герцогом в большом зале, поскольку там находились король и три Ричардовых брата. Наконец-то мне выпала возможность воочию лицезреть человека, во имя которого произошло вторжение в Ирландию, и других его сыновей, о которых я столько слышал.

Прежде чем встретиться с отцом, герцог проверил, как разместилось его войско на месте, отведенном сенешалем[14]. Я с прочими оруженосцами привязывал коней и носил воду из цистерны у восточной стены. Еще я берег левую руку. Она быстро заживала, и, хотя другие оруженосцы безжалостно насмехались надо мной за то, что Рис вот так запросто ранил меня, мне, похоже, удалось заморочить всем голову.

Закончив таскать ведра, мы расположились рядом с лошадьми. Рис чистил Лиат-Маха скребком, как и всегда в конце дня. Он сдружился с конем почти так же крепко, как я сам.

– Видел?

Филип кивнул в сторону шатров у большого зала. Самые большие были настоящими диковинами из полос красной и золотистой материи.

– Они принадлежат Генриху, Молодому Королю. А те, – он указал на другие шатры, в отдалении, – Джефри.

– А где шатры Джона? – спросил я.

– Безземельный еще слишком мал, чтобы обзавестись собственной свитой. Он повсюду следует за отцом.

Мне многое еще предстояло выяснить.

– Безземельный? – удивился я.

– Когда Генрих лет десять с лишним назад наделил сыновей разными частями своего королевства, он не выделил доли Джону, тогда еще младенцу.

– Ему ведь предстоит стать повелителем Ирландии, разве не так? – спросил я, мрачно подумав при этом, что у него нет на это права.

– Ага, только прозвище Безземельный к нему уже прилипло. Но не называй его так при нем самом или его людях, если не хочешь, чтобы тебя побили.

Я сделал в уме еще одну зарубку. Со времени поступления ко двору герцога я впитывал сведения, а также денно и нощно расспрашивал Филипа и Джона де Мандевиля. Когда им надоедали мои приставания, я покупал баклагу вина и отправлялся к Луи. Хорька Джона я не беспокоил – никакой особой причины для этого не было, но я видел взаимное нерасположение. Случается, что люди без всякого повода не ладят между собой.

Я знал, что у Ричарда неровные отношения с братьями. С отцом они даже в лучшие времена были натянутыми и в мгновение ока могли перейти в открытый разлад. Это продолжалось с давних пор. Лет десять назад Ричард и двое его старших братьев при поддержке их матери Алиеноры подняли мятеж против Генриха. Хотя трещину удалось заделать, она никуда не делась. До сего дня Алиенора оставалась пленницей короля. Отведенная ей в Англии клетка была позолоченной, но оставалась клеткой.

– А, вот вы где!

Всполошившись при звуке знакомого голоса, мы с Филипом упали на колено.

– Сир, – ответили мы хором.

– Да вставайте, вставайте. – Ричард был в хорошем настроении. – Не приходилось бывать в Кане, Руфус?

– Сир, я оказался в Нормандии всего пару дней назад.

Герцог улыбнулся.

– Ну и как тебе здесь? Кан нравится?

– Земли здесь, похоже, хорошие, сир. А замок, ну… Стригуил внушительный, но Кан более такой… – Я терялся, не в силах выразить свою мысль, уверенный, что герцог считает меня всего ирландской деревенщиной. К моему облегчению, Ричард не выказал ни снисходительности, ни презрения.

– Тут есть на что посмотреть, это верно. Вот только не я его хозяин. – Его лицо, обычно беззаботное, сделалось серьезным. – Ты еще не видел моего господина отца и братьев?

– Нет, сир.

– Сегодня увидишь. Идем.

– Да, сир.

Оставив Филипа стоять с разинутым ртом, я присоединился к удивленному Джону де Мандевилю. Хорек Джон чуть не убил меня взглядом – я занял его место. После той схватки с разбойниками в лесу Ричард держал меня возле себя. Разговаривали мы мало, но ему уже тогда нравилось мое общество. Луи, также стоявший выше меня, тоже не обрадовался, но мне было мало дела до этого, ведь именно я шел следом за герцогом среди его ближайших советников и рыцарей, не они. Рис остался позади, сообразив, что не может заявиться без приглашения к королевскому двору.

Солдаты в королевских ливреях стояли по обе стороны от ведущих в зал арочных дверей. Они приветствовали герцога, притопнув ногой. Против своей воли я наслаждался минутой славы.

– Проследи, чтобы мое вино было хорошо разбавлено, – бросил Ричард Джону, пока мы поднимались на второй этаж. – В этом змеином гнезде мне нужен трезвый ум, а игра тут идет по-крупному.

До того сплетни о заботах герцога удивляли меня. Услышав эти слова из его уст, я понял, что лагерная молва соответствовала истине. Заметив, как Ричард набрал в грудь воздуха и расправил плечи, я понял, что встреча с семьей – непростое дело для него.

Слуги у входа проводили нас взглядами. Чиновник в темно-синей тунике поклонился Ричарду и поспешил известить короля о нашем прибытии. Герцог не стал дожидаться его возвращения и двинулся вперед, мы следовали за ним по пятам. На первый взгляд зал был еще внушительнее, чем в Стригуиле, но, взбудораженный предстоящим событием, я не глазел по сторонам.

Ближе к концу зала Ричард пошел один. Он остановился перед помостом, на котором стояли пять кресел, одно впереди остальных. Четыре были заняты: переднее – королем, три остальных – братьями герцога. Жоффруа, внебрачный сын Генриха, занимавший должность королевского канцлера, стоял рядом. Ричард опустился на колено и склонил голову. Стоя в дюжине шагов позади, мы последовали его примеру.

– Папа! – громко произнес герцог. – Я пришел.

– Добро пожаловать, – тепло приветствовал его Генрих. – Встань.

Некогда он не уступал красотой Ричарду или Молодому Королю, но те дни давно прошли. Скорее серебристо-белая, чем золотисто-рыжая, грива Генриха поредела, показались проплешины. Складки кожи, свисавшие с челюсти, придавали лицу грузный вид. Сетка сосудов на щеках говорила о пьянстве, под глазами набухли тяжелые мешки. Зато взгляд, цепко прошедшийся сначала по Ричарду, потом по нам, вовсе не был затуманенным.

Когда он отвел глаза, я снова задышал.

Ричард сначала обменялся парой любезностей с отцом, потом обратился к братьям. Молодой Король, такой же привлекательный и высокий, как герцог, производил впечатление человека поверхностного. Джефри, имевший такую же стать и роскошную гриву волос, лучился улыбкой. Джон отвесил тяжеловесный кивок с такой важностью, будто был королем, а не младшим сыном. Низкорослый, полный, с медно-рыжими волосами, он, казалось, сделан из другого теста, чем его братья. Жоффруа, сводный брат, старше всех по возрасту, выглядел спокойным и собранным.

– В письме ты сообщил, что направляешься в Перигё, – начал король. – Проклятые бароны вновь сеют смуту?

– Да, папа. Стремительный натиск застигнет их врасплох. Сперва я намерен пройти через Пуату и собрать войско. После Перигё я поверну на восток, в Лимузен. – Ричард помолчал, потом спросил с ироничной улыбкой: – Если, конечно, ничто не изменилось. И не пришло, к примеру, письмо от Вильгельма и Адемара, предлагающих мир.

Генрих фыркнул.

– Подумать только: я помиловал их после мятежа, пять лет назад, – сказал он.

– Оба – истинные сыновья своего отца, графа, – добавил Молодой Король.

– Так, значит, известий от них нет, – заметил Ричард, не выразив удивления.

– Снова пахнет войной. Кровь моя быстрее бежит в жилах при этой мысли, – заявил Молодой Король. – Ха! Помнишь, брат, как мы осадили графа в Шатонёфе? Крепость пала через полмесяца.

Ричард с ходу приструнил его:

– Вскоре после этого ты ушел, помнится, хотя кампания еще не закончилась. В итоге, Хэл, пришлось нашему господину отцу прибыть ко мне, чтобы прижать мятежников к ногтю.

Молодой Король вспыхнул.

– У меня имелись веские причины. Я и позже сражался за тебя. Не далее, как в прошлом году…

– …Ты не пропустил ни одного турнира на свете? – ехидно поинтересовался Джон.

Молодой Король резко повернулся.

– Заткнись, щенок!

– Мир!

Генрих вскинул руку.

Молодой Король сердито поглядел на Джона. Тот ухмыльнулся. Прошло какое-то время.

– Похоже, мой путь и вправду лежит в Перигё, сир, – сказал Ричард, нарушив тишину. – Мятеж необходимо подавить прежде, чем он распространится.

Джефри подался вперед в кресле.

– Эти мятежники, как ты их называешь, брат, утверждают, что выступают именно против твоего правления. По их словам, ты угнетаешь и жестоко притесняешь их. – Бросив взгляд на Генриха и Молодого Короля, он добавил: – Тебя и твоих рыцарей обвиняют в насилии.

Ричард презрительно посмотрел на Джефри.

– Так вот что тебе говорили аквитанские бароны… когда ты с ними встречался?

Генрих нахмурился, Джон хмыкнул – звук получился неприятный. Молодой Король рассмеялся, а Джефри сердито сдвинул брови.

– Я в жизни не обесчестил ни одной женщины, – заявил Ричард. – Пусть тот, кто смеет утверждать обратное, докажет свою правоту, выйдя против меня с мечом.

Глаза его впились в Джефри. Тот отвел взгляд.

– Любой из моих рыцарей скажет то же самое, – продолжил герцог. – Не могу ручаться за то, что прекрасный пол не терпел обиды от простых солдат на моей службе, но если даже подобные преступления имели место, то в нарушение моих приказов. Божьи ноги! Покажите мне войско, которое неповинно в подобных поступках, и я покажу вам врата в Царствие Небесное!

Никто не возразил, и Ричард снова посмотрел на Джефри.

– Ходят слухи, что ты тайком встречался с моими мятежными подданными. Что скажешь на это?

Внимание всех переключилось на графа Бретонского.

– Это ложь. Бессовестная ложь. – Голос у Джефри не дрогнул. – Я никогда этого не делал, брат.

Ричард презрительно хмыкнул и перевел взгляд на Молодого Короля; тот сделал вид, что не замечает этого. Герцог хотел было снова заговорить, но тут во второй раз вмешался его отец:

– Если у тебя, Ричард, нет доказательств этих встреч, я не желаю больше о них слышать. Как ты сам прекрасно знаешь, слухи питаются лагерными да уличными сплетнями и надежны не более, чем дырявое ведро.

– Да, папа.

Ричард сцепил руки за спиной. Только я да Филип видели, с какой силой он стиснул пальцы.

Он не доверяет ни Джефри, ни Молодому Королю, подумал я, или же знает больше, чем говорит. Еще ему не нравится стремление Генриха сохранить мир между ними любой ценой, но этого он тоже не скажет. Причины, по которым Ричард не хотел спорить с отцом, вскоре стали очевидны.

– Относительно мятежа, папа. Я собрал пятьсот лучников и пехотинцев, а сверх того – сотню рыцарей. Этих сил должно хватить, чтобы обуздать бунтовщиков, но если нет…

Герцог не договорил.

– Это дело следует уладить, – заявил король. – Если тебе понадобится, я пойду на юг.

– Благодарю.

Джефри и Молодой Король обменялись разочарованными взглядами, такими быстрыми, что я едва не пропустил их. Я осмотрелся, но похоже, больше никто не заметил.

Ричард исполнил долг, отужинав с отцом и братьями. Незаконнорожденный Жоффруа ушел, сославшись на неотложные дела. Мы с Филипом прислуживали герцогу. Подносили самые разнообразные блюда, от жирных каплунов с лимоном и запеченных крольчат до жареного лебедя, поданного в перьях под острым черно-кровавым соусом. Тут меня замутило, и я порадовался, что не сижу за столом. Вскоре аппетит вернулся, но, исполняя свои обязанности, мы не могли перехватить и крошки. Чтобы не думать о бурчащем животе, я сосредоточил внимание на Ричарде.

Держался он по-прежнему весело и беззаботно, но я раз за разом перехватывал взгляды, бросаемые им украдкой на Джефри или на Молодого Короля. Те были не разлей вода и постоянно нашептывали что-то друг другу на ухо.

– Можно ли доверять кому-то из братьев герцога? – тихонько спросил я у Филипа, стоявшего рядом со мной.

Тот выразительно пожал плечами: кто знает?

Его ответ ничуть не разубедил меня насчет того, что опасаться следует Джефри. Судя по недавнему разговору, Молодой Король испытывал мало приязни к Ричарду. Не понравилось мне и поведение Джона: то он льстил королю, то отпускал язвительные замечания в адрес братьев. Самого Генриха понять было сложно: говорил он мало, а пил много, внимание его постоянно перемещалось от одного сына к другому. Он напоминал старого паука, застывшего в центре паутины и терпеливо ждущего удобного мгновения, чтобы ужалить.

И вот меня заметил Джон.

– У тебя новый оруженосец, брат?

Он указал на меня столовым ножом – не самый дружелюбный жест.

– Верно. – Ричард оглянулся на меня. – Его зовут Руфус.

Джон снова устремил на меня вялый взгляд своих черных змеиных глаз. Я испытал неприятное ощущение и потупился.

– Могу понять, почему его так прозвали. Волосы такие рыжие, какие нечасто встретишь в Англии. Он валлиец?

– Ирландец, – ответил Ричард.

– Выходит, из моих владений, – сказал Джон довольным тоном. – Я ведь повелитель Ирландии. – (Я прикусил щеку с такой силой, что ощутил вкус крови.) – Из какой области?

Глядя в пол и изо всех сил стараясь обуздать ярость, я не сразу сообразил, что вопрос Джона обращен ко мне. Филип пнул меня сбоку ногой, и я посмотрел на него. Поняв по резкому движению его подбородка, что именно случилось, я в смущении повернулся к столу. Ричард и Джон смотрели на меня: первый – озадаченно, второй – с растущим раздражением.

– Простите меня, сир, – сказал я, поклонившись Джону. – Я из Кайрлинна, это на севере Лейнстера.

– Никогда о таком не слышал.

– Сир. – Джон вовсе не обязательно должен был знать про этот край, но, разозлившись, я не обратил внимания на взгляд Филипа, в котором читалось «Заткнись», и продолжил: – Он лежит на берегу бухты, сир. Позади него горы, еще один хребет тянется с другой стороны залива. Гости там бывают редко, но это одно из красивейших мест в Ирландии.

В ту пору я не знал, что мое прочувствованное описание заронило зерно в плодородную почву. Эти слова горько аукнулись мне в последующие годы.

Джон пренебрежительно отмахнулся.

– Без сомнения, оно кишмя кишит немытыми ирландцами с кочерыжками, растущими из ушей, вроде тебя, – сказал он.

Молодой Король расхохотался, Джефри тоже. Даже у Генриха дрогнули губы. Щеки мои запылали, я не знал, что сказать в ответ.

– У Руфуса из ушей не растут кочерыжки, брат, и он отважен, как алан, – возразил Ричард.

Ехидная ухмылка сошла с губ Джона, но он не унимался:

– Так, может, он кабанов берет, а? Этого вполне можно ожидать от ирландского дикаря.

Ричард со стуком опустил кубок на стол. Предчувствуя важное событие, музыканты прекратили играть. Головы всех сидевших за столом повернулись в нашу сторону.

– Руфус не далее как седмицу назад спас мне жизнь, щенок ты этакий, – заявил герцог. – У меня нет сомнений, что в один прекрасный день он заслужит рыцарские шпоры.

Джон пристыженно умолк. Казалось, все в комнате смотрят только на меня. Еще ни разу не испытывавший подобного смущения, я сжался, как маленький мальчик, которому велели сидеть тихо.

– Вот история, какую я не прочь услышать, – обратился к Ричарду Генрих.

Герцог изложил все без прикрас, напирая больше на мои действия, чем на свои. Впоследствии я узнал, что это была одна из черт его великодушного характера. Закончив, он отсалютовал мне кубком и сказал отцу:

– Если бы не Руфус, у тебя осталось бы только три сына, папа.

Эти двое смотрели друг на друга в течение нескольких мгновений, затем Генрих воздел кубок, указывая им на меня.

Ошалев от признания, забыв на миг о том, как Ричард унизил Джона, я улыбнулся до ушей и поклонился в пояс.

Король потерял ко мне интерес: они с Ричардом повели негромкую беседу. Разговоры за столом возобновились. Отказываясь поверить в случившееся, я вернулся на свое место у стены.

Филип молниеносно возник рядом, на лице его светилось живое любопытство.

– Ты спас герцогу жизнь? – прошептал он.

– Да.

– И ни слова не сказал.

– Едва ли мне пошло бы на пользу, если бы я твердил об этом с первой нашей встречи. Представь, что наговорил бы Луи или Хорек Джон.

– Это точно, если подумать, – согласился Филип и от души толкнул меня локтем. – Ну, жук ты этакий! Давай, вываливай!

Разинув рот, он выслушал мой собственный рассказ. Я подчеркнул, что Ричард спас меня от верной погибели, тогда как я всего лишь повалил его на землю.

– Стрела могла и мимо пролететь, – заявил я.

– Он, похоже, так не думает, – прошептал Филип, коротким кивком указав на герцога. – Ты правильно поступил, мой ирландский друг. Знай, что я тоже перед тобой в долгу. Не будь тебя, я остался бы сейчас без господина и вынужден был бы вернуться домой.

Еще раньше Филип рассказал мне о своей семье, сильно обедневшей. Без покровительства Ричарда уделом парня стала бы тоскливая сельская жизнь в Сомерсете.

Снова смущенный, но и обрадованный, я заявил, что Филип на моем месте поступил бы так же. Мы крепко пожали друг другу руки и поклялись в вечной дружбе.

Взрыв хохота привлек мое внимание, и я повернул голову. Молодой Король изрек шутку. Его отец кивнул и улыбнулся. У Джефри слезы бежали по щекам от смеха. Ричард восторженно стучал рукой по столу. Только Джон не присоединился к веселью.

К моему ужасу, он смотрел прямо на меня холодным, неподвижным взглядом.

Я опустил глаза, сердце мое колотилось. Не желая того, герцог, поставив Джона на место, настроил его против меня: в этом не приходилось сомневаться.

Мгновение спустя, отважившись поглядеть снова, я с облегчением увидел, что внимание Джона переключилось на что-то другое. Однако мне не давала покоя неприятная мысль о том, что у меня появился новый враг.

Куда более могущественный, чем любой из Фиц-Алдельмов.

Глава 14

Небо на востоке начало бледнеть. До рассвета оставалось недолго, на улицах Перигё все еще царила тьма. «Горожане все еще нежатся в кроватях», – подумал я, шагая по улице вместе с Рисом. Даже собаки, вдоволь набрехавшись в начале ночи, ушли отдыхать. Гордый, что мы добрались до реки и обратно и никто нас не видел и не слышал, я направлялся к большому дому, где ожидал Ричард.

С того дня в Кане миновало полмесяца. Они прошли в трудном походе через Анжу и Пуату и далее – в Лимузен. Тяжелее всего пришлось пехотинцам: они вынуждены были проходить по двадцать пять миль каждый день. Вынужденный наконец дать им отдых, но сгоравший от нетерпения герцог взял два десятка рыцарей и накануне вечером выдвинулся скрытно к Перигё, чтобы разведать обстановку. Сопровождали его я и Джон де Мандевиль, к пущей досаде Филипа, Луи и Хорька Джона.

После встречи с королем Ричард обращался со мной как со вторым оруженосцем. Видимо, объявив на людях о том, что я спас ему жизнь, герцог был вынужден действовать соответственно. Джон де Мандевиль принял мое назначение без ропота, но загружал меня тяжелой работой и скупился на похвалу. Я решил, что должен заслужить его уважение, это будет вполне справедливо. Филип, ставший мне другом, отнесся к моему новому положению лучше прочих. Луи вел себя так, словно вся эта история – выдумка, вопреки рассказу герцога из первых уст. Он постоянно бурчал себе под нос и отказывался разговаривать со мной. Хорек Джон, бывший до моего возвышения вторым оруженосцем Ричарда, счел, что тот нанес ему личную обиду. Нашему господину он ничего не сказал, зато при любой возможности вымещал злобу на мне. Однажды у меня пропала фляга с вином, в другой раз оказалось, что мои одеяла вытащили из палатки как раз перед тем, как хлынул проливной дождь. Нуждаясь в доказательствах, я поручил Рису следить за моими пожитками. Хорек это заметил и до поры притих.

Ну, хотя бы здесь нет нужды беспокоиться из-за него, думал я, следя за окнами и дверьми одного дома и перемещаясь к следующему. Перигё и тамошний замок Пюи-Сен-Фрон находились в руках сторонников мятежного графа Перигорского: именно за его войском мне поручили наблюдать до рассвета с реки, как и за мирными жителями, спавшими в домах вокруг нас.

Мы благополучно вернулись. В ответ на мой тихий условный стук дверь сразу отворилась. Дом принадлежал купцу, хранившему верность герцогу. С большим внутренним двором, окруженным конюшнями и складами, он представлял собой великолепное укрытие для нашего отряда. Меня проводили к Ричарду, метавшемуся по комнате, словно запертый в клетку лев.

– Какие новости? – нетерпеливо спросил он.

– На мосту часовых нет, сир, а дальше, на укреплениях, я видел только одного.

Ричард улыбнулся.

– Им неизвестно о нашем присутствии здесь. Как насчет укрытий?

– Перед мостом улица делает поворот, сир. Мы сможем подобраться совсем близко.

Я глянул на Риса, тот кивнул в подтверждение моих слов.

– Так мы и сделаем, – сказал Ричард, посмотрев на ближайших рыцарей.

Как и он, те уже облачились в хауберки и кольчужные штаны. Слова герцога были встречены суровыми улыбками; воины зашевелились, надевая шлемы и разбирая щиты.

Я не сумел сдержать удивления.

– Вы намерены напасть прямо сейчас, сир?

Признаться, я был немного встревожен. До этой минуты нашей задачей было проверить бдительность часовых, перед тем как мы начнем подтягивать основные силы и готовиться к атаке крупными силами.

– Ранняя пташка склюет червячка, Руфус, – ответил герцог, в глазах которого горел веселый блеск. – Лучшей возможности не представится. Пока будем ждать остальных, кто-нибудь заметит нас и поднимет гарнизон.

Дав мне закрепить ему шлем, он вышел, раздавая приказы.

Возможно, он прав, подумал я, но затевать атаку с горсткой людей – это безумие. Безумие, прекрасное и величественное. Оно овладело и мной. Я направился к Джону де Мандевилю, который заканчивал острить меч герцога.

– Ты слышал? – спросил я. Джон не ответил. Взгляд его скользил вдоль клинка: он выискивал в промасленной стали зазубрины и пятна. Я нетерпеливо перетаптывался. Ричард мог выступить в любую минуту. – Джон!

Он поднял на меня взгляд.

– Оруженосцам полагается ждать в тылу, пока их господа не вернутся из боя.

– Их всего двадцать, а французов в крепости намного больше, – прошипел я.

– Тогда какая разница, будем мы с тобой там или нет? У тебя рука-то зажила?

– Зажила!

Мне хотелось кричать и бушевать, но я сдержался. Джон не был мне врагом, но и другом тоже. За короткий срок службы у герцога я понял, что Джон – человек надежный и преданный, но делает все по правилам. Он был не из тех, кто идет на риск, и отчасти из-за этого оставался оруженосцем, хотя уже два года назад вступил в тот возраст, когда большинство оруженосцев посвящают в рыцари.

– Можно спросить у герцога, – предложил я.

– Он скажет «нет».

Я стиснул зубы.

Вышло так, как предполагал Джон. Герцог велел нам двоим оставаться в доме купца, пока не станет понятно, на чью сторону склоняется победа. Если дело обернется плохо, сказал он, нам следует как можно скорее возвратиться к остальному войску. Если же все пойдет так, как он рассчитывает, его гонец сообщит нам об этом. Без дальнейших промедлений он вывел своих рыцарей на улицу. Замысел состоял в том, чтобы прятаться до тех пор, пока на рассвете не откроются городские ворота, и нанести удар прежде, чем караульные опомнятся.

Я сразу насел на Джона.

– Нам нужно идти следом за ним, – сказал я.

– Никуда мы не пойдем, – твердо возразил он. – Ты слышал слова герцога.

– Если с ним что-нибудь случится… – начал я.

– Не случится.

– Ты не можешь быть уверен.

– Чепуха. Видел его в бою?

– Даже великана может сразить арбалетная стрела, – заметил я, растравляя рану. – Как ты будешь себя чувствовать, если герцог пострадает, а тебя не окажется рядом, чтобы помочь?

– Божьи очи! – Джон развел руками, сдаваясь. – Я соглашусь на что угодно, только бы ты перестал ездить мне по ушам.

Я отвесил ему шутливую затрещину.

Мы помогли друг другу надеть хауберки. Кольчужных штанов у нас не было – оставалось лишь надеяться, что никто не нацелит клинок или стрелу нам в ноги. Мы опоясались мечами, надели шапочки под шлемы, приготовили остроконечные щиты и переглянулись.

– Характер у него горячий, – предупредил Джон. – Как бы ты не пожалел.

– Хочешь остаться тут? – спросил я, превозмогая боль в недавно зажившей ране.

Улыбка – большая редкость.

– Признаться, не хочу.

– Как и я. А значит, стоит рискнуть.

Я заглянул за порог проверить, скрылся ли герцог из виду.

Приходилось спешить – рассвет уже приближался. Небо над головой приняло роскошный розоватый оттенок. Из леса за городом долетали обрывки птичьих трелей. С ближайшей улицы донесся звук проезжающего воза. Однако ни единый крик тревоги не коснулся наших ушей, и вскоре мы почти догнали Ричарда и его рыцарей. Они сбились в кучу, выжидая на повороте, о котором я упоминал; герцог находился впереди. Никто не оглядывался.

Мы с Джоном укрылись внутри арки, в паре сотен шагов по улице, и положили щиты. Судя по резкой вони, это был двор кожевника. Мы по очереди выглядывали из-за угла. Думая о своей задаче, мы не сразу услышали звук отпираемого у нас за спиной засова. Потом испуганно переглянулись и уставились на ворота. Звук стих. Кто-то хекнул, приналег, раздался скрежет металла, засов сдвинулся с места.

Я опомнился первым. Выхватив меч и высоко подняв рукоять, я стал ждать, когда створка откроется внутрь. Наконец это произошло; показался зевающий, со всклокоченными после сна волосами, дородный мужчина. Он воззрился на меня в диком ужасе, потом яблоко моего эфеса пришло в соприкосновение с его черепом. Глаза у мужчины закатились так, что остались одни белки, он повалился. Я подхватил его за плечо, смягчив падение. Уложив его на мостовую, я оглядел двор, молясь, чтобы он был первым из проснувшихся.

К моему облегчению, внутри царил покой. У рам с растянутыми на них шкурами, очищенными от волос, не было никого. Ни один ученик не помешивал длинной ложкой в чане, где мокли кожи. Струйка дыма поднималась с крыши жилого дома слева от нас, но дверь его была заперта. Собак я тоже не заметил. Приложив палец к шее мужчины, я ощутил пульс. Аккуратно прощупав его, я убедился, что череп не проломлен. Я обрадовался: одно дело – убить врага герцога, и совсем другое – мирного горожанина.

Подоспел Джон, тоже с мечом наголо.

– Хорошая работа, – прошептал он.

– Что дальше делать? – прошипел я. – Он ведь не один тут живет.

В доме заплакал ребенок. Внутри послышались шаги. Тихий голос запел колыбельную, мы немного расслабились.

– Перенесем этого мужлана туда.

Джон указал большим пальцем в сторону навеса позади нас.

Наполовину подняв, наполовину волоком, мы спрятали кожевника за массивной телегой. Не лучшее место для укрытия, но промедление грозило выдать нас. Оторванный от подола его туники кусок материи послужил кляпом, а кожаные шнурки из башмаков пригодились, чтобы связать запястья.

– Дени!

Мы вздрогнули. Женский голос доносился из дома.

Выглядывая из-за повозки украдкой, как два обычных вора, мы наблюдали за дверью. Опасность миновала благодаря ребенку, который раскричался снова. Нам представилась возможность сбежать. Прокравшись через ворота, мы потихоньку прикрыли за собой створки и оглядели улицу.

Ричарда и его рыцарей не видать. Далеко уйти, однако, они не могли – мы не слышали ни звона оружия, ни криков. Но вскоре все это должно было перемениться. Подхватив щиты, мы побежали. Ставни одного из окон распахнулись. Я разглядел краем глаза полуголую молодую женщину. Она в испуге поднесла ладонь ко рту, но не закричала, видимо смущенная собственной наготой. За углом мы остановились, запыхавшись от бега в тяжелых доспехах.

Я тут же высунул голову за угол крайнего здания с деревянным каркасом. И уловил топот. Джон тоже услышал его и выглянул из-за моей спины. Мы вместе стали смотреть, как герцог и его рыцари бегут по мосту. На противоположном берегу виднелись открытые крепостные ворота.

Между ними и нападавшими было шагов двести.

Как я уже говорил, хауберк – вещь тяжелая. Добавьте кольчужные штаны, щит и шлем, и получится, что доспех – это половина веса человека. Обладатель незаурядной силы, Ричард почти успел достичь ворот прежде, чем одинокий часовой, заметивший отряд, скатился вниз по лестнице и захлопнул створки. Герцог нанес по воротам такой удар, что они, клянусь, приоткрылись на пядь. Будь рядом еще кто-нибудь, им, возможно, удалось бы ворваться внутрь, но когда Ричард отступил назад для второй попытки, запорный брус с глухим стуком упал на скобы.

Подоспели рыцари и навалились на ворота в тщетной попытке открыть створки. Они молотили по доскам эфесами мечей. Я слышал их проклятия и тоже выругался.

Поднимая тревогу, пропел рог.

– Конец затее, – сказал я Джону. – Герцогу придется отступить.

– Такое слово ему неведомо, – негромко возразил Джон.

Он хорошо знал своего хозяина. Я недоуменно смотрел, как Ричард сражается с досками. Даже издалека было видно, как летят щепки. Вдохновленные его примером, рыцари стали делать то же самое. Дай им время, подумал я, и они проложат себе дорогу. Но призыв к оружию не пропал втуне. Из-за стены слышались возгласы и крики. Если герцог не отступит сейчас, вражеские арбалетчики перебьют весь отряд на мосту. Доспехи дают надежную защиту, но на близком расстоянии смертоносные стрелы с ромбовидными остриями зачастую пробивают их, причиняя тяжелые раны.

Краем глаза я увидел, что справа началось какое-то движение. Я присмотрелся, внутри у меня похолодело. Из калитки для вылазок, незаметной на первый взгляд, украдкой выходили люди. Многие несли арбалеты. Направлялись они к причаленным к берегу лодкам. Герцог и рыцари их, похоже, не замечали и отказываться от безумной атаки на ворота не собирались. У французов было достаточно времени, чтобы переправиться через реку и устроить засаду отходящим.

– Видишь это?

Я показал рукой.

Джон издал длинное и смачное ругательство – такое от него я слышал впервые.

– Как много арбалетчиков ты насчитал? – спросил он. – По моим прикидкам…

– Восемь, – сказал я. – И шесть пехотинцев.

– Точно. – Джон снова выругался, потом, встретившись со мной взглядом, сказал: – Как понимаю, эти французские засранцы и есть та причина, по которой мы с тобой сюда притащились, а?

Сердце мое колотилось о ребра, как дикий зверь, но я широко улыбнулся.

– Ага.

До места, где собирались причалить арбалетчики, было шагов сорок. Выскочим слишком поспешно, и нас самих перестреляют – в каждой лодке уже сидел один человек со взведенным и заряженным арбалетом. Промедлив, мы окажемся под дождем из смертоносных стрел. С пересохшими ртами мы ждали, когда последние французы взойдут на борт и возьмутся за весла.

– Как герцог? – осведомился я.

– Все еще не собирается отступать, – сказал Джон. – И на стене тоже появились арбалетчики.

Еще один повод для беспокойства. Да, Ричарду грозила опасность с укреплений, но мы сами рисковали погибнуть до того, как придет подмога. Так или иначе, ничего не предпринимать значило подвергать герцога еще большей опасности. Я как мог старался перебороть страх и твердил, что Господь обережет меня. Лодки уже достигли середины реки. Пришло время действовать.

– За герцога! – воскликнул Джон.

– За герцога! – подхватил я.

Мы пошли в атаку.

Это был сумасшедший забег на крыльях дикого страха. Нас было двое против четырнадцати французов, у половины которых – нет, даже больше – имелись арбалеты. Единственное наше преимущество состояло во внезапности и быстроте.

Первые десять или пятнадцать шагов мы сделали незамеченными, но потом один из арбалетчиков увидел нас. На лице солдата отразилось смятение. В его глазах мы могли быть только авангардом многочисленного отряда. Нам удалось еще сократить расстояние. Он вскинул арбалет и выстрелил. Стрела прошелестела над моим плечом. Вторая, выпущенная другим стрелком, пролетела мимо Джона. Выставив щит и молясь, чтобы мои не прикрытые кольчугой ноги остались незамеченными, я несся дальше. Хорошо различимый щелчок собачки французских арбалетов послышался еще дважды. В меня не попали. Джон тоже не вскрикнул, и я возрадовался.

Арбалетчики не успеют перезарядить оружие до того, как мы достанем их.

Мы выскочили на берег как раз в тот миг, когда лодки уткнулись носом в отмель. Джон устремился налево, к первой лодке, я – прямо, к второй. Уже выскочивший на берег пехотинец кинулся ко мне, но я разбежался так сильно, что от удара щитом он повалился назад и врезался в следующего француза. Оба упали, столкнувшись с третьим. Мое внимание обратилось на следующую лодку, так как дородный пехотинец почти добрался до меня. Мы обменялись ударами – сверху, снизу, снова сверху – и столкнулись щитами. Противник попался опытный, и мне стало тревожно. Если не срублю его быстро, не миновать мне арбалетной стрелы в спину.

Бог не оставил меня. Мгновение спустя пехотинец поскользнулся на полосе ила. Я вогнал падающему клинок в рот, и он умер. Я убил стоявшего за ним арбалетчика, который лихорадочно перезаряжал оружие, и отрубил левую руку второму. Фонтан крови и вопли товарища испугали трех остальных, они подались назад и раскачали лодку. Один свалился в реку, еще один уронил арбалет.

– Руфус! – раздался позади меня крик Джона.

Я начал разворачиваться, и вовремя. Вместо того чтобы ударить в бок, стрела попала в край моего щита. Тот врезался мне под ребра, и я пошатнулся – казалось, меня лягнула копытом лошадь. Но я удержался на ногах и был цел и невредим. Я посмеялся над попыткой француза огреть меня бесполезным уже арбалетом и пырнул его в живот. Захныкав, как младенец, которого оторвали от сиськи, он упал.

Не берусь судить, сколько французов еще оставалось в живых, но явно достаточно, чтобы задавить нас числом. Пятеро уцелевших пехотинцев приготовились удерживать нас на расстоянии, тогда как арбалетчики у них за спиной норовили улучить мгновение для выстрела. Дух мой, недавно воспрявший, снова упал: наши щиты не остановят стрелы, к тому же стрелки могут целить в ноги.

Щелк, щелк – до меня доносился звук арбалетных собачек. Такой безобидный – но по моему телу побежали мурашки. Стрела задела шлем Джона, раздался звон, как от церковного колокола. Я ощутил дуновение воздуха от другой стрелы, пролетевшей над левым плечом.

– Нам нужно атаковать, – сказал я.

После удара о шлем мозги у Джона съехали набекрень, но он меня услышал и понял смысл моих слов. В ближнем бою арбалетчики не смогут стрелять из страха попасть в своих.

– Я с тобой, – прорычал Мандевиль.

Мы атаковали. Громко сказано – расстояние было слишком небольшим. Мы двинулись вперед, укрываясь, насколько возможно, за щитами. Щелк, щелк. Щелк, щелк. Сокрушительный удар, фонтан щепок: стрела пронзила мой щит и уткнулась в шлем. На два дюйма выше – и она вошла бы мне в глаз, но, не попав в прорезь, оставила только глубокую зазубрину на железе. Ощущая себя так, будто меня ударили в челюсть, но в остальном невредимый, я напал на ближайшего из пехотинцев.

К моему удивлению, он подался назад. Конический шлем не защищал лицо, и я мог видеть, как оно перекосилось от страха. Я наседал, воодушевившись, но одновременно недоумевая. Как-никак, со спины его поддерживали арбалетчики, а я вовсе не выглядел так же внушительно, как герцог, на фут возвышавшийся над любым противником.

Затем до меня донеслись топот и клич, вылетевший из множества глоток: «За Аквитанию!»

Мое сердце подскочило.

Ричард, начавший наконец отступление, шел нам на выручку.

– Чтоб вам провалиться, болваны пустоголовые! – распекал нас герцог. – Вы двое – как дети малые!

Я хотел бросить взгляд на стоявшего рядом Джона, но не отваживался. Ричард снял хауберк и кольчужные штаны, отложил меч. По его тунике расплылись большие пятна пота, волосы прилипли к голове. От него воняло маслом и кожей, но – Божьи пальцы! – перед нами был воин до кончиков ногтей. Немного найдется людей, которых я боялся в то время, но от герцога меня бросало в дрожь.

Он не сказал нам ни слова, когда удирали французы, когда мы отступали из Перигё. Но по его поведению стало ясно, что без наказания мы не останемся. Нас вызвали после того, как Ричард собрал своих капитанов и приказал наступать на город на следующий день. И вот мы стояли перед ним, пристыженные, как двое мальчишек, пойманных за кражей соседских яблок.

Ричард повернулся ко мне.

– Ты что, глухой?

Мне стоило немалых сил встретить взгляд этих голубых глаз.

– Нет, сир.

– Тогда ты слышал мой приказ: оставаться в доме купца.

– Слышал, сир.

– Но уж ты-то должен был соображать, – сказал Ричард, обращаясь к Джону. – Белены ты, что ли, объелся тем утром? Или был пьян?

– Ни капли не выпил, сир, – твердо возразил Джон.

– А ты?

Каменный взгляд Ричарда уперся в меня.

– Я тоже ничего не пил, сир.

– Что тогда на вас нашло?

Джон пробормотал что-то вроде «двадцать один рыцарь против целого гарнизона» и добавил, что мы хотели помочь. Я кивнул.

– А если бы от вас потребовалось передать весть остальным? – спросил герцог.

Джон потупил взгляд.

– Так ведь не понадобилось, сир, – брякнул я, не дав себе труда подумать.

Ричард сделал шаг в сторону, и мы вдруг оказались лицом к лицу с ним.

Я напрягся, уверенный, что он адресует мне страшное проклятье, ударит, а быть может, и то и другое вместе.

К моему изумлению, герцог рассмеялся. То был не сухой смешок, который издают, если хотят выглядеть веселыми, а искренний, громогласный хохот.

Я глянул искоса на Джона, но не прочитал ничего на его лице.

Ричард снова хохотнул.

– Твоя правда, Руфус, – сказал он. – Более того, не напади вы на арбалетчиков, кто-нибудь из моих рыцарей мог погибнуть. И я сам мог пострадать. За это примите мою благодарность.

Я чувствовал, как улыбка норовит растянуть мои губы. Я поднял взгляд. Глаза Ричарда сверкали, как два куска льда, и радость моя умерла, едва родившись.

– Еще раз ослушаетесь моего приказа, и я позабочусь, чтобы у вас обоих спустили шкуру со спины.

– Да, сир, – хором ответили мы.

Не стыжусь признаться, что колени у меня дрожали. Джон держался тверже, но и он выглядел пристыженным.

– Несите хлеб и мясо. Сыр тоже, – распорядился Ричард. – У меня в животе творится такое, будто мне глотку перерезали.

На том все и закончилось.

– Да, сир, – сказал Джон.

Я лишился дара речи и стоял, разинув рот, как дурак. Джон, уже попривыкший к обращению герцога, ухватил меня за руку и вывел из шатра.

– Большинство людей цепляются за свой гнев, как скряга за золото, а другие похожи на зимнюю бурю. Ричард – из последних, – поделился Джон. – Его гнев сокрушает все преграды и сметает все на пути, но стоит ему излиться, и восстанавливается мир.

– Значит, когда мы вернемся, он будет в хорошем настроении? – не очень уверенно спросил я.

– Ставлю серебряный пенни, что он будет ласковым, как ребенок, получивший сладкий леденец, – ответил Джон.

Я принял ставку и с удовольствием заплатил проигрыш.

Ричард принял нас, словно ничего не случилось. Более того, он держался даже радушнее обычного, и это еще сильнее расположило меня к нему.

Иисус сладчайший, это был настоящий предводитель!

Мы овладели Перигё два дня спустя, взяв стены ночным приступом с лестницами. Посадив оставшихся в живых защитников под замок и оставив в крепости небольшой гарнизон, герцог со всей возможной скоростью повел нас на восток. Врагов у нас было много, и, сидя по ночам у лагерного костра, я все лучше понимал причины, побудившие их к мятежу. Большую часть сведений я получал от Джона де Мандевиля. Пережитое в Перигё изменило наши отношения к лучшему, и Филип был уже не единственным моим приятелем среди оруженосцев.

Граф Вульгрин Тайлефер Ангулемский – просвещал меня Джон – умер прошлым летом, оставив наследницей юную дочь Матильду. Ричард, как сеньор Вульгрина, вскоре объявил, что забирает Матильду под свою опеку. Братья покойного графа, Вильгельм и Адемар, о которых герцог упоминал в Кане, стояли на иной точке зрения. По их мнению, быть опекунами Матильды полагалось им, а не герцогу, поскольку это давало ему право распоряжаться доходами с обширных владений девочки до самого ее замужества.

Учитывая переплетение семейных союзов и родственных связей, опутывавших область, недовольным Тайлеферам не составило труда найти союзников. Сводный брат Вильгельма и Адемара, Эмар Лиможский, и прежде восставал против Генриха и Ричарда – как и виконт Тюреннский. Граф Перигорский, владетель Перигё, а также виконты Вентадур и Комборн примкнули к мятежу, и тоже не в первый раз.

Поход герцога против бунтовщиков был стремительным и смертоносным. Его военный замысел заключался в одном: нападать, нападать, нападать. Он передвигался быстрее, чем могли представить себе его враги, неожиданно объявлялся в их землях или под стенами крепостей, прежде чем противники успевали стянуть силы. Зачастую им не оставалось иного выбора, как сдаться.

Замки, один за другим, брались с боя или открывали ворота по мере того, как мы двигались на восток от Перигё. Мы шли по зеленому Лимузену, наименее населенной области среди обширных владений герцога. Здесь встречались обширные леса, где росли дубы и буки, а по ночам слышался вой волков. В полях паслись коровы с лоснящимися боками – здоровенные животные, вдвое крупнее тех, какими владела моя семья.

Как ненавидели нас, должно быть, местные фермеры и крестьяне! Ричард запрещал нам отбирать все, потому как человек с пустым амбаром и скотным двором умрет в зиму от голода, но даже если потерять половину, этого вполне достаточно, чтобы в твоем сердце поселился гнев. Стоять и смотреть, как твое зерно грузят на телеги и угоняют твой скот, – такое и святого выведет из себя. Несмотря на это, вспышки насилия случались редко. Слава богу. Холщовая туника – не чета гамбезону и кольчуге, а вилы не сравнятся с мечом и щитом.

Стычки случались часто: мятежные сеньоры старались ослабить наши силы и подорвать воинский дух. Они нападали из засады при любой возможности. В лесу. На входах в ущелья. На речных бродах. По ночам. В сером сумраке утра перед рассветом. Без усиленных дозоров было не обойтись, и мы, оруженосцы, становились бойцами. Мы поняли, что никогда нельзя оставлять часовых без поддержки. Копали рвы вокруг лагеря. Проверяли колодцы – не лежат ли там туши животных? – прежде чем испить воды. Даже нужду мы стали справлять по двое, чтобы никому не перерезали глотку, как это произошло с несколькими несчастными лучниками.

При всем том на поле боя нам, как правило, сопутствовал успех. Арбалетчикам, носителям метательного оружия, которым пользовались французы, требовалось подойти к врагу намного ближе, чем нашим лучникам, чья дальность стрельбы и меткость были несравненными. Кроме того, герцог располагал бо́льшим числом рыцарей, нежели каждый мятежный барон в отдельности, и по меньшей мере столькими же пехотинцами. Поэтому французы избегали открытого боя: в тех редких случаях, когда доходило до него, мы неизменно брали верх. Много говорят о трусости французов, но, на мой взгляд, главной причиной являлась их заносчивость. Только амадан затевает драку с человеком крупнее и сильнее себя, любил говаривать мой отец. Куда разумнее ударить ублюдка камнем по затылку, а пока он будет приходить в себя, подбежать и повалить на землю подножкой.

Месяц спустя французы стали поступать именно так.

Глава 15

На Ле-Ман опустилась глубокая ночь, и Уильям Маршал собирался отойти ко сну. Слуги поставили под кровать горшок, откинули одеяла и загасили все огни, кроме пары лучин. Комната казалась теперь меньше и уютнее, этакий дом внутри дома. Однажды, Бог даст, он будет почивать в собственном замке, но пока у него есть все необходимое: несколько смен одежды, доспехи и оружие и еще спрятанный в железном сундучке тяжелый кошель с монетами.

Опустившись на каменные плиты пола, коленопреклоненный Маршал молился, прося о двух вещах: о прощении собственных грехов и о том, чтобы Господь просветил его и Молодого Короля, помог им выбрать верный путь. Точнее, с грустью подумал он, наставление требуется Хэлу, ведь он сам, связанный клятвой, пойдет за господином. Даже если это, как следовало из недавних событий, означало примкнуть к мятежу против герцога Ричарда.

Но не все еще было потеряно. Как и его брат Джефри, Молодой Король пока не решил, стоит ли примкнуть к мятежу. Одной из причиной было то, что старания трубадура де Борна не принесли ожидаемых результатов. Лишь немногие представители знати, не считая баронов Лимузена и Перигора, оказались готовы взяться за оружие, и, если верить первоначальным донесениям, их борьба с Ричардом шла не слишком успешно. Но не только этим объяснялась уклончивость Молодого Короля. Прислушиваясь к советам Маршала, при всяком удобном случае старавшегося отговорить его от поддержки бунтовщиков, и опасаясь, что отец поддержит Ричарда, а не их с Джефри, Хэл никак не мог принять окончательное решение.

«Пусть увидит он ошибочность путей своих, – молился Маршал. – Господи, уведи его помыслы от междоусобий и направь к миру и согласию внутри семьи».

В коридоре послышались шаги.

Будучи всегда начеку, Маршал быстро завершил молитву и встал. Шаги остановились у его комнаты, по доскам застучал кулак.

На пороге стоял один из оруженосцев его господина.

– В чем дело? – спросил Маршал.

– Молодой Король желает вас видеть, сэр.

Маршал привык к таким вызовам, означавшим, что его хозяин в подпитии. Горя желанием отвратить Молодого Короля от войны, Уильям натянул сапоги и последовал за оруженосцем. Поблизости от места их назначения тишину нарушили громкие голоса. В душе Маршала зашевелилось беспокойство: Хэл не один. Итак, надежды на успех меньше. Еще это означало, что ночь может выдаться долгой и утомительной.

Войдя, он обнаружил, что Молодой Король бражничает в обществе своих друзей, Балдуина де Бетюна и Симона де Мариско. Присутствовали также д’Икбеф и де Кулонс – эту парочку Уильям винил в распускаемых про него и королеву слухах, и сидеть вместе с ними было невыносимо. Однако выказывать неприязнь к ним не стоило, поэтому Маршал напустил на себя довольный вид.

Только де Мариско и де Бетюн заметили его приход. Трое других вели оживленную беседу; красные щеки и невнятная речь указывали на изрядную степень опьянения.

– Я вам говорю, сир, – громко заявил д’Икбеф, – что ваш брат Ричард свихнулся от власти. Ничто так не радует его, как угнетение своих подданных. Посмотрите, как обошелся он с малолетней наследницей Матильдой, взяв ее под опеку. А по закону обязан был передать ее дядьям, братьям Тайлеферам.

– Ричард всегда отличался своенравием, – пробормотал Молодой Король.

– На девчонку ему, ясное дело, наплевать, сир, – продолжил д’Икбеф. – Он только хочет под предлогом опекунства собирать денежки с ее поместий.

– Неудивительно, что Тайлеферы взбунтовались, – сказал Хэл.

– Надо бы им быть осторожнее, сир, – вставил де Кулонс. – Вашего брата не просто так прозвали принцем-воителем.

Де Бетюн бросил на де Кулонса предупреждающий взгляд, но было уже поздно.

Молодой Король ударил кулаком по столу. Полетели винные брызги.

– Адское пламя! Без вас знаю!

Д’Икбеф, не отличавшийся сообразительностью, осоловело проговорил:

– У двух замков в Лимузене уже срыли стены, сир.

– Ну, это не наша забота, – вмешался де Бетюн.

– Мне до Ричарда дела нет, – отрезал Молодой Король. – Мне и самому доводилось брать замки осадой.

– Вот именно, сир, – добавил де Кулонс, двинув д’Икбефа локтем под ребра. – Вы – умелый военачальник и отважный предводитель. Все желают походить на вас. От битв, в которых вы сражались, содрогнулся мир.

Молодой Король будто и не слышал. Осушив кубок, он грохнул им по столу. Оруженосец бросился к нему с полным кувшином.

– Ричард да Ричард! – вскричал Хэл. – Ну почему все только и говорят, что о моем чертовом братце? Ведь это я – старший сын короля. Это меня должны бояться и уважать.

– Так и есть, сир, – хором подхватили д’Икбеф и де Кулонс, как пара обученных попугаев.

Ничто не доставило бы Маршалу большего удовольствия, чем обозвать их подлизами, но он подавил это желание и принял поданный оруженосцем кубок. Потом сел напротив де Бетюна и де Мариско, по-приятельски кивнув им. Друзья обрадовались его приходу.

– Приветствую, сир, – произнес Маршал громким голосом.

Молодой Король повернулся, улыбка смягчила его кислую мину.

– А, Уильям. Ты пришел.

– Ваше общество, Хэл, доставляет мне удовольствие, как и всегда.

Маршал воздел кубок, не обращая внимания на враждебные взгляды д’Икбефа и де Кулонса.

Молодой Король не замедлил вернуться к теме разговора:

– Мне сообщили, что Ричард вскоре обратится к моему господину отцу за помощью в подавлении мятежа. Нет сомнений, что меня призовут, так же как Джефри.

– И как вы себя поведете, Хэл? – спросил Маршал, гадая, долго ли еще сможет его господин не объявлять, чью сторону он примет.

– Я поступлю так, как прикажет мой господин отец, – ответил Молодой Король. – Перигё пал. Не сомневаюсь, что многие замки откроют ворота перед братом. Я свалял бы дурака, присоединившись к мятежникам теперь, пусть даже их дело правое.

– Это самый мудрый выбор.

Сердце Маршала подпрыгнуло от радости, он тревожился: судя по потерянному взгляду хозяина, тот мог переменить свое мнение. Но пока придется ограничиться тем, что есть.

Молодой Король сделал еще один большой глоток.

– Ничего не остается, да? Снова будем разъезжать по турнирам, меж тем как у Джефри есть Бретань, а Ричард правит Аквитанией. Даже этот щенок Джон, и тот величает себя правителем Ирландии, а я, без титула, без земель, навечно обречен поддерживать свою репутацию на ристалище. – Губы его скривились. – До тех пор, пока не умрет мой господин отец.

– Бывают места похуже, Хэл, – сказал Маршал. – Турниры всегда возбуждают.

Прошло лет пятнадцать со времени его первого состязания, но это ощущение не проходило.

– Помните, как вы потеряли шлем, Хэл? – вступил де Бетюн, тоже стараясь поднять ему настроение.

– Какое-то время вы сражались в одиночестве и отгоняли всех рыцарей, нападавших на вас, сир, – добавил де Мариско.

Взгляд Молодого Короля просветлел.

– Верно, так и было. А потом подоспел ты, Уильям, и обратил их в бегство.

– Мы сделали это вместе, Хэл, – сказал Маршал, немного приукрасив правду. – Славный выдался тогда денек.

– Наверное, турнирный круг – это не так уж плохо. – В голосе Молодого Короля не чувствовалось уверенности. Он осушил кубок. – Еще вина.

– Поговаривают, что в последнее время ты предпочитаешь пускать в ход копье, Маршал, – как бы невзначай ввернул де Кулонс.

Лицо Молодого Короля омрачилось.

Д’Икбеф собрался было загоготать, но передумал.

– Закрой свой поганый рот, де Кулонс, – прорычал Маршал. – И ты тоже, д’Икбеф.

Недруги зло смотрели на него.

Молодой Король устремил на Маршала полный ненависти взгляд.

– Они оба врут?

– Если, сир, вы имеете в виду сплетни, распускаемые про меня и вашу супругу, то да, врут. Клянусь. Да обреку я себя на вечные муки, если говорю неправду.

К таким серьезным клятвам Маршал никогда раньше не прибегал, но, к его огорчению, у Молодого Короля не отлегло от сердца.

– Ты говоришь одно, – сказал он, потом посмотрел на д’Икбефа и де Кулонса. – А они – другое.

– Они лгут, сир, – заявил де Бетюн. Де Мариско громко выразил свое согласие.

Молодой Король оглядел всех присутствующих, одного за другим, тяжелым взглядом. «Это я был твоим верным слугой все эти годы, а не эти лживые мерзавцы!» – хотелось закричать Маршалу.

– Пусть наш спор будет решен на ристалище, Хэл. Я сражусь с д’Икбефом и де Кулонсом, с каждым по очереди, и еще с кем-нибудь из их родичей. Если проиграю, повесьте меня, как обычного преступника. Если одержу победу, моя честь будет восстановлена, – сказал он.

При виде страха, отразившегося на лицах врагов, Маршал приободрился. Молодой Король шумно дышал носом, как всегда делал в сильном подпитии. Он затряс головой, как бы желая, чтобы в ней все прояснилось.

– У нас есть дела поважнее, Уильям, чем без толку бряцать оружием, – возразил он. – Ты забыл про моего братца Ричарда?

– Не забыл, Хэл, но я подумал…

– Разве не видишь, что он творит? Его владения – это большая часть королевских земель на континенте. Ричард давно уже вынашивает мысль отделиться, чтобы править Аквитанией самому, не называя никого сюзереном. Он никогда не преклонит колена, если королем стану я. Его нужно приструнить, преподать ему урок.

– Вы правильно говорите, сир, – хором подхватили д’Икбеф и де Кулонс.

Возражать дальше – значит поставить под удар свое положение, решил Маршал. Он кивнул, как бы соглашаясь с мнением господина.

– Как вы намерены отражать угрозу со стороны Ричарда?

– Сокол парит в небе, вдали от опасности, и выжидает удобное время для удара, – сказал Молодой Король. – Вот как я поступлю.

Маршалом овладело уныние. Король всегда будет выделять тех своих сыновей, что стремятся оборонять державу, а не тех, кто рвет ее на части.

Беду не удалось отвести, только отсрочить.

Спустя некоторое время Маршал оказался в Лиможе. Молодой Король решил самостоятельно отправиться на юг и опередить короля. Они не стали идти по короткой дороге на соединение с войсками Ричарда – Молодой Король, все еще колеблясь, задумал разведать настроения в Лимузене и Перигоре. Маршалу не оставалось ничего иного, как ехать с ним.

Графа Эмара дома не застали – он был в походе, сражался с Ричардом. Но его супруга оказала наследнику королевского престола радушный прием, осведомившись, намерен ли он встать на сторону ее мужа и его собратьев-мятежников. Хитрый как лис Молодой Король ответил, что собирается повидаться с крупнейшими вассалами Эмара. Первой в очереди стоит крепость Сент-Ирье, потом другие. После этого он намерен повидаться с самим Эмаром. Окрыленная графиня закатила пир, достойный монаршего двора.

Через пару минут после прощания с ней гости выехали из главных ворот.

– Красивая женщина, – сказал Молодой Король. По блеску в глазах господина Маршал пришел к выводу, что Хэл был бы не прочь попытать счастья с графиней, будь у него время. – Ты считаешь так же?

– Считаю, Хэл, но она замужем.

– Пока селезень порхает, утка крылья расправляет, – заявил д’Икбеф.

Уверенный, что тот отчасти целил в него, Маршал сердито зыркнул на обидчика, ехидно улыбнувшегося. Де Кулонс хмыкнул, подбадривая друга.

Молодой Король повернулся в седле.

– Я уже наполовину решил вернуться.

Позволь господину повести себя как прыщавому оруженосцу, и все надежды на союз с Эмаром и его дружками развеются как дым, подумал Маршал. Если Молодой Король не поддержит мятежников, то и Джефри наверняка воздержится. Искушение было немалым, но угрызения совести и рыцарское благородство заставили Уильяма сказать:

– Вообразите, сир, как поведет себя граф Эмар, если узнает, что вы возлежали с его женой?

Молодой Король устремил на Маршала тяжелый взгляд.

– Он не будет обрадован, Уильям. В точности так же, как не радуюсь я, слыша сплетни про тебя и Маргариту.

Колкие взгляды д’Икбефа и де Кулонса.

– Эти сплетни и ложь, Хэл! – воскликнул Маршал. – Я всегда был вашим верным слугой.

Молодой Король не ответил, но не повернул коня, чтобы скакать к замку.

Маршал поймал себя на мысли, что непреднамеренно пристыдил господина, заставив его поставить Эмара в положение, в каком оказался сам, впервые услышав россказни про королеву Маргариту. Желая увериться, что окончательно разубедил Молодого Короля, Уильям продолжил:

– Граф Лиможский способен стать могущественным союзником, Хэл. Он…

– Да понял я, понял!

Повисла неуютная тишина. Даже д’Икбефу и де Кулонсу хватило ума промолчать. Всадники ехали, слышались только скрип седел да команды сержантов.

К отчаянию Маршала, проехав совсем немного, Молодой Король остановил коня. «Господи Иисусе! – взмолился Уильям. – Не дай ему передумать!» Однако намерения господина оказались неожиданностью для него. Впереди виднелись стены большого бенедиктинского аббатства Святого Марциала, расположенного неподалеку от графского замка.

– Хочу посетить, – заявил Хэл.

Маршал скрыл удивление. Молодой Король был человеком верующим, как все, но предпочитал пиршественный зал церкви, а песни трубадуров – хору монахов. Едва ли мог его привлечь и осмотр здешней библиотеки, знаменитой своими нотными записями.

– Чтобы помолиться?

Он испытующе посмотрел на повелителя.

– Может быть. После.

Любопытство Маршала все возрастало.

– После чего, сир?

Молодой Король принял хитрый вид.

– У меня есть подарок для аббата.

Речь не о денежном вкладе, решил Маршал. Казна его господина была всегда пуста. «Возможно, он снова заставит раскошелиться меня», – подумал он.

– И какой же, Хэл?

– Плащ. – Заметив смущение Маршала, Хэл рассмеялся. – Увидишь.

Маршал кивнул, пытаясь понять, какую игру затеял Молодой Король.

Час спустя, когда они снова выехали на дорогу, Уильям вынужден был признать, что его хозяин – вовсе не дурак. Аббат монастыря Святого Марциала был впечатлен и обрадован знаком монаршего внимания: то был роскошный синий плащ из фламандской шерсти, валяной и трижды окрашенной, с оторочкой из соболя. На плаще были вышиты золотой нитью слова «Henricus Rex», то есть «Король Генрих». Не просто знак уважения, сказал себе Маршал, но и проверка того, насколько влиятельный аббат готов оказать ему поддержку.

Становясь при необходимости искусным льстецом, Молодой Король заявил, что плащ – только начало. Когда он сделается королем, когда будет повелевать Аквитанией, стоит ожидать куда более богатых подношений. Вскоре растаявший аббат уже толковал о всеобщем недовольстве Ричардом, который уже не один год правил здесь твердой рукой.

– Он ни во что не ставит местные обычаи. Но всегда щедр по отношению к церкви.

Последние слова настоятель сопроводил заискивающей улыбкой.

Молодой Король не сходя с места поклялся, что не позже конца зимы передаст для алтаря новенький крест, украшенный драгоценными камнями, после чего аббат благословил его и сказал, что из него выйдет лучший из королей.

Стоит сказать, однако, что аббат не спешил предложить свою поддержку против Ричарда, но Хэл, в мечтах видя себя уже на троне, этого не заметил. Чьей бы стороны ни держался на самом деле церковник, Молодой Король вновь вознамерился вступить в борьбу против своего брата.

Лучше было бы не вмешиваться, уныло подумал Маршал. Его хозяин приволочился бы за графиней и, одержимый похотью, забыл бы про расшитый плащ для аббата монастыря Святого Марциала. Теперь же, приободренный, Хэл разглагольствовал о владетеле Сен-Ирье и о том, сколько воинов ему нужно собрать, чтобы победить Ричарда.

Что сделано, то сделано, решил Маршал. Хоть жалей, хоть не жалей.

Необходимо послать новое письмо Ричарду.

Глава 16

К середине мая Ричард ушел далеко на северо-восток от Перигора, оказавшись у Гранмона – «Большой Горы» на местном наречии. Название показалось мне странным, потому как гора была не выше нашего Шлиаб-Фей, крупного холма. Предыдущие дни выдались тяжкими. Герцог раз за разом бил мятежных баронов, но ему не хватало войск, чтобы принудить их к покорности. Они же, подобно дворнягам, сбивались в стаю, объединяя силы. Нападения их становились все более частыми и дерзкими. Мы несли чувствительные потери. Занятые замки приходилось оставлять из страха потерять слишком малочисленные гарнизоны. Видя это, любой другой полководец отступил бы, но только не герцог.

Отправив послание своему отцу-королю, он пошел дальше. Наша тактика изменилась. Вместо того чтобы шествовать, подобно царственной процессии, мы перемещались под покровом темноты от одного укрепленного места к другому. Теперь мы тоже прибегали к засадам и ночным атакам. Таким образом, взятые и сданные нами крепости приходилось брать снова. Проходило два дня, и мы оставляли замок во второй раз. Филип заметил, что это напоминает безумную игру в шахматы, и с ним сложно было не согласиться. В землях менее плодородных мы умерли бы с голоду, но Лимузен был богат коровами и овцами. По мере того как мы рыскали по стране, добыча делалась все более скудной, зато мы стали знатоками по части обнаружения укромных подвальчиков с овощами, сыром и ветчиной. Угрозы, а подчас и некоторые меры «убеждения» заставляли крестьян выдавать тайные убежища для скота.

Тем не менее весь лагерь облегченно выдохнул, когда к концу дня прискакал гонец на взмыленной лошади. Некоторое время спустя разнеслась весть о том, что король идет на юг во главе сильного войска и с ним – его сын Джефри. При них были две сотни рыцарей и по тысяче лучников и жандармов. Объединимся с такой армией, радостно говорили мы себе, и нам хватит сил, чтобы усмирить мятежников.

Роберт Фиц-Алдельм, Сапоги-Кулаки, тоже находился в войске Ричарда. Можно было полагать, что ему известно об обстоятельствах убийства брата в Саутгемптоне лишь в общих чертах, а о моей причастности к нему неизвестно вовсе. И тем не менее, боясь невзначай выдать себя, я избегал встреч с моим бывшим мучителем. Некоторое время мне удавалось не привлекать его взгляда, держа пониже голову, а в редких случаях, когда он заходил в шатер герцога, я находил себе какое-нибудь дело снаружи. По своей наивности я уже убедил себя, что мы можем так и не встретиться, что спустя три года он не узнает меня или его убьют в одной из стычек с мятежниками. Последний исход был бы самым предпочтительным, но этого, увы, не произошло.

Дороги наши, чего следовало ожидать, пересеклись, но не так, как я представлял.

На исходе одного длинного дня я помогал поить герцогских коней в лагере под Гранмоном. Со мной были Рис, Филип и Луи. Забота о лошадях больше не входила в мои обязанности, однако денек выдался славный: свежий, но не жаркий; самый воздух буквально дрожал в предчувствии лета. Накануне вечером мимо герцогского шатра промаршировал отряд лучников, и каждый тащил на палке связку серебристых форелей. Когда аромат жарящейся рыбы ударил в ноздри, мой живот принялся издавать громкие жалобы. В тот день мы с Филипом решили тоже попытать счастья в рыбной ловле. Луи преодолел свою заносчивость и присоединился к нам. Когда французский оруженосец переставал смотреть на нас свысока, он превращался в доброго товарища, остроглазого и остроумного.

Разомлев на солнышке, пока стреноженные кони щипали травку, я достал флягу с вином и пустил ее по кругу. Мы пребывали в отличном настроении. Все в мире было прекрасно. Мысль о том, чтобы наловить рыбки, а затем окунуться в реку, выглядела жутко привлекательной. Вскоре приедет король. Прослышав об опасности, мятежники отступили. Ходили слухи, что Генрих намерен собрать знать на совет и что бароны, страшась его возмездия, повинуются призыву.

Как ни странно, будущий мир не очень вдохновлял нас. Вслух об этом никто не говорил, но каждый из нас мечтал о рыцарстве, а война – лучший способ достичь этой цели. Я смотрел на Филипа и Луи, а думал о Джоне де Мандевиле. Из нас пятерых он желал этого сильнее всех; едва речь заходила о рыцарских шпорах, как в глазах его вспыхивал жадный блеск. Оставалось неясным, почему его до сих пор не произвели в рыцари – на мой взгляд, потому, что он был, как бы сказать… вялым. Надежным, да. Исполнительным, да. Храбрым, без сомнения. Но Джон не решался взяться за дело, пока не получит приказа. Он не пошел бы вместе со мной в Перигё, если бы я не склонил его к этому.

Хорек Джон непременно должен был заслужить шпоры, но Ричард не торопился оказывать ему эту честь. Все знали, что герцог недолюбливает парня. Затем взгляд мой остановился на Луи. Его отличала отвага, даже излишняя. Никто не удивится, если он будет убит при попытке заслужить рыцарство. Мой приятель Филип толкнул меня, и я передал ему флягу. Филип еще юн, подумал я. Ему девятнадцать – предстоит еще несколько лет походить в оруженосцах, прежде чем рассчитывать на более высокий ранг.

– Можно еще глоточек, сэр? – спросил Рис.

Я подметил его раскрасневшиеся щеки.

– А сколько ты уже сделал?

– Три, сэр.

Филип хохотнул.

Я вскинул бровь, глядя на Риса. Тот ухмыльнулся.

– Ну, может статься, четыре, сэр. Или пять.

– Еще один, и на этом все, – предупредил я.

Поблагодарив меня, Рис потянулся, чтобы взять баклагу у Филипа. Подержав ее у своих губ дольше, чем мне хотелось бы, мальчишка сказал:

– Пойду теперь попытаю счастья на реке, сэр.

Я, довольный, кивнул, а Рис взял одно из наших самодельных удилищ и пошел с ним к берегу, держа в другой руке кружку с червями.

Мы с Филипом и Луи заговорили о приезде короля и о собрании. Скорее всего, наступит мир, с этим соглашались все, а вот сколько он продлится – совсем другой вопрос. Знать Аквитании, гордая и независимая, уже имела традицию преклонять колено перед силой, только чтобы подняться снова, едва герцог или король повернутся спиной. Не пройдет и года, предположил Луи, как восстание вспыхнет опять.

Вот бы ирландские короли были такими, думал я. Но увы, то была несбыточная надежда. Французы вели войну посредством закованных в броню рыцарей, как англичане, а ирландцы – нет. Оттого они обрекали себя на поражения от завоевателей, и это делало восстания опасным и непривлекательным занятием. Даже если я верну себе Кайрлинн – заветная моя мечта, – то могу получить его только в качестве пожалования от короля. Чтобы такая возможность появилась, необходимо стать рыцарем. Я улыбнулся про себя, забавляясь переменой: я желал звания, которое некогда презирал.

Земля задрожала. Зазвенели голоса. Заржали кони. Я поднял голову. К реке приближался конруа рыцарей. Их покрытые пылью лошади явно рвались к воде. Дозор, должно быть. Привычное зрелище, ничего интересного. Я слегка разомлел от вина и солнца и начал задремывать под монотонный разговор Филипа и Луи. Лежа на спине в теплой траве, я закрыл глаза.

Мне грезился Кайрлинн в летний день. И Фьоннуала, смешливая, веснушчатая дочка плотника, с которой я дважды переспал и которую часто вспоминал с тех пор. Странное дело: я был крепким, видным юношей, но после нее не возлежал ни с одной женщиной. Поначалу обстоятельства были против меня: война с англичанами, плен. Но потом, в Стригуиле, все было иначе, вольнее. Большая Мэри мигом затащила бы меня в койку, вот только я пугался ее. Мне нравилась одна девчонка в таверне, но я ни разу с ней не был. Я мог бы пользовать шлюх в деревне, как большинство оруженосцев, но что-то меня удерживало. Вероятно, желание сохранить в памяти восторг, пережитый с Фьоннуалой.

Теплое солнце на лице, Фьоннуала верхом на мне – она была не из стеснительных. Я тихо застонал.

Кто-то закричал.

Я не обратил внимания, только крепче стиснул бедра Фьоннуалы и улыбнулся ей.

От сильной оплеухи сон мой рассыпался на тысячу кусков.

– Ты что?! – Я сердито посмотрел на Филипа.

– Рис в беде.

Выкинув Фьоннуалу из головы, я сел. До меня донесся звук удара, потом крик. Узнав голос Риса, я встал, озирая берег реки.

– Сдается, какая-то лошадь пила рядом с ним, – сказал Филип. – Парень хотел сделать заброс и едва не поймал ее за щеку крючком. Рыцарь заметил и…

Дальше я уже не слушал, потому что бежал к реке.

До Риса было шагов двадцать пять. Он бился в хватке рыцаря, стоявшего ко мне спиной, и, судя по его руке, отводимой назад, мальца ждала хорошая трепка. Я бежал, сдерживая неуместный крик. Ведь я был оруженосцем, а не рыцарем.

– День добрый, сэр, – громко сказал я, оказавшись рядом.

Рыцарь не нанес удара. Он повернулся, и я с ужасом узнал знакомую квадратную башку. Это был Сапоги-Кулаки. Он воззрился на меня, озадаченно нахмурив брови и спросил недоуменно:

– Лопни мои глаза… Руфус?

– Он самый, – сказал я и заставил себя добавить: – Сэр.

Он отвесил Рису затрещину, не замечая, с какой ненавистью смотрит на него мальчишка, и сказал:

– Это твой щенок?

– Он мой паж, сир, да. Можно спросить, за что вы его бьете?

– Этот пустоголовый болван едва не выколол моему скакуну глаз крючком, – ответил Фиц-Алдельм, ничем не показавший, что помнит Риса по Стригуилу.

Я глянул на ближайших лошадей, жадно пивших воду из реки.

– Ваш конь ранен, сэр?

– А это не важно, – заявил Фиц-Алдельм, отвесив Рису еще одну затрещину.

– Прошу, сэр, перестаньте.

Я подошел к нему на шаг.

Он снова ударил Риса и осклабился, глядя на меня.

– С чего это?

– Ваша лошадь не пострадала, сэр. Рис проявил беспечность, но, уверен, он не хотел ничего плохого. И усвоит этот урок.

Фиц-Алдельм сжал кулак.

– Я оруженосец герцога Ричарда, сэр, – сказал я, повысив голос так, чтобы слышали все вокруг.

Удара не последовало. Фиц-Алдельм ослабил хватку, которой держал Риса, и с подозрением посмотрел на меня.

– Ты шутишь.

– Нет, сэр. Господь свидетель. – Вспомнив, что Филип стоит в нескольких шагах позади меня, я указал на него и добавил: – Этот человек тоже служит герцогу.

– Это так, сэр. Да благословит его Бог, – воскликнул Филип.

– Возможно, я не прав, сэр, – обратился я к Фиц-Алдельму, – но, мне кажется, герцог косо посмотрит на рыцаря, обращающегося подобным образом с мальчишкой.

Привлеченные шумом, к нам начали подходить другие: спутники Сапоги-Кулаки, группа оруженосцев и жандармов.

Хмурый как туча Фиц-Алдельм отшвырнул Риса.

– Впредь смотри, куда забрасываешь удочку, – прорычал он.

Рис юркнул ко мне под бок, бросив на Фиц-Алдельма полный ненависти взгляд.

– Ты пострадал? – спросил я тихо.

Мальчишка яростно мотнул головой и метнул еще один злобный взгляд в нашего врага. А это и был наш враг, подумал я. У Риса и прежде имелись веские причины не любить Фиц-Алдельма, теперь их стало еще больше.

– Как это ты попал к герцогу на службу? – спросил Фиц-Алдельм.

Я не смог удержаться:

– Спас ему жизнь, сэр.

– Это так, сэр, – вставил Филип. – Любой скажет.

Оставив Фиц-Алдельма стоять с разинутым ртом, я предпочел отступить, пока преимущество оставалось на моей стороне.

– Ты знал, что он здесь? – спросил я у Риса.

– Нет, сэр. Жизнью клянусь! – Малец с упреком посмотрел на меня. – Если бы я знал, мне бы хватило ума не причинять вреда его коню. Я бы скорее подрезал ему подпругу, как он подрезал де Лилю.

– Это верная дорога в петлю палача. – Зная упрямство Риса, я хорошенько встряхнул его. – Ты меня слышал? От побоев я могу тебя уберечь, но, если сотворишь что-либо подобное, мои руки будут связаны. Рано или поздно Фиц-Алдельм найдет свою судьбу, и дай Бог, мы будем присутствовать при этом.

– Как в том переулке, сэр, с его братом?

Со дня драки в Саутгемптоне мы никогда не вспоминали о ней.

– Я предпочел бы сразиться с ним в честном бою, один на один, и убить его именно так, – ответил я, чувствуя себя не очень уютно.

– Это сукин сын, сэр, – огрызнулся Рис. – И мне плевать, как именно он сдохнет.

Озабоченный тем, что предпримет дальше мой враг, я пропустил слова мальчишки мимо ушей.

Страхи мои оказались напрасными. Фиц-Алдельм приперся вечером в герцогский шатер, желая что-нибудь разнюхать, и завел беседу с Джоном де Мандевилем. Но, узнав, что я занимаю именно такое положение, ни с чем отправился восвояси. Предприняв осторожную разведку через Риса и пару знакомых оруженосцев, я установил, что Фиц-Алдельм не слишком преуспел за три года после отъезда из Стригуила. Сражался он вроде как неплохо, но ценных пленников не взял – а это самый быстрый путь к богатству и высокому положению. Он ничуть не выше двухсот других рыцарей, сказал я себе, и у меня нет причин его бояться.

Король и Джефри прибыли два дня спустя. Бросалось в глаза, что Ричард зачастую уединяется с отцом, но не с братом. При дворе Ричарда давно ходили слухи о переговорах между Молодым Королем и мятежниками. Теперь, похоже, подозрения пали и на Джефри. Стоило при герцоге, в отсутствие чужих, упомянуть о любом из братьев, как на лице его возникала недовольная гримаса. Но на людях он был сама любезность, и я, насколько мог, старался подражать ему.

Для рыцаря считалось обязательным воздерживаться от всяких душевных движений, даже по отношению к врагу, но оказалось, что овладеть этим искусством довольно-таки трудно. Я сумел сдержаться при стычке с Фиц-Алдельмом, потому что Рису грозила опасность. Но если бы противостояние затянулось, я мог бы сорваться. А вот Ричард вел себя с французской знатью, недавно побитой им на поле боя, вежливо и по-приятельски. И только без свидетелей позволял себе выразить истинное отношение к ней. Человек, умеющий хранить на людях непроницаемую маску, отметил я про себя, получает ощутимое преимущество над врагами.

Совещание состоялось одну седмицу спустя. Потребовалось время, но аквитанские аристократы откликнулись на призыв Генриха. В назначенный день они собрались на оговоренном поле под Гранмоном, с гордыми лицами, держа прямо непокорные спины. Я был там вместе с Ричардом, его отцом и Джефри. На траве разбили большой шатер, величественное сооружение из материи цветов Анжуйского дома, красного и золотого. На шесте у входа висел стяг с двумя вздыбленными королевскими львами, предупреждая о присутствии монарха. Караул у шатра несли два десятка рыцарей в полном вооружении. Мятежным баронам разрешили привести с собой по горстке людей, но никого из сопровождающих внутрь не пускали. Это было волевое решение, подкрепленное облаченным в броню кулаком.

В назначенный час вошли они, Вильгельм и Адемар Тайлеферы, дядья маленькой Матильды, наследницы Вульгрина, – двое крепких парней с гримасой праведного гнева на лицах. Там был их сводный брат, граф Эмар Лиможский, невысокий и коренастый, о котором рассказывали, что он яростен, как вепрь. Был и виконт Тюреннский, надутый павлин с золотым узором на поясе. Граф Перигорский выглядел внушительно, несмотря на простую кольчугу и потертые ножны. Виконты Вентадур и Комборн источали не слишком приятный запах, какой скорее ожидаешь от женщин, а стояли так близко, что показались мне двумя возлюбленными. Трубадур Бертран де Борн, пузатый и самоуверенный, прихватил с собой лютню, будто собирался петь, а не совещаться. И еще около дюжины баронов, чьих имен я не помню.

Ричард поприветствовал знатных особ от имени отца, вежливо, но сдержанно. Я наблюдал за ним и в очередной раз поразился его самообладанию. Удивительно, но по ходу собрания герцог, казалось, стал теплее относиться к собравшимся. Он приказал подать вина, кое с кем даже затеял разговор. Мы ждали короля. Дабы показать, кто тут хозяин, государь появился через час с лишним после приезда французов. Герольды объявили: «Генрих Фиц-Эмпресс, король Английский и герцог Нормандский!»

Джефри усмехнулся.

Я знал почему. Перечисленные титулы должны были со временем перейти к Молодому Королю. Но, пока отец был жив, Хэл оставался наследником без владений. Джефри, младше его по возрасту, в то время обладал большей властью. Как и Ричард. Джон и тот был правителем Ирландии. Мне стало понятнее недовольство Молодого Короля. Не стоит удивляться тому, что он убивает время на турнирах, подумал я в наступившей тишине.

Генрих шел, прихрамывая, но держался уверенно, а украшенная камнями корона на голове ясно давала понять, кто тут главный. Усевшись в резное кресло во главе шатра, он стал ждать.

Ричард преклонил колено, за ним – Джефри. Так же поступили мы и все до единого члены королевского двора.

Аквитанские бароны переглядывались, ни один пока не последовал нашему примеру.

Ноздри Генриха раздувались.

Я глядел, затаив дыхание. Мятеж – скверная штука, но если французы не поспешат проявить уважение, все это собрание протухнет, как десятидневный труп.

Вильгельм и Адемар вместе опустились на колено, но вид у них был недовольный. Этого хватило, однако, чтобы их спутники сделали то же самое.

Напряжение, повисшее в один миг, ослабло, но лишь немного.

– Встаньте, – сказал Генрих.

Мы поднялись.

– Итак, господа, – начал король. – Я пришел, потому что вы подняли оружие против своего законного правителя, герцога Аквитанского, моего сына. Что можете сказать?

Бароны так злились, что заговорили все одновременно. Посыпались обвинения против Ричарда. На него указывали пальцем. До меня долетали произнесенные вполголоса оскорбления. Бертран де Борн напевал что-то себе под нос.

Герцог хранил молчание, но носок одного его сапога поднимался и опускался – так кошка бьет о пол кончиком хвоста.

Генрих выждал, когда наступит короткое затишье, и ядовито процедил:

– Вы напоминаете мне шайку ссорящихся ребятишек.

Лишь немногие из баронов выглядели пристыженными. Большинство все еще злились, но хотя бы смолкли.

Вильгельм, Адемар и Эмар перебросились парой слов, потом Эмар выступил вперед на негнущихся ногах.

– Сир, мы пришли просить об исправлении несправедливости, содеянной вашим сыном.

– Герцог Аквитанский – ваш господин, – ответил Генрих, – против которого вы и прежде бунтовали.

Замечание вызвало рассерженные отклики, но потом бароны кое-как успокоились.

– Он зовется нашим господином, сир, – заявил Эмар, склонив голову. – Но не ведет себя соответственно.

Ричард фыркнул достаточно громко, чтобы его расслышали.

– Поясни, – приказал Генрих.

И он хлынул, поток горьких жалоб и обид. Эмар заверил, что о великой жестокости Ричарда говорит вся Франция. Он угнетает подданных несправедливыми требованиями и правит при помощи насилия. Он силой забирает у подданных жен, дочерей и родственниц, превращая их в своих наложниц. А утолив свою похоть, – тут Эмар возвысил голос, – отдает их на потеху своей солдатне. Это лишь часть его неправедных деяний, и только ради защиты своих людей бароны решились восстать против него. Когда граф закончил говорить, щеки его пылали.

Я посмотрел на Ричарда, на чьем лице застыла маска безразличия, потом на Джефри. Взгляд у того был расчетливый, как у льва, собирающегося броситься на добычу. Мне это не понравилось. Он стоял рядом с отцом и братом, но я готов был побиться об заклад, что Джефри состоит в тайных сношениях со знатными мятежниками.

Соратники Эмара хлопали графа по плечу и говорили слова поддержки. Бертран де Борн коснулся струн лютни, словно намеревался разродиться песней про герцога.

Снова наступила тишина.

Я размышлял о произнесенных обвинениях, которые были преувеличенными, а зачастую надуманными. Весь предыдущий месяц я провел рядом с герцогом или в непосредственной близости от него и вообще не видел никаких дам. Солдатам тоже строго-настрого запретили трогать женщин. Я слышал о случаях насилия, но их было мало. Эта ложь, пришел я к выводу, нужна лишь для того, чтобы очернить герцога.

– Если обвинения правдивы, это отвратительно, – произнес Генрих. – Что скажешь, Ричард?

– В жизни не слыхал более наглой лжи, – ответил герцог. – Никогда я не брал ни одной женщины силой, и впредь такого не будет. Моим людям дан строгий наказ: не чинить ущерба прекрасному полу. Всякий, кого уличат в насилии над женщиной, подвергается скорой расправе. В том я клянусь перед Господом и всеми его святыми.

Генрих удовлетворенно кивнул и посмотрел на Эмара.

– Вот тебе и ответ.

У Эмара отпала челюсть.

– Вы напрочь отказываетесь верить моему слову, сир?

Бертран де Борн сокрушенно качал головой. Адемару пришлось удержать Вильгельма, двинувшегося в сторону Ричарда.

– Герцог заявил, что не совершал никаких из упомянутых тобой преступлений. И поклялся, что любой из его людей, кто чинит неправду, понесет кару. Ты намерен назвать его лжецом?

Глаза Генриха стали как два кусочка кремня.

Все взгляды переместились на Эмара.

– Не намерен, сир, – сказал он, немного помедлив. – Но и свои слова назад не беру.

– Итак, перед нами встает трудноразрешимая задача, – промолвил Генрих, глядя на Ричарда и Джефри. Оба придвинулись ближе, расположившись по сторонам от отцовского кресла: анжуйский треугольник власти. На самом деле, конечно, все было не так, как казалось: один из них, Джефри, не заслуживал доверия.

Эмар повернулся к сводным братьям, те принялись что-то нашептывать ему.

– Есть еще вопрос с Матильдой, сир, – сказал граф, снова обратившись к Генриху. – Дочерью Вульгрина.

– Подопечной герцога, знаю, – бросил Генрих безразличным тоном. – А что с ней?

– Аквитанский обычай предписывает передать ее на попечение ближайших родичей, Вильгельма и Адемара.

Братья слегка расправили плечи и зыркнули на Ричарда.

– Местные установления могут быть какими угодно, но герцог Ричард – сеньор Тайлеферов. Взяв ребенка под опеку, он действовал по закону. Так говорю я, его сюзерен.

Для пущего эффекта Генрих пристукнул кулаком по подлокотнику.

Вильгельм Тайлефер не выдержал.

– Сир… – начал он.

– Молчать!

Рев Ричарда заполнил шатер.

– Я сказал свое последнее слово, – произнес Генрих. – Примите его или считайте, что вы продолжаете войну.

Он сидел, глядя на французов, как и все мы.

Мятежные бароны устроили краткие переговоры.

– Нам необходимо держать совет, сир, в покое, в нашем лагере.

Генрих нетерпеливо махнул рукой:

– Ступайте.

Ричард наклонился и зашептал что-то на ухо отцу. Король кивнул. Выждав, когда бароны подойдут к выходу, Ричард произнес громким, уверенным голосом:

– Сообщите свой ответ к заходу солнца, господа.

Эмар оглянулся, по его твердо выпяченной челюсти было ясно, что они не согласны с решением Генриха.

– Сообщим, сир.

– Итак, война продолжается, – сказал Ричард, вовсе не так хладнокровно, как прежде.

Мне довелось увидеть Джефри, с задумчивым выражением наблюдавшего за французами. Припомнив слухи о том, что он якшается с мятежной знатью, и такое же обвинение Ричарда, я решил, что Рису надо бы проследить за ним. Если тут пахнет изменой, чем раньше герцог узнает об этом, тем лучше.

Вместе с Рисом я стоял и смотрел на Перигё, вспоминая, как едва не лишился жизни во время сумасбродной атаки герцога. Мир переменился. Вместо часовых и арбалетчиков, норовивших меня убить, я видел десятки рабочих, занятых тяжким трудом. Они обносили стены лесами. Когда работа закончится, Ричард лично отдаст приказ, и укрепления будут разрушены.

Почти два месяца прошло с дня конференции под Гранмоном. Был разгар лета, уже давно стояла отличная погода. Как нельзя более подходящая для военной кампании, для приведения мятежников к покорности, ибо они отказались подчиниться указу короля и продолжили войну. Призванный на соединение с нами Молодой Король недавно привел новые войска. Генрих, Джефри и Ричард гнали французов, а подход наследника трона должен был дать наступлению новый толчок. Вопреки слухам о сговоре Молодого Короля и Джефри с бунтовщиками, братья пока что выглядели вполне довольными, сражаясь на стороне отца и Ричарда.

– Сколько получается уже крепостей, сэр? – радостно спросил Рис.

– Три. Или четыре?

Я посмотрел на него. Хорошее питание и вольная жизнь пошли Рису на пользу. Он не походил больше на туловище с приделанными к нему палочками – руками и ногами. С меня, пожалуй, не вымахал бы, но в нем была жилистая сила, обещавшая многое.

– Эксидей и Сент-Ирье, – начал перечислять Рис.

То были первые из твердынь Эмара, против которых нас повел король.

– Пьер-Бюфьер, – добавил я.

– Ну и вот эта, Пюи-Сен-Фрон, – закончил Рис.

– Получается, четыре. Неплохая добыча за месяц.

– Поделом французам.

Мне припомнились дерзость Эмара и его надменное поведение в Гранмоне.

– Согласен. И пока у их замков нет стен, они не смогут восстать снова. Если, конечно, каждый из них – не конченый амадан.

– Амадан. Мне нравится это слово.

Я улыбнулся.

– Я слышал, ты частенько его употребляешь. Внемли моему совету: произноси его тихо. Человеку не нужно знать язык, чтобы распознать оскорбление.

Рис кивнул.

– Слышал или видел что-нибудь?

После Гранмона Рис по возможности следил за Джефри. Покуда толку от слежки было мало, а тем утром, занятый своими обязанностями, я не успел еще спросить об этом.

– Нет, сэр. – Взгляд Риса скользнул мимо моего плеча. – Герцог! – прошептал он и упал на одно колено.

Ричард подошел уже совсем близко. Я склонил голову и тоже упал на колено.

– Сир!

– Руфус, Рис. Вставайте, вы оба.

Мой хозяин был в хорошем настроении. В простой тунике темно-зеленого цвета и оранжевых штанах с простым поясом он вполне мог сойти за свободного от службы солдата. Если бы не его гигантский рост – такое, понятно, не спрячешь. Однако воины привыкли к тому, что герцог расхаживает по лагерю в обычной одежде, и не мешали ему.

– Сир.

Мы поднялись. Будь у Риса хвост, он бы завилял им от радости, что герцог помнит его имя.

– Как слежка? – спросил Ричард.

– Мы говорили только что об ней, сир. – Рис уже бегло говорил по-французски, но грамматика у него страдала. – Мне никак не подобраться близко к шатру графа. Все, что я могу, это только смотреть.

Ричард поморщился.

– Всегда слишком много часовых, да? Новые посланцы приезжали?

Рис мог подтвердить, что в течение предыдущих дня и ночи множество людей входило в шатер Джефри и выходило из него. Иные делали это под покровом темноты.

– Был один сегодня рано утром, сир, – сказал мальчишка. – Француз, в этом я уверен.

– Слышал его речь? – спросил герцог.

– Да, сир. У него очень сильный акцент.

– Как он выглядел?

– Толстый, сир. Старый.

Ричард хмыкнул.

– Многие люди так выглядят.

Я толкнул Риса локтем.

– Больше ничего?

Малец задумался, потом сказал:

– При нем была лютня, сир.

– Бертран де Борн, или я сарацин, – заявил Ричард. – Неужели он вечно будет шипом у меня в боку?

Я мысленно вернулся к собранию, припомнив полного мужчину с лютней. С тех пор я часто слышал о нем. Он принимал участие в мятеже пять лет назад и в нынешнем тоже. Его стихи, призывавшие к борьбе против герцога, были необычайно популярны в здешних краях.

– В какую сторону он уехал? – спросил я.

– На восток, сэр. На лошади. – Рис развел руками. – Мне нужно было оставаться близ шатра, поэтому проследить за ним я не мог.

– Де Борна нужно взять, иначе гниль будет распространяться, как от плохого яблока в бочке, – заявил Ричард. – С Джефри и Хэлом я поделать ничего не могу, а с ним – вполне.

На востоке лежало открытое пространство, весь Лимузен, – трубадур мог отправиться куда угодно.

– Не подежурить ли мне вместе с Рисом, сир? – спросил я, посмотрев на герцога. – Если де Борн вернется, я могу его схватить или хотя бы увижу, куда он уедет.

– Я собирался приказать солдатам наблюдать за шатром брата, – сказал Ричард. – Но их непременно заметят. А это хорошая мысль. Ступайте.

Улыбка Риса растянулась до ушей. Не желая показаться юнцом, я скрывал свое возбуждение, но внутренне ликовал.

Ричард не доверял родному брату, зато доверял мне.

Несколько ночей мы вели слежку, заживо съедаемые гнусом, наше терпение было на исходе. В конечном счете затея едва ли могла иметь успех, потому как мятеж завершился. Эмар пожаловал на переговоры к королю. Вместе с графом Перигорским, чья твердыня, Пюи-Сен-Фрон, осталась теперь беззащитной, он просил о помиловании. Королевской семье предстояло вскоре разъехаться. Генрих возвращался в Нормандию с Молодым Королем и Джефри, а нам предстояло идти дальше на запад с герцогом.

Удача, однако, сопутствовала нам, и мы схватили изрядно пьяного Бертрана де Борна, когда тот вышел из шатра Джефри. Притащив его, негодующего и брызжущего слюной, к Ричарду, мы услышали признание: Джефри состоит в сговоре почти со всеми аквитанскими баронами против герцога, его брата. В него оказался вовлечен и Молодой Король.

Соотношение сил было устрашающим, если не сказать больше. Враги окружили Ричарда со всех сторон.

Но его решимость не поколебалась ни на йоту.

Глава 17

Аромат жарившегося гуся плыл по холодному воздуху, и в животе у меня заурчало. Прошло почти шесть месяцев. Завернувшись в плащ, я стоял посреди огромного внутреннего двора замка в Кане, заполненного палатками. Ветер дунул с другой стороны, и до меня донесся запах тушеной говядины. Мгновение спустя потянуло пекущимся хлебом, а затем я распознал соблазнительный аромат каплуна. Я вспомнил проглоченный много часов назад завтрак и пожалел, что не прихватил пирог про запас, как это сделал Рис. Если станет невмоготу, придется потребовать у него половину. Иначе без еды придется терпеть долго – нам снова велели наблюдать за шатром Джефри.

С тех пор как Бертран де Борн летом раскрыл нам все, возможностей проследить за графом Бретонским представлялось мало. Мятеж закончился, Джефри вернулся в свои земли, как и мы с Ричардом. По сведениям лазутчиков, попытки графа настроить Аквитанию против герцога стали менее настойчивыми, но не прекратились. К несчастью, прямых доказательств его измены не было. Теперь мы могли наблюдать за ним вблизи и стремились поймать его с поличным.

Наслаждаться увеселениями было некогда – герцог хотел, чтобы мы приглядывали также за его старшим братом, Молодым Королем. Несколькими месяцами ранее Хэл потребовал у отца в удел Нормандию или другую область, получил отказ и в страшном гневе отбыл ко двору короля Филиппа Французского. Там, по всем известиям, его приняли как давно пропавшего любимого брата. Генриху с большим трудом удалось выманить его обратно. Взамен – об этом ходило много разговоров – он стал давать сыну сто фунтов в день, еще десять фунтов в день – на траты его супруги, а также деньги, достаточные для содержания ста рыцарей ежегодно.

Эти громадные суммы превосходили мое юношеское представление. Молодой Король явно должен быть доволен, заметил я в разговоре с Филипом. Тот улыбнулся и шепнул, что алчность наследника не знает пределов.

Ходили слухи, что в замке стоит лагерем тысяча рыцарей, приглашенных королем отпраздновать Рождество, которое уже наступало. Ричард и трое его братьев были здесь. Как и представители всех знатных родов Нормандии, Бретани, Анжу и Аквитании. Герцог ехать не хотел, о чем сообщил нам по дороге, но не мог ослушаться отца. А еще, по его признанию, он желал проследить за Джефри и Молодым Королем.

Филип, располагавшийся рядом, толкнул меня в бок:

– Смотри!

Я сразу узнал вальяжную походку Бертрана де Борна и устремил взгляд на противоположную сторону двора. Все эти полгода – с того дня, как мы с Рисом схватили его, – трубадур провел в плену. Сладкоголосый певец, даровитый поэт, он сумел снова пролезть в любимчики. Но Ричард доверял ему не настолько, чтобы оставить без пригляда, и поэтому взял с собой в Кан. Подобно отцу, Ричард легко прощал тех, кто плохо с ним обошелся, и теперь де Борну разрешалось расхаживать по замку более или менее беспрепятственно.

– В шатер к Джефри топает, надутый, как петух, – сердито процедил я. Мне не нравилось смотреть, как трубадур расхаживает себе по двору: я бы запихнул его в темницу головой вперед и выбросил ключ.

– Это же время мира, праздники. Возможно, его попросили сыграть, – сказал Филип.

Я понимал, что он дразнит меня, поэтому отвесил ему оплеуху.

Минуту спустя послышался нежный голос лютни.

– Ну, что я говорил? – усмехнулся Филип.

– Ничто не мешает человеку музицировать и одновременно говорить об измене.

– Это верно, – согласился он, посерьезнев.

Из-за множества шатров невозможно было подобраться достаточно близко и подслушать, не будучи замеченными; оставалось зорко наблюдать за входом, постоянно согреваясь глотками вина из моей фляги.

Раздались женские голоса, звучавшие очень редко в последний год, и я зашарил глазами по двору. Многие из приехавших знатных сеньоров захватили с собой жен, а тех, в свою очередь, сопровождали фрейлины. Неженатый Ричард держал холостяцкий двор, и за время кампании мы находились в сугубо мужском обществе. Для меня и моих товарищей-оруженосцев оказаться в Кане среди такого множества представительниц другого пола было все равно что попасть в оазис после месяца в пустыне. Вот только жажда наша оставалась неутоленной. Добродетель – главное достояние юных дам, а плотское влечение – происки дьявола. Хорек Джон хвастался, что уже затащил одну в койку, но мы ему не верили. Луи в свободное время увивался вокруг красотки из свиты жены Джефри и без умолку трещал про свои свидания и поцелуи, а мы слушали, раскрыв рот. Филипу его избранница закатила пощечину, причем дважды, и он принялся волочиться за другой. Всегда сдержанный Джон де Мандевиль ограничивался тем, что глазел на фрейлин. Что до меня, то я пока не приметил женщины достаточно привлекательной, чтобы подвергнуться из-за нее риску унижения, получив от ворот поворот.

До этой минуты.

Она была светловолосой, с голубыми глазами, в тон длинному платью, и фигурой, от которой у меня едва не подкосились ноги. Кожа – медово-желтая, а не молочно-белая, как было модно в те времена, но в два раза более притягательная. Она находилась среди других женщин, которых я попросту не заметил.

Дыхание перехватило у меня в груди.

И, как часто бывает, когда один человек смотрит на другого, она почувствовала мое внимание. Лицо ее повернулось в мою сторону, наши взгляды встретились. От силы этой связи меня словно ударило кузнечным молотом. Мне с трудом удалось удержать челюсть, чтобы не отвисла. Затем, к моему ужасу и радости, она остановилась.

– Неприлично смотреть вот так на женщину.

Голос у нее был нежный и мелодичный.

С идущей кругом головой, едва живой от страха, я не мог произнести ни слова.

Филип откашлялся.

– Вынужден извиниться, госпожа, за дурные манеры моего друга.

Она улыбнулась ему, мне, и я окончательно потерял голову.

– Прошу прощения, миледи. – Потом, забывшись, я добавил: – Я ничего не мог с собой поделать. Ваша красота меня ослепила.

Ее подруги зашушукались. Дама вскинула бровь, но в глазах ее не было насмешки, а один уголок губ приподнялся. Одна из ее компаньонок, красивая девушка с длинными каштановыми прядями, зашептала что-то ей на ухо, и она развела руками.

– Наша госпожа ждет. Я не могу задерживаться.

Вновь лишившись дара речи, я кивнул и, вдруг почувствовав себя несчастным, смотрел им вслед.

– Идиот! – Локоть Филипа больно уперся мне в ребра. – Ты даже не спросишь ее имя?

Мне очень этого хотелось, но я скорее предстал бы перед целой шеренгой французских арбалетчиков.

На мою удачу, Филип оказался более храбрым. Быстроногий, он нагнал молодых женщин и заговорил с девушкой с каштановыми волосами. И вскоре вернулся с широкой улыбкой на лице.

– Жюветта.

– Ту блондинку зовут Жюветта?

Имя не очень понравилось мне.

Презрительный взгляд.

– Жюветта – это моя. А ту, от которой ты не мог оторвать глаз, зовут Алиенора.

– Откуда она?

– Не знаю, – отрезал Филип. – Но обе служат у сестры герцога, Матильды.

Я навострил уши. Ричард души не чаял в сестре и навещал ее не далее как пару дней назад. Старше его всего на год, Матильда была замужем за Генрихом Львом, бывшим герцогом Саксонии и Баварии. Недавно их изгнали из Германии, и им пришлось искать прибежища при дворе ее отца. Я сопровождал тогда Ричарда, но Алиеноры не видел.

– Удастся нам убедить герцога снова навестить сестру? – Видя, как посмотрел на меня Филип, я вздохнул. – Нам не подобает высказывать такие предложения.

– Верно. – Филип подмигнул мне. – Но никто не запретит нам обронить словечко как-нибудь вечером, будто невзначай.

От одной этой мысли моя уверенность пошла на убыль.

– И что мы скажем?

Взгляд Филипа был отчасти презрительным, отчасти сочувственным.

– Никогда раньше не ухаживал за женщиной?

– Нет, – признался я, щеки у меня запылали.

– Тебе нужно научиться говорить комплименты, да побольше. Подарки зачастую тоже помогают. – Заметив мое любопытство, он пояснил: – Какие-нибудь сладости или безделушка, например.

Я слушал, как он излагает лучшие способы завоевания женского сердца, и не знал, верить ему или нет, но страстно желал научиться этому. Если я хоть чего-то добьюсь с Алиенорой, то не буду впредь выглядеть таким болваном, как несколько минут тому назад.

Но стоило мне заметить Молодого Короля, как все романтические мечтания выветрились из головы. Я шепотом окликнул Филипа, и мы вместе стали смотреть, как Хэл украдкой ныряет под полог шатра Джефри. Одетый в темно-синюю тунику и коричневые штаны, он явился один. Это само по себе было необычно. Принц принадлежал к числу людей общительных, таким нравится всегда быть в окружении толпы. Это обстоятельство с учетом того, что Хэл пришел к Джефри, пока у того гостил де Борн, сильно отдавало заговором.

Мы собирались уже покинуть свой пост, когда лютня вдруг ожила, издав веселую мелодию, а де Борн начал петь. Любопытствуя, мы потихоньку пошли к шатру Джефри.

– Меж Пуатье, Иль-Бушаром, Мирбо, Луденом и Шиноном некто отважился замок построить прекрасный в Клерво, посреди неоглядной равнины. – Де Борн умолк, позволив лютне тянуть мелодию, потом продолжил: – Я б не хотел, чтоб Король Молодой его видел, ведь не по нраву придется ему эта крепость. Только боюсь, не узреть невозможно град белокаменный сей с высокого Матефелона.

За взрывом смеха – Джефри? – последовало раздраженное замечание Молодого Короля.

Не понимая, я посмотрел на Филипа, но тот выглядел таким же озадаченным, как я.

Один из солдат у шатра смотрел на нас, поэтому я выждал, когда мы минуем его, и продолжил разговор.

– Ричард построил замок в Клерво, – сказал Филип.

Мне доводилось слышать, как герцог говорил об этом.

– Знаю, это в Пуату.

– Тамошний виконт не страдает избытком преданности, а дорога между Туром и Пуатье – в его руках. Замок Ричарда вынудит его расстаться с частью власти. Но с какой стати де Борну слагать об этом песню?

– И какое до этого дело Молодому Королю? – спросил я.

Никто из нас не знал ответов.

Оставив Филипа в дозоре, я отправился на поиски герцога и нашел его в большом зале, в обществе младшего брата Джона. Оба, раскрасневшиеся от жаркого пламени или выпитого вина, протянули ноги к огню и пребывали в отменном настроении.

Высмотрев меня, Ричард кивнул:

– На улице холодно. Погрей-ка косточки, Руфус.

Мне не терпелось поделиться новостями, но, не желая говорить при Джоне, я подобрался поближе к очагу и поклонился обоим братьям. Теплая волна обдала меня. Поначалу я наслаждался ею, но потом холодные, как у ящерицы, глаза Джона впились в меня, и мне вдруг захотелось вернуться на морозный воздух замкового двора. Принц явно не забыл обстоятельств первой нашей встречи, когда получил выволочку от брата за насмешку надо мной.

– Ты искал меня? – Ричард всегда был прям.

– Да, сир, – сказал я.

– Ну и?

Не в силах сдержаться, я посмотрел на Джона. Тот сердито нахмурился, а Ричард рассмеялся.

– При моем брате можешь говорить без утайки.

Я убеждал себя, что моя неприязнь к Джону вызвана только внутренним ощущением и его манерой смотреть. Если герцог ему доверяет, мне этого достаточно.

– Некоторое время назад де Борн вошел в шатер Джефри, сир, – доложил я.

Ричард насупил брови. Джон вскинулся, как лиса, выследившая кролика.

– Продолжай, – велел герцог.

Я поведал о том, как пришел Молодой Король, а вскоре после этого де Борн спел песню про замок в Клерво.

– Молодой Король был не очень-то рад, сир, – сказал я и осекся, видя, как лицо у Ричарда помрачнело, словно грозовая туча.

Короткий злой смешок.

– А что Джефри?

– Он смеялся, сир.

– Ну еще бы. Божьи ноги, неужели мои братцы вечно будут колючкой у меня в штанах? – Взгляд его переместился на Джона, принявшего настороженный вид. – К тебе это не относится. Я имею в виду по большей части Джефри, ну и Хэла тоже.

Джон послал ему натянутую улыбку.

– Какое дело Хэлу до замка в Пуату? Клерво, он ведь там?

Я бросил взгляд на Ричарда. Тот поморщился.

– Пусть он и в Пуату, но там уже лет двести хозяйничают анжуйцы. Хэл рассматривает возведение замка как прямое оскорбление или же как вызов его власти.

– Но это ведь не входило в твои намерения? – задал новый вопрос Джон.

– Сказать по правде, я об этом не подумал, – ответил Ричард. – Сомневаюсь, что и Хэлу приходило это в голову, пока этот винный бурдюк де Борн не накропал свою сирвенту. Замок в Клерво не имеет никакого отношения к Хэлу, зато жизненно важен для меня. Что бы ни нашептывал ему на ухо Джефри, каким бы беспечным он ни был, Хэл это поймет. Куда важнее сношения Джефри с де Борном, которые отныне и впредь следует ограничить. Я велю, чтобы трубадуру подрезали крылышки.

Приняв решение, герцог снова повеселел и затребовал еще вина. Выпив со мной, он отправил меня с приказом: следить за шатром Джефри до тех пор, пока Молодой Король и де Борн не уйдут.

Ричарду лучше знать своих братьев, твердил я себе по пути. Молодой Король подвержен порывам, но в душе не питает ненависти к герцогу. Джефри доверять нельзя, это верно, но вдали от Аквитании все его попытки причинить вред будут разом сведены на нет, как только де Борна поместят под арест в его покоях.

Все это не сулило особых сложностей, и мысли мои обратились к иной, куда более привлекательной материи.

К Алиеноре.

Филип был почти настолько же без ума от Жюветты, как я от Алиеноры. Мы вместе строили планы, но первые попытки поговорить с предметами нашего томления закончились позорным провалом. С высоты лет идея шляться по большому залу вблизи апартаментов Матильды выглядит не самой блестящей. Девушек мы так и не увидели, а потом строгий майордом, с первого взгляда распознававший влюбленных оруженосцев, выставил нас вон.

Наши возлюбленные присутствовали за ужином, но обязаны были прислуживать своей госпоже так же, как мы прислуживали Ричарду. Я без конца бросал на Алиенору многозначительные взгляды и вдохновлялся тем, что иногда глаза наши встречались. И всякий раз щеки у меня заливались краской, а сердце начинало колотиться. Господь и все его святые, какой красавицей она была! Я забывал обо всем и, если бы не толчки Филипа, оставлял бы кубок Ричарда пустым.

Ужин близился к завершению. Слуги унесли блюда, и наступил черед музыкантов, наполнивших воздух веселыми мелодиями. В нас, оруженосцах, не было больше нужды, поэтому мы удалились к боковой стене. Естественно, наши взоры обратились на юных дам, которые скромно отводили взгляды.

– Собрался с духом? – шепотом спросил Филип.

Я посмотрел через зал на Алиенору, смеявшуюся над какой-то шуткой Жюветты. Она была так прекрасна, что я в ту минуту обменял бы хауберк и даже Лиат-Маха на ее поцелуй. Желание победило страх.

– Да, – выдавил я.

Возможность не заставила себя долго ждать: Алиенора направилась к выходу из зала – по моей догадке, в уборную. Неприлично было бы встречаться с ней один на один, поэтому я не последовал за ней, а помедлил среди слуг, готовившихся подавать сладости и вино с пряностями. Стоило мне краем глаза заметить ее белокурые локоны, как ко мне вернулась робость. Вместо того чтобы уверенно подойти к ней и поприветствовать с радостным – и наигранным – удивлением, в чем и заключалось мое намерение, я просто стоял, как болван, и таращился.

На мою удачу, у нее оказалось больше самообладания.

– Руфус? – спросила она, грациозно кивнув. – Так ведь тебя зовут?

– Да, госпожа, – сказал я, смущенно залившись краской.

– Ты обычно стоишь среди слуг?

По лукавой улыбке я сообразил, что она угадала причину моего присутствия здесь. И уже играла со мной. Я отбросил осторожность.

– По правде говоря, нет, госпожа. Я увидел, как ты покидаешь зал, и воспользовался случаем, чтобы поговорить с тобой.

Она сделала несколько шагов, но обернулась и посмотрела на меня, давая понять, что беседа не окончена.

– Идем со мной, – сказала девушка.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди.

– Благодарю, госпожа.

К моей радости, шла она не быстрее, чем ковыляет древняя старуха. У нас появилось немного времени, прежде чем мы окажемся близ верхнего стола, у всех на виду.

– Ты госпожа Алиенора?

– Да, это я.

От ее улыбки подкашивались ноги.

– Как давно ты служишь у герцогини Матильды? – спросил я, кое-как собравшись с мыслями.

– Почти четыре года.

Я осведомился, откуда она родом.

– Из-под Честера. – Она наморщила лоб. – Ты хорошо говоришь по-французски, но это не твой родной язык.

– Я ирландец, госпожа.

– Руфус – это твое настоящее имя?

– Нет, госпожа. Я был крещен как Фердия.

Похоже, ей было интересно, и я выложил все. Про Кайрлинн. Про мою семью. Про норманнское нашествие. Про то, как меня отправили заложником в Стригуил. Про Изабеллу. Про встречу с герцогом Ричардом. Про то, как я поступил к нему на службу, про плавание через море и про события, произошедшие с тех пор. Естественно, о Роберте Фиц-Алдельме я не упомянул.

– А ты, госпожа? Ты прибыла сюда, когда супруг твоей хозяйки был изгнан? – Она кивнула, и я спросил: – Вы подвергались опасности?

– Слава богу, нет. Император Генрих – человек милосердный: он разрешил моей госпоже остаться в Саксонии, но она предпочла сопровождать мужа.

– Я очень рад, что вам пришлось уехать, – ляпнул я, не подумав.

Она вскинула бровь, но от этого стала только краше.

– Мою госпожу вынудили покинуть свой дом.

Я покраснел еще пуще и поспешно проговорил:

– Я хотел только сказать, что, если бы вы не приехали в Кан, мы никогда бы не встретились.

– Так ты рад этому?

– Так рад, что слов нет, – заявил я, расплывшись в ухмылке, как амадан.

На мою улыбку она ответила своей, куда более сдержанной.

– Мы побеседуем еще?

Я с удивлением и отчаянием сообразил, что мы уже близки к концу зала. Время наше подошло к концу, и сердце мое упало. Мечты о поцелуе, с самого начала казавшиеся несбыточными, теперь вовсе обратились в дым.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, госпожа, – сказал я с полупоклоном.

На прощание она легко коснулась моей руки.

Клянусь, я словно вытянулся ввысь фута на два.

Когда я вернулся, Филип, видевший нас вместе, засыпал меня вопросами.

– Судя по гордой походке, ты преуспел. Это правда?

Я улыбался так, что болели щеки.

– Сдается мне, я ей понравился.

– Поцелуй?

Я сердито глянул на него.

– Нет, конечно! К тому же там было слишком много народа.

Филип понимающе посмотрел на меня.

– Ты и близко не подобрался к поцелую.

– Нет, – уныло признал я. – Но она хочет встретиться со мной снова.

Филип по-дружески пихнул меня.

– Ты проторил путь, я следом, – сказал он и ушел.

У него был острый глаз – Жюветта пробиралась к выходу из зала.

– Удачи, – шепнул я.

Наступило и прошло Рождество. Устроенные королем празднества получились запоминающимися: такого зрелища я в жизни не видел. Гостей было так много, что откормленных телят и свиней жарили прямо в замковом дворе, а все пекари в городе дни напролет готовили хлеб. Де Борна заперли в комнате, а в те редкие минуты, когда его выпускали, вместе с ним ходил солдат, чтобы не дать ему снестись с Джефри или с Молодым Королем. Поток посетителей в шатер Джефри несколько иссяк, но не до конца. Ричард сдержал слово и не стал ничего говорить братьям или закатывать им сцену. Он посвятил себя охоте в окрестностях Кана, и нам, оруженосцам, зачастую приходилось отсутствовать в замке от рассвета до заката.

По этой причине видеться с Алиенорой было затруднительно, и я старался пользоваться любым случаем. Вопреки моей неизменной застенчивости и недостатку изящных манер, девушка, похоже, находила мое общество приятным. Она слушала, как я рассказываю о своем детстве, о Кайрлинне, о моей семье, и даже смеялась над моими жалкими потугами пошутить. Я же упивался каждым ее словом и дрожал всякий раз, когда мы прикасались или приближались друг к другу настолько, чтобы представить себе возможность объятий или поцелуя.

Однажды губы наши могли встретиться: мы стояли очень близко и смотрели глаза в глаза, но последовал вызов от Матильды, и эта зыбкая возможность разбилась так же неотвратимо, как глиняный кубок, падающий на каменные плиты пола. Распалившись пуще прежнего от этой неудачи, я плохо спал и постоянно грезил об Алиеноре. Вот только время было не на моей стороне. Вскоре после Благовещения рождественские придворные празднества заканчивались. Если я хотел добиться хоть какого-то успеха, следовало успеть до этого дня.

День Нового года, начало лета Господня 1183-го, выдался ветреным и холодным. Я, как обычно, занимался своими делами, но мысли об Алиеноре постоянно отвлекали меня. Филип сказал что-то, но я не услышал. Джон де Мандевиль заметил это и без церемоний привел меня в чувство.

– Может, герцог еще не видит, что ты витаешь в облаках, но я-то вижу, – рявкнул он мне на ухо. – Если не хочешь, чтобы с тебя спустили шкуру сегодня, очнись.

Ошеломленный – Джон никогда прежде не разговаривал со мной так, – я встряхнулся. Со временем я понял, что выволочка сослужила мне добрую службу. Любовь – это замечательно, но только не тогда, когда она парализует. Будь я в бою, а не в услужении у герцога, я погиб бы в первой же стычке с врагом.

В скором времени последующие события вытеснили Алиенору из моих мыслей, по крайней мере до поры.

Ричард сидел за столом вместе с отцом, Джефри и Джоном. Молодой Король не показывался: обычное дело. Предпочитая кутить в обществе своих рыцарей, он появлялся зачастую только после шестого часа. Король пребывал в хорошем настроении, говорил, что рождественские празднества прошли с невиданным успехом, что его бароны смогли убедиться в единстве королевской семьи.

Я заметил, как Ричард бросил взгляд на Джефри: тот нашептывал что-то Джону на ухо. Король говорит одно, подумалось мне, но, если честно, все совсем не так: его сыновья похожи на свору собак, постоянно норовящих укусить друг друга и возвыситься над прочими.

– Будем держаться вместе, и никто нас не одолеет, – провозгласил Генрих, поднимая кубок. – За Анжуйский дом!

Сыновья поддержали тост, и голос Джефри звучал громче прочих. Вскоре после этого появился Молодой Король в сопровождении писцов и священников. На голове у него была тонкая золотая корона – необычно для такого часа. Принц низко поклонился королю.

Ричард никак не выказал своего отношения к тому, что его не удостоили вниманием. Джон надулся, как всегда, но ничего не сказал. Слово взял Джефри.

– В чем дело, братец? – воскликнул он. – С чего это ты нас не замечаешь?

Молодой Король отсалютовал ему кубком.

– Доброе утро, брат.

Таким же образом он поприветствовал Джона; тот сделал вид, что ничего не заметил. На Ричарда он снова не посмотрел.

Герцог, как я отметил, нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Ты не поздоровался с Ричардом, – сказал Генрих, вечно стремившийся поддерживать мир.

– Верно, папа, и по веской причине, – ответил Молодой Король.

Генрих вздохнул. Джефри, будучи себе на уме, провел пальцем по губам. Джон подался вперед в кресле. Ричард оторвал кусок хлеба от краюхи, положил на нее сыр и с наслаждением откусил.

– По-моему, сейчас рановато для подобных дел, – сказал король. – Они не могут подождать?

– Нет, папа.

Молодой Король посмотрел прямо на Ричарда, который жевал и глядел на него, и протянул руку. Когда пребывавший в ожидании писец вложил в нее Библию, принц снова повернулся к королю и громко пообещал хранить ему преданность отныне и до конца жизни, а также верно служить.

– Твои слова похвальны, Хэл, – одобрил Генрих, выглядевший польщенным, но озадаченным.

– За этим громким жестом кроется нечто большее, чем видно на первый взгляд, – вмешался Ричард. – Не так ли?

Этот вопрос был обращен к Молодому Королю, но тот не удостоил его ответом и вновь обратился к отцу.

– Не хочу держать ничего за душой, государь, никакой обиды или злобы, способных в будущем огорчить тебя. А потому заявляю, что я оказывал поддержку баронам Аквитании в их борьбе с герцогом, моим братом.

У Ричарда раздулись ноздри. Только я находился достаточно близко, чтобы услышать, как он пробормотал: «Наконец-то правду сказал».

Я исподволь наблюдал за Джефри и Джоном. Джон выглядел возбужденным и объятым любопытством; судя по его виду, ему не было известно, что собирается дальше делать или говорить Молодой Король. Джефри, напротив, был спокоен. Слишком спокоен. Вспомнив встречу в его шатре, я решил, что он и старший брат намеренно разыграли эту сцену.

– Это серьезное признание, Хэл, – промолвил король. – Мне хотелось бы понять, что двигало тобой.

– Я поступил так потому, что мой брат укрепил замок Клерво, который находится в Анжу. – Затем тон Молодого Короля сделался уважительным: – А также является частью, предназначенной мне в наследство, наш господин отец.

– Это так, – подтвердил король и обратился к Ричарду: – Что скажешь?

– Неужели это действительно важно для тебя, Хэл? – задал вопрос герцог.

– Важно.

– Клерво – ничтожный городишко, не имеющий значения для Анжу, а значит, для тебя и нашего господина отца. Ставлю золотую монету, что год назад ты даже названия такого не слышал, – заявил герцог.

– Не стоит так, брат, – укорил его Джефри. – Это неучтиво.

– Я отвергаю обвинение в том, будто я не знаком со своей будущей державой, – заявил Молодой Король. – Все до единого ее уголки дороги моему сердцу.

Ричард произнес вполголоса несколько слов. Снова только мне удалось расслышать, что слова эти были «омерзительная высокопарность». Терпение его подходит к концу, решил я, как и доверие к брату, которое он выражал накануне Рождества.

– Со своей стороны, я не стыжусь признаться, что смутно представляю, где находится Клерво, – проговорил Генрих. – Просветите меня.

– Он стоит на дороге из Тура в Пуатье, папа, там, где она пересекает реку Вьенна, – сказал Ричард. – В свое время виконт де Шательро, не самый большой друг Аквитании, распространял свою власть на эту важную область. Моя новая крепость призвана ослабить это влияние и сократить число разбойничьих нападений на купцов, едущих на юг, в Аквитанию. Вот чем я руководствовался, приказав построить там замок.

– Ты не мог не знать, что тамошние земли принадлежат нашему господину отцу! – вскричал Молодой Король. – Клерво принадлежит анжуйскому дому уже двести с лишним лет!

– Это так, – вступил Джефри.

– Если я и знал, Хэл, то запамятовал, – легкомысленно бросил Ричард.

Мой хозяин был человеком ловким и хорошим лжецом – ведь я из его собственных уст слышал слова о связи Клерво с Анжу. Но признать это означало изобличить себя как негодяя, и он прикинулся несведущим. Мой взгляд перешел с невозмутимого Ричарда на его старшего брата, чье лицо перекосилось от гнева.

– Может, ты и не знал, – заявил Молодой Король. – Но теперь обязан сознаться в своем преступлении.

– Преступлении? Ошибка, не более того, – ответил Ричард. – И нет смысла спорить об этом.

Молодой Король презрительно поджал губы. Джефри поцокал языком.

– Беду не составит труда поправить, – вмешался Генрих. – Передай Клерво под мою опеку, и прекратим думать об этом.

Ричард не ответил.

– Ну же, – обратился к нему Генрих. – Ради согласия в семье.

– Наш господин отец говорит правильно, – заметил Джефри подобострастным тоном.

– Ладно, – сказал Ричард королю. – Клерво твой. Распоряжайся им по своему усмотрению.

– Это было так просто, не правда ли?

Генрих улыбнулся сначала Ричарду, потом старшему сыну.

Молодой Король презрительно хмыкнул, и я подумал: он этого так не оставит. Выражение на лице Джефри, холодное и сосредоточенное, говорило о том же.

– Остается еще вопрос оммажа, папа, – продолжил Молодой Король. – Оммажа, который обязаны принести мне, как твоему наследнику, мои братья.

– Божьи глаза! – воскликнул Генрих. – Твои братья верны.

– Мне хочется, чтобы они снова принесли клятву, если позволишь.

Молодой Король посмотрел на Джефри, тот одобрительно кивнул и впился глазами в Ричарда.

Я заметил, как лежавшие на коленях кисти Ричарда сжались в кулаки. Мгновение спустя он разжал их, но было совершенно ясно, по крайней мере для меня, что это требование его разозлило.

Генрих трудно вздохнул, как работник, уставший от тяжкой ноши, и посмотрел на Ричарда и Джефри.

– Сделайте, как он просит.

Джефри сразу встал и низко поклонился Молодому Королю:

– Охотно приношу тебе оммаж за Бретань, мой господин.

Молодой Король склонил голову:

– Охотно принимаю.

Этот словесный обмен произошел стремительно, и я сразу понял, что он был оговорен заранее. Глянув на Ричарда, я увидел, что и он пришел к такому же выводу. Два его брата, льстецы и обманщики, действовали сообща и стремились загнать моего хозяина в угол.

– Итак? – обратился Молодой Король к Ричарду.

– Ты становишься неразумным, Хэл, – сказал герцог, положив обе ладони на стол. – Я не стану приносить тебе оммаж за Аквитанию, потому что получил ее не от тебя. Я унаследовал ее от нашей матери Алиеноры и держу независимо, по собственному праву. В этом отношении твое положение ничуть не выше моего. С, какой стати я обязан приносить тебе оммаж?

Возглас согласия рвался с моих губ, я усилием воли затолкал его обратно в глотку.

Король спал с лица и как-то вдруг постарел.

Джефри, чтоб его черт побрал, ухмылялся. Джон округлившимся глазами удивленно следил за накалявшимся семейным спором.

– Мне предстоит стать твоим сюзереном, брат, – заявил Молодой Король, щеки у которого раскраснелись от гнева. – И если таково мое требование, ты должен принести оммаж.

Ричард издал громкое презрительное «пфф!».

– Он говорит правильно, – устало произнес Генрих. – Произнеси слова, Ричард.

Джефри эхом повторил реплику отца.

И снова герцог не посмотрел на брата. Взгляд его был направлен только на Генриха.

– Я не стану, папа.

Молодой Король грохнул кулаками по столу так, что зазвенели кубки.

– На зыбкую почву вступаешь ты, брат.

Я следил за ярко-голубыми глазами Ричарда, ставшими хищными, как у разъяренного льва. Они впились в Молодого Короля.

– Это я вступаю на зыбкую почву? – произнес он вкрадчивым тоном, под которым крылась угроза. Потом перевел взгляд на Джефри, и тот слегка побледнел.

Рот Хэла приоткрылся, чтобы выдать резкий ответ, но снова вмешался Генрих.

– Мир, сыновья мои! – воскликнул он и пробормотал едва слышно: – Четверо моих сыновей – словно детеныши орла, и они не перестанут мучить меня до самой смерти.

Повисла гнетущая тишина.

Пока еще не привыкший к спорам и перебранкам при королевском дворе, я понятия не имел, чего ожидать дальше. По моим прикидкам, вот-вот должна была разразиться схватка с Молодым Королем, и я приготовился. Потом, сказав себе, что решения стоит принимать на трезвую голову, отнял руку от эфеса кинжала. Я посмотрел на Филипа, который тоже выглядел растерянным. Затем на Джона де Мандевиля, наверняка не в первый раз наблюдавшего подобное. Он держался невозмутимо и слегка покачал головой, давая мне понять, что до драки не дойдет. Успокоившись, я выдохнул и вдохнул.

– Неужели так трудно поступать правильно? – спросил Генрих у Ричарда. – Признай права Хэла. Этот оммаж нисколько не угрожает тебе. Как трон по праву первородства принадлежит ему, так и власть над Аквитанией – тебе.

– И мои наследники будут вечно править Аквитанией, сир? – воинственно спросил Ричард.

– Как ты, так и они, – заверил его Генрих и перевел взгляд на Молодого Короля.

Тот беззаботно пожал плечами и буркнул:

– Угу.

– Раз Аквитания навсегда принадлежит мне и моим потомкам, я принесу тебе оммаж, Хэл. – Ричард говорил спокойно и взвешенно, тон его казался искренним. – Клянусь перед Господом всемогущим.

Я бросил взгляд на Генриха, на лице которого отразилось облегчение.

– Я не могу принять твой оммаж, – провозгласил Молодой Король.

– Ричард дал тебе то, что ты просил! – сказал Генрих. – Прими его предложение, и все будет хорошо!

– Не приму, государь, – заявил Молодой Король, повышая голос.

– Божьи ноги, брат! Наш господин отец признал тебя своим наследником. Джефри – твой вассал, как и я. Джон вот тоже даст клятву, – сказал Ричард. – Чего еще ты хочешь?

– Знать, интересы которой меня попросили защищать, никогда не согласится, чтобы ты и твои потомки были единственными правителями Аквитании, – сказал Молодой Король. – Принеси мне оммаж как своему сюзерену, без прежней оговорки, и я приму его.

– Твои любимчики для тебя дороже собственной плоти и крови. Позор тебе, Хэл!

Голос Ричарда звенел от презрения.

– Я хочу только правильного оммажа, принадлежащего мне по праву! – вскричал Молодой Король.

– И я приношу его, если ты признаешь за мной и моими наследниками полученное от нашей матери Алиеноры право вечно владеть Аквитанией.

Взгляд Ричарда обратился на Генриха, а тот с надеждой посмотрел на Молодого Короля.

– Это меня не устроит.

– В таком случае эта встреча окончена.

Учтиво поклонившись Генриху и кивнув Джону, бросив неприязненный взгляд на Джефри и не удостоив Молодого Короля никаким знаком внимания, Ричард встал из-за стола.

Джон де Мандевиль, Филип и я пошли за ним. Я не смог удержаться и бросил взгляд поверх плеча.

Молодой Король был мрачен, как туча, Джефри нашептывал что-то ему на ухо.

Ричард был словно в забытьи.

– Приготовьте мне коня, – проговорил он.

– Да, сир, – сказал Джон.

– Куда мы едем, сир? – спросил я, набравшись храбрости.

– Не важно, – ответил Ричард. – Но у меня нет больше сил видеть моих братьев.

Послышался звук шагов, я обернулся и увидел, как Джон спешит вслед за герцогом. Уловив последние горькие слова, он спал с лица.

Что-то заставило герцога обернуться. Сразу сообразив, что случилось, он протянул руку.

– Брат, я не тебя имел в виду.

Джон не стал слушать. По лицу его заходили желваки, он зашагал обратно к столу.

Ричард издал вздох, какого я прежде никогда от него не слышал: в этом шумном звуке угадывались сожаление и печаль. Его могучие плечи понурились.

– Ну почему всегда так? – пробормотал он.

Подавив в себе неприязнь к Джону, я спросил:

– Мне догнать его, сир?

На миг мне показалось, что Ричард скажет «да», но потом он резко тряхнул головой и взял себя в руки.

– Джону надо лишь поразмыслить, и он поймет, что мы не в ссоре.

Я не стал возражать, и мы ушли.

Годы спустя я оглядываюсь назад и спрашиваю себя: не тогда ли по-настоящему зародилась ненависть Джона к старшему брату?

Глава 18

Ветер зловеще свистел в углу большого зала. Грязно-желтые тучи нависли над Мирбо, угрожая новым снегопадом. Прошлой ночью все уже покрылось толстой шубой. Крыши так и блестели белизной, но в замковый двор пришли слуги с лопатами и прочистили тропы. Большие снежные кучи стояли теперь в углу, привлекая местную детвору. Конечно же, начался потешный бой, противники обменивались снежками. Показывая, что он еще не вырос, Рис метал их так же точно, как и камни, спасшие мне жизнь в лесу под Саутгемптоном.

Держась на безопасном расстоянии, я ходил туда-сюда, притопывая ногами и сунув руки под мышки, и жалел, что у меня нет второго плаща, поплотнее. Я торчал тут уже несколько часов, встречая гонца, которого лихорадочно дожидался герцог. Приедет ли гонец в этот день, никто не знал. Не мне было подвергать сомнению приказы господина, поэтому я просто стоял, где велено.

Приближался февраль. Вскоре после ссоры в день Нового года королевский двор перебрался в Анжер, где Генрих надеялся убедить троих старших сыновей заключить долгосрочный мир. Достигнув этого – как именно, не берусь сказать, поскольку рознь между Ричардом и Молодым Королем продолжалась, – Генрих приказал всей недовольной аквитанской знати съехаться в Мирбо, где мы теперь и находились. Из Лимузена, куда направился Джефри, чтобы выполнить отцовское поручение, вестей не было.

Так как мой хозяин и наследник престола едва выносили друг друга, между их людьми тоже росла неприязнь. Мы, оруженосцы – все, кроме Джона де Мандевиля, – уже устроили драку со оруженосцами Молодого Короля. Итогом стали синяки и ушибленные ребра с обеих сторон. У обычных солдат все было серьезнее. Не далее как седмицу назад один из лучников Ричарда умер от ножевой раны в живот. Не вмешайся герцог, могла бы разразиться настоящая война. Разъяренный, он обратился к нам с лестницы, нависавшей над замковым двором, и потрясал кулаком, чтобы придать вес своим словам. Все мы вынуждены были дать клятву. Храните мир, приказал Ричард, или лишитесь руки.

Человек умный и изобретательный, он устроил так, что новости о судьбе лучника достигли короля. Возмущенный Генрих велел Молодому Королю держать в узде своих людей, «как делает его младший брат». Это заявление, намеренно или нет, подлило масла в огонь. Заметно усилилось соперничество между братьями и теми, кто служил им. Несмотря на хрупкий мир, вражда не стихала. Выследив солдата, который, по слухам, зарезал лучника, я задумал слепить снежок, сунуть в него заостренный камень и запустить негодяю в голову.

В суматохе – весь двор гудел от летающих снежков и детских криков – этот план мог удаться, но я сдержался. Холодная голова лучше горячей. Вперед долг, потом желание. Желание…

Образ оставленной в Кане Алиеноры предстал передо мной, и сердце мое сжалось. Прощание наше получилось слишком коротким. Порывистое объятие и несколько сорванных поцелуев остались самым драгоценным воспоминанием. Уходя, я обещал ждать ее; терзая меня, она заявила, что подумает насчет того же самого. Потом, догнав, вложила мне в руку ленту из голубой материи, которой подвязывала волосы.

Сунув руку под тунику, я коснулся висевшего на шее кошеля. В нем хранилась аккуратно сложенная ленточка – я предпочел бы расстаться с жизнью, нежели с ней.

По утоптанному снегу застучали копыта. В ворота вбежали две лошади. Узнав первого из всадников, я помахал ему и двинулся навстречу. То был рослый, крепкого сложения жандарм по имени Ришар де Дрюн. Его брат участвовал во взятии города Уотерфорд в Ирландии, а самого Ришара герцог послал следить за Джефри. Наскоро прикинув, я рассудил, что де Дрюн провел в Лимузене совсем мало времени – всего день, быть может. Это не сулило ничего хорошего.

– Рад видеть.

Я принял поводья, заметив пятна грязи, покрывающие лошадь от копыт до боков, а также ноги де Дрюна. Его спутник был измазан настолько же сильно. Им пришлось выдержать тяжелую скачку. Я посмотрел на Ришара, подмечая новые признаки того, что поездка была не из легких. Синие круги под глазами, длинные каштановые волосы, ставшие грязными и спутанными.

– Ты болен?

Лающий смех.

– Не болен, приятель. Просто устал. Умираю с голоду. Натер зад седлом. Никогда так не хотелось кружки эля или кубка вина. Это третья лошадь, которую я загоняю после выезда из Лимузена четыре дня назад. За все это время я почти не спал, а ел еще меньше. Но мои надобности могут подождать. Где герцог?

– В зале. Кто это с тобой?

Я окинул чужака изучающим взором. Волосы редеющие, хотя еще молод. Хорошо одет, на поясе достойного вида меч. В кожаном свертке за седлом – хауберк, или я ничего в этом не смыслю.

– Рыцарь?

– Меня зовут Овейн ап Гриффит, – учтивом представился молодой человек. – Я состоял на службе у Джефри.

– Состоял? – переспросил я резко.

– Он желает служить герцогу, – сказал де Дрюн.

– Это герцогу решать, – ответил я. – Я провожу вас к нему.

Свистнув Рису, который, все еще играя в снежки, оказался поблизости, я поручил ему позаботиться о лошадях.

– Твое скорое возвращение подсказало мне, что новости не из приятных, – обратился я к де Дрюну.

Тот покачал головой.

– Вместо того чтобы созывать недовольных баронов сюда, в Мирбо, Джефри примкнул к ним.

– Герцог не обрадуется, – заметил я, представив, как Ричард отнесется к этому. Потом добавил вполголоса: – А что Овейн? Обычный перебежчик?

– Нет. Союз с мятежниками для него невыносим. Он попросил меня взять его с собой, когда я соберусь ехать.

Я искоса поглядел на де Дрюна.

– И ты вот так взял и поверил ему?

– Он из честных людей, или я монахиня, – заявил де Дрюн, хотя голос его звучал не так уверенно, как произносимые им слова.

– Сейчас, наверное, не самое удобное время, – сказал я. – В последние дни герцог очень зол.

Я снял с пояса флягу, из которой подкреплялся, пока ждал на холоде, сделал большой глоток, потом передал ее приезжим.

Де Дрюн припал к ней, как поросенок к титьке, а за ним и Овейн.

Ричарда мы застали за столом, в обществе отца, Молодого Короля и Джона. Присутствовали Филип, Луи и оруженосцы, что прислуживали другим гостям. Перед королем и сыновьями стояли блюда и тарелки: молодые голуби в винном соусе, ароматная пшеничная каша на молоке с корицей, кусочки жареной баранины. Среди яств нашлось место пирогам с румяной корочкой и краюхам только что испеченного белого хлеба, блюдцам со свежим маслом и чашкам с луговым медом. От соблазнительных запахов у меня заурчало в животе. Я подумал, что бедные де Дрюн и Овейн просто умирают от спазмов, забыв до поры о тревожных вестях.

Провожаемые королевским майордомом, мы приближались. Густой слой сена, устилавший пол, почти заглушал наши шаги. Разговор поддерживали только Джон и его отец, Генрих кивал и улыбался в ответ на все, что произносил сын. Ричард и Молодой Король, сидевшие рядом напротив государя и младшего брата, упорно делали вид, что не замечают друг друга.

– Сир, прошу простить, что помешал, – сказал майордом и поклонился.

Джон умолк. Проницательный взор Генриха впился в нас. Его примеру последовали Молодой Король и Ричард, лицо которого заострилось, словно клинок.

Я сделал шаг назад, забрал у де Дрюна свою флягу и подтолкнул его вперед.

– Из Лимузена прибыл посланец, сир, – объявил майордом. – Это один из людей герцога Ричарда.

Де Дрюн опустился на колено. Мы с Овейном сделали то же самое.

– Встаньте, – приказал Генрих. – Говори.

Мы поднялись, и де Дрюн изложил свое донесение.

– Джефри даже не пытался исполнить ваше поручение, государь, и сразу примкнул к баронам, причем с радостью. Его встретили так, будто давно ждали.

– Печальная история, – произнес Генрих, качая головой. – Ты уверен в том, что видел?

– Вдруг ты неверно истолковал слова Джефри? – спросил Молодой Король. – Что, если мятежники всего лишь хотели обсудить условия, навязанные нами летом?

Оробевший де Дрюн перевел взгляд с Генриха на Молодого Короля и обратно.

– Обсуждение условий не упоминалось, господа. Ни единого слова. Клянусь.

Он посмотрел на герцога, который пока не проронил ни звука.

– Джефри не станет вот так обманывать нас, – сказал король. – Я не могу в это поверить.

Кресло Ричарда заскрежетало по плитам пола – он поднялся.

– Божьи ноги! – прорычал он. – Неужели никто не видит, что Джефри – изменник?

Молодой Король побагровел и открыл рот, но Ричард еще не закончил.

– Государь, – обратился он напрямую к Генриху. – Этот человек, де Дрюн, служит у меня вот уже три года. Он предан, верен и не лжец. Джефри действительно покинул нас и, более того, поднял свой штандарт в войске мятежников. Эти бароны не признают меня правителем Аквитании, а тебя – своим королем.

К моему удивлению, вперед выступил Овейн.

– Герцог говорит правду, сир. Джефри по своей воле примкнул к мятежникам.

– А это кто такой?

Ледяной взгляд Генриха переместился на меня, де Дрюна, Овейна и вернулся назад.

Под взорами короля и трех принцев я смешался и потерял дар речи.

– Меня зовут Овейн ап Гриффит, государь. – Голос его был негромким, но твердым. – Я рыцарь из Уэльса. До недавнего времени, еще четыре дня назад, я служил графу Джефри.

– Ты ушел без разрешения? – спросил Ричард.

– Я попросил господина отпустить меня, но он отказал. Знаю, нехорошо было уходить без его согласия, но его поступки были бесчестными. Я не желаю служить такому человеку.

Овейн склонил голову, и Молодой Король поцокал языком.

– И ты подтверждаешь слова де Дрюна? – спросил Ричард, наблюдая за отцом и за Хэлом.

– Да, сир. Клянусь.

– Два человека заявляют, что все было так, – сказал Ричард. – Неужели мы заклеймим обоих как лжецов, государь?

На морщинистом лице Генриха появилось озабоченное выражение: старик, не знающий, как поступить. Он посмотрел на Молодого Короля, который широко улыбнулся ему в ответ.

– Ричард сердится, государь. Гнев туманит ему ум и мешает принять трезвое решение. Давайте еще раз расспросим посланца, а заодно и предателя. Вдруг выяснится, что они поспешили с выводами.

От такого обвинения кровь бросилась Овейну в лицо. Де Дрюн затоптался на месте.

В комнате повисло тревожное напряжение.

– Звучит разумно, – сказал король.

– Неужели ты будешь выслушивать доводы этого хорька, государь, – сердито произнес Ричард, – отказываясь видеть то, что происходит у тебя под носом?

– Джефри – мой сын. Он меня любит, – сказал Генрих почти заискивающе.

– Что не помешало ему примкнуть к нашим врагам, государь, – заявил Ричард. – Мы должны действовать немедленно. Соберем войско и раздавим мятеж в зародыше, прежде чем Джефри и его союзнички сожгут и разграбят все деревни и города в Пуату!

– Это все твой вспыльчивый характер, брат, – сказал Молодой Король. – И ты чересчур возгордился. Не тебе указывать нашему господину отцу, что делать.

– Ничего подобного не входило в мои намерения, как ты прекрасно знаешь, – возразил Ричард. – Действия Джефри угрожают всем нам, включая тебя.

– Хочешь меня поучить, как вести дела? – Хэл вскочил, сердито глядя на Ричарда. – Уже поздно приносить мне оммаж. Теперь я заставлю тебя дать клятву верности на святых реликвиях. Принеси ее, брат, и я помогу тебе справиться с Джефри.

С годами я научился понимать, когда Ричарда охватывала убийственная ярость. Левая щека задергалась, челюсти плотно сжались, пальцы легли на выточенную из слоновой кости рукоять кинжала, висевшего на поясе.

– Ты задел мою честь. Я этого не допущу, – процедил герцог, потом посмотрел на Генриха. – Ты пойдешь со мной в Лимузен, государь, вместе с войском?

Король не ответил.

Герцог с гневным возгласом выскочил из-за стола.

– Ричард!

Он не обратил внимания на оклик отца.

Филип и Луи бросились за нашим господином. Следом вышли де Дрюн и Овейн. Я плелся последним, едва волоча ноги, так как хотел узнать, что будет дальше.

Уже подойдя к двери, я услышал голос Молодого Короля:

– Пошли меня в Лимузен, государь. Я исправлю все недоразумения. Мы с Джефри вернемся и приведем с собой баронов.

Генрих усталым голосом дал согласие.

Я собственным ушам не поверил. Намерения Молодого Короля были мне ясны, даже если его отец их не улавливал. Я поспешил к лестнице, что вела в замковый двор. Ричард был уже внизу и требовал коня.

Горя желанием поделиться тем, что подслушал, я сбежал по ступеням.

Когда я все рассказал, его долго сдерживаемый гнев вырвался наружу. Издав проклятье, от которого волосы вставали дыбом, он выхватил кинжал.

– Я насквозь вижу его умысел, проклятый он подлиза! – взревел он и развернулся, словно намеревался вернуться в большой зал. – Вместо того чтобы привести Джефри, он присоединится к нему.

Весьма вероятно, подумал я. По какой еще причине Молодой Король почти не выказывает стремления подавить мятеж, угрожающий короне? Ричард сделал еще несколько шагов к лестнице, и я открыл уже рот, желая позвать Филипа и других, чтобы мы могли оказать ему поддержку, когда он ворвется в зал.

– Войду туда вот так – и сам окажусь предателем. – Наполовину хохотнув, наполовину рыкнув, герцог вогнал клинок обратно в ножны. – Нет уж, пусть Хэл покажет себя предателем.

Со времени нашего отъезда из Мирбо времени для отдыха выдавалось мало. Приведенные Джефри из Бретани шайки наемников рассеялись по Пуату. Прикорнешь ночью, а поутру – на войну. Хотя оруженосцы, как правило, не сражаются, людей не хватало, и герцог задействовал нас наряду с рыцарями. Мне это было по нраву – и всем нам, кроме Хорька Джона, разумеется. К нам примкнул де Дрюн, а также Овейн, после того как принес клятву верности Ричарду. Рис тоже хотел участвовать, но я ему запретил. «Радуйся, что с нами, и охраняй лагерь», – сказал я ему. Он хмурился и точил нож, но не спорил.

Под водительством местных мы три раза напали на захватчиков за столько же дней, нанеся им немалый урон. Я и Филип сражались вместе, так как мы привыкли полагаться друг на друга. Джон де Мандевиль хорошо проявил себя. Луи в первой же стычке получил серьезную рану и с тех пор оставался в лагере. Хорек Джон не уклонялся от исполнения долга, но я никогда не видел, чтобы он обагрил меч, и засомневался в его храбрости. Де Дрюн был закаленным бойцом, но в тех первых схватках терялся на фоне Овейна, который дрался как одержимый. Или как человек, которому нужно показать, чего он стоит. И его замысел, рад заметить, сработал.

Нам было более чем по силам справиться с наемниками, привыкшими иметь дело с плохо вооруженными, запуганными крестьянами. Они стали отступать в сторону Бретани, но мы их не преследовали. Немногих пленных казнили по приказу герцога, из местных жителей собрали ополчение на случай дальнейших набегов. Мы не могли остаться и защищать эти земли – Аквитании грозила опасность со всех сторон. Приходили вести, что гасконские наемники, известные как рутье, стягиваются к Лиможу. В этом городе обосновался Джефри, там же Молодой Король присоединился к нему. Подозрения Ричарда подтвердились.

Делая остановки, занимавшие ровно столько времени, чтобы наполнить седельные мешки провизией, герцог вел нас на юго-восток. На этот раз Рис, поклявшийся, что сбежит, если я не дам ему разрешения, скакал вместе с нами.

Мне казалось, что во дворе замка Мирбо было холодно, но вскоре я убедился, что жестоко ошибался. В следующие двое суток я промерз до костей. Ноги окоченели настолько, что лишь стремена не давали мне выпасть из седла. Я держал поводья пальцами одной руки, а ладонь другой прятал под мышкой и, когда чувствовал, что больше не могу управлять Лиат-Маха, менял руки.

Сквозь ветер, лед и вьюгу ехали мы, полторы сотни всадников во главе с самим Ричардом. Лагерь не разбивали. Не останавливались на обед – ели на ходу из дорожных мешков. С того времени я терпеть не могу твердый сыр: мы питались почти им одним, наполовину промерзшим, вонявшим промасленной кожей. Совершая короткие привалы, чтобы покормить и напоить лошадей, а также немного поспать, мы двигались ровным аллюром, опасаясь загнать коней. Второй день выдался немного теплее, слава богу. Будь он таким же студеным, как первый, многие из нас, люди и животные, не избежали бы гибели.

Но мы и без того выбились из сил. Горбясь в седлах, с растрескавшимися губами, впавшими щеками, мы напоминали толпу оголодавших нищих. Будучи крупнее и выносливее большинства коней, Лиат-Маха переносил тяготы лучше их, но и он нуждался в отдыхе. Рис и его лошадь справились неплохо: она – благодаря легкому, как воробышек наезднику, он – с помощью двух плащей и седельной сумы, набитой неправедно добытыми припасами. Когда Рис угощал меня по пути краюхой хлеба или ломтем ветчины, я не спрашивал, откуда они взялись.

Вечер застал нас на привале в небольшом селении. До Лиможа оставалось примерно полдня пути на восток, через густой лес. Но мы не направлялись прямо в город. Благодаря монаху, посланному аббатом Святого Марциала, местного монастыря, известного своей преданностью Аквитании, мы узнали, что значительные силы рутье под началом виконта Эмара, того самого, что бунтовал в прошлом году, наступают на деревню Горра, не далее как в трех милях от нас. Как пояснил Ричард, они намеревались напасть на нее, разграбить церковь и сжечь деревню дотла. Звучало это ужасно и походило на то, что мне доводилось видеть в Пуату, но и рядом не стояло с той войной, которую я наблюдал в Ирландии.

Про врагов герцог в тот день больше не вспоминал – его заботили наши неотложные нужды. Заночевали мы в местной церквушке: священник и крестьяне, благодарные за защиту, радушно приютили нас. Наевшись вдоволь похлебки, угревшись под сухими одеялами, мы легли вплотную друг к другу и забылись мертвым сном.

Поднялись мы затемно, неплохо отдохнув и приободрившись. Все отстояли мессу. То была самая странная служба, какую мне доводилось видеть: голая церковь, наполненная десятками людей в доспехах. Внутри храма воняло по́том и немытыми телами, снаружи доносилось ржание наших коней. Давая под конец свое благословение, священник назвал нас ангелами спасения, которых ведет герцог, но послал Бог. Прогоняя и убивая рутье, мы прокладываем себе путь в Царствие Небесное, заверил он.

Подобные же речи звучали из уст крестьян, провожавших нас у дороги.

– Перережьте их всех! – напутствовала нас миловидная мать семейства.

– Но сначала ослепите! – добавил ее супруг.

Когда мы выезжали из поселка, раздался общий клич: «Смерть рутье!»

Ричард, ехавший впереди вместе с кузеном Андре де Шовиньи, улыбнулся и громогласно пообещал исполнить эту просьбу.

Сбитый с толку, я осведомился у Филипа о причинах ненависти местных жителей к наемникам.

– До тех пор пока герцог не установил мир в Аквитании, – пояснил мой друг, – эта область не знала ничего, кроме многолетней войны. Бароны воевали друг против друга, против Генриха, против короля Филиппа Капета. Все стороны использовали рутье, этих людей, чья единственная цель – обогатиться любыми доступными средствами. Бездушные убийцы, они рыскали по стране, промышляя грабежом и поджогами. Никто не мог избежать их алчности. Даже детям не было спасения от дикой расправы. А что они творили, прежде чем убить женщин…

Филип помолчал немного, потом продолжил:

– Все ненавидели их, ты ведь понимаешь?

Я кивнул, представляя себе ужас, пережитый моей матерью при нападении на Кайрлинн, и чувствуя, как внутри поднимается гнев по отношению к тем, кого я никогда прежде не видел.

Ричард остановился в миле от Горры. Он разъезжал взад-вперед перед нашим отрядом и говорил – негромко, но пламенно. Мы устали. За плечами была тяжелая дорога из Пуату. Ответом герцогу стали кивки, кое-где послышались смешки. Он заявил, что мы – молодцы и заслужили ночной отдых в церкви. Похлебка хоть и была простой, но наполнила наши животы, и все начали портить воздух. «Господи Иисусе, ну и вонь стояла ночью!» – воскликнул Ричард. Теперь смеялись все. После того как мы покончим с сегодняшним делом, продолжил герцог, он позаботится о том, чтобы у нас было вдоволь мяса, а вина лилось столько, что мы будем валяться под столом. Мы разразились радостными криками.

– Но сначала вы должны пойти за мной в Горру, – сказал герцог. – Там, как сказал монах, мы найдем виконта Эмара, – произнося эти два слова, он буквально сочился презрением, – и его шайку рутье. Это сброд. Бандиты. Настоящие нелюди. Убийцы, насильники и содомиты. – Ричард воздел меч. – Что мы с ними сделаем?

– Убьем! – гаркнули мы.

Тут герцог усмехнулся. То была хищная, как обнаженный клинок, улыбка.

– За мной! – скомандовал он.

В миле от деревни заметили пару всадников. Вражеские посыльные, дозорные, невинные путники? Никто не знал. Ричард не колебался. Мы прибавили хода и поскакали прямо на них. Если побегут, вскричал герцог, мы погонимся за ними, как псы ада. Нельзя позволить им добраться до Горры и поднять тревогу. Как ни странно, но при виде толпы закованных в броню конников, мчавшихся на них, неизвестные не сделали попытки убежать или хотя бы свернуть с дороги. Шагах в пятидесяти оба натянули поводья и остановились. Их вьючная лошадь крутила головой в испуге, но замыкающий наездник крепко держал в руке ее поводья.

Я видел, как взгляд герцога шарит по сторонам, выискивая засаду. Я и сам так делал. Но деревья здесь росли не так густо, и никакой угрозы видно не было.

– Божьи ноги! – воскликнул Ричард, когда мы подъехали ближе. – Что ты тут делаешь, Маршал?

Я удивленно смотрел, узнав длинноносого усатого рыцаря, которого не раз видел в свите Молодого Короля. Известный своим воинским искусством и преданностью, Маршал был одним из приближенных наследника престола. С ним, как я предположил, ехал его оруженосец.

Мы остановились, подняв фонтанчики снега. От множества людей и лошадей в небо поднимались облачка пара. На Маршала и его спутника обратились полные любопытства взгляды.

– Герцог Ричард! – воскликнул Маршал, склонив голову.

– Куда ты едешь?

– В Париж, сир.

– По справедливости я должен взять тебя в плен.

– Я больше не служу вашему брату, сир.

– С чего это, Маршал? Пришлось сойти с небес на землю?

– Обо мне распространяют ложь и клевету, сир, – вам приходилось слышать эти постыдные сплетни, – но мне не дали возможности очистить свое имя. За это в ответе двое придворных моего господина: Адам д’Икбеф и Тома де Кулонс. Я желал сразиться с этими трусливыми негодяями. Когда ваш брат во второй раз запретил мне делать это, я покинул его.

– Неужели, черт побери?

Что-то связывало этих двоих, но я не мог понять, что именно.

Потом герцог спросил:

– Когда это случилось?

– Вчера, сир.

– Где Хэл?

– Молодой Король в Лиможе, сир, вместе с графом Джефри и мятежными баронами.

– А в Горре? – Герцог указал на дорогу.

– Близ деревни встал лагерем граф Эмар, сир, с шайкой насильников и убийц.

– Это рутье?

– Они самые, сир. Я слышал, что этим вечером они намерены напасть на церковь.

– Неужели? – Взгляд Ричарда впился в Маршала. – Прежде чем я уеду, еще один вопрос. Ты помнишь предложение, сделанное тебе Джоном де Бомоном?

– Да, сир.

– Оно все еще в силе.

– Это большая честь, сир, но я не могу принять его. По крайней мере, сейчас.

Я уставился на человека, которому хватило воли отказать герцогу.

Ричард покачал головой, удивленный, но, кроме того, слегка раздосадованный.

– Ты не меняешься, Маршал.

Рыцарь сухо пожал плечами.

– Очень стараюсь оставаться таким, каков я есть, сир.

– Мы с тобой не в ссоре, Маршал. Можешь идти.

– Благодарю, сир.

Маршал цокнул коню и, не сказав ни слова, стал объезжать наш строй. Оруженосец направился за ним, ведя в поводу вьючную лошадь.

– Вот, Руфус, – сказал Ричард, – это один из лучших рыцарей в христианском мире. Молись, чтобы тебе не пришлось оказаться напротив наконечника его копья.

– Да, сир, – ответил я, подумав, что Маршал – воистину великий воин, раз заслужил такую оценку.

Лицо герцога посуровело.

– А теперь в Горру. Обрушим ярость и смерть на тех, кто хочет разорить дом Божий!

Глава 19

Рутье в Горре, эти круглые дураки, обнаружили наше появление, только когда мы навалились на них, рубя и кромсая. Лишь немногие из охваченных паникой наемников оказали сопротивление. Большинство пытались бежать и погибли либо сдались. Про пленников я вспомнил только к исходу того дня, когда их построили на берегу Вьенны в Эксе, ближайшей крепости Ричарда. Туда мы притащили их, несколько десятков небритых, перепуганных мужчин в хауберках и плохо подогнанных гамбезонах, со связанными руками.

Эмар удрал, но среди пленников находилось около дюжины его рыцарей.

С лицом, непроницаемым, как маска, герцог сообщил побитым рутье, что их всех ждет та же судьба, какой они предавали своих жертв в окрестных краях. Он взмахнул рукой, и солдаты ринулись на пленников. Я стоял вместе с другими оруженосцами, смотрел и радовался, что нам не приказали участвовать в этом. Одно дело – слышать, как людей ослепляют, или топят, или режут им глотки, и совсем другое – видеть это воочию. Резкий смрад дерьма и крови ударил мне в ноздри, уши мои наполнились криками. Когда настала наконец тишина, несколько следивших за бойней священников выступили вперед, чтобы благословить не только Ричарда, но и его людей, сжимавших в руках окровавленные клинки. Я отказывался верить собственным глазам, но Филип прошептал мне на ухо, что жестокой расправой над рутье герцог уберег множество местных жителей от подобной участи. В конечном счете, подумал я, Бог из всех нас делает либо чудовищ, либо убийц.

Дальше наш путь лежал в Лимож, но надежды герцога захватить гарнизон врасплох не оправдались. Укрепления цитадели были слабыми – по приказу Ричарда их разрушили год назад, – но нам не хватало сил для полноценного приступа. Расставив дозоры по периметру стены, мы разбили лагерь. В Нормандию полетели гонцы с просьбой к королю о подкреплении.

Генрих сразу же выступил на юг с горсткой соратников. Седмицу спустя, когда погода была плохой и к тому же наступала темнота, отряд не заметил наш лагерь и наткнулся на окружающие Лимож баррикады, состряпанные на скорую руку. Решив, что на цитадель напали, группа горожан устроила вылазку. Один человек из свиты короля был ранен, плащ самого Генриха пронзила стрела. Затем его узнали, и потрясенные защитники отступили.

Втайне от Ричарда Генрих направился в Экс, лежащий в нескольких милях к западу. Большая часть нашего войска размещалась там из-за дурной погоды. С воем задувал ветер, загоняя клубы дыма обратно в трубу большого зала и заставляя нас кашлять. Не унывавшие Ричард, де Шовиньи и дюжина их товарищей расположились на некотором отдалении от очага, пили и вели беседу. Я находился поблизости, с кувшином вина наготове. Рядом стоял Филип с другим кувшином. Рис, этот пройдоха, шнырял вокруг, подслушивая в оба уха.

Естественно, разговор зашел о Молодом Короле и Джефри, об их сторонниках и о том, как можно взять Лимож. Ричард с самого нашего приезда не находил себе места от нетерпения, но даже он понимал, что приступ со столь ничтожными силами означает самоубийство. Он глянул на меня.

– Затея безумнее нашей попытки овладеть Перигё, а, Руфус?

Я покраснел и кивнул.

Овейн, снискавший расположение Ричарда благодаря доблести, проявленной под Горрой и в последующих схватках, непонимающе посмотрел на нас.

Герцог рассказал про нашу с Джоном де Мандевилем выходку.

– Пусть он и твердолобый ирландец, но храбрости ему не занимать, – сказал он. – Мне повезло, что он у меня на службе.

Я был так обрадован, что, будь собакой, замахал бы хвостом.

– Выпьем! – велел мне Ричард.

Овейн ободряюще усмехнулся. Я широко улыбнулся в ответ, когда Филип налил мне вина.

Мы с герцогом чокнулись кубками, и он воздел свой, провозглашая тост:

– Долгих лет и здоровья тебе, Фердия. – Ричард обвел взглядом комнату. – За Фердию, или Руфуса, как его чаще называют!

Зазвучали крики «Фердия!» и «Руфус!», лицо мое сделалось таким же огненным, как волосы. Отдай Ричард приказ, подумалось мне, и я пошел бы за ним хоть в адское пекло. В следующий миг я вспомнил погибших отца и мать и задал себе вопрос: стали бы они гордиться сыном, который служит отпрыску короля Генриха? Ответа я не знал. Расстроившись, я прогнал эти мысли из головы.

Фиц-Алдельм выбрал именно эту минуту, чтобы войти в большой зал. Не зная, что к чему, он услышал хвалебные крики в мою честь, и, видно, желчь подкатила у него к горлу. Рыцарь бросил на меня ненавидящий взгляд, который я предпочел не заметить.

Я открыл было рот, чтобы провозгласить ответный тост в честь Ричарда, но Фиц-Алдельм меня прервал.

– Король здесь, сир, – громко доложил он. – Прямо сейчас въезжает в ворота.

– В такой час?

Герцог вскочил и потребовал плащ.

Мы с Филипом пошли за ним и наблюдали, как на сыром от дождей дворе происходит встреча отца и сына.

– Добро пожаловать, государь! – Ричард шагнул вперед, чтобы лично принять у короля поводья. – Я не ждал вас раньше следующей седмицы.

– Я приехал так быстро, как только смог, – сказал Генрих и, крякнув, слез с седла. – Божьи очи, я наполовину окоченел.

– Внутри пылает огонь, государь. Идем.

Ричард передал поводья мальчику из конюшни и подал отцу руку.

Мы вошли в зал. Все, кто сидел, вскочили. Короля устроили на самом почетном месте, Ричард сел рядом, предлагая ему вино и угощение.

Вскоре все узнали о нападении Генриха на Лимож. Он показал герцогу дыру, оставленную в плаще стрелой. Клянусь, даже балки в зале вздрогнули от гневного вопля Ричарда:

– Да они пытались убить вас, сир!

– Думаю, по ошибке, – сказал Генрих.

Потом вздохнул и сделал большой глоток.

– Думаете, сир? – (Я видел, как на шее Ричарда пульсирует жилка.) – На несколько дюймов выше, и вы были бы тяжело ранены или мертвы. И человек, пославший стрелу, сражается за Хэла и Джефри! Это дьявольский умысел.

– Я бы никогда не отдал подобного приказа, – раздался возглас с порога большого зала.

К крайнему своему изумлению, я увидел Молодого Короля. Плащ его пропитался дождевой водой, волосы прилипли к голове, на красивом лице застыла печаль. За спиной у него маячила пара таких же промокших рыцарей.

– Какая дерзость, Хэл! – рявкнул Ричард. По его знаку солдаты преградили путь Молодому Королю.

– Пусть подойдет, – сказал король, сурово глядя на старшего сына и наследника.

Ричард снова махнул рукой, и Молодой Король двинулся дальше, один. Король просто смотрел.

– Ну, Хэл? – строго спросил Ричард. – Что скажешь в свое оправдание?

– Едва узнав, что случилось, я запрыгнул на коня, государь. Та стрела была ошибкой. – Молодой Король сложил руки, прося о прощении. – Часовые приняли вас за отряд горожан, с которыми цитадель враждует.

Лимож разделился на две части, причем город остался верен королю.

– Это только слова, – отрезал Генрих. – С чего я должен тебе верить?

Ричард хотел что-то сказать, но посмотрел на короля и прикусил язык.

Мне подумалось, что герцог должен радоваться, видя, как зол отец, и надеяться, что он рассорится с Молодым Королем без его, Ричарда, помощи.

– Что бы ни стояло между нами, государь, я никогда не стану желать вам вреда! Как и Джефри. Клянусь.

В голосе Молодого Короля слышалась мольба.

– Уходи. – Генрих отвернулся от старшего сына.

– Государь…

– Ты слышал, что сказал наш господин отец, – пророкотал Ричард и сделал знак солдатам. – Выпроводите моего брата из зала!

К его чести, Молодой Король не стал унижаться. Попрощавшись с отцом – Генрих не ответил, – он вернулся к своим рыцарям, вышел в дверь и отправился по дождю обратно в Лимож.

– Бессовестный негодяй, – сказал Ричард. – Наконец-то он показал свою истинную сущность.

Король снова не ответил, только согнулся и прижал к груди кубок с вином.

Ричард протянул руку и положил отцу на плечо.

Генрих, не заметивший этого, прошептал:

– Ах, Хэл! Мой милый Хэл.

Я находился достаточно близко, чтобы расслышать. Как и герцог.

Его рука упала, он подошел к огню.

И только тогда я разглядел горькие слезы в глазах Ричарда.

Если герцог надеялся, что происшествие со стрелой убедит отца в измене Молодого Короля и Джефри, то он ошибался. Два дня спустя, словно позабыв, как близок был к гибели, и не вняв совету Ричарда, король направился в Лимож, чтобы поговорить с непокорными сыновьями. В него снова стреляли с укреплений, и на этот раз Молодой Король и Джефри стояли и смотрели. Только когда им помахали королевским штандартом, стрелы прекратили лететь. Хотя мятежные сыновья принесли извинения, стрелявших в короля лучников не наказали, а это красноречиво говорило об искренности сожалений Молодого Короля и Хэла. Неудивительно, что встреча не продлилась долго.

Король, однако, был готов простить взбунтовавшимся отпрыскам чуть ли не все. Спустя несколько дней Молодой Король попросил у отца аудиенции и был удостоен ее. И вновь это произошло вопреки настояниям Ричарда. Заявив, что хочет вернуться в лоно семьи, Хэл обещал, что потребует от мятежных баронов сдаться. Смягчившись, король благословил сына, и тот поскакал обратно в Лимож с ультиматумом для недавних союзников.

К ночи он вернулся. Попытка провалилась: умоляя о прощении, он полагался на милость отца. И с легкостью получил ее, опять же невзирая на возражения Ричарда. Молодой Король будто бы перестал участвовать в мятеже, в Эксе и в нашем лагере воцарился покой. Мы убрали дозорных и начали подумывать о мире.

Но то была всего лишь уловка. Молодой Король вернулся в цитадель Лиможа под тем предлогом, что он должен собрать свой двор. Несколько дней от него не было ни слуху ни духу. Когда стали поступать донесения о рутье, жгущих и разоряющих окрестные деревни и церкви, стало понятно, что Молодой Король желал только усыпить бдительность отца, развязав руки наемникам Джефри.

Ричард клялся и божился, что призовет братьев к ответу. Но когда Молодой Король объявился снова и стал уверять отца, что Джефри действовал без его ведома, что он никогда не стал бы потворствовать жестокости рутье, ему, как ни странно, поверили. Как бы ни злился герцог, он не мог пойти против воли отца и выгнать Молодого Короля из нашего лагеря. Странные то были дни: Ричард избегал брата, даже когда изображал примерного сына при любящем отце.

Молодой Король снова уехал, якобы с целью убедить Джефри отстать от мятежников, и больше не вернулся. Дело осложнилось, когда погода ухудшилась, сделав жизнь в лагере невыносимо ужасной, а с юга стали поступать вести о новых мятежах. Гуго, герцог Бургундский, и граф Раймунд Тулузский вступили в войну на стороне Молодого Короля. Подлило масла в огонь то обстоятельство, что Филипп Французский, как выяснилось, отправлял наемников в помощь своему зятю Хэлу. Все его дружелюбие по отношению к королю Генриху оказалось притворным. Двухмесячная осада была без промедления снята. Как заметил взбешенный Ричард, осаждающая армия, не обращающая внимания на подход подмоги к осажденным, зачастую обречена на скорую и безжалостную смерть.

Судьба Аквитании, да и всего королевства в то непростое время висела на волоске. Герцог бросил клич всем знатным сеньорам, кто еще был предан короне – прискорбно, но таких оставалось все меньше, – и вербовал всех наемников, каких мог найти. По большей части то были брабантцы, которые также составляли костяк сил Джефри и Молодого Короля. Но наших держали в большей строгости, чем тамошних убийц, и любому уличенному в насилии или грабеже грозила смертная казнь.

Вопреки всем усилиям герцога, перевес противника вскоре стал подавляющим. Май застал нас в разъездах по Лимузену, в постоянных стычках с врагом, и ни одна из сторон не могла одержать победу. Мы с нарастающим беспокойством ждали подхода бургундцев и графа Тулузского, ели мало, пили еще меньше, а вести о разграбленных монастырях и потерянных крепостях мало-помалу подрывали наш дух.

Вот так все могло закончиться.

Но Бог не забыл Ричарда.

Стрижи порхали над нашим лагерем, извещая своими пронзительными криками, что май уже подходит к концу и на пороге июнь. Я чистил скребком Лиат-Маха под лучами солнца. Простые, однообразные движения позволяли отвлечься от бурчания в животе и лишений последних недель. Рис стоял рядом и пытался не выглядеть раздосадованным из-за того, что я отнял у него работу. Филип лежал на спине неподалеку от нас, зажав между большими пальцами пучок травы, и время от времени издавал сдавленный свист. Джон де Мандевиль, Хорек Джон и Луи отправились на поиски провизии.

– Мирная сцена, – раздался голос.

Я услышал, как Филип поспешно поднимается.

– Сир!

– Господин! – настойчиво воскликнул Рис.

Я глянул поверх крупа Лиат-Маха.

Ричард был в доспехах, он надевал их каждый день после снятия осады с Лиможа. Борода его стала длиннее обычной, глаза покраснели, но он источал яростный боевой дух.

– К вашим услугам, сир, – сказал я, пронырнув под крепкой шеей Лиат-Маха.

– Дай щетку.

Я недоуменно воззрился на герцога, а тот рассмеялся.

– Не ты один получаешь удовольствие от простой работы, Руфус.

– Да, сир.

Я вытянул руку, и он взял щетку.

Ласково приговаривая, Ричард подошел к Лиат-Маха и начал чистить ему спину. Конь, которому это нравилось, стоял тихо и спокойно.

– Вот бы стать мальчишкой из конюшни. Простая жизнь, да?

Голос герцога звучал глухо.

Удивленный этим грустным тоном, я покосился на Филипа. Тот пожал плечами, дескать, все понимаю.

Ричард перешел к шее Лиат-Маха.

– Славная животина. Ты купил его на те монеты, что я дал тебе после Аска?

– Да, сир, – ответил я, обрадованный, что он помнит.

– Деньги, потраченные не зря. – Герцог бросил на меня взгляд поверх плеча. – Где твой валлийский мальчишка?

Рис в мгновение ока оказался рядом со мной.

– Я здесь, сир.

Ричард хмыкнул.

– Руфус, припоминаешь де Борна, этого надоедливого трубадура?

Сосредоточенно работая щеткой, герцог говорил, стоя спиной к нам.

– Да, сир, хорошо помню.

Ричард отпустил его перед нашим отъездом из Кана, удовольствовавшись заверением сладкоголосого мерзавца в том, что он не причинит больше бед. По меньшей мере в одном, подумалось мне, герцог уродился в отца: он слишком доверчив.

– Недавно он ухитрился отбить свой замок в Отфоре. Как бы ни хотелось мне отправиться туда и взять замок штурмом, есть дела поважнее.

– Графы Бургундский и Тулузский, сир?

Лающий, злой смешок.

– В том числе они, да.

Мое любопытство усиливалось. Герцог явно пришел не затем, чтобы обсуждать военные вопросы с оруженосцами и валлийским оборванцем.

– Вы ловко управились с де Борном, – сказал Ричард.

– Спасибо, сир.

Стоявший рядом со мной Рис ухмылялся, как безумный.

– У меня есть для вас схожее задание. Не похищение, а слежка, как вы с Джефри делали в Кане.

– Все, что прикажете, сир, – с готовностью отозвался я. Рис кивнул так, что его голова едва не оторвалась.

– До меня дошли новости из Мартеля, крошечного городка к югу от Лиможа. Там обосновался мой никудышный братец Хэл.

Я весь обратился в слух.

– Сир?

– Он захворал. Похоже, может даже умереть.

В голосе его не слышалось печали, но и удовлетворения тоже.

А вот я, прости меня Бог, обрадовался. Без Молодого Короля мятеж лишится центра притяжения. И к тому же, подумал я, мой хозяин сделается наследником трона.

– Я хочу, чтобы вы с Рисом поскакали в Мартель и проверили, правдива ли новость, или это слух, запущенный Джефри с целью, допустим, ослабить мою решимость. Местности вы не знаете, так что вас поведет де Дрюн, который знает ее. Я выдам вам охранную грамоту, а также письмо к моему брату. Вы едете будто бы затем, чтобы передать его.

– Хорошо, сир. Желаете, чтобы мы выехали немедля?

– Да. – Покончив с Лиат-Маха, Ричард вернул мне щетку. – Задание небезопасное. Не всякий рутье или брабантец с уважением отнесется к моей охранной грамоте.

Я видел, как Филип прыгает за спиной у герцога, отчаянно указывая на себя. Догадавшись о его намерениях, я спросил:

– В таком случае не могли бы мы взять еще одного товарища?

Голубые глаза Ричарда впились в мои.

– Кого?

– Филипа, сир.

Я указал на друга.

Герцог повернулся. Заметив восторг Филипа, он хмыкнул.

– Быть по сему.

– Спасибо, сир! – вскричали мы, улыбаясь до ушей, как идиоты.

Ах, этот пыл юности!

Через несколько дней пути мы оказались на южных рубежах Лимузена. Мы ехали через густые леса, по склонам холмов, вниз и вверх, вдоль берегов глубоководных рек. Ночью мы разбивали лагерь, слушая, как волки воют на звездное небо. Рис занимался готовкой, а также заботился о лошадях. Филип, де Дрюн и я по очереди несли караул и следили за дорогой. Опасность исходила не только от рутье. Закон и порядок рухнули, и вне городов и деревень путники часто становились добычей разбойников и воров. Дважды мы замечали, как кто-то наблюдает за нами из-за деревьев или перебегает через дорогу впереди нас. Однажды, словно из ниоткуда, прилетела стрела, разминувшись с де Дрюном не более чем на фут. Тем не менее пустивший ее не отваживался напасть на троих полностью вооруженных воинов. Мы постояли некоторое время, вглядываясь в лес, с мечами и щитами на изготовку, и продолжили путь. Бог был милостив к нам, и остаток путешествия прошел без помех.

Ришара де Дрюна я знал всего несколько месяцев, но это был крепкий человек. Не крепкий телом – он был высоким и худым, – а надежный. Если он пообещал сделать что-то, значит это будет сделано. Не раз мы сражались бок о бок, и меня впечатлило его мастерское обращение с мечом. Большой любитель шуток и забав, он развлекал нас каждую ночь рассказами про жизнь, которую вел до того, как присоединиться к войску Ричарда. Как ни странно для закаленного солдата, раньше де Дрюн был музыкантом.

– По правде, воевать у меня получается куда лучше, чем играть на лютне, – признался Ришар. – Надоело стоять под градом черствых хлебных корок, а то и чего похуже. Зато теперь, если в меня что-нибудь бросят, я отделаю наглеца вот этим.

Он приподнял свой меч, всегда лежавший у него на коленях, когда мы сидели у костра, и все рассмеялись.

До Мартеля оставалось еще несколько миль, когда встреча с одним купцом изменила наши планы. Взволнованный торговец управлял запряженным волами фургоном, в котором помещались его жена, дети и товар; он ехал из Рокамадура, святилища, известного на всю Францию случавшимися там чудесами.

При виде наших доспехов и оружия он испугался, но, узнав, что мы люди герцога Ричарда, успокоился. На Рокамадур собираются напасть солдаты Молодого Короля, сообщил он. Купец твердо заявлял, что отряд, въезжавший в деревню, что располагалась близ святыни, возглавлял сам наследник.

Мне и моим спутникам это было на руку.

До Рокамадура мы добрались к исходу дня. При взгляде на святилище, примостившееся на известковом утесе в пятистах футах над глубоким ущельем реки, захватывало дух. Но нам некогда было любоваться видом. До наших ушей доносились крики и вопли, а над крышами поднимались клубы дыма.

– Купец правильно сделал, что уехал, – заметил я, мрачно посмотрев на своих спутников. – Рутье уже здесь.

Мы нахлобучили подшлемники и шлемы, проверили, свободно ли выходят мечи из ножен. Я подумывал, не велеть ли Рису спрятаться в лесу с вьючными лошадьми, но это само по себе было небезопасно. При мне остались бы двое крепких товарищей и охранная грамота герцога, а Рису пришлось бы полагаться на нож и поношенный, дырявый гамбезон. Уж лучше держаться вместе, сказал я себе.

– Готовы?

Я видел, что мое внутреннее напряжение отражается на лицах де Дрюна и Филипа.

– Да, – пробормотали они.

Рис был бледен, как саван, но свирепо улыбнулся. В этом мальце было больше боевого духа, чем в большинстве мужчин втрое крупнее его, честное слово.

В четверти мили от Рокамадура мы наткнулись на первое тело. Молодой человек пытался сбежать, рассудил я, но, ослабев от серьезной раны в спине, упал на обочину и умер.

Затем навстречу нам потекли перепуганные крестьяне. Я крикнул, что мы не причиним им вреда, но они попрыгали в канаву, а оттуда убежали в поля и дальше – в лес. Я не стал спорить с де Дрюном, сухо заметившим, что благодаря их страху нам открыт путь в деревню. Вскоре по обеим сторонам потянулись дома: убогие лачуги в одну комнату, с соломенной кровлей – такие встречаются сплошь и рядом по всей стране. Были тут гостиницы и лавки, торговавшие пивом, едой и реликвиями для паломников. Хромая собака облаяла нас, но приблизиться не посмела. Не видно было ни души – все сбежали. Мы ехали дальше, направляясь к подножью утеса, откуда крутая, извилистая тропа вела наверх, к приюту, часовням и святилищу.

Рутье мы пока не заметили, но кожа покрылась мурашками, как если бы по мне колонной маршировали муравьи. Я увидел, как Рис вытягивает нож из чехла, и покачал головой:

– Не надо. Если они увидят обнаженный клинок, то убьют нас.

– Нас так и так убьют, – проворчал Филип, но к мечу не прикоснулся.

Первая наша встреча с наемниками прошла относительно безобидно. Трое рутье грузили в телегу добро, награбленное в лавке мясника. Перетаскивая половины свиных туш, бараньи ноги и говяжьи оковалки, они почти не удостоили нас вниманием. Тем, кто налакался до бесчувствия в местной таверне, вообще не было дела до того, кто мы такие. Я запретил Рису сворачивать во двор, откуда доносились крики насилуемой девицы.

– Их там с дюжину, а нас четверо, – пробормотал я вполголоса. – Молись, чтобы для нее все кончилось быстро.

Надеюсь, Рис не распознал мою ложь.

Далее на пути к святилищу я насчитал еще восемь трупов. Не сказать, что бойня и разгул насилия, но воистину жестокая расправа. И эти воины сражались во имя человека, которому предстояло стать правителем Англии, Уэльса, Ирландии и этой земли. Моя неприязнь к Молодому Королю стала еще сильнее, а гнев на сброд, шедший за ним, грозил вырваться наружу помимо моей воли.

– Стой! – Это было сказано по-французски с сильным фламандским акцентом. – Назовите себя.

Я воззрился на брабантца, преградившего нам путь: бритоголовый, с забрызганным кровью лицом, в хауберке, с длинной пикой в руках. Глупо было задирать его, но я все-таки не выдержал.

– Сам назови себя!

– Речистый, значит? – Пика с обагренным кровью острием поднялась, нацелившись мне в горло. – Ты не из нашего отряда… Я никого из вас не знаю.

Я метнулся вперед, отведя пику щитом, которым двинул ему по груди. Наемник повалился, как мешок с зерном.

– Встанешь, и я распотрошу тебя от задницы до подбородка! – пообещал я.

Он остался лежать, чертыхаясь.

На шум из тени выступили несколько его товарищей. Я рявкнул, извещая, что я – гонец от герцога Ричарда с посланием для Молодого Короля. Это заставило их убрать руки с оружия. Один из них хмуро мотнул головой в сторону горы и сказал, что их господин наверху.

Как ни подмывало меня взяться за меч и избавить мир от человеческих отбросов, заполонивших Рокамадур, я овладел собой. Мы прибыли сюда по делу, и я в ответе за жизни своих спутников, особенно за Риса.

Жуткое зрелище предстало нам у стен храма Святого Амадура. Рутье сновали между церковью и религиозными сооружениями по обе стороны от нее, таща мешки с монетами, украшенные камнями кресты и серебряные сосуды. Монахи заливались слезами или громко взывали к святому о помощи. В ответ на просьбы не грабить дом Божий наемники смеялись и сыпали проклятиями. Один монах, храбрее остальных, попытался вырвать у мародеров Библию в дорогом окладе и получил удар по лицу.

Словно почуяв наш приход, Молодой Король появился на пороге усыпальницы. Он покачивался из стороны в сторону, в правой руке у него был меч.

Оставив Риса и де Дрюна сторожить коней, мы с Филипом пошли через двор к принцу. Одной рукой я крепко сжимал охранную грамоту, другую положил на эфес.

Молодой Король заметил нас, только когда мы подошли вплотную.

– Говорят, он принадлежал Роланду, который погиб в бою с сарацинами, – сказал он, взмахнув мечом, явно приняв нас за своих людей. – Довольно величественный, не так ли?

– Да, сир, – сказал я, ощущая все большее презрение к нему. Украсть из усыпальницы ценнейшее из ее сокровищ было преступлением самого низкого пошиба.

То ли из-за моего тона, то ли из-за моего выговора – сказать не берусь, – взгляд принца переместился с меча на меня. Слухи, как я теперь видел, оказались правдивыми. Глаза Молодого Короля глубоко запали на сером как пепел лице. На щеках выступили пятна нездорового румянца, лоб покрывала испарина.

– Я тебя знаю, – сказал он, нахмурившись. – Ты – оруженосец Ричарда.

– Да, сир.

Его губы скривились.

– И какое послание ты принес?

– Вот это, сир.

Я протянул ему письмо.

Передав меч слуге, он развернул пергаментный свиток.

Я знал, что внутри: обычное требование герцога к брату – сложить оружие и распустить войска. Ему самому предлагалось немедленно явиться к отцу и просить прощения за свои поступки.

Молодой Король успел прочитать, наверное, несколько строк, как вдруг согнулся, схватившись за живот, и застонал. Он пошатнулся и упал бы, если бы не подбежавшие слуги.

– Уборная, – пролепетал принц. – Отведите меня в уборную.

Поддерживаемый с обеих сторон слугами, он наполовину пошел, наполовину потащился, а мы остались глядеть ему вслед.

Я наклонился и поднял письмо, упавшее на мостовую.

– Он его прочитал, как думаешь?

– Сомневаюсь, – сказал Филип. – Он очень болен, это точно.

– Хорошо, – процедил я спокойно.

Филип вскинул брови.

– Ты переменился, Фердия.

Он прав, подумал я. Война и смерть меняют людей.

Прошло некоторое время. Молодой Король снова появился, лежа на носилках. Его отнесли в одно из монашеских жилищ и препоручили заботам брата-врачевателя. Мы укрылись в близлежащем пустом доме и стали наблюдать через окно. Несколько часов спустя Молодого Короля погрузили в крытую телегу, отправившуюся вниз по склону горы. За горсть монет слуга сообщил, что хозяина повезли обратно в Мартель, на соборование. Я созвал Филипа и де Дрюна на совет, и мы решили наутро двинуться в том же направлении, дав брабантскому сброду уйти.

Молодой Король умер прежде, чем мы приехали в город.

Дорога к северу от Мартеля была забита рутье – это означало, что войско Хэла уже рассыпается. Нам грозила ощутимая опасность со стороны наемников, и мы решили как можно скорее вернуться к Ричарду. Не имея на своей стороне наследника престола, Джефри не станет продолжать борьбу, а мятежные бароны, лишившиеся центра притяжения в лице венценосных братьев, тоже сложат оружие.

Да простит меня Господь. Скача назад, я испытывал не горе, а благодарность за то, что Молодого Короля больше нет. А еще гордость из-за того, что герцог Ричард победил.

Теперь он был старшим сыном короля.

Глава 20

Высоко на башне Руанского собора заговорили колокола, гулко и торжественно. Они звонили по Молодому Королю, лежавшему в свинцовом гробу, внутри склепа, где его бренным останкам предстояло обрести покой до конца времен. Уильям Маршал сухими глазами смотрел на короля, который оплакивал своего беспутного старшего сына, и на Джефри – тот не плакал, но выглядел достаточно опечаленным. У него есть на то причина, подумал Маршал: потеря важнейшего из союзников. Джон даже не пытался напустить на себя скорбь. Он со скучающим видом разглядывал ногти и водил по каменным плитам носком башмака из тонкой кожи. Незаконнорожденный сын короля, Жоффруа, тоже присутствовал – преданный, неприметный человек, старавшийся держаться поближе к Генриху.

Маршал был сама собранность. Разумеется, он скорбел, но лезвие его печали притупилось в связи с недавними событиями. Призванный к Молодому Королю после того, как д’Икбеф и де Кулонс впали в немилость, он воссоединился со своими друзьями, де Бетюном и де Мариско. Вместе они против своей воли оказались замешаны в смуте, охватившей Аквитанию в мае. Когда Молодой Король слег с дизентерией, Маршал разыскивал для него докторов и врачевателей. Все до единого последние часы жизни принца, с их обилием пота и страха, отпечатались в памяти Уильяма. После смерти Молодого Короля, наступившей за месяц до описываемого дня, легче не стало. Маршалу пришлось с боем, иногда в буквальном смысле, прокладывать себе путь, чтобы доставить тело на север, в Руан, для погребения.

Глядя на открытый свинцовый гроб и на восковое лицо человека, которому он служил столько лет, Маршал тяжело вздохнул. Испытание почти закончилось. Наряду с печалью он чувствовал нарастающее облегчение, точно с его плеч уже снимали гнетущий груз. Но вряд ли смог бы сполна насладиться этим ощущением – земля качалась у него под ногами. Без могущественного хозяина будущность Уильяма выглядела не блестяще. Ричард ранее предлагал поступить к нему на службу, и было еще не поздно, но почти увенчавшийся успехом мятеж Молодого Короля говорил о том, что положение герцога довольно шатко. Переход к нему не давал ничего определенного. Маршалу уже исполнилось тридцать шесть, а за плечами не было почти ничего, кроме половины жизни, проведенной на службе. Ему требовались безопасность и ясные виды на будущее.

К гробу подошел священник, снял покров и передал его служке. Затем покадил над телом Молодого Короля, окропил его святой водой и стал читать «Отче наш».

Паства подхватила.

Шевеля губами, Маршал искоса наблюдал за королем. Багровое лицо Генриха распухло от слез, рыдания сотрясали его тело. Уильям подавил всколыхнувшееся в груди сочувствие и решил, что удар следует нанести сейчас. Король обезумел от горя, надежда на успех велика. Теперь важно не проявить чересчур много рвения, иначе Генрих может понять, что в действительности движет им.

К счастью для Маршала, король разыскал его сразу после церемонии.

– Ты здесь.

В голосе Генриха слышалась благодарность.

Маршал поклонился:

– Разумеется, государь.

– Прогуляйся со мной.

Король, прихрамывая, направился к противоположной стене церкви, где не было плакальщиков.

Маршал двинулся следом, бросив взгляд на главный алтарь и пылко прошептав молитву.

– Говорят, что Хэл умирал тяжело, – сказал король.

– Не стану лгать, государь, скажу, как было. Когда стало ясно, что смерть близка, Молодой Король исповедался уединенно перед епископом Кагорским и аббатом. – Маршал видел, что король ловит каждое его слово. – Мне рассказали, что он делал это обнаженным, распростершись на полу перед аббатовым распятием. Он раскаялся в недавних грехах и получил прощение.

– Он сожалел о содеянном.

Слезы снова заструились по щекам Генриха.

– Определенно, государь. Четыре дня спустя он снова исповедался, на этот раз прилюдно. Я видел, как его соборовали. – Уильям выждал, когда король возьмет себя в руки и сделает ему знак продолжать. – Сожалея, что не смог сдержать данную им клятву и отправиться в Крестовый поход, Молодой Король велел нашить крест на свой плащ. Он вручил плащ мне и, назвав меня «самым близким своим другом», попросил возложить его к Гробу Господню в Иерусалиме.

– Плащ до сих пор у тебя? – спросил король дрожащим голосом.

– Да, государь. Я намереваюсь отправиться в Утремер, как только приведу в порядок свои дела.

Король с довольным видом кивнул.

– Мой перстень с сапфиром прибыл прежде, чем сын покинул этот свет?

– Да, государь. Глядя на него, он плакал и постоянно прижимал к себе.

Маршал решил не упоминать о том, как огорчился Молодой Король, когда отец прислал ему в знак прощения драгоценную побрякушку, вместо того чтобы уважить его просьбу и приехать самому.

Генрих выглядел удовлетворенным.

– Продолжай.

– Желая выказать полное раскаяние, Молодой Король велел снять с себя одежду. Облачившись во власяницу и надев на шею петлю, он приказал, чтобы его тащили по полу. Так он лежал, на пепле вместо матраса, с камнями в изголовье и подножье.

На лице Генриха отразился ужас.

– Ты был с ним?

– Я не отходил от господина, сир. Балдуин де Бетюн и Симон де Мариско тоже были там. – Горестная сцена: такую Маршал не хотел бы увидеть снова. – Когда конец был уже совсем близок, Молодой Король поднес ваш перстень к губам и поцеловал. Потом закрыл глаза, сир, и больше не открыл их.

– Ах, сын мой, сын мой.

Генрих склонил голову и заплакал. Слезы капали на каменные плиты.

В Маршале вновь шевельнулась скорбь. Уильям любил Молодого Короля как младшего брата. У Хэла было много изъянов, это правда, и все-таки он обладал безусловным умением вести за собой и невероятным обаянием, был способен на очень добрые поступки. Именно эти его качества Маршалу хотелось сохранить в памяти.

Генрих утерся и обратил опухшие глаза на Маршала.

– Ты собираешься в Святую землю?

– Да, государь. Мне не ведать покоя, пока я не исполню просьбу Молодого Короля.

– Это хорошо, – сказал король. – Когда ты возвратишься?

– Не знаю, государь. Меня могут попросить о помощи в борьбе против сарацин. Как вам известно, они сильно теснят Утремер.

– И тем не менее… – Генрих помолчал, словно принимал решение, потом продолжил: – Знай: когда бы ты ни вернулся, тебя ждет место при моем дворе.

Сердце Маршала подпрыгнуло. Именно на это он и надеялся. Успех упал ему в руки, как спелая слива с ветки. Воистину Бог услышал его молитву.

– Почту за честь, государь, – произнес он, наклонив голову.

– Так, значит, решено.

Легкая улыбка промелькнула на лице короля.

В надежде помочь друзьям Маршал бросил на стол кости:

– А де Бетюн, сир, и де Мариско…

– Верным людям всегда найдется место среди моих рыцарей.

– Спасибо, государь.

Они повернулись и направились к главному выходу из собора.

– Последние новости должны вас порадовать, государь, – сказал Маршал. – Графы Бургундский и Тулузский отправились восвояси. Эмар Лиможский сдался, а Филипп Французский теперь дважды подумает, прежде чем вмешиваться в наши дела. Джефри скоро вернется в Бретань и, как мне сказали, готов дать клятву верности в Анжере. Мятеж закончился.

Тяжелый вздох.

– Надо думать. И тем не менее это не так.

– Государь?

– Ричард десять лет был герцогом Аквитании, и, однако, мятеж вспыхнул, как сухая трава от упавшей искры. Его власть должна была быть более прочной.

«Если бы не Молодой Король и Джефри, – подумал Маршал, – Ричард своими силами справился бы с бунтом».

– Но это непросто сделать, государь. Не так ли?

– Полагаю, для Аквитании будет лучше, если она получит нового герцога.

– Государь?

Маршал с трудом сдержал изумление.

– Ричард теперь мой наследник, ему необязательно править Аквитанией. Я не стану короновать его как соправителя: стоило сделать это с Хэлом, и все пошло не так. Вместо этого я дам ему Анжу.

Маршал проследил за взглядом короля, который нашел Джона на противоположном конце собора. В груди у него похолодело.

– А как же Аквитания, государь?

– Ну, ее получит Джон. – Король посмотрел на Уильяма. – Только по видимости, конечно. Я буду править там, пока он не возмужает.

Маршал склонил голову, радуясь, что ему предстоит отплыть в Святую землю. Понимает это король или нет, но он только что посеял семя нового мятежа. Если он продолжит идти тем же путем, Ричард станет следующим сыном, который восстанет против него.

Часть III. 1187–1189 годы

Глава 21

Был разгар лета, двадцать второе июня, и я готовился к войне. Вокруг меня, близ крепости Шатору на реке Эндр, раскинулся громадный лагерь. Бесконечные ряды палаток и коновязей, сотни повозок, тысячи людей – тут собрались объединенные силы Ричарда и его отца-короля. Вокруг самой крепости, защищавшей восточную границу Аквитании с Францией, расположилось такого же размера войско короля Филиппа.

Со смерти Молодого Короля минуло четыре года. Сколько всего переменилось, размышлял я, глядя, как Рис выгуливает Лиат-Маха. Из угловатого подростка валлиец превратился в ладного юношу. Я заботился о том, чтобы он осваивал оружие, Рис наслаждался каждым мигом учения. Если сравнивать Риса с собакой, то только с аланом. Он был прирожденным бойцом, этот парень, и я поздравлял себя с тем, что смог заполучить его себе на службу. Несмотря на свою молодость, он уже стал одним из солдат герцога и успел принять участие в нескольких осадах и небольших сражениях.

Рядом Филип упражнялся на мечах с Луи. Оба были в одних штанах, с кожаными накладками на клинках, чтобы избежать повреждений. Филип по-прежнему умел охлаждать мою горячую голову, и мы были не разлей вода. Луи оправился от полученной под Горрой раны и с тех пор сильно изменился. Спесивость и заносчивость исчезли бесследно; он давно уже стал одним из нас. Хорек Джон покинул наше общество. За два года до этого он погиб под Тулузой во время предпринятого герцогом похода, и оплакивали его недолго.

Джона де Мандевиля тоже не было: три года тому назад, во время очередной распри между Ричардом и его братом Джефри, Джона посвятили в рыцари. Он сумел занять достойное положение среди воинов герцога. Время от времени мы с ним встречались, и он всякий раз напоминал, что я еще не рыцарь. Это было больное место, вроде раны, которая никак не заживает. Как оруженосец я достиг вершин. Я участвовал в бессчетном количестве стычек, где не отсидишься за спиной у других. Я бегло говорил по-французски. Вопрос о том, почему мне закрыт путь наверх, не давал мне покоя. Оруженосцы порой становились рыцарями, но герцог хотел, чтобы для этого имелся веский повод.

– Твой час придет, Руфус, – раз за разом говорил он. Мне оставалось только улыбаться, скрежетать зубами и убеждать себя, что мое ирландское происхождение тут ни при чем.

В дюжине шагов от меня Ришар де Дрюн, присев на корточки, потягивал вино из баклаги, раздавая советы Филипу и Луи. Те прислушивались – советы были на вес золота. Со времени нашей поездки к Молодому Королю в Мартель мы сделались добрыми товарищами. Последним в нашем кружке был Овейн. Он сидел рядом с де Дрюном и точил оселком клинок. Кому-то покажется странным, что рыцарь водил компанию с оруженосцами и простым солдатом, но нам казалось, что нет ничего более естественного. Единственный валлийский рыцарь на службе у Ричарда, Овейн был одинок. Мало-помалу он прибился к нам, и мы поладили. Я не имел предрассудков по поводу его народа, и он сам нравился мне. Я ведь тоже не англичанин и не нормандец. Короче говоря, мы естественным образом сделались друзьями и союзниками.

Фиц-Алдельм на глаза не показывался, но мерзавец пребывал в лагере. На мое счастье, в предыдущие четыре года его большей частью носило по Аквитании. За это время, однако, его положение решительно переменилось. Он спас конруа, попавший в засаду к мятежникам, и поднялся в глазах герцога, доверившего ему командование небольшим замком. Как способный устроитель и руководитель, он оказался надежным комендантом и во время множества осад проявил себя с лучшей стороны. Теперь он, как и почти все воины Ричарда, находился здесь, готовясь к сражению с королем Филиппом.

Это редкое событие, большая битва, было неизбежным.

Происходящее казалось нереальным. Я валялся, наслаждаясь ощущением горячего солнца на голой коже и прохладным, шелковистым прикосновением травы. Сегодня мы поупражняемся, потом искупаемся в реке, подумал я. А вечером будем попивать вино и слушать герцогских музыкантов.

– Как, черт побери, до такого дошло?

Скосив глаза, я увидел подошедшего Луи.

– Ты имеешь в виду, как король Филипп мог оказаться здесь с армией? – спросил я.

– Да, это. – Он досадливо махнул рукой. – Разве Генрих и Филипп не стали снова друзьями после смерти Молодого Короля?

Я закатил глаза. Из нас всех Луи меньше всех интересовался происходившими событиями. Пока живот у него был набит, а в кошеле позвякивали монеты, ему было наплевать на остальное. По правде говоря, парень не блистал умом, но все равно казалось удивительным, что он не понимал причин, приведших нас на грань войны.

– Стали, – ответил я. – С тех пор как решился вопрос с двумя сестрами Филиппа, Маргаритой и Алисой, и было достигнуто соглашение о Вексене.

– О чем?

Я объяснил, что переживания Филиппа насчет судьбы Маргариты, вдовы Молодого Короля, улеглись, когда Генрих назначил ей изрядное ежегодное содержание. Еще французский монарх беспокоился об Алисе, нареченной невесте Ричарда, ребенком отданной под опеку Генриху. Все знали, что герцогу эта партия не нравилась, и Алису предложили выдать за Джона. Это устроило Филиппа. В обмен на обеспеченное будущее сестер он отдал Генриху Вексен, важную приграничную область между Анжу и Францией.

– Так продолжалось почти три года, – добавил я. – Но обещанная помолвка между Джоном и Алисой не состоялась.

– А Ричард по-прежнему отказывается жениться на ней, – подхватил Луи. – Из-за этого снова начался раздор, да?

– И правильно делает, что отказывается, – сказал Овейн и понизил голос. – Она похожа на лошадь.

Мы расхохотались – валлиец был прав.

– Так вот почему мы здесь? – воскликнул Луи, когда мы успокоились. – Потому что герцог не хочет взять Алису в жены?

– Не все так просто. – Я объяснил, что в прошлом году Джефри, недовольный возобновившимися переговорами о женитьбе Ричарда на Алисе, отправился ко двору Филиппа. Там эти двое стали закадычными друзьями, а Джефри возвели в сенешали Франции. – Когда это произошло, многие, включая Ричарда, решили, что назначение на эту должность, тесно связанную с Анжу, говорит о замысле овладеть английским троном.

– Но Джефри погиб, – растерянно перебил Луи. – В прошлом августе.

– Затоптан до смерти во время турнира, – злорадно вставил Рис.

– Достойный конец, – добавил де Дрюн.

Овейн выглядел слегка недовольным, но ничего не сказал.

Филип огляделся, проверяя, не слышит ли нас кто.

– То был сын погибели, он вечно строил козни и замышлял что-нибудь.

– Недаром они с Филиппом делили ложе, – сказал я. – Оба были одного поля ягоды.

– Говорят, Филиппа на похоронах пришлось держать, не то он бросился бы в могилу за другом. Жаль, что не бросился – избавил бы нас от этого… – Де Дрюн обвел рукой лагерь, а потом крепость. – И от французских ублюдков на той стороне.

Мы глухо забормотали в знак согласия. При всей нашей браваде завтра нам грозила реальная опасность быть убитыми или получить увечья.

– Со смертью Джефри Филипп утратил последнее влияние при дворе Генриха. Он потребовал опеки над детьми Джефри, что означало бы переход Бретани под его руку, – пояснил я Луи. – Когда Генрих отказался, Филипп пригрозил вторжением в Нормандию. А также потребовал немедленно сыграть свадьбу между Алисой и Ричардом или вернуть ему Вексен.

– Который Генрих отказался отдать, – сказал Овейн.

– А герцог отказался жениться на Алисе, – добавил де Дрюн.

– Что сделало войну неизбежной. Даже прибытие папского легата, присланного в качестве посредника на мирных переговорах, не помогло, – завершил я. – Теперь понятно?

Луи поскреб затылок.

– Да вроде бы.

Я застонал, а Филип запустил в Луи подшлемником, пропитанным по́том. Тот накинулся на него. Оба принялись бороться, мы подбадривали их криками и шутками.

– Сэр!

Уловив тревожную ноту в голосе Риса, я повернул голову. К нам приближался Фиц-Алдельм. Я напустил на себя безучастный вид, пряча ненависть. Признавшись, что питаю ее, я признался бы и в том, что испытываю некоторый страх. Я поприветствовал врага сухим кивком.

Ответа не последовало. Его взгляд перешел с меня на Луи и Филипа, продолжавших бороться.

– Удивлен, что не вижу тебя среди них. Псам положено ползать на четвереньках.

Рис не удержался и издал гневное восклицание. Я осадил его взглядом.

Фиц-Алдельм смотрел на Риса как на нечто неприятное, во что он вляпался.

– По-прежнему водишь дружбу с мужланами, как я погляжу, – сказал он мне.

Разумеется, он имел в виду Риса, но Овейн услышал эти слова.

– Мне не по душе оскорбления, сэр, особенно если они затрагивают мою честь, – произнес он. – Как вас зовут?

– Фиц-Алдельм. А вы, судя по жуткому говору, тот самый валлийский рыцарь.

– Именно так, сэр.

– Вы неотесанный чурбан, как я себе и представлял.

Вскипев, Овейн сделал пару шагов по направлению к Фиц-Алдельму.

– Извинитесь.

Я чувствовал, что де Дрюн стоит справа от меня. Насколько я знал друга, рука его в эту минуту сжимала кинжал. За спиной у Фиц-Алдельма застыл Рис, сверкая глазами. Звуки борьбы между Филипом и Луи стихли – они тоже наблюдали за происходящим. Стоило мне произнести слово, и мы все накинулись бы на врага. Соблазн был велик, но я понимал, что это глупость и верный способ подорвать свое положение при герцоге.

– Извиниться перед тобой?

Удивительно, как много презрения этот человек был способен вложить в три слова.

Овейн сжал кулаки.

– Овейн!

Он посмотрел на меня, его приятное лицо было перекошено от гнева.

– Что? – прорычал валлиец.

– Сейчас не время и не место.

Мне не хотелось говорить вслух, но Овейн не понимал, с кем имеет дело, а я не сомневался, что Фиц-Алдельм не преминет пырнуть моего друга ножом при малейшей возможности.

– Мы еще поквитаемся, – пообещал Овейн, снова повернувшись к осклабившемуся Фиц-Алдельму. И добавил гортанное восклицание на валлийском.

– Что он сказал? – потребовал Фиц-Алдельм.

– Я не разобрал, сэр, но полагаю, что-то близкое к «амадан», – ухмыльнулся я.

Губы Фиц-Алдельма скривились.

– Бездельники и дерьмо вы все.

– Вы тут только затем, чтобы говорить гадости, сэр, или у вас есть дело? – осведомился я, довольный, что мой укол попал в цель.

Его холодный взгляд впился в меня.

– Герцогу нужны ваши услуги, – сказал он.

Я скрыл свое удивление. Это нам, оруженосцам, полагалось проводить часы в обществе нашего господина, не ему. Приказ означал, что Фиц-Алдельм идет напрямую от герцога.

– Прямо сейчас?

– Сейчас. Ему нужны ты, оруженосец Филип и жандарм по фамилии де Дрюн.

Овейн выглядел огорченным. Риса не звали, но это не помешало ему пристроиться сзади, когда Фиц-Алдельм повел нас к шатру герцога.

В этой части лагеря уже готовились к битве. Оруженосцы начищали кольчуги песком – безжалостный к рукам, зато действенный способ заставить их блестеть. Пажи полировали ремни и конскую сбрую. Рыцари обсуждали боевые приемы или сходились в поединках. Сержант вел отряд солдат к пустому участку за палатками, громко напоминая, что они не могут считать себя готовыми, пока он не скажет.

Ричард стоял у входа в шатер, над которым реял вымпел с золотыми анжуйскими львами. При виде его губы растянулись в улыбке.

– Ты нашел их, Роберт?

Когда я услышал, что герцог обращается к Фиц-Алдельму по имени, у меня ком подкатил к горлу. Это был очевидный знак – он видит в моем враге друга. Если я попытаюсь очернить его, мне потребуются неопровержимые доказательства.

– Да, сир.

Мы вошли в шатер Ричарда, где уже сидели де Шовиньи и некоторые капитаны. Налив вновь прибывшим вина самолично – высокая честь, – герцог поднял кубок, обращаясь к нам.

– За победу над французами, сир! – воскликнул я, надеясь угадать настроение герцога.

Филип и де Дрюн подхватили тост, но Фиц-Алдельм и остальные не присоединились к нему. На мой удивленный взгляд недруг ответил своим, полным превосходства. Я был уязвлен: ему известно то, чего не знаю я.

– Битвы следует избежать, – заявил Ричард. – И знаешь почему, Руфус?

Мне вспомнились сражения, в которых я принимал участие. Часто они решались в одну-единственную минуту, когда победа и поражение были одинаково вероятны. Генрих и Ричард, решил я, могут потерять все в случае разгрома. А еще может случиться, как при Гастингсе сто двадцать с лишним лет назад, что погибнут и король, и герцог.

– Риск слишком велик, сир, – ответил я.

– Именно так. Как бы ни хотелось мне, да и тебе, я уверен, броситься завтра в битву, ее ни в коем случае нельзя допустить.

– Но переговоры закончились неудачей, сир. Даже папский легат не смог найти выхода.

По лагерю гуляли сплетни, что потерявший терпение клирик отлучил герцога. Ходили также слухи про Крестовый поход, в который папа очень хотел бы отправить нас.

– Переговоры провалились. Мой господин отец настроен дать бой. Однако я и мои капитаны намерены еще разок бросить кости. – Указав на Фиц-Алдельма, он продолжил: – Роберт снесся с графом Фландрским.

– Если я могу помочь, сир… – проговорил я, ненавидя Фиц-Алдельма сильнее, чем когда-либо прежде.

– Верное сердце, – сказал Ричард с улыбкой. – И твои товарищи такие же. Поскачете со мной во французский лагерь.

Ответ мог быть только один.

Когда мы выехали из лагеря и направились кружным путем мимо крепости и французских позиций, чтобы не возбудить подозрений, уже опускались сумерки. Никто, кроме самых доверенных людей Ричарда, не знал, что происходит, даже король. Наш отряд состоял из десяти человек: герцог, я, де Дрюн, Овейн, Филип и Фиц-Алдельм и три его рыцаря. Последние бросали на меня презрительные взгляды: без сомнения, Сапоги-Кулаки налил им в уши яда.

Мы встретились с графом Фландрским в густой роще, под многолиственными ветвями могучего вяза. Звавшийся Филиппом, как и французский король, граф выглядел щеголем в темно-зеленой тунике фламандского сукна и коричневых штанах. Сердечно поприветствовав Ричарда и окинув остальных оценивающим взглядом, он с дюжиной рыцарей повел нас во вражеский лагерь. Я находился достаточно близко, чтобы слышать разговор между ним и герцогом.

– Вы уверены, что завтра состоится битва, сир? – спросил граф.

– Нет, но не принимайте это за слабость, – ответил Ричард. – Если дойдет до драки, мы не дрогнем.

– Ваша отвага не вызывает сомнения, сир. – Филипп помялся, потом добавил: – Могу я говорить начистоту?

– В подобные времена откровенный разговор – всегда самое лучшее. Продолжайте, сэр.

– Многие из нас полагают, что глупо и неразумно поднимать оружие против вашего сюзерена, короля Франции. Подумайте о будущем, сир: с какой стати он станет испытывать к вам добрые чувства или помогать в осуществлении ваших замыслов? Не стоит также недооценивать его из-за возраста. Пусть король молод, зато он обладает зрелым умом, дальновиден и тверд в достижении цели. Он помнит зло, но не забывает оказанных ему услуг. Поверьте моему опыту: я тоже выступал против него, но затем, растратив казну, раскаялся в своем поступке. Как замечательно и полезно будет, если вы станете пользоваться милостью и расположением своего сеньора.

Наполовину уверенный, что герцог ответит на прямоту Филиппа гневной отповедью, я с интересом наблюдал за происходящим.

Ричард, не говоря ни слова, смотрел на окутанные тенью деревья.

Граф не стал давить на него и, на мой взгляд, поступил умно.

– Благодарю за совет, сэр, – ответил наконец Ричард. – Добрые отношения между Анжуйским домом и династией Капетов всегда желанны. Ваши слова укрепили во мне стремление к миру.

Филипп сверкнул белозубой улыбкой.

– Вот и прекрасно. С Божьей помощью вы с королем придете к согласию.

Французские солдаты, мимо палаток которых лежал наш путь, провожали нас любопытными взглядами, но в сумерках, да еще с учетом того, что герцог надвинул на лоб капюшон, узнать нас было сложно. Несмотря на это обстоятельство, а также на спокойствие графа Фландрского, во мне росла тревога.

Шатер Филиппа был таким же, как у Ричарда, только немного больше; вокруг него стояли часовые. Услышав наши шаги, король вышел. В свете факелов мы увидели хорошо сложенного, но несколько угловатого молодого человека с копной каштановых волос, в простой полотняной тунике, и, казалось, слепого на один глаз. Еще меня поразила его юность.

– Ему нет двадцати двух, – шепнул мне на ухо Овейн.

Пятью годами моложе меня и король с пятнадцати лет, подумал я. Трудно было не почувствовать невольного восхищения: невзирая на непритязательную внешность, этот человек выказал себя ловким политиком.

Граф Фландрский поклонился и представил герцога, который соскользнул с седла и подошел ближе.

– Добро пожаловать, брат, – сказал Филипп, обнимая Ричарда.

Они обменялись поцелуем мира, и, когда эти двое, склонив друг к другу головы в беседе, вошли в шатер, между ними не ощущалось никакой враждебности.

Граф Фландрский распорядился насчет угощения и вина для нас, затем тоже скрылся в шатре. Мы остались снаружи и говорили мало. Минуло около часа. Весть о нашем приезде распространилась, собралась целая толпа французских рыцарей и солдат. О дружеских отношениях, как между герцогом и Филиппом, не могло идти и речи. Обстановка была напряженной, даже враждебной. Когда здоровенный жандарм плюнул в нашу сторону, я сделал вид, что не обращаю на него внимания, и велел своим спутникам вести себя так же. Фиц-Алдельм и его дружки, как я понимал, решат, что отвечать на это не соответствует их рыцарскому достоинству.

Солдат продолжал задирать нас: расхаживал взад-вперед, отпуская громкие замечания насчет нашей родословной и недостатка храбрости. Их встречали хохотом и смачными шутками.

Фиц-Алдельм делался все более гневным. Он пробормотал что-то, обращаясь к своим рыцарям, и одному из них хватило глупости положить ладонь на эфес.

Заметив это, француз переключил внимание на Фиц-Алдельма. Тот ответил руганью, от которой поседела бы голова у епископа.

Француз, понятное дело, этого и добивался. Он сразу потребовал удовлетворения.

Фиц-Алдельм рявкнул, что согласен, и сделал шаг вперед.

Мне оставалось только стоять и смотреть, но, судя по окружавшим нас кровожадным лицам, мой враг оказался бы не единственной жертвой. Волна французов захлестнула бы нас. Сам герцог подвергся бы опасности.

Вскинув руки в понятном всем жесте мира, я вышел вперед, оставив Фиц-Алдельма позади себя.

– Прошу прощения, сэр, – обратился я к французу. – Мой спутник весьма обидчив. Но ссора ни к чему.

В ответ я получил поток оскорблений и приказ убраться с дороги, если мне дорога жизнь. Пересохшим ртом я сказал французу, что, если он хочет расчистить себе путь, ему придется убить безоружного человека.

Фиц-Алдельм попытался отодвинуть меня, но я ожидал этого и сумел остаться между ним и разъяренным французом. Рыцарь предпринял еще одну попытку, но я снова перехитрил его.

– Уйди с моей дороги, ирландская шваль, – прошипел он.

– Не уйду, сэр.

– Отойди в сторону, или последним, что ты почувствуешь, будет мой кинжал между твоих лопаток.

Следом раздался отчетливый шелест клинка, покидающего ножны.

Страх обуял меня. Внутреннее чувство кричало, что следует повиноваться. Но я не дрогнул.

– Вы не убьете меня хладнокровно в присутствии стольких свидетелей, сэр, – сказал я.

Фиц-Алдельм выругался. Француз, видевший, как противник достал нож, прищурил глаза.

Я чувствовал себя мышью, угодившей между двумя котами.

Из шатра послышался взрыв смеха. Этот знак, говоривший, что все вроде как хорошо, разрядил атмосферу не хуже ведра воды, выплеснутого на двух дерущихся мальчишек.

– Роберт! – воскликнул один из рыцарей Фиц-Алдельма.

Кинжал со стуком вернулся в ножны, и я услышал, как Фиц-Алдельм сделал шаг назад. Француз ухмыльнулся и присоединился к своим товарищам.

На ватных ногах я вернулся к моим приятелям. Филип ободряюще кивнул. Овейн пожал мне руку. Де Дрюн заметил, что я свалял дурака и едва-едва не стал дураком мертвым. Мертвым, но храбрым, добавил он, подмигнув. Я надулся и заметил, что, если бы я ничего не предпринял, мы все уже могли бы сделаться покойниками.

Фиц-Алдельм смотрел на меня с неприкрытой ненавистью. Никогда впредь не давай ему такой возможности, сказал я себе: он может воспользоваться ею, наплевав на последствия.

Противостояние с французами продолжалось, хотя теперь все ограничивалось враждебными взглядами. К нашему облегчению, вскоре появился герцог на пару с Филиппом. Оба сияли улыбками. Видимо, они не подозревали, что произошло здесь, и я не собирался их просвещать. И я полагал, что Фиц-Алдельм, едва не ставший виновником кровопролития, тоже не станет распространяться на этот счет.

Французский король, как сообщил Ричард на обратном пути, согласился на перемирие при условии, что Генрих поступит так же. Битвы на следующее утро не будет, провозгласил герцог.

Овейн хлопнул де Дрюна по плечу, а я шепнул Филипу, что, когда герцог нас отпустит, мы напьемся вдрызг, как сеньоры, и плевать на завтрашние заботы.

Церковные колокола в Шатору звонили к утрене, когда Ричард приблизился к отцовскому шатру. Снова оставив нас снаружи, он зашел туда, чтобы разбудить короля и сообщить ему добрые вести. Мы с Филипом вполголоса говорили о том, сможем ли мы благодаря грядущему перемирию поухаживать за фрейлинами. Я часто думал об Алиеноре и всегда носил ее подарок в мешочке на шее; больше мы не встречались. Хотя я чувствовал себя виноватым, молодые желания побуждали меня обратить внимание на других женщин. Поэтому, когда пошли слухи, что мать Ричарда собирается пересечь Узкое море – в последние годы это разрешали ей все чаще, – я обратился в слух. С королевой приедет по меньшей мере два десятка женщин. Герцог, обожающий мать, наверняка будет проводить с ней немало времени. А по нашему рассуждению, куда хозяин, туда и мы.

– Что!!!

Этот рев разбудил, наверное, весь лагерь. Я в отчаянии воззрился на Филипа, слушая разъяренные вопли короля.

– Ты встречался за моей спиной с Филиппом?

– Да, папа. С похвальным намерением избежать битвы…

– Да неужели, черт побери? Или разговор шел о наследстве, которое ты получишь, когда я умру?

– Нет, клянусь…

– Придержи язык! Я вижу твои намерения, – кричал Генрих. – Хорошие отношения с французским королем будут жизненно важны, когда ты получишь трон. Более удобного случая скрепить вашу дружбу, чем эта встреча, я и представить не могу.

– Не для этого я встречался с Филиппом! – Ричард наконец заговорил так же громко, как отец. – Ты говоришь об отношениях. А как быть с нашими?

– Нашими?

– Да, папа. Мы с тобой – отец и сын, это верно, но мне ли предназначено стать твоим наследником? До сего дня я так думал, и это знание давало мне силу во время переговоров с Филиппом. Но положение все больше запутывается, и мне хотелось бы получить от тебя ответ.

В голосе Ричарда звучало напряжение.

– Едва ли время и место подходят для этого, – сказал Генрих.

– А по мне, ничего лучшего не придумаешь – когда наш враг, король Франции, стоит рядом, с войском за спиной.

– Это мне решать, не тебе, – отрезал король.

– Когда Хэл и Джефри восстали, папа, я остался верен тебе. Поступи я иначе, королевству мог бы прийти конец. А ты в награду не спешишь прояснить мое будущее.

– Я назову преемника, когда захочу. Не надо хоронить меня раньше времени.

– У меня нет такого намерения, и ты это прекрасно знаешь.

– Неужели? Ведь это ты плетешь козни с Филиппом, – последовал язвительный ответ.

– Я говорил с ним о перемирии и больше ни о чем!

Ледяное молчание.

Меня обуяло острое чувство несправедливости. Слух, в который я отказывался поверить, оказался правдивым. Мой хозяин был старшим из оставшихся в живых сыновей короля и остался предан ему в трудную минуту, но получил отказ в том, что принадлежало ему по праву.

– Возвращаясь к текущим делам, – снова заговорил Генрих, резким тоном, – перемирия не будет. Пусть Филипп понимает это как хочет, а мы посмотрим, что принесет грядущий день.

Протесты Ричарда оказались напрасными, и вскоре герцог велел Фиц-Алдельму передать французскому королю неутешительную весть.

Рыцарь вернулся с ответом из четырех слов: «На рассвете мы сразимся».

Глава 22

Когда герцог отпустил нас, мы со спутниками вернулись к своим одеялам и пристроились рядом с похрапывающим Рисом. В моем воображении крутились картины битвы, но, будучи на ногах с самой зари, я уснул почти сразу. Мне снились бой, выкрикивающий оскорбления француз и Фиц-Алдельм. Не очень-то приятный сон. Чья-то рука потрясла меня за плечо, и я подскочил в тревоге, решив, что это враг.

– Сэр, это я, Рис!

Сон сняло как рукой. Рис склонялся надо мной, а за ним, к моему удивлению, маячил герцог.

– Сир! – пролепетал я.

– Назревает еще одна вылазка во французский лагерь, Руфус, – сказал Ричард.

Сердце у меня подпрыгнуло.

– Хотите, чтобы я сопровождал вас, сир?

– Да. Поторопись. Фиц-Алдельм ждет.

«Черт побери, – подумал я. – Ну почему он не выбрал де Шовиньи?»

Не сказав этого, понятное дело, вслух, я как можно быстрее оделся и облачился в доспех, а затем вышел из палатки и присоединился к герцогу и моему врагу.

Мы с Фиц-Алдельмом обменялись неприязненными взглядами. В полумраке, будучи к тому же озабочен предстоящим делом, Ричард не заметил этого проблеска ненависти.

– Какова наша цель, сир? – спросил я, когда мы направили коней к краю лагеря.

– Король понял, что ошибался. И решил в конце концов принять предложение Филиппа.

– А Филипп согласится, сир?

– На этот вопрос может ответить только Бог, Руфус, – угрюмо отозвался герцог.

Слова не из тех, что пробуждают надежды. Пока мы ехали, я просил Всевышнего помочь моему хозяину убедить французского короля отойти от края бездны. Чувствуя себя неуютно в такой близости от Фиц-Алдельма, дрожа на холодном не по времени ветру, поскольку забыл плащ в спешке, я старался не падать духом.

Ближе к французским порядкам Ричард велел мне зажечь факел, который я вез. Двое удивленных часовых приветствовали нас на границе лагеря. Их командир поразился не меньше, но узнал герцога и взял на себя смелость препроводить нас прямо к Филиппу. Меньше чем за день я во второй раз оказался у шатра французского короля. Теперь, однако, Ричард приказал мне зайти. Фиц-Алдельм тоже вошел.

– Мне нужны свидетели, – вполголоса сказал герцог. – Чтобы мой господин отец не смог опровергнуть моих слов.

Филиппа мы застали бодрствующим и одетым. Он был облачен в блестящий хауберк, доходящий до колен. Талию перехватывал пояс из тисненой кожи с золотом, на нем висел меч в позолоченных ножнах искусной работы. Не было ни объятий, ни поцелуя мира. Вместо них Ричард удостоился холодного кивка. Нас французский монарх, казалось, и вовсе не заметил.

Герцог передал просьбу своего отца о перемирии. Филипп рассмеялся.

– Не далее как несколько часов назад я предложил твоему господину отцу эти самые условия, и он швырнул их мне в лицо. А ты имел наглость прийти сюда.

– Я ничего не могу поделать с событиями дня, государь, разве что извиниться, – сказал Ричард смиренным тоном.

Меня сжигал гнев оттого, что мой хозяин вынужден вести себя так, причем в этом положении он оказался исключительно из-за твердолобости своего отца.

– Я умоляю тебя, государь, согласиться на перемирие. Не допусти завтрашнего кровопролития, – продолжил герцог. – Потери с обеих сторон будут серьезными.

Филипп расхаживал по шатру, грозный, как туча.

Ричард склонил голову.

Если француз отринет предложение Генриха, с тревогой подумал я, немало убитых останется лежать в поле к исходу дня.

Наконец Филипп нарушил молчание:

– Неуважение, проявленное сегодня твоим господином отцом, непростительно. Я – король Франции!

– Еще раз, государь, выражаю глубочайшее сожаление относительно того, как он обошелся с вами.

– Он что, до сих пор считает меня мальчишкой, боящимся войны?

– Нет, государь.

Филипп продолжал негодовать и ругаться на Генриха. Дело представлялось безнадежным. Я почти приготовился к тому, что Ричард потеряет терпение и обрушится на французского монарха. Когда я увидел, как он расстегивает пояс, то не понял, что происходит. На лице Фиц-Алдельма отразилось такое же изумление, как на моем.

– Государь! – произнес Ричард.

Филипп прекратил расхаживать и посмотрел на герцога, преклонившего колено.

– Ну? – хмуро спросил он.

– Перемирие необходимо принять, сир. – Склонив голову, Ричард протянул ему меч с поясом, которые держал на ладонях. – Если мой господин отец нарушит его, я лично явлюсь на ваш суд в Париж. Клянусь в этом перед Всевышним.

Унижение Ричарда поразило меня. Немногим хватило бы силы воли поступить так, его отцу уж точно. Я закрыл глаза и взмолился, чтобы Филиппу хватило великодушия согласиться.

– Встань, брат. Мир предпочтительнее войны.

Я открыл глаза.

– Я принимаю твое предложение. – Филипп с широкой улыбкой забрал меч и пояс у Ричарда. Когда герцог встал, он протянул ему их обратно. – Будем надеяться теперь, что твоему отцу достанет благоразумия.

Ричард поклонился в пояс, что делал редко, даже перед Генрихом.

– С вашего позволения я сообщу королю о перемирии, – сказал он.

– Ступай с Богом.

Поклон Филиппа был подчеркнуто не таким глубоким. Если Ричард это заметил, то вида не подал.

Утро двадцать третьего июня выдалось солнечным и ясным. Когда разнеслась весть о перемирии, надежда словно родилась заново. Тысячи людей не погибнут и не превратятся в калек на окрестных полях. Окрыленный – ведь я был свидетелем того, как опасность отвратили, – я разбудил товарищей и поделился с ними своей историей. Филип и Рис слушали, вытаращив глаза. Луи позевывал, укрывшись одеялом, и делал вид, что ему не интересно. Овейн сказал, что я счастливчик, раз был там. Де Дрюн в присущей ему манере отпустил остроту на мой счет.

Когда появился Ричард, мы все вскочили. Вслед за ним вошел Фиц-Алдельм, чтоб ему провалиться.

Обычно я первым приветствовал герцога, но, сбитый с толку присутствием врага, позволил Филипу меня опередить.

– Куда направляемся, сир? На Отфор?

Сердце у меня забилось чаще. То было родовое гнездо де Борнов. В нем осел совавший везде свой нос трубадур Бертран, после того как выкурил своего брата. Призвать его к ответу было одним из заветных стремлений Ричарда.

Герцог покачал головой:

– Увы, с этой осадой придется подождать.

– Значит, на юг, сир? Убедиться, действительно ли отступил граф Тулузский? – предположил я.

Его глаза впились в меня, холодные и колючие.

– И не туда.

Смущенный, не зная, как поступить, я кивнул.

– В Париж, к королю Филиппу, – сказал Ричард. – Роберт поедет со мной.

«Как моему недругу удалось настолько втереться в доверие к герцогу? – гадал я. – Мне придется сильно постараться, чтобы сохранить его милость». Я кивнул, будто новость меня обрадовала.

– Когда выезжаем, сир?

Он снова вперил в меня ледяной взор.

– Ты не едешь с нами, Руфус.

Я обомлел:

– Как так, сир?

– Ты что, решил учить своего господина?

Голос Фиц-Алдельма хлестнул меня, как плетью.

Если бы взглядом можно было убить, он свалился бы замертво на месте.

– Спокойно, Роберт, – ласково сказал Ричард и снова обратился ко мне: – Ты наказан за свое вчерашнее поведение. – К моему изумлению, он продолжил: – Ты задирал и оскорблял людей Филиппа. Плевал в них, вызывал на драку. И все это, пока я был занят важнейшими переговорами. Если бы не вмешательство Роберта, перемирие, вступившее этим утром в силу, могло не состояться. Такая безответственность заслуживает наказания, Руфус. И это только начало. Когда я вернусь, то подумаю, какое еще взыскание на тебя наложить.

Я лишился дара речи от ярости – Фиц-Алдельм свалил на меня вину за то, что натворил сам, – и не мог найти ответа.

– Сир, это был не я!

Я видел лица друзей, на которых написана была готовность подтвердить мои слова, и заметил страх в глазах Фиц-Алдельма. Но я не принял в расчет несдержанный нрав Ричарда.

– Молчать! – рявкнул он.

Я прикусил язык.

– Препоясанный рыцарь, человек, которого я знаю и кому доверяю, поклялся, что ты совершил эти поступки! – орал герцог. – Радуйся, что я не наказал тебя строже, Руфус.

Негодующий, но бессильный, я обуздал свой гнев.

– Да, сир.

– Филип, ты едешь со мной. Луи тоже.

Ричард вышел, не обернувшись.

Я повернулся к Фиц-Алдельму, который смотрел на меня полным злорадства взором.

Я был так сокрушен, что мог только уткнуться взглядом в носки сапог.

Как только Фиц-Алдельм вышел, негодование моих товарищей вырвалось наружу. Рис бушевал больше всех, грозя, что будет красться за мерзавцем с ножом наготове. Я осадил его и выслушал мнения Филипа, Луи и Овейна. Де Дрюн, по своему обычаю, советов не давал.

Напрасно клясться, что Фиц-Алдельм лжец, объяснил я, это будет выглядеть так, точно я подговорил их. К тому же рыцари Фиц-Алдельма наверняка подтвердят истинность слов своего хозяина, и их свидетельство окажется более веским.

– Мудро, – заметил де Дрюн.

– К тому же наказание легкое, – сказал я, припомнив заключение в Стригуиле и перенесенные там побои. – С Божьей помощью Ричард позабудет все это ко времени возвращения.

– Пока Фиц-Алдельм у него под боком, этому не бывать, сэр, – заявил Рис, в чьих глазах до сих пор горела ненависть. – Позвольте мне навестить его сегодня ночью, сэр, – прошептал он хрипло. – Пока они не уехали.

Я вспомнил, как переживал Рис из-за двух негодяев, которых повесили вместо нас, и подумал: вот как меняются люди. Его жестокое предложение выглядело соблазнительным. Если Фиц-Алдельм умрет, я скоро верну себе расположение герцога.

– Нет, – твердо сказал я.

– Он это заслужил, сэр.

– Ты прав, но убийство есть убийство. И вообще, всем займусь я, Рис. Так или иначе, не в этот раз. Ясно?

Он свирепо ухмыльнулся и кивнул.

Моя немилость имела одно неожиданное, но от того не менее приятное последствие. Ричард приказал, чтобы до его возвращения я состоял при дворе короля. Я отправился с Генрихом и его войском – где были и Овейн, и де Дрюн – назад в Ле-Ман, а оттуда в анжерский замок, где, к своей радости, повстречал Беатрису. Слухи оказались правдивыми: мать Ричарда, Алиенора, уже приехала, а вместе с ней – изрядное число женщин. Пышная шатенка, обладательница головокружительной улыбки, Беатриса была служанкой одной из королевских фрейлин.

Я сильно увлекся ею, но, ухаживая, делал один шаг вперед, другой – назад. Назначить свидание было сложно, подчас проходили целые дни без возможности перемолвиться. Когда случай все-таки представлялся, я превращался в злейшего своего врага. Косноязычный, когда хотел быть сладкоречивым, как поэт, с вечным румянцем от смущения, такой неуклюжий, что спотыкался на каждом шагу, я сошел бы скорее за придворного шута. Вопреки этой неловкости, Беатриса терпела меня, и это поддерживало мою решимость не сдаваться. Мало-помалу уверенность моя росла, и я уже ухитрялся сорвать поцелуй почти при каждой встрече.

Шло лето. При первой же возможности мы отправлялись с Беатрисой на стены замка, любовались закатом, наблюдали, как порхают стрижи, и я был горд собой, как никто другой. Однажды вечером в конце июля, как помнится, мы остановились в ее любимом месте, над рекой Мэн. Мне тут тоже нравилось, но не из-за живописного вида. Укрепления здесь были неприступными, караульных не виднелось шагов на сто в каждую сторону, а потому – если там не встречалось других влюбленных парочек – мы оказывались наедине.

Беатриса высматривала выдр, замеченных нами во время последней прогулки.

– Ты их не видишь? – спросила она.

– Нет.

Я и не пытался. Ее сосредоточенность позволяла мне подобраться поближе и любоваться ею самой, что казалось моему пылающему разуму куда более заманчивым, нежели наблюдать за охотящимися выдрами. Я вдохнул ее аромат – розовая вода – и, набравшись храбрости, потянулся, чтобы поправить выбившуюся прядь волос у нее за ушком.

От косого взгляда, брошенного из-под длинных ресниц, сердце мое заколотилось.

– Мне известно, что у тебя на уме, Руфус.

Ее внимание вновь обратилось на реку.

Осмелев, поскольку она не приказала мне остановиться, я провел пальцем от ушка до шейки. Беатриса улыбнулась, поэтому я вновь проделал то же самое. Снова не получив отповеди, я наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Мы пришли смотреть на выдр, сэр.

Хотя голос ее не был сердитым, я очень боялся отказа и сделал вид, что гляжу на реку, а перед мысленным моим взором мелькали приятные фантазии. В каждой из них я совлекал с Беатрисы одежды и избавлялся от своих.

– Руфус, гляди!

Девушка указывала на ивы, нависавшие над водой на другом берегу. Я посмотрел. Через миг из воды появился темный силуэт и снова исчез.

– Я ее видел!

– Их две, – сказала Беатриса.

Как завороженные, наблюдали мы за игрой двух проворных созданий. Они молотили друг друга передними лапами, взбирались друг другу на спины. Зрелище почти отвлекло мои мысли от Беатрисы. Почти.

К моей радости, игры выдр продлились недолго. Я вымаливал у Беатрисы поцелуй, и она с обычной неохотой на лице согласилась. Сопротивление ее ослабело, и вскоре мы уже страстно обнимались. Собравшись с духом, я запустил руку ей под платье и сжал грудь. Вместо отповеди я услышал легкий стон.

Большего поощрения мне не требовалось.

Ах, этот пыл юности.

Ах, изменчивость судьбы.

– Беатриса! – послышался женский голос с замкового двора.

Я и ухом не повел, но Беатриса напряглась и отстранилась, прислушиваясь.

Охваченный пылом, я попытался снова поцеловать ее.

– Прекрати, Руфус!

Она уже поправляла платье.

– Беатриса!

Я правильно сделал, что урвал последний поцелуй, прежде чем девушка откликнулась на зов. Пообещав увидеться с ней на следующий день, я отправился на поиски де Дрюна и Овейна, а также фляги вина. Оба приятеля беспощадно вышучивали меня, но я принимал насмешки без обид и к тому же мог с успехом огрызаться благодаря их частым визитам в бордель поблизости от замка.

Оказалось, это была последняя наша встреча с Беатрисой на много дней вперед. На следующее утро меня вызвал королевский майордом, вручил письмо и велел скакать в Париж, чтобы передать его Ричарду.

– Лично ему в руки, – несколько раз повторил майордом.

Получив охрану в лице де Дрюна и еще двух солдат – Овейн загрустил оттого, что ему не разрешили поехать с нами, – я тут же отправился в путь.

Всю дорогу мы только и говорили, что о содержимом свитка из тонкого пергамента. Ну, еще о Беатрисе.

Со времени отъезда Ричарда в июне слухи при королевском дворе бурлили, словно водовороты в бурной реке. Герцог поклялся Филиппу в верности и принес оммаж. Эти двое быстро стали друзьями и даже делят постель. Он никогда не вернется, разве только вместе с Филиппом во главе войска, идущего против короля.

Я не питал никакой враждебности к Генриху, познакомившись со множеством его людей в Анжере, но оставался человеком Ричарда. Если он меня примет, я пойду за ним, куда бы он ни повел.

Французский двор оказался еще роскошнее, чем у Генриха. На стенах висели богато расшитые гобелены, через застекленные окна лился дневной свет. Огромный посудный шкаф при входе в большой зал был от верха до низа уставлен серебряной утварью, на каждом оконном сиденье лежали подушки. Пол был устлан смесью сладкого тростника и свежей травы, наполнявшей воздух благоуханием.

Я проследовал за майордомом через комнаты, полные народа, не обращая внимания на любопытные взгляды придворных, и нашел Ричарда сидящим за столом вместе с французским королем. Перед тем как обо мне доложили, я успел дружески кивнуть Филипу и Луи – и немного изучить герцога. Его вид меня порадовал. Исчезли признаки усталости, избороздившие его лицо за время мятежа и в дни, предшествовавшие перемирию в Шатору. Мой хозяин выглядел здоровым, даже счастливым.

Куда менее приятно было видеть рядом с ним Фиц-Алдельма.

Разумеется, этот змей заметил меня первым и зашептал Ричарду на ухо.

К моему ужасу, когда герцог повернулся ко мне, выражение его лица было холодным.

– Руфус.

– Сир. – Я скрыл свое огорчение. Голова Филиппа повернулась. Слегка обомлев, я упал на одно колено. – Государь.

Майордом кое-как выговорил мое имя.

– Встань.

В голосе короля угадывался интерес.

– Государь, это один из моих оруженосцев, – сказал Ричард. – Прибыл, как я подозреваю, с посланием от моего господина отца.

– Именно так, сир.

– Как он?

– Выглядит уставшим, сир. Раздражителен.

Хотелось еще добавить, что он вспыльчив и своеволен и хромает сильнее, чем прежде, но я не осмелился.

Ричард вздохнул и махнул мне рукой.

Я подошел и протянул пергамент.

– Мне приказано вручить это, сир.

Герцог почти что выхватил свиток. И, сломав печать, молча прочел письмо.

– О чем там говорится? – спросил Филипп.

«Да, – хотелось мне закричать. – О чем там говорится?»

Ричард свернул пергамент.

– Меня просят вернуться. Говорит, я получу все, чего пожелаю.

– Понятно, – сказал Филипп. – Каким будет твой ответ?

Вопрос был серьезный, но Ричард не колебался.

– Ответа не будет.

Филипп заулыбался, как ребенок, которому поднесли целую тарелку марципановых сладостей и вафель.

«Не доверяй ему!» – хотел закричать я, но вместо этого только спросил:

– Сир?

– Возвращайся в Анжер и, если король спросит, что́ я сказал, так и передай ему.

Тон Ричарда давал также понять, что аудиенция окончена.

– Сир.

Я глубоко поклонился. По моей надежде вернуть расположение Ричарда был нанесен новый удар.

Фиц-Алдельм хмыкнул. Меня подмывало врезать ему кулаком по лицу. Но вместо этого я с тяжелым сердцем вышел из комнаты.

Глава 23

Согласно указаниям, полученным Маршалом от местного крестьянина, до королевского охотничьего домика в Лион-ла-Форе оставалось рукой подать. Дневной свет догорал, летний воздух был прохладным, на траве уже сверкала густая роса. Если он не намерен провести ночь под открытым небом, следует поскорее найти приют. Велев оруженосцу спросить дорогу у обитателей стоявшей на обочине однокомнатной хижины, рыцарь остался следить за верховыми конями и вьючными животными. Его походная лошадь, пылкая испанская кобыла, за которую он отдал столько же, сколько стоил выученный боевой скакун, похрапывала от голода. Маршал потрепал ее по холке. Покоренный живостью лошадки, он, не глядя на цену, купил ее перед отъездом в Утремер.

Проведя более трех лет за пределами королевства Генриха, рыцарь вернулся – тощий как хлыст, с загорелыми дочерна открытыми участками кожи, в тунике свободного покроя, обычной в тех краях. Его легко можно было принять за сарацина, и такое часто случалось. Маршал усмехнулся, припомнив розовощекую владелицу мясного ларька в городке двумя днями ранее. Деловито поджаривавшая ломти свинины женщина заметила его в последнее мгновение. Ее вопли могли поднять мертвого, а один посетитель, перепугавшись, уронил свою покупку и, придя в ярость, стал требовать замены.

– Еще совсем немного, сэр. – Его старший оруженосец, прежде круглолицый, а теперь обладатель заостренных черт, по имени Жослен, указал на дорогу. – Не далее как в полумиле будет поворот.

Маршал кивнул, радуясь спокойной уверенности Жослена. Потеряв в весе, тот за время путешествия превратился из мальчика в мужчину. Уильям подумывал посвятить его в рыцари. Но сначала следует подыскать нового оруженосца. Человек его положения нуждается в двоих.

– Не запрягай телегу впереди лошади, – пробормотал Маршал себе под нос. – Сначала поглядим, как встретит меня король, а потом уже будем решать.

Деревья вздрогнули под порывом ветра, и Жослен поежился.

– Среди жаркого Утремера, сэр, я только и мечтал оказаться в Нормандии или в Анжу. А теперь я здесь, и мне слишком холодно.

Маршал расхохотался.

– Как гласит пословица, далекие холмы всегда зеленее.

– Стой! – Дорогу им преградил дюжий солдат в пухлом гамбезоне, вооруженный копьем и щитом. – Кто едет по землям королевской охоты?

– Меня зовут Уильям Маршал.

Солдат осклабился.

– И кто же это такой?

– Величайший из воинов христианского мира, вот кто! – вскричал Жослен.

Маршал с трудом сдержал улыбку. В его оруженосце все еще оставалось много от мальчишки.

– Никогда о таком не слыхал, – проворчал караульный. Будучи моложе Жослена, он растерялся.

– Я не осуждаю тебя за невежество, – сказал Маршал, подъехав ближе. – Знай, что я много лет служил Молодому Королю. Теперь мой господин – король Генрих. Мне сказали, что он где-то здесь, в своем охотничьем доме. Я хочу его видеть.

Солдат намеревался возражать и дальше, но приход его товарища, который был лет на десять старше и узнал Маршала, прервал спор в самом начале. Отвесив молодому оплеуху и обозвав его безмозглым дурнем, старший воин извинился перед Уильямом.

– Король будет очень рад видеть вас, сэр. Не помешает поднять ему настроение, очень не помешает.

– Охота, значит, была неудачной?

– Не в том дело, сэр. – Молодой солдат поспешил ретироваться после полученной выволочки, но воин все равно оглянулся вокруг. И когда продолжил, понизил голос: – Король и Ричард снова рассорились, сэр. Герцог вот уже месяц как в Париже.

– С Филиппом?

– То-то и оно, сэр. Со времени его отъезда король места себе не находит.

Маршал не ожидал легкой жизни по возвращении, но надеялся, что трагическая гибель Джефри, еще одного сына Генриха, сблизит отца и его оставшихся отпрысков. Похоже, этого не случилось. Уильям передернул плечами, как обычно делал перед боем. «Ну да ладно, – подумал он. – Отступать я не намерен». Мысль вызвала у него горькую усмешку: отступать было некуда. Поблагодарив солдата, Маршал поехал в сгущающихся сумерках к шатрам и палаткам, разбитым вокруг охотничьего дома.

Маршала узнали и осыпали градом радушных приветствий. Не останавливаясь, он отвечал кратко или вскидывал руку. У королевского домика, оставив Жослена и второго оруженосца с конями, он назвал свое имя стражникам. Его сразу проводили в дом. Освещение внутри было скудным. Стены украшали черепа животных: кабанов, оленей, волков. Стояли рогатины в козлах, рядом с ними висели щиты. Пол был устлан тростником, но резковатый запах говорил о том, что не мешало бы добавить свежих растений.

Король сидел за столом в обществе десятка баронов и рыцарей из своей свиты. Менестрель, подыгрывая себе на лютне, пел про охоту и сражения. Маршала заметили не сразу, и у него было время разглядеть присутствующих и понять, насколько близко или далеко от Генриха они сидят. Вид некоторых лиц доставил ему удовольствие. Вот его близкие друзья де Бетюн и де Мариско. Питер Фиц-Гай – человек надежный и разумный. Джерард Тэлбот, храбрый, как алан. Досадно было видеть Тома де Кулонса в трех шагах от короля, но хотя бы д’Икбефа поблизости не наблюдалось. Джон, младший сын Генриха, сидел рядом с отцом, пухлощекий и хитроватый, как всегда.

– Государь! – громко произнес начальник стражи. – Прибыл Уильям Маршал.

С равным успехом он мог доложить, что солнце упало с неба. Наступила тишина. Де Бетюн заулыбался и толкнул локтем де Мариско. Генрих повернулся. На лице его было написано удивление, но мгновение спустя оно сменилось радостью.

– Маршал!

– Государь.

Опустившись на колено, он склонил голову. Прошедшие годы не пощадили короля, подумал он. Красные глаза Генриха, морщины и обрюзгшие щеки говорили о тяжких заботах, недостатке сна и обилии возлияний, а вероятнее всего, и о том, и о другом, и о третьем.

– Встань, Маршал. Встань.

– Благодарю, государь.

Его взгляд пробежал по гостям за длинным столом. Де Бетюн и де Мариско сияли. Многие смотрели дружелюбно. Кое-кто держался настороженно, чему не стоило удивляться, учитывая радость, прозвучавшую в голосе короля. Взгляд де Кулонса был колючим, давая понять, что старая вражда не утихла за время отсутствия Уильяма.

– Сарацинам не удалось тебя убить? – осведомился король.

– Они очень старались, государь, – заявил Маршал с кривой усмешкой.

– Рад, что они не преуспели. Подойди, сядь рядом.

Король указал, куда именно.

– Спасибо, государь.

Маршал обрадовался. Джон восседал справа от Генриха, на почетном месте, но посадить гостя по левую руку считалось большой честью, особенно если тот вернулся после длительного путешествия.

– Добрался ты до Гроба Господня? – спросил король. Глаза его потемнели от чувств, и он добавил: – Возложил ли ты на него плащ Хэла?

– Да, государь. – Маршал обстоятельно поведал обо всем: о том, с каким почетом и благоговением приняли от него плащ, о свечах, поставленных им самим и оплаченных на будущее. – Много лет его будут поминать, государь, в самом святом из всех городов христианского мира.

Обрюзгшее лицо Генриха задергалось.

– Это хорошо.

– Меня опечалила весть о смерти Джефри, государь, – не моргнув глазом, солгал Маршал. Ему никогда не нравился вечно строивший козни третий сын короля.

– Спасибо, Маршал.

Генрих сделал изрядный глоток из кубка.

Они погрузились в молчание: уважительное – у Маршала, печальное – у короля.

Было неясно, слышал ли их беседу Джон. Так или иначе, он выбрал самое неудачное время, чтобы заговорить. Склонившись через отца, он спросил с ухмылкой:

– У тебя, Маршал, не было соблазна дать обет тамплиера и остаться в Утремере, чтобы воевать с сарацинами?

Уильям сдержал готовую сорваться с языка отповедь: он-то хотя бы был в Святой земле и кое-что сделал для ее обороны, а вот Джон не выказывал ни малейшего желания принять крест, в отличие от Генриха и Ричарда.

– Это приходило мне в голову, сир, но я дал клятву вернуться на службу к твоему отцу. Если он отправится в Крестовый поход, я с радостью последую за ним.

Джон, похоже, готовился отпустить едкую реплику, но Генрих обрадованно закивал:

– Ты будешь первым среди моих рыцарей, Маршал. Тебе известно, что во время твоего отсутствия патриарх Иерусалимский приезжал просить у меня помощи?

– Да, государь. О его прибытии сюда много говорили в Утремере, где сарацины вновь угрожают Святой земле так, как никогда за последние двадцать пять лет.

Патриарх Ираклий возложил к стопам Генриха все надежды христианского мира, включая ключи от Иерусалима, а также от Башни Давида и Гроба Господня. Жест получился не только широким, но и с намеком.

– Мне горестно было отвергать предложение Ираклия, – сказал Генрих, – но управление моим королевством заботит меня куда сильнее, чем судьба страны, расположенной в тысяче миль отсюда. Да и цель его была не так проста, как может показаться. Подобно всем, кто обращается ко мне, патриарх радел о собственных интересах, не о моих.

Маршал перехватил направленный на него ехидный взгляд Джона. «Вот ведь выродок, – подумал он. – Да, мне нравится получать достойную плату, но я-то предан, в отличие от тебя». Серьезно задетый, он не удержался:

– Когда я получаю что-нибудь в награду, государь, то отплачиваю честным трудом, – сказал Уильям.

– Я не имел в виду тебя, Маршал. Ты – человек особый, – с улыбкой заметил Генрих. – Кстати, о награде: мне хотелось бы отблагодарить тебя за исполнение предсмертного желания Хэла. – Он вскинул руку, отметая протест рыцаря. – Отныне и впредь ты – владетель Картмела в Ланкашире.

– Это большая честь, государь. Спасибо.

Недурное начало, решил Уильям. Картмел невелик, но доход с него окажется весьма кстати.

– Оммаж за Картмел, Маршал, ты должен будешь принести мне, – заметил Джон деловито. – Я держу его от моего господина отца.

Маршал склонил голову, умело скрывая неприязнь к младшему сыну короля. Сначала он принесет клятву верности Генриху, а потом Джону.

Они выпили.

– Сколько тебе лет, Маршал? – спросил король.

– Почти сорок, государь.

– А ты еще не женат. Пора задуматься над тем, чтобы возделывать пашню. Мужчине стоит позаботиться о наследнике, пока в его клинке звенит сталь.

Генрих осклабился.

– Вы читаете мои мысли, государь. – Если бы не смерть Молодого Короля, Маршал женился бы несколько лет назад. – Когда появится подходящая невеста, я колебаться не стану.

– Присмотрись к Элоизе из Кендала. Ты станешь ее опекуном. Женись на ней, если захочешь, – сказал Генрих. – На всякий случай, если тебе неведомо, земли ее весьма обширны. А еще они примыкают к Картмелу.

Маршал не ожидал, что меньше чем за час после его возвращения на него обрушится такой поток благодеяний. Обрадованный новыми имениями, но чувствуя себя неуверенно при мысли о незнакомой девушке, которую предложили ему в жены, он замялся.

– Государь, я…

Приняв его сдержанность за нежелание, король махнул рукой.

– Я не настаиваю, чтобы ты женился на девчонке. Насколько мне известно, она страшна, как кобылья задница. Поступай, как сочтешь нужным.

И снова Маршал поблагодарил его. А заодно выдохнул с облегчением. Если фортуна продолжит ему благоволить, можно замахнуться на кого-нибудь повыше, чем наследница Кендала.

– Элоиза – не красавица, но нрав у нее пылкий, – скабрезно изрек Джон. – Если не станешь вспахивать ее, Маршал, этим займусь я.

Уильям посмотрел на короля, который делал вид, что слушает менестреля.

– Спасибо за совет, сир, – сказал он Джону, а про себя добавил: «Ты ее и пальцем не тронешь, покуда я жив».

Затем Генрих велел рассказать об Утремере. Маршал стал описывать в красках жаркую пустыню, могучие замки крестоносцев, сверкающее синее море. Он с благоговением поведал об иерусалимских реликвиях и уважительно отозвался о воинствующих орденах тамплиеров и госпитальеров. Поскольку рядом не было никого, кто мог обидеться на это, он откровенно рассказал о вероломных действиях, постоянно ослаблявших Святую землю. Под конец он упомянул о Саладине, великом сарацинском полководце, чьи войска поставили под угрозу само существование королевства крестоносцев.

Генрих, внимательно слушавший, оживился:

– Божьи кости! Если я когда-нибудь улажу дела с этим подлецом Филиппом, то отправлюсь за море и возьму с собой Ричарда. Когда мы приведем десять тысяч рыцарей, пехотинцев и лучников, этот черт Саладин покатится оттуда подобру-поздорову.

– Ведите, государь, я с вами!

Вопреки сдержанности Маршала, кровь в нем вскипела.

Не обратив внимания на гримасу, исказившую лицо Джона при упоминании о Ричарде, Генрих ласково обратился к младшему сыну:

– А ты останешься беречь нашу державу.

Джон в мгновение ока переменился.

– Почту за честь, государь, – сказал он, просияв.

Отеческая любовь слепа, подумалось Маршалу. Джон – сопляк. Известия о его походе в Ирландию двумя годами ранее дошли даже до Утремера. Не умея с толком распорядиться людьми и деньгами, он настроил против себя как ирландцев, так и английских поселенцев. Когда казна опустела, наемники разбежались. Меньше чем через год после прибытия Джон был вынужден бесславно отступить. Обведя глазами стол, Уильям понял, что не он один сдержанно оценивает таланты принца. Многие, включая де Бетюна, внимательно изучали дно своих кубков.

– Вот только мир маловероятен. Война с Францией – постоянная угроза, – сказал Генрих, нахмурив брови. – Филипп, как никто другой, мастер плести сети и заговоры. Он льет мед в уши Ричарда, настраивая его против меня.

Раз уж разговор пошел об этом, Маршал смог спросить про старшего сына короля.

– Где герцог, государь?

– У Филиппа в Париже, – буркнул король. – Уехал к нему после Шатору.

– Понятно, государь, – сказал Маршал. Осведомленный о недавних событиях, он радовался, что не замешан в них.

– Говорят, они делят ложе, – не обошелся без похабного замечания Джон.

Его отец насупился.

– Это не делает Ричарда содомитом.

– Ну разумеется, государь.

Взгляд Джона противоречил его словам.

– Он скоро вернется.

Несмотря на сказанное, в голосе короля слышалась неуверенность.

– Будем надеяться, государь, – сказал Маршал, хотя было очевидно, что не он один питает сомнения на этот счет. Еще Уильям подметил злобную гримасу, исказившую лицо Джона при мысли о возвращении старшего брата.

Рыцарь решил держаться как можно дальше от их семейной политики. С Божьей помощью ему не придется становиться ни на чью сторону. Тем временем он будет усердно служить Генриху и рассчитывать на вознаграждение. Элоиза из Кендала – достойная добыча, но у короля имелись и более состоятельные подопечные. Например, Изабелла де Клер, дочь графа Ричарда из Стригуила. Благодаря недавней смерти ее младшего брата Гилберта девушка стала одной из богатейших наследниц Англии. Женитьба на ней позволит Маршалу войти в круг высшей знати.

– За герцога! – вскричал Генрих.

Воздев кубок, Маршал поддержал тост, а про себя решил: «Я вполне достоин подобной награды».

Глава 24

Наступила пора жатвы, а для меня дорога из Анжера в Париж сделалась знакомой, как тропы и пути вокруг Кайрлинна. Письмо за письмом доставлял я от короля к Ричарду, и в каждом содержалась мольба вернуться. В ответ герцог не написал ни слова, чем подстегивал отца еще сильнее. Промежутки между посланиями становились все короче, пока не стало казаться, что я вечно обречен скакать туда-сюда между двумя королевскими дворами. С Беатрисой я виделся редко, и это не улучшало моего настроения.

В итоге, однако, Ричард решил покинуть Париж. Возымели ли действие просьбы отца, или поостыла дружба с Филиппом, сказать не берусь. Меня это не заботило – герцог приказал мне остаться при нем, когда я прибыл к французскому двору в середине сентября, а затем сопровождать его во время отъезда. Я не видел, как герцог прощался с королем, но подозревать разлад не было причин, так как мой хозяин не выказывал досады или огорчения. А еще он забыл о моем проступке, том, который совершил Фиц-Алдельм, и я был рад. Мой враг постоянно находился рядом с Ричардом, это правда, но положение изменилось к лучшему.

– Мы едем в Анжер, сир? – спросил я, когда мы свернули на западную дорогу.

– Нет.

Я удивленно посмотрел на него и обрадовался, поняв, что Фиц-Алдельму наша цель тоже неизвестна. Мой друзья Филип и Луи, с которыми я воссоединился, точно так же пребывали в неведении.

Ричард лукаво хмыкнул.

– Мы едем в Шинон.

Как выяснилось, герцог не собирался сразу же возвращаться к отцу.

В Шиноне мы опустошили замковую казну. В ответ на протесты сенешаля Ричард посоветовал ему успокоиться, или его подвесят вниз головой.

Багровый от возмущения, чиновник рассудил здраво и подчинился. С вереницей повозок, оси которых стонали под грузом, мы несколько часов спустя свернули на юго-запад. Герцог пребывал в приподнятом настроении и рассказывал нам, оруженосцам, что взятые в Шиноне монеты пойдут на давно откладываемую починку и перестройку замков по всей Аквитании.

– А разве король не разгневается на вас, сир? – спросил я, счастливый, что моя опала закончилась. Герцог в обычной своей манере теперь вел себя со мной так, словно ничего не случилось. Фиц-Алдельм не радовался – как я заметил, он мрачнел всякий раз, когда Ричард обращался ко мне, – но поделать ничего не мог.

– Быть может. Мне все равно. – Герцог пожал плечами. – К тому же это и его крепости. Чем лучше они защищены, тем в большей безопасности находится держава.

И тем не менее я заметил проблеск сожаления, а может быть, печали в его глазах. Мне вспомнился собственный отец, всегда скорый на расправу. Вопреки нашим непростым, бурным отношениям, я всегда любил и уважал его. Ричард относится к отцу так же, предположил я. И по возможности предпочел бы ладить с ним.

Моя догадка оказалась верной. Невзирая на изъятые в Шиноне богатства, Генрих продолжал засыпать Ричарда письмами. Они приходили почти ежедневно, независимо от того, куда лежал наш путь, и наконец герцог согласился вернуться под отчий кров. Мы поехали в Анжер, где отец с сыном встретились, а я с колотящимся сердцем увиделся с Беатрисой. К счастью, меня не позабыли.

Бог улыбался мне тогда: Ричард хотел побыть с матерью, королевой Алиенорой, и мы несколько недель провели при дворе в Анжере. Мой враг Фиц-Алдельм исчез – ему поручили следить за тем, чтобы шинонские монеты были с толком потрачены на замки герцога в Аквитании. Вредный брат Ричарда, Джон, тоже находился в Анжере, но мы, слава богу, редко встречались с ним. Покуда наш хозяин был занят, мы, оруженосцы, зачастую могли делать все, что душе угодно. Я каждую свободную минуту проводил с Беатрисой. Товарищи безжалостно подшучивали надо мной: называли безмозглым телком, спятившим от любви идиотом, а то и похуже. Мне и дела не было – в ответ я говорил, что они просто завидуют. Слегка позабытый Рис сколотил ватагу из городских сорванцов и пропадал с ними дни напролет.

Наступил сентябрь, крестьяне запахивали жнивье в полях. Кустарники в живых изгородях густо покрылись ягодами, лес был полон грибов. Стрижи улетели, а виноградные лозы были увешаны тяжелыми черными гроздьями. По утрам бывало свежо и зябко, а к вечеру мужчине не помешал бы плащ – чтобы укрыться от холода самому или закутать возлюбленную.

Много нежных битв разыгралось под складками моего, но, вопреки всем моим усилиям, Беатриса держалась твердо. Девственность ее была священна и неприкосновенна до брачной ночи. Я просил и молил, но без толку. Хитрая бестия, она отвергала все мои поползновения самым приятным способом, и я, утолив жажду и растратив пыл, засыпал в ее объятиях.

Так не могло продолжаться вечно. Жизнь – это череда препятствий, которые приходится преодолевать. Ровные отрезки встречаются нечасто, отстоят друг от друга далеко, а длятся недолго. Как бы ни хотелось мне подольше пробыть при королевском дворе, Ричард не намеревался сильно задерживаться. Чтобы управлять своими владениями, герцог Аквитанский должен был находиться в них. Только зримое присутствие носителя власти способно было поддерживать мир.

Выступили мы через седмицу после Дня всех святых и направились поначалу не на юг, а в Тур. У Ричарда были дела в этом городе – я подозревал, что речь идет о встрече с посланцем французского короля. Во время нашего пребывания в Анжере к нему постоянно прибывали и отбывали закутанные в плащи и капюшоны гонцы, как правило, поздно ночью или под утро. Нам не сообщали, кто они такие и кому служат, но по шраму на лице я узнал одного из придворных короля Филиппа и пришел к выводу, что герцог продолжает следовать совету графа Фландрского. Пока Генрих отказывался признать Ричарда своим наследником, французский король мог оказаться полезным союзником. Мне вспомнилась старинная пословица, которую употреблял отец: никогда не захлопывай за собой дверь.

Угрюмый, цеплявшийся за воспоминания о последнем свидании с Беатрисой – мне вновь не удалось убедить ее переступить последнюю грань, – я ехал вслед за Ричардом, понурив голову. Филип, преуспевший с Жюветтой, предметом своих воздыханий, гораздо меньше меня, был рад снова тронуться в путь. Впрочем, его попытки развеять мою грусть позорно провалились, и он завязал разговор с Луи, Овейном и де Дрюном. Рису не хотелось расставаться со своими новыми друзьями, и он дулся всякий раз, как я смотрел в его сторону. Меня пока не простили за то, что я им пренебрегал. Будет еще время вновь завоевать его расположение, успокаивал я себя.

– Ах, какой позор!

Мой взгляд вернулся к дороге впереди, пустой, если не считать священника на муле с глубокой седловиной. Этот громкий, похожий на стон крик слетел с уст клирика. Едва я успел сообразить, как священник снова жалобно возопил:

– Позор!

– Может, его ограбили? – предположил Ричард, поджав губы.

– Не надо ли помочь ему? – спросил де Шовиньи.

Я всматривался в даль, пытаясь разглядеть спугнутых нами разбойников, но никого не увидел.

Ричард погнал коня вперед, к нему присоединился де Шовиньи. Я не думая поскакал за ними.

– Что стряслось, отче? – окликнул его герцог, подъехав ближе. – На тебя напали?

Безрадостный смех.

– Лучше бы ранили и бросили умирать, только бы не доставлять такие вести. О, позор!

Ричард сдвинул брови. Мы с де Шовиньи были озадачены не меньше. Власяница и отсутствие головного убора наводили на мысль, что священник несет епитимью, но было непонятно за что. Я посмотрел на квадратную дощечку, прикрепленную к шесту, который держал клирик. На ней были нарисованы храм и яма в земле, а выше – странно одетый рыцарь на лошади, которая как будто мочилась. Рисунок ни о чем мне не говорил.

– Что же за новости ложатся столь тяжким бременем на душу? – осведомился герцог.

Священник обратил на Ричарда покрасневшие глаза.

– Утремер утрачен! Величайшая реликвия христианского мира, частица Креста Господня, попала в руки неверных. Иерусалим лежит у вражеских ног. – Он ткнул пальцем в свою незамысловатую хоругвь. – Вы видите церковь Воскресения, а над ней – гробницу Мессии. Ее попирает – и оскверняет – сарацинский рыцарь. Вот такие сцены разыгрываются прямо сейчас в Святом городе. Смотрите, конь неверного мочится на могилу Господа нашего. О, позор!

Клирик расцарапал грязными ногтями свою щеку и застонал.

Я слышал собственный горестный крик, смешавшийся со стенаниями подъехавших путников. Ужасные вести разили, как удар молнии. Никто из нас не знал, что сказать.

– Утремер потерян, говоришь? Как это? – воскликнул Ричард.

Мы стояли прямо на дороге, вот-вот грозил пойти дождь, и тем не менее священник повел обстоятельный рассказ. Мы слушали, оцепенев от ужаса. Напряжение в Утремере постепенно нарастало, четырехлетнее перемирие между христианами и сарацинами истекло в январе. Примерно в те дни, когда мы встречались с королем Филиппом в Шатору, Саладин, этот боготворимый сарацинами вождь, и король Иерусалимский Ги де Лузиньян собирали многочисленные армии.

Как сообщил нам священник, говорили, что все христиане, способные держать меч в руках, откликнулись на призыв. Когда Саладин напал на Тивериадский замок в Галилее, Ги с войском пошел на выручку осажденной крепости. Вынужденные брести через пустыню в разгар лета, страдавшие от недостатка воды воины попали в сарацинскую засаду посреди гористой местности, известной как Рога Хаттина. Тысячи стрел обрушились с высоты, калеча и убивая рыцарских коней. Однако враги разумно избегали прямого столкновения, опасаясь, что тяжеловооруженные христианские воины причинят им немалый урон.

– Ги и его людям пришлось встать лагерем в русле сухого ручья. Голодные, страдавшие от жажды, они не могли даже дышать, ибо воздух заполнился густым дымом от подожженного сарацинами кустарника, – рассказывал клирик. – Тем не менее христиане с твердым сердцем встретили рассвет. Они везли с собой частицу Истинного Креста. Победа еще могла оказаться на их стороне!

Я бросил взгляд на Ричарда. Никогда я не видел его таким внимательным и сосредоточенным.

– Началась битва, – продолжил священник, облизнув губы. – Раз за разом сарацинам давали отпор. Потери были велики: от жары и жажды погибало людей не меньше, чем от клинков и стрел. Дважды король Ги шел приступом на позиции Саладина, так как понимал, что, взяв их, обратит язычников в бегство. И дважды был отброшен. И все же наши продолжали биться, храбро и отчаянно, вдохновляемые Святым крестом. – Тяжкий вздох. – Но этого оказалось мало. Саладин взял верх. Части рыцарей удалось спастись, но бесчисленное множество христиан было убито. Ги и тысячи других попали в плен.

– Саладин казнил его? – спросил Ричард.

– Нет. Он проявил милость к королю и его подданным, исключая госпитальеров и тамплиеров. Более двух сотен орденских братьев были перебиты. Обезглавлены, – с чувством добавил клирик. – Простых солдат, оставшихся в живых, продали в рабство.

– А частица Истинного Креста? – спросил я, храня надежду вопреки всему.

– Захвачена, вырвана из мертвой длани епископа Иерусалимского.

– Божьи ноги! – произнес Ричард, то сжимая, то разжимая кулаки, в которых держал поводья. – А как Святой город?

– Остался, можно сказать, беззащитным. Весьма вероятно, что Саладин уже захватил его, как и большинство других городов Утремера. – Священник указал пальцем на свою хоругвь. – Все святыни Иерусалима будут поруганы.

– Божьи ноги! – Голос Ричарда поднялся до крика.

– Столь возмутительные преступления не должны остаться безнаказанными, – заявил де Шовиньи.

– И не останутся, – воскликнул герцог.

Мы, оруженосцы, потрясенные не меньше господина, переговаривались между собой. Глядя на герцога, я предчувствовал, что произойдет дальше. Мне не приходилось дотоле совершать плавание через половину мира, видеть пустыню или противостоять врагу, несокрушимому, как Саладин, но от предвкушения у меня забилось сердце.

– И исполню свой долг, – произнес Ричард, холодно и решительно.

Священник явно обрадовался.

– Ты примешь крест, друг?

– Да! – Глаза у Ричарда сверкнули. – Я не узнаю отдыха, пока сарацины не будут разбиты, а Утремер возвращен. Андре?

– Ты ведь знаешь, что я с тобой, кузен, – отозвался де Шовиньи с горящим взглядом.

– Я с вами, сир!

Слова эти сорвались с моих губ прежде, чем я успел подумать. Беатриса и Алиенора вылетели из головы. Я позабыл про Кайрлинн, да простит меня Господь, – так велико было мое рвение. Герцог поведет нас в Утремер, думал я, где мы разгромим сарацин, вернем Иерусалим и покроем себя вечной славой.

Ричард энергично кивнул:

– Хорошо, Руфус. – Взгляд его скользнул мимо меня, обратившись на Филипа, Овейна и де Дрюна; все они дали согласие. – Мы отправимся на войну вместе.

– Когда, сир? – спросил я.

– Я бы выступил завтра, если б мог, – горячо проговорил Ричард, затем покачал головой. – Но приготовления потребуют времени. По весне, я бы так сказал.

Только теперь священник, до того полностью захваченный своим рассказом, осознал, что имеет дело со знатной особой. Дрожащим голосом он спросил, кто перед ним. Когда я ответил, от лица клирика отхлынула кровь.

– Простите меня, сир, – пролепетал он. – Я вас не узнал.

– Твои новости – вот что важно. И ничто иное.

Ричард тепло улыбнулся ему и сунул в костлявую ладонь несколько серебряных пенни.

Мы поехали дальше, а вслед нам неслись благословения священника.

На рассвете следующего дня дороги вокруг Тура оказались запружены народом. Вести о победе Саладина распространились в округе: их разносили не только встреченный нами священник и ему подобные, но также официальный посланник папы. На мили вокруг все до единого желали увидеть тех, кто примет крест, в особенности Ричарда. Хотя о нашем приезде никто не сообщал, слух уже разлетелся.

Тур делился на две части. Замок и собор были отгорожены от рыночной площади и жилых кварталов виноградниками и полями, а также аббатством, в котором мы остановились на ночь. Ричард провел эти часы на коленях – молился в часовне вместе с де Шовиньи. Мы, оруженосцы, по очереди дежурили близ него. Я устал до упаду, а Филип и Луи без конца зевали. Герцог, однако, был бодр, как если бы спал целую седмицу. Выкупавшись, умастив бороду и волосы маслом, он отказался от угощения и облачился в доспехи, как перед битвой.

Все его приближенные поступили так же. Я каким-то чудом успел начистить не только хауберк и шлем герцога, но и свое снаряжение. Рис отполировал сбрую Лиат-Маха и так обработал коня скребком, что его шкура блестела. Как только мы приготовились, Ричард отдал приказ выступать. Впечатляющее зрелище: герцог с де Шовиньи впереди, мы, оруженосцы, следом, Рис бежит сбоку, за ним – десятка три рыцарей и вдвое большее число стрелков и жандармов. Зрители орали и махали. Крики «Иерусалим!» и «Смерть сарацинам!» наполнили воздух. Лица светились рвением, мужчины и юноши шли за нами, тоже намеренные отправиться в Крестовый поход.

От собора, который мне прежде не доводилось видеть, у меня перехватило дух. У южного конца моста через Луару небо подпирали две башни – выше всех известных мне зданий. Они придавали собору величественность, однако за ними к южному трансепту уходили низкие стены, покрытые временной деревянной кровлей. От прочего сооружения остались только контуры на земле. По словам Луи, первоначальный собор сгорел дотла во время войн Генриха против отца короля Филиппа, а восстановление затянулось.

Глядя округлившимися глазами на башни, я ничего больше не замечал.

Народу в собор набилось, как сельдей в бочку, и стоило нам войти через парадные двери, как в ноздри ударил густой смрад немытых тел. Вскоре началась месса. Зазвонил колокол. Появилась возглавляемая архиепископом процессия из священников, участников церковного хора и служащих, голоса их возносились к небу в молитвенном песнопении.

Проповедь архиепископа была посвящена ужасным событиям, случившимся в Утремере. Прелат полностью зачитал длинное, беспорядочное письмо от папы Григория, метая громы и молнии и зачастую взывая к небесам, чтобы лучше подчеркнуть мысль. По большей части это было смертельно скучно, но, когда дошло до главного, возбужденный голос архиепископа пробудил во мне интерес.

– Тем, кто с сокрушенным сердцем и смиренным духом примет труды сего предприятия, – под этим архиепископ понимал Крестовый поход, – и погибнет, раскаявшись в грехах и пребывая в истинной вере, мы обещаем полное отпущение всех прегрешений и жизнь вечную.

Я понял, что Рис смотрит на меня и лицо его сияет надеждой. Мне не было нужды спрашивать, что у него на уме, ведь я думал о том же. Если мы примем крест, нам простится гнусное преступление – повешение двух ни в чем не повинных людей в Саутгемптоне. Я улыбнулся Рису. До этой минуты я не осознавал, каким грузом лежит на моей совести смерть тех людей. Теперь, отправившись исполнять волю самого папы римского, мы смоем свои грехи, и я смогу начать все сначала.

Если, конечно, память о черном деле исчезнет вот так, бесследно.

Архиепископ не закончил. Вознаграждение для каждого крестоносца не ограничивалось пропуском в рай. Вся собственность участника похода оказывалась под защитой Церкви, и он мог не платить по долгам до своего возвращения. Каждое новое заявление паства встречала одобрительными криками, все более громкими.

Глядя на восторженное лицо Ричарда, я понимал, что не эти соображения толкают его на путешествие в Утремер. Он был прирожденным воином, и святая борьба, во имя исполнения Божьей воли и победы над сарацинами, была его судьбой. Сойти с этого пути для герцога было не проще, чем для солнца – не вставать на востоке.

Наконец архиепископ закончил и выжидательно посмотрел на Ричарда. То, что должно было произойти, оговорили заранее.

По условному знаку рыцари образовали прочную цепь поперек храма, перекрыв доступ к архиепископу, кафедре и алтарю. Всем желающим присоединиться к Крестовому походу позволяли подойти, но только после герцога.

– Кто желает вызваться добровольцем? – воскликнул архиепископ.

Могучий рев вознесся под балки потолка. Казалось, каждый мужчина и мальчишка из числа собравшихся стремились пойти.

Ричард выступил вперед, я пошел за ним, неся синее сюрко[15] с белым крестом, нашитым мной накануне ночью. Иисус свидетель, то была одна из самых торжественных минут в моей жизни, когда я стоял рядом с герцогом в наполовину достроенном соборе. Филип и Луи держались в двух шагах позади.

Овейн и де Шовиньи стояли с рыцарями, де Дрюн пристроился рядом с ними, хотя по правилам должен был дожидаться своей очереди. Прямо за ним маячил Рис.

– Сир! – Улыбка архиепископа была шире, чем у ростовщика, получившего одним махом все долги. – Вы почтили нас своим присутствием.

Ричард низко поклонился.

– Ваше преподобие, я пришел, чтобы принять крест, если вы благословите меня.

Почти невероятно, но улыбка архиепископа растянулась еще шире.

– Немногих я отправлю в этот святой Крестовый поход с бо́льшим желанием, нежели вас, сир.

Ричард опустился на колени перед алтарем и вполголоса исповедался перед прелатом. Пока господин оставался в этой позе, я поспешил вперед и протянул сюрко архиепископу.

Воздев правую руку, на пальце которой сверкал украшенный драгоценным камнем перстень, архиепископ благословил плащ и того, кто будет его носить. Затем, передав сюрко Ричарду, который встал и надел его поверх кольчуги, прелат провозгласил:

– Герцог Аквитанский, воин Божий!

Мы с Филипом и Луи орали до хрипоты, но голоса наши потерялись в гуле толпы. Готов побиться об заклад на дюжину серебряных пенни, что наши крики было слышно даже в Париже.

От боковых стен выдвинулись священники, чтобы дать отпущение возможно большему числу желающих. Я вместе с друзьями преклонил колени, исповедался и получил прощение. Времени, чтобы подготовить плащи для всех, не было, поэтому мы просто осенили себя крестом и обязались отправиться в Крестовый поход.

Затем герцог ушел держать совет с архиепископом и отпустил нас. Мы отправились в таверну и напились вдрызг.

Глава 25

Лето Господне 1188-го застало меня не на корабле, плывущем в Утремер, а за южными рубежами Аквитании. Кагор расположен в сердце области Керси, к западу от графства Тулузского. Дул свежий ветерок, неся приятный аромат свежескошенной травы. Лето еще не началось, но крестьяне благодаря затянувшейся теплой погоде раньше начали заготовку сена на лугах возле города. На открытом пространстве перед стенами кипел еженедельный рынок.

Прилавки и лотки тянулись сколько хватало глаз, предлагая еду и напитки, утварь и скотину, ткани и женские благовония. Здесь было многолюдно, и народ все прибывал: пешком из близлежащих деревень или на повозках.

Ничто не останавливает торговлю, подумалось мне, даже близость вторгнувшейся армии. Войско Ричарда находилось, наверное, милях в двадцати, но царивший повсюду покой никак не выдавал этого, как и того, что война бушевала тут уже шесть недель. Граф Раймунд Тулузский – вечная заноза в боку у герцога после мятежа Молодого Короля, да и до того – вывел моего хозяина из терпения, разрешив ограбить купцов из Пуатье. Будь это просто грабеж, войны можно было бы избежать, но ослепление, оскопление и убийство безнаказанными оставлять нельзя. Приготовления к Крестовому походу пришлось отложить. Мы выступили на юг Аквитании большими силами, далеко углубившись в земли, потерянные Раймундом во время междоусобицы пять лет назад. Более дюжины замков уже пали. Внушающей страх репутации Ричарда в большинстве случаев хватало, чтобы крепость открыла ворота в день нашего прибытия под ее стены.

Следующим на очереди был Кагор, и, вместо того чтобы выслушивать донесения лазутчиков из города, герцог решил посмотреть на него собственными глазами. Рискованный поступок – кое-кто назвал бы его глупым, – но если Ричард принимал решение, ничто не могло его поколебать. Нас было шестеро: герцог, я, Рис, Овейн, де Дрюн и Фиц-Алдельм. Мы изображали из себя отбившихся от войска солдат из Ангулема, лежавшего далеко к северу, и до поры это нам удавалось. Непритязательная одежда, простое оружие, обычные кони – мы ничем не отличались от других наемников, странствовавших по миру. С Божьей помощью, сказал герцог, такой наряд поможет осуществить наш замысел.

Риса и де Дрюна, к их неудовольствию, оставили охранять лошадей.

– Лишимся коней – окажемся тут в ловушке, – сказал Ричард.

Рис и де Дрюн, мрачно кивнув, смирились с судьбой. Им предстояло скучать среди повозок, лошадей и мулов.

Остальным членам нашего отряда предстояло входить в город попарно. Целью было выяснить силу гарнизона и его готовность сражаться. С детства владевшие языком Ричард и Фиц-Алдельм могли сойти за французов, а нам с Овейном рассчитывать на это не приходилось. Даже теперь герцог не догадывался о глубине нашей с Фиц-Алдельмом взаимной ненависти. Полагая, что мы забыли все обиды, он приказал нам идти вместе, а сам пошел с Овейном. Нам предстояло собраться вместе до наступления вечера, а затем отправиться в обратный путь, к нашему войску. Отдав приказы, Ричард растворился вместе с Овейном в толпе.

Мы с Фиц-Алдельмом выждали некоторое время, прежде чем последовать их примеру. Как и герцог, мы взяли только кинжалы. Мы тут же оказались на рыночной площади. Стайка ребятишек паслась у прилавка с печеньем и миндальными марципанами; пекарь грозно глядел на них, сложив руки на груди. Молодые парни теснились у палатки кузнеца, выбирая ножи и мечи. Пышногрудая матрона, поджав губы, раскатала рулон красного с позолотой шелка на лотке торговца тканями. Дочка ее, стоявшая рядом, ахнула – «Какое прекрасное платье выйдет!» – и услышала в ответ, что при такой цене материи вся семья пойдет по миру. Продавец тут же засуетился, сказав, что торг возможен.

Я улыбнулся, подумав: торгаши везде одинаковы. Девушка показалась мне похожей на Беатрису, которую я не видел с прошлой осени и понятия не имел, когда увижу вновь – Генрих услал королеву Алиенору обратно в Англию. Я коснулся кошелечка на шее, в котором хранилась подаренная ею лента, гадая: вспомнит ли она, как меня зовут? Ее имя было выжжено на моем сердце.

Толпа зевак собралась вокруг танцующего медведя. Зверь топтался на задних лапах под мелодию, которую его хозяин наигрывал на флейте. К шее несчастного животного была прикована крепкая цепь, второй конец которой обвивал деревянный столб, вбитый в землю. Мы посмотрели на зрелище: Фиц-Алдельм – с веселой улыбочкой, я – с мыслью о том, что медведь предпочел бы смерть такой доле.

По мере приближения к городским воротам становилось ясно, что начальнику гарнизона известно о близости войска Ричарда. На стенах было вдвое больше дозорных, чем я ожидал, и, кроме того, открыли только одну створку ворот. Рядом стояли солдаты, наблюдая за тем, как их товарищи расспрашивают каждого, кто хочет войти. Сердце мое забилось чаще. Скажем что-нибудь не то или пробудим подозрения, и нас ждет плен. Я сказал себе, что если герцог и Овейн прошли – судя по всему, это было так, – то и мы пройдем. Я глянул на Фиц-Алдельма и встревожился, заметив пот, выступивший у него на лице. А еще у него бегали глаза, как у преступника, которого притащили на суд.

– Тут слишком много солдат, – процедил он углом рта. – Лучше вернуться к лошадям.

Меня такая трусость возмутила.

– Герцог прошел. И мы должны.

– Ты уверен? Мне вот кажется, что он повернул.

Я сделал вид, что не расслышал. Фиц-Алдельм схватил меня за плечо, но я шел дальше. Выругавшись вполголоса, он собрался было пойти следом, но тут между нами проехала повозка, груженная бочками с вином. Дьявол меня дернул ускорить шаг, держась поближе к вертящемуся колесу. Толпа, раздавшаяся, чтобы пропустить телегу, снова сомкнулась у меня за спиной. Я обернулся через плечо, но Фиц-Алдельма не увидел. И усмехнулся, уверенный, что малодушный рыцарь, оставшись без моей поддержки, не дойдет до ворот.

Повозка почти достигла входа. Моя самоуверенность вдруг показалась мне идиотской. Но отвернуть я не решался, понимая, что это привлечет внимание.

Последовал оклик, и мужчина с передка телеги ответил:

– Вино! Много вина, для гарнизона. Мне сказали: вези прямо к интенданту, и никакого воровства.

Раздался взрыв хохота – как я рассудил, то были солдаты. Кто-то велел вознице ехать дальше. Я все еще гадал, сумею ли прорваться, но тут удача улыбнулась мне: заднее колесо застряло в глубокой колее, и повозка встала. Навалившись плечом на задний борт, я крикнул, понукая волов. Поднатужившись изо все сил, я помог колесу выйти из ямы. Затем, положив руку на бочонок, будто вино было моим, под бешеный стук сердца прошел мимо часовых. Те даже не взглянули на меня.

При первой возможности я отцепился от колеса повозки и юркнул в переулок. Наверное, я должен был испугаться, оказавшись один во вражеском городе, но, окрыленный успехом и избавлением от Фиц-Алдельма, я чувствовал себя свободным, как птица. Идя вдоль подножия стены, я обогнул почти всю крепость, считая солдат. Чувствуя в себе все больше уверенности – сейчас я назвал бы ее самонадеянностью, – я решил проникнуть в цитадель, стоявшую в центре Кагора.

Ричард рассуждал так же. Приближаясь к цитадели, я увидел, что они с Овейном выпивают на улице близ таверны. Даже в надвинутом на лоб капюшоне узнать герцога было легко из-за громадного роста. Вспомнив его приказ – держаться порознь на случай обнаружения, – я купил пшеничную лепешку и расположился в противоположном углу улицы, наискосок от этого. Улица была людной, поэтому наши меня не заметили. С наслаждением жуя, я разглядывал стены цитадели, но не смог определить, сколько воинов внутри нее, даже приблизительно. Пытаться входить внутрь было слишком рискованно: часовые у ворот выглядели бдительными и подтянутыми. Я подумал, что топтаться тут без толку долго не стоит. Увидев, что Ричард и Овейн осушили кружки, я предположил, что они пришли к такому же выводу.

Забавы ради я опустил пониже голову и, пропустив их, зашагал следом. Если представится возможность, я дам им знать, что я здесь.

Когда мы проходили мимо другой пивной, из ее дверей вышел, шатаясь, солдат, сопровождаемый приятелем. По несчастливой случайности его затуманенный взгляд упал на герцога. Вояка наморщил лоб, рыгнул, присмотрелся.

– Иисус на кресте! – воскликнул он. – Да это же Ричард, герцог Аквитанский.

Его товарищ фыркнул:

– Кому другому звони, а тут ты не за ту веревку дернул.

– Да говорю же, это он! Я видел герцога раньше.

Он перешел почти на крик. Люди стали поворачивать к нему головы.

Я заметил, как шедший впереди меня Ричард втянул голову в плечи. Овейн обернулся, чего делать не стоило, и зашептал что-то Ричарду на ухо. Они прибавили шаг.

– Ты еще пьянее, чем я думал, болван, – сказал приятель солдата, стараясь увлечь его обратно в корчму.

– Я, может, и во хмелю, но не ослеп.

Рот пехотинца уже открылся, чтобы поднять тревогу.

Вытащив кинжал, я сорвался с места. Солдат заметил меня, только когда я налетел на него. Мой клинок глубоко вонзился ему в грудь один раз, потом второй. Брызнула кровь. Он упал. Я снова смешался с толпой. Крики его приятеля резанули по уху. Чья-то рука ухватила меня за подол туники, в мое лицо устремился кулак. Я увернулся. Присел. Двинул локтем. Доберусь до другой стороны улицы, отчаянно думал я, и окажусь среди людей, не видевших, что я убил ни в чем не повинного человека.

Я не принял в расчет одного: приятель убитого оказался достаточно трезвым, чтобы пуститься в погоню. Вопли «Убийца!» и «Хватай его!» наполнили воздух. Люди оборачивались ко мне и замечали перепачканную кровью одежду. Вскоре я оказался в кольце врагов. Только страх преследователей перед моим кинжалом и близость переулка спасли меня. С разорванной туникой, с гудящей от удара головой, я нырнул в узкую улочку и побежал.

От топота ног за спиной меня охватила паника. Если этот крысиный ход заканчивается тупиком, я покойник. Двадцать шагов спустя худшие мои опасения подтвердились – я уперся в глухую стену. Готовясь дорого продать жизнь, я развернулся и, пока делал это, заметил проход слева от себя. Я бросился туда. Там я поворачивал налево и направо, направо и налево. В спешке и в ужасе я потерял всякое чувство направления. В волосах запуталась паутина. Торчавший гвоздь оставил на руке алую полосу. Сапоги напитались какой-то жидкостью, судя по запаху – мочой.

Я остановился и прислушался. Отдуваясь, я слышал гневные крики, но они доносились издалека. Не было ни приближавшихся шагов, ни воплей преследователей. Радоваться было рано – положение мое оставалось ненадежным. Я понятия не имел, где нахожусь, и, пока я добрался бы до ворот, к ним, весьма вероятно, уже выслали бы наряд стражников.

Страх сдавил мне грудь. Я стоял в вонючей темноте, не зная, что предпринять.

– Ну сколько еще тебе говорить? – раздался возглас. – На улице дождь, сними белье!

Я очнулся. Пойдя на голос, я заглянул в небольшой дворик – как я рассудил, он примыкал с задней стороны к лавке, над которой располагался жилой этаж. На растянутой от стены до стены бечевке сушились две мужские туники и несколько пар штанов. Я не колебался, так как из выходившего во двор коридора слышались шаги. Я прошмыгнул внутрь мимо перепугавшегося кота, сдернул с веревки тунику и штаны, затем удалился тем же путем. Вслед мне не полетело ни одного возмущенного окрика, и сердце мое подпрыгнуло от радости. Не далее как в десяти шагах от калитки я расстегнул пояс и стянул с себя брэ, потом напялил не очень подходящую по размеру добытую одежду. От нее исходил довольно неприятный, стариковский запах, но меня это не смущало. У этой туники на подоле не было красноречивых алых пятен.

– Я думал, ты обе мои туники выстирала, – сказал мужчина.

– Ну да, – ответил женский голос.

– А тут только одна.

Закусив губу, чтобы не рассмеяться, я пошел дальше.

Когда я добрался до главных ворот, звонили девятый час. Я не мог знать, выбрались ли наружу Ричард и Овейн. Если они до сих пор внутри, рассуждал я, надежда разыскать их мала, а риск угодить в лапы французов довольно велик. Снедаемый беспокойством, я прибился к большой группе крестьян, покидавших город.

Благополучно миновав часовых, я помчался со всех ног, не заботясь о том, кто на меня смотрит, мимо опустевших прилавков. К огромному моему облегчению, Ричард и Овейн стояли рядом с Рисом, де Дрюном и Фиц-Алдельмом.

Ухмыляясь от уха до уха, я подошел и склонил голову.

– Сир! – выдохнул я.

Ричард улыбнулся мне. Овейн радостно кивнул. Рис прыгал с ноги на ногу, как мальчишка, каким он когда-то был. Фиц-Алдельм выглядел так, словно проглотил осу.

– Мы боялись, что тебя поймали, – сказал герцог.

– А я опасался за вас, сир, – ответил я.

– Дело висело на волоске. – Ричард нахмурился. – Ты был там, когда тот солдат меня узнал?

– Был, сир.

Я рассказал о своих действиях.

Ричард посмотрел на Овейна, потом на меня.

– Мы в долгу перед тобой, Руфус.

– Я сделал то, что сделал бы каждый из нас, сир, – произнес я.

Фиц-Алдельм не мог не понять, что я целил в него.

– Тебе повезло, что ты вообще сбежал, – сказал Ричард. Он посмотрел на Фиц-Алдельма, потом снова на меня. – Роберт говорит, что вы разделились у ворот.

Я посмотрел на Фиц-Алдельма. У него ходил кадык. Он закашлялся.

О, я дожидался этой минуты сто лет.

– Руфус? – поторопил меня герцог.

– Да, сир, разделились. Проходя мимо часовых, я думал, что он позади меня. И понял, что это не так, лишь когда углубился в город. Я счел, что возвращаться рискованно, так как караульные могли меня заподозрить.

Глаза Ричарда остановились на Фиц-Алдельме, и тот поежился.

– Нехорошо, Роберт, что ты не преуспел там, где справился оруженосец, который к тому же спас меня от верного плена.

Даже на сто марок серебра не променял бы я удовольствия наблюдать за унижением недруга. Однако стоило Ричарду отвести взор, как рыцарь посмотрел на меня с ненавистью. Я встретил его взгляд, не заботясь о том, что вражда наша стала сильнее, чем когда-либо.

– Руфус! – раздался голос де Дрюна.

– Что такое?

Я оторвал глаза от Фиц-Алдельма, снова кинувшегося извиняться перед Ричардом.

– Вон тот знатный человек – ты его знаешь?

Де Дрюн мотнул головой. Мимо нас на доброй серой лошади проезжал мужчина с мясистым лицом и в алой тунике, которого я заметил только сейчас. Все, от дорогих сапог до золотого перстня на левой руке, кричало о богатстве.

В памяти что-то забрезжило.

– Он водил дружбу с Джефри. Несколько лет назад я видел, как они разговаривали.

– Я сразу понял, что не обознался, – ухмыльнулся де Дрюн.

– Сир, – обратился я к Ричарду. – Видите того жеребца и седока на нем?

Герцог посмотрел и улыбнулся, не веря своим глазам.

– Чтоб мне провалиться! Да это же Петр Сейян, или я язычник! – Потом, понизив голос, он сказал: – Сейян принадлежит к семейству, управляющему Тулузой от имени графа Раймунда. Он один из ближайших советников графа и немало поспособствовал вражде между нами. По коням!

Что делал тут Сейян без эскорта, ума не приложу, но ему пришлось поплатиться за это не далее как через милю, когда мы его настигли. Окруженный, под угрозой направленных на него клинков, он безропотно позволил Рису забрать поводья.

Радости Ричарда не было предела. Он вручил де Дрюну висевший на поясе кошель с серебряными пенни, а мне пообещал настоящего дестрие. В последние годы я взял несколько пленников средней руки и получил за них выкуп, но все же обученный боевой конь оставался мне не зубам. Пока я, запинаясь, благодарил его, герцог отсалютовал мне флягой.

– Там, куда мы направляемся, Руфус, тебе понадобится настоящая лошадка.

Это было отрезвляющее напоминание о том, что далеко-далеко, за тысячи миль отсюда, нас ждет война, – но оно ненадолго остудило наш пыл.

Когда я по просьбе герцога рассказал, откуда взялась моя новая одежда, все расхохотались. Кроме Фиц-Алдельма, ехавшего последним.

Десять дней спустя Кагор пал, и мы переместились под стены Тулузы. Ричард требовал встречи с Раймундом, но дела пошли не так, как предполагалось. Хотя у нас в руках оказался Петр Сейян, Раймунд захватил двух рыцарей герцога, проезжавших по его землям на пути из испанской Компостелы. Раймунд согласился отпустить их, но в обмен на освобождение Сейяна. Ричард отказался, и рыцари остались у Раймунда. Переговоры шли несколько дней, но так никуда и не привели. При герцоге не было осадных машин, чтобы предпринять успешную осаду Тулузы, и все это знали.

Раймунд обратился за помощью к французскому королю. Первое письмо к Ричарду не возымело успеха, и Филипп прислал второе, заявив, что нападение герцога на Тулузу нарушает перемирие в Шатору, заключенное прошлым летом. Герцог, разумеется, возражал, но это не помешало войску Филиппа в скором времени вторгнуться на север Аквитании. Пришлось снять осаду с Тулузы, чтобы отражать новую угрозу. Мы снова двинулись в путь.

Казалось, до Крестового похода дело так и не дойдет. И правда, в начале июля, когда мы во второй раз за год разбили лагерь под Шатору – замок сдался одному из рыцарей Филиппа буквально за пару дней до этого, – казалось, что мы обречены вести бесконечную войну с французами.

Мы просидели несколько дней сложа руки, не в силах взять Шатору без осадных машин, а Вильгельм де Барр, возглавлявший оборону, не желал идти на переговоры. Ричард собрал военный совет. Присутствовали около дюжины его капитанов, включая де Шовиньи и Фиц-Алдельма.

Последний со времен вылазки в Кагор из кожи вон лез, чтобы вернуть себе расположение герцога. Печально, но это ему удалось, по большей части благодаря невероятной способности добывать провизию. Платил ли он за изъятое, согласно приказу, неизвестно – герцог, поглощенный попытками взять Шатору, не слишком допытывался.

В начале совещания Ричард потребовал доложить, как идут дела на местах.

– Как вам известно, сир, большая часть герцогства Беррийского захвачена Филиппом, – сказал де Шовиньи.

Ричард кивнул.

– А как Вандом?

Речь шла о сильной пограничной крепости к западу от Ле-Мана, на реке Луара.

Де Шовиньи потупил взгляд.

– Не далее как час назад оттуда прибыл гонец, сир. Лорд Бушар сдал замок и свои земли Филиппу.

Герцог пождал губы.

– Лош? – спросил он. Это был другой важный замок, расположенный на реке Эндр, несколькими милями ниже наших позиций.

– Остается верным, сир, – сказал Фиц-Алдельм.

– Оттого что Филипп, подлиза, тщательно избегает нападать на замки, которые держит мой господин отец, – с досадой произнес Ричард. – Наступая таким широким фронтом, он вынуждает меня растягивать силы. Я не в состоянии отбивать все свои крепости, занятые им. Да, он хитер при всей своей молодости. – Герцог обвел собравшихся взглядом. – Что скажете, милорды?

– Нельзя ли взять Шатору хитростью, сир?

К моему удивлению, предложение выдвинул Фиц-Алдельм.

– Едва ли. Мои лазутчики в крепости, как ни старались, не нашли никого, согласного открыть ворота, – сказал Ричард. – Говорят, де Барр заплатил всем воинам гарнизона за три месяца вперед.

– Можно построить осадные машины, сир, – проговорил лысеющий рыцарь.

Герцог покачал головой.

– Прежде чем мы их закончим, Филипп нанесет удар где-нибудь еще.

У каждого из военачальников вдруг нашлось занятие: почистить ноготь, поправить пряжку. Фиц-Алдельм шаркал носком сапога по дерну.

По мере того как тишина затягивалась, лицо Ричарда мрачнело.

– Ваш господин отец, сир… – Де Шовиньи замялся. – Не далее как седмицу назад он пересек Узкое море во главе армии. Не мог бы он…

– Его замкам в Берри ничто не угрожает, и он, скорее всего, не покинет пределов Нормандии, оберегая только ее, – ответил герцог. – Он не поддержит меня в этом, я уверен.

Ричард говорил резко, но, судя по проблеску душевного волнения в его голубых глазах, он все еще желал примириться с Генрихом, и не только ради того, чтобы назваться его наследником. Король тоже принял крест, одновременно с Филиппом, и это означало, что все трое должны будут выступить в Крестовый поход.

У меня имелись сомнения на этот счет. С течением времени пропасть между отцом и сыном расширялась. Казалось, нельзя и помыслить о том, что они вместе отправятся в Утремер.

Некоторое время герцог и его соратники выдвигали предложения, но не пришли ни к чему.

– А если мы сделаем вид, что отходим, сир, – сказал я, повинуясь порыву, – и, когда враг вышлет за нами разведчиков, нападем на ворота?

Все взоры обратились на меня. На лицах рыцарей отразились разные чувства: от враждебности – у большинства, включая, естественно, Фиц-Алдельма, – до любопытства или удивления из-за того, что какой-то оруженосец дерзнул высказать свое мнение. Заинтересовались, похоже, только де Шовиньи и, что важнее, Ричард.

– Старый трюк, – заметил герцог. – Все его знают и потому не используют, так как обман очевиден.

Фиц-Алдельм злорадно хохотнул, и я пожалел, что раскрыл рот.

– И однако, по этой самой причине он может сработать. – Ричард провел пальцем по губам, как делал, когда думал. – Андре?

– Иного способа ворваться в Шатору я все равно не вижу, сир. Стоит попробовать.

Де Шовиньи кивнул мне.

– Быть по сему, – изрек герцог.

Я заулыбался так, что заболели щеки.

Взгляда, которым одарил меня Фиц-Алдельм, я не видел. А вот Рис видел и позже рассказал мне. У меня голова шла кругом оттого, что меня отметил Ричард, и мне было наплевать на рыцаря.

Глава 26

День выдался на редкость жарким, даже для июля. Близился вечер. Маршал прятался в лесочке близ города Шомон-сюр-Эпт, во французской части спорной области Вексен. Тут же скрывались и сто его воинов, в основном простые солдаты. Боевые порядки растянулись примерно на четверть мили, пересекая дорогу на Париж. Не желая раздувать столкновение, чтобы не получить второй Шатору, недавно прибывший из Англии Генрих держал большую часть своих войск в Нормандии. Отряды вроде находившегося под началом у Маршала представляли собой исключение. Их засылали на земли Филиппа, чтобы сеять страх и тревогу. Небольшие, подвижные и почти неуловимые, они способны были опустошить немалые по площади земли.

И тем не менее, подумал Маршал не без удовольствия, им довелось повстречаться и с солдатами Филиппа. Шесть дней скачки и набегов. Сожжены три деревни, совершено нападение на город, взята одна маленькая крепость. Там пленили два десятка французских воинов, в том числе двух рыцарей и с полдюжины жандармов. Жертвы среди мирного населения были невелики – меньше сотни человек навскидку. Захвачены и угнаны несколько сот коров и овец. Животные наверняка уже прибыли в Нормандию, чтобы стать провизией для главных сил Генриха в Алансоне.

Потери Маршала оказались легкими: один убитый, двое тяжело раненных. При таком положении дел набеги могли продолжаться до осени, но лучше бы король и Филипп мирно договорились. Маршал был мастером ведения подобной войны, но на дух ее не выносил. Жечь амбары и отбирать у крестьян еду – работа для рутье, не для рыцаря. Но раз Генрих приказал, его дело – подчиняться. Нападение на Шомон-сюр-Эпт, более крупную цель, чем все предыдущие, станет для Филиппа отчетливым напоминанием о том, что все его владения уязвимы.

– Маршал! – раздался гнусавый голос Джона.

Уильям вздохнул. Репьем в его штанах были не французы, а младший сын короля. Генрих настоял, чтобы Джона взяли сюда, сказав Маршалу, что юнца следует поучить военному искусству, ведь в Ирландии он терпел сплошные поражения. Для Маршала все было ясно, как день, вот только Генрих отказывался видеть. Однажды у Джона, по его словам, захромал конь. В другой раз куда-то делся его любимый шлем. Оправдания находились постоянно. Под руководством Маршала, сказал король, Джон примет участие в настоящем деле и, даст Бог, заслужит немного славы.

– Маршал!

Уильям вздохнул. Он велел шуметь как можно меньше, чтобы французы их не услышали, но это не мешало Джону орать, как торговке на рынке. Маршал развернул коня в том направлении, откуда доносился голос принца, и поскакал по тропе между жандармами и деревьями. Увидев Джона, он вскинул руку:

– Я здесь, сир, – сказал он негромко.

Джон не остановился, вынудив Маршала скакать рядом с ним. Лицо принца раскраснелось, пот струйками стекал со лба. С ним был де Кулонс, такой же распаренный.

– Когда начнется эта треклятая атака? – резко спросил Джон.

Маршал с трудом сдерживал раздражение. Он дважды все объяснил: первый раз – накануне вечером, второй раз – утром.

– На закате, сир. Солнечный свет с запада ослепит врагов, позволив нам подобраться к самым воротам прежде, чем нас заметят.

– Я в этой штуковине заживо сварюсь.

Джон хлопнул ладонью по хауберку.

«Мы выступили из лагеря поздно утром, два последних часа ты прятался в тени, – подумал Маршал. – Попробуй-ка посражаться в Утремере».

– Сегодня весьма жарко и неприятно, сир, – сказал он заискивающим тоном. – Нам следует быть готовыми тронуться с места в любую минуту на случай, если нас обнаружат.

– Ну да, да, – буркнул Джон. – Но я не вижу необходимости медлить столько времени. Почему бы не ударить сейчас? Шомон-сюр-Эпт – городишко не из крупных. Гарнизон плохо обучен, ты сам сказал. Едва завидев нас, этот сброд обратится в бегство, разве не так?

– Иначе и быть не может, сир, – согласился де Кулонс.

Маршал бросил на него сердитый взгляд, но, обращаясь к Джону, терпеливо проговорил:

– Одного или двух человек хватит, чтобы запереть ворота, сир, а от города до края леса – четверть мили. Если нападем до захода, им станет ясно, что мы – враги. А если сделать это попозже, успех куда более вероятен.

Джон скорчил рожицу, как капризный ребенок.

– Не хочу больше ждать в этой кольчуге. Лучше сниму ее и надену, когда придет время. – Он слез со скакуна и нетерпеливо огляделся. – Помоги мне, Маршал!

– Безопаснее оставаться в доспехе, сир.

Джон фыркнул и расстегнул пояс с мечом.

– Ну что такого может случиться? – заявил принц. – Какой-нибудь французский крестьянин обнаружит нас и поднимет тревогу? У меня будет полно времени, чтобы облачиться, до того как враг подойдет к нам на милю.

– А если вас заметит арбалетчик и выпустит стрелу?

– Скорее уж снег пойдет.

Поступать так было неправильно, но Маршал чувствовал, что дальше настаивать бесполезно. Он пытался не думать о том, как поведет себя Генрих, если Джона убьют или ранят.

Джон потянул хауберк за воротник.

– Ну же, помоги! – Тон у него стал раздраженным.

– Хорошо, сир. – По обычаю эту обязанность надлежало исполнять оруженосцу Джона, но возражать не стоило. Передав коня Жану д’Эрле, своему новому оруженосцу, Маршал подчинился. Заметив ухмылку на лице де Кулонса, не упускавшего возможности посмеяться над ним, он бросил: – И вы тоже, сэр.

Лоснящееся от пота лицо Джона обратилось к де Кулонсу. Тот сразу изобразил рвение:

– С удовольствием, сир.

Вместе они быстро избавили Джона от тяжелого кольчужного одеяния. Стеганый гамбезон весь пропитался потом.

– Божьи кости, так-то лучше, – воскликнул Джон. И принялся распутывать застежки гамбезона.

– Прошу вас, сир, не снимайте, – сказал Маршал.

– Но мне жарко!

«Как и всем нам», – подумал Маршал.

– Простите, сир, но я вынужден настаивать. Без гамбезона у вас не будет совсем никакой защиты против клинка или стрелы. Я не могу пойти на этот риск в такой близости от Шомон-сюр-Эпт.

– Ты брюзжишь, как старуха, Маршал.

Де Кулонс хмыкнул.

Маршал уткнул подбородок в грудь, пряча гнев. Как он ни старался, язвительные ремарки и насмешки били в цель. Де Кулонс оказался докучливым врагом, склонным при любой возможности проворачивать нож в открытой ране их отношений.

– Мне жаль, что вы так думаете, сир, – сказал он принцу, тяжко вздохнув. – Меня волнует ваша безопасность.

Джон не слушал. Отойдя в сторонку и приспустив штаны, он принялся поливать струйкой мочи ствол дерева.

– Поосторожнее с языком и своими шутками, сэр, – предупредил Маршал де Кулонса. – Или я потребую от вас удовлетворения.

Де Кулонс осклабился, но от дальнейших колкостей воздержался. Джон тоже остался в гамбезоне.

Мелкие победы, подумалось Уильяму, но лучше, чем ничего. Утроив число охранявших принца жандармов и выслав вперед и в тыл разведчиков – не скрывается ли кто в лесу? – он проехал по всей длине их порядков. Он делал это совсем недавно, но ему годился любой предлог, только бы убраться подальше от Джона и его прихлебателя де Кулонса.

Его люди страдали от жары и, как и кони, от роя слепней. У них, однако, имелись еда и вода, об этом Маршал позаботился. Еще они укрывались в тени, и у этих опытных вояк хватало благоразумия, чтобы радоваться подобным милостям. Уильям останавливался для разговоров с солдатами, к одному обращался по имени, другому напоминал, как он дрался в таком-то бою, и уверял их, что ожидание не бесконечно. Шомон-сюр-Эпт – спелый плод, и на закате он упадет им в руки. Женщин насиловать нельзя, предупредил он, а мужчин можно убивать только в случае сопротивления. Вина, мяса и хлеба будет вдоволь. А при удаче они еще и набьют кошели серебром. Его слова были простыми и грубоватыми, но воинам, которым вскоре предстоит встреча со смертью, иных не требуется.

Довольный тем, что боевой дух высок, что капитаны и сержанты знают свои задачи, Маршал вернулся на первоначальную позицию. Он надеялся, что Джон и де Кулонс ушли, но, к его досаде, этого не случилось. Радовало только то, что принц так и не снял гамбезон.

– Сир! – Маршал придал лицу радостное выражение. Джон в ответ лишь недовольно хрюкнул. – Вы будете рады слышать, сир, что люди готовы и рвутся в бой.

– Иного я и не ожидал.

– Как скажете, сир.

– Скажу, что хочу возглавить атаку.

– Сир?

Маршал ошарашенно посмотрел на принца.

– Я королевский сын. Шомон-сюр-Эпт – важная добыча. Само собой, командовать должен я.

– Я предполагал, что вы поведете основные силы, сир, – сказал Маршал, снова представивший убитого или раненого Джона и расплату, которую придется понести.

– Ричард зачастую идет впереди.

Эта фраза была процежена через сжатые губы.

– Все так, сир, но только при серьезной надобности.

«А еще, – подумал Маршал, – Ричард, в отличие от тебя, обладает большим боевым опытом».

– История не сохраняет имена тех, кто просто сражался наравне с другими.

«Да и имя взявшего Шомон-сюр-Эпт вряд ли попадет в нее, – отметил про себя Маршал. – Это не Париж и не Тулуза».

– Это ненужный риск, сир, – сказал он.

– Со мной будете вы и де Кулонс, так что мне опасаться нечего. Маршал, я настаиваю.

Уильям кивнул:

– Хорошо, сир.

Джон отсалютовал ему фляжкой:

– За победу!

– За победу, сир.

Маршал поднял баклагу с водой.

Когда Джон пил, его кадык дергался. Один, два, три глотка.

«Божьи зубы, – выругался про себя Маршал. – Если он продолжит в том же духе, то к закату будет в стельку пьян». Напомнив себе про необходимость хранить терпение, Маршал стал выжидать, но, к его беспокойству, Джон, по всем признакам, намеревался осушить флягу до последней капли.

– Сир… – начал Маршал.

– Что еще?

– Можно мне глоточек?

Маршал просительно улыбнулся.

Джон нехотя передал ему посудину.

– Спасибо, сир.

Протянув руку за флягой, Уильям незаметно для Джона тронул коня каблуком. Скакун дернулся, и фляга упала на землю.

– Болван неуклюжий! – вскричал Джон.

Де Кулонс скривил губы.

– Тысяча извинений, сир.

Держа руку у пояса, Маршал натянул поводья, заставив коня сдвинуться вбок. Раздраженный таким обращением, скакун стал переступать ногами, пока наездник «с трудом» успокаивал его. Как и надеялся Уильям, фляга раскололась под подкованным копытом. Вино брызнуло, а Маршал, приняв перепуганный вид, рассыпался в извинениях перед взбешенным принцем.

– Там был лучший пьерфит! – рявкнул Джон. – Ты заплатишь за него, Маршал.

– Разумеется, сир. Как только вернемся в Алансон, выкачу вам целый бочонок, – сказал Уильям. «Невысокая цена за то, что я помешал королевскому сыну напиться до бесчувствия», – подумал он.

Джон немного смягчился.

Заметив, как де Кулонс потянулся за своей флягой, Маршал подумал: «Господи Иисусе! Уж не хочет ли этот человек смерти Джону?» Он бросил на него яростный взгляд и успокоился, когда рука де Кулонса снова опустилась.

Джон вернулся к одной из своих любимых тем, заговорив о брате Ричарде. Для него у принца не находилось ни одного доброго слова. Изменчивый и коварный, герцог не заслуживал доверия. Он оставался закадычным другом Филиппа. Не стоит удивляться, разглагольствовал Джон, если эта парочка объединит силы против Генриха. На каждое его слово де Кулонс кивал согласно, как марионетка.

«Я понимаю, к чему ты клонишь, – размышлял Маршал. – Ты хочешь стать наследником вместо Ричарда». Уильям не был в восторге от этой перспективы. Надменный, самовлюбленный, каверзный и неуравновешенный, Джон будет плохим королем. Однако следовало соблюдать осторожность и ни в коем случае не обнаруживать своих истинных мыслей.

– Вы со мной? – спросил Джон.

– Да, сир, – не задумываясь, ответил де Кулонс.

Маршал молчал. Вопрос повис в воздухе.

Глаза Джона впились в него.

– Маршал?

– Я – вассал короля, сир. И пойду за ним, куда прикажут, как и вы.

От прямого ответа Уильям уклонился, и все это поняли.

Ожидание заката казалось бесконечным.

Старания Маршала растопить лед не увенчались успехом. В итоге он прекратил попытки, и это означало, что ему пришлось выслушивать подобострастные реплики де Кулонса в адрес принца. Уильям не обращал внимания. Необходимость поддерживать разговор отпала, и ему стало легче. Мир между Генрихом и Ричардом необходим, решил Маршал, и твердо решил сделать все возможное для его достижения.

Тянулись часы. Солнце, огромный оранжевый шар, закатилось, и колокола в Шомон-сюр-Эпт прозвонили к повечерию. Маршал повел свой отряд к опушке леса. Ненадолго забили тревогу – на дороге объявился ничего не подозревающий крестьянин в запряженной волами повозке, – но порядок был быстро восстановлен благодаря расторопному капитану, выехавшему из укрытия и взявшему возницу в плен.

Золотой свет заливал покрытое стерней ровное поле, лежавшее между их позицией и городскими стенами. На парапете поблескивали шлемы, но их было немного. Царил покой.

Маршал впился глазами в Джона.

– Готовы, сир?

Принц облизнул кончиком языка сухие губы.

– Готов.

Маршал ободряюще улыбнулся.

– Едем шагом, сколько возможно? – уточнил Джон.

– Верно, сир. Пока солнце позади нас, дозорные разглядят только силуэты, ничего больше. Шесть всадников не покажутся им угрозой.

Голос Маршала звучал спокойно, как если бы речь шла о простой прогулке.

– А если поднимут тревогу?

– Отступим сюда, сир. Преследовать нас не станут.

– Риск со стороны арбалетчиков?

Отряду предстояло выдвигаться без шлемов: если часовые углядят их, безнаказанно достигнуть ворот уже не получится.

– Как только подъедем на полторы сотни шагов к стене, сир, этой угрозы не избежать. Отрицать не стану. Будьте настороже. Держите повыше щит. – Маршал вновь постарался себя убедить, что с сыном короля ничего не случится. – Если все пойдет по плану, мы вшестером захватим ворота. По моему сигналу остальные поспешат нам на помощь, и город падет.

– Спасибо, Маршал.

В глазах Джона читалось явное беспокойство. Тем не менее он тронул лошадь, выводя ее на дорогу.

Обрадованный Маршал повел коня следом, за ним двинулись де Кулонс и еще три рыцаря.

Они скакали к Шомон-сюр-Эпт, будто бы со стороны Парижа. Яркое заходящее солнце согревало всадникам спины и клало на землю перед ними неестественно длинные тени. «Мы похожи на великанов», – подумал Маршал, подавляя детское желание выхватить меч и поднять его высоко над головой.

Джон ехал первым, как он того потребовал, Маршал – сразу за ним; рядом, по настоянию королевского сына, скакал де Кулонс. Трое рыцарей замыкали строй. Полдюжины конных. Обычное дело для французского патруля или группы разведчиков, ищущих приюта на ночь. Аллюр был ровным, неторопливым – так приближались бы друзья.

Рыцари проскакали двести пятьдесят шагов, половину расстояния. На залитых солнцем стенах царил покой. Маршал завел длинный рассказ про повозку с вином, захваченную пару лет назад. Говоря, он зорко, как сокол, наблюдал за Джоном. Спина принца была неестественно выпрямлена, суставы сжимавших поводья пальцев побелели, но с пути он не сворачивал.

У лучников повозку отобрал нелюбимый подчиненными сержант, продолжил рассказывать Маршал. Затем ее присвоил рыцарь. Ему, в свою очередь, пришлось уступить барону, а закончилось все тем, что Молодой Король объявил добычу своей. Столкнувшись с выражениями недовольства – довольно скромными, естественно, – со стороны обиженных лучников, принц с легким сердцем вернул им отнятое. Восторг, вызванный его поступком, только усилился, когда Хэл добавил быка – «немного мяса на закуску», как выразился он сам под оглушительные крики воинов. Это было одно из самых дорогих для Маршала воспоминаний: Молодой Король представал во всей красе, притягательный, способный обратить разочарование солдат в преклонение перед ним.

– Кто-то идет на нас посмотреть.

В голосе Джона угадывался страх.

– Ничего они не разглядят, пока не станет слишком поздно, – сказал Маршал. – Сохраняйте спокойствие, сир. Едем дальше.

Джон подчинился, и владевшее Маршалом напряжение немного спало.

Еще пятьдесят шагов позади. В сотне шагов впереди манил зев открытых ворот.

– Наконец-то ты обнаружил свои намерения.

Де Кулонс говорил тихо, так что слышать мог только Уильям.

– Сэр? – Маршал искренне недоумевал, к чему клонит враг.

– Ты норовишь затмить меня в глазах принца.

Ушам своим не веря, Маршал прошипел:

– Я просто пытаюсь его успокоить.

– Подхалим!

– Отставить! У нас есть дела поважнее, – отрезал Уильям.

Де Кулонс замолчал.

Восемьдесят шагов. Семьдесят.

Дозорный приставил ладонь ко лбу и посмотрел в их сторону.

Джон натянул поводья.

– Не останавливайтесь, сир, – тут же сказал Маршал. – Он не видит ничего подозрительного.

Приободрившись, Джон поехал дальше.

Рука дозорного опустилась. Он пошел вдоль стены.

Маршал выдохнул.

Пятьдесят шагов.

Часовой остановился. Посмотрел снова.

Даже при солнце, светившем из-за спины, размеры их скакунов на таком расстоянии можно было оценить без труда. Перед воротами Шомон-сюр-Эпт без предупреждения объявились шестеро французских рыцарей: ничего невозможного, но и заурядным такое событие не назовешь.

– Назовите себя!

Крик дозорного был обращен к ним.

– Пора, сир! – воскликнул Маршал.

– Ты уверен?

– Да, сир. Пора!

Наклонившись в седле, Маршал резко шлепнул коня Джона по крупу. Скакун рванулся и через несколько шагов перешел на галоп. Жеребец Маршала охотно повиновался ему; следом скакали де Кулонс и прочие рыцари. Под топот копыт, заглушавший крики часового, маленький отряд приближался к незащищенным воротам.

Уильям уже взял копье на изготовку. Неопытный Джон не озаботился этим. Когда перепуганный караульный у ворот убрался с пути королевского сына, он стал легкой мишенью для Маршала. Отброшенный ударом, с глубоко вошедшим в грудь копьем, солдат повалился, как сброшенный с высоты мешок с зерном.

Промчавшись под аркой, они ворвались в Шомон-сюр-Эпт.

– Стойте, сир! – вскричал Маршал.

Джон, собиравшийся, видно, и дальше скакать по мощеной главной улице, натянул поводья. Его раскрасневшееся лицо светилось торжеством.

– Мы это сделали!

– Победа еще не добыта, сир. Наденьте шлем, будьте любезны.

Маршал схватил висевший у него на поясе охотничий рог и издал несколько коротких сигналов. Теперь оставалось лишь надеяться, что его услышали, и удерживать ворота до подхода главных сил. Взгляд Уильяма обратился на надвратную башню, затем на парапеты по обе стороны от нее. Четверо часовых, из них двое с арбалетами, и оба на расстоянии выстрела. Один уже поднял оружие, целясь в Маршала. Уильям вскинул щит.

Щелк. Вроде безобидный, но при этом смертоносный звук.

Стрела врезалась в мостовую в пяти шагах от Маршала. Взметнулись искры. Метательный снаряд скользнул по булыжникам и скрылся из виду.

– Под арку! – взревел Маршал.

Там не грозит опасность сверху и можно будет спешиться. Затем, построившись в боевой порядок, оборонять вход до тех пор, пока не подойдут остальные.

Щелк.

Сдавленный крик. Один из рыцарей сжимал голень, не прикрытую кольчужной сеткой. Кое-как управившись с конем, он направился к воротам.

Маршал нашел глазами Джона и с облегчением увидел, что тот почти достиг арки вместе со вторым рыцарем. Последний из рыцарей уже был в укрытии, а де Кулонс, все еще без шлема, приканчивал копейщика, спустившегося по ближайшей лестнице. Еще один наполовину сбежал по ступенькам и скоро должен был вступить в бой.

Маршал снова посмотрел наверх. В груди у него екнуло. Появился третий арбалетчик. Он выстрелил в де Кулонса и промахнулся. Один его товарищ тоже прицелился в него, а второй навел арбалет на Маршала.

Уильям действовал не раздумывая. Наклонившись вперед, чтобы в него было сложнее метить, он погнал коня к де Кулонсу.

Щелк. Стрела попала туда, где мгновением раньше находился круп жеребца Уильяма.

– Де Кулонс!

Его недруг уже убил первого копейщика и теперь дрался со вторым. Занятый схваткой де Кулонс представлял собой удобную мишень для арбалетчиков. Маршал еще раз пришпорил коня, промчался мимо де Кулонса и одним мощным ударом снес копейщику голову.

– Он был мой! – пришел в ярость де Кулонс.

– Божьи пальцы, забудь про него! Назад к воротам!

Маршал развернул коня, жалея, что не успел надеть шлем, и воздел перед собой остроугольный щит.

Щелк. Арбалетчик выждал, чтобы вернее взять прицел.

Конь де Кулонса заржал – пронзительный звук, полный боли.

Обернувшись, Маршал увидел торчавшую из шеи жеребца стрелу и перекошенное от страха лицо де Кулонса. Конь зашатался. Вторая стрела попала ему в грудь. Смертельно раненный скакун пошел боком, потом попятился. Его задние ноги подкосились, и он упал. Де Кулонсу чудом удалось высвободить ступни. Стоя с трупом лошади между ногами, он протянул Маршалу руку.

– Помоги мне!

Щелк. Щелк. Пропели две арбалетные стрелы. Одна попала в уже мертвого скакуна, другая угодила в щит де Кулонса.

У Маршала пересохло во рту от страха. Третий стрелок, скорее всего, целился сейчас в него. Другие двое перезаряжали свои арбалеты. Скакать к воротам – такова была лучшая надежда на спасение, а возможно, и единственная. Он смотрел на де Кулонса, полного мольбы, и ничего не чувствовал.

– Маршал!

Де Кулонс бросился к нему.

– Давай быстрее! – крикнул Маршал с тем расчетом, чтобы его услышали Джон и остальные. Он инстинктивно пригнулся, и стрела пролетела у него над головой.

Де Кулонс приближался, топоча. Он протянул руки, чтобы ухватиться за луку седла Уильяма.

Маршал был готов. Нога его, уже вынутая из стремени, со всего маху ударила в грудь де Кулонса. Они находились сбоку от арки, поэтому никто не видел, что он делает. Разинув в удивлении рот, замахав руками, де Кулонс повалился назад и шлепнулся на ягодицы.

Щелк. Казалось, некий великан ударил Маршала между лопаток. Щелк. Второй удар пришелся в левое бедро. Перекосившись от боли, Уильям вонзил правую шпору в бок скакуну и направил его голову к воротам.

– Н-но!

Расчет на то, что арбалетчики не устоят перед возможностью поразить удобную цель – де Кулонса, – оправдался. Добравшись до укрытия, Маршал обернулся. Его враг лежал, раскинувшись, на спине, из правой глазницы торчало оперение стрелы.

«Будешь знать, как распространять зловредные слухи», – холодно подумал Маршал.

– Ты ранен? – спросил Джон.

– Не уверен, сир.

Маршал наполовину сполз, наполовину упал с коня. Отложив меч, он ощупал сзади шею и осмотрел бедро. В одном месте кольчуга отразила стрелу, и там образовался внушительный кровоподтек. Во втором месте несколько звеньев оказались прорваны. Стрела прошла через гамбезон, сохранив достаточно силы, чтобы пронзить кожу.

– Придется походить с синяками, сир, но в остальном обошлось.

– Тебе повезло больше, чем де Кулонсу, – сказал Джон, и губы его скривились.

– Это так, сир.

– Ты почти спас его.

– Если бы он не поскользнулся, сир…

Маршал покачал головой с притворным сожалением.

Продолжать разговор не было времени. Трое арбалетчиков спустились с парапета и изготовились к атаке. С Джоном в тылу – Маршал настоял, а принц не сопротивлялся, – четверо оставшихся рыцарей в шлемах образовали короткую линию. Высоко держа щиты, они повернулись к противнику. Последовал залп. Две стрелы попали в щиты, третья – в одного из коней.

Маршал подумал, не стоит ли напасть на стрелков, пока те перезаряжают арбалеты, но риск был слишком велик. Как он понимал, по парапетам спешили другие враги. Вскоре подкрепление подошло бы и из города, и оставить ворота, возможно, означало бы потерять их. Но, оставаясь на месте, они представляли для арбалетчиков прекрасную мишень вроде тюков соломы на учебной площадке.

Топот мчавшихся галопом коней показался ему слаще любой музыки. С парапета донеслись испуганные вопли.

Арбалетчики их услышали.

– Сотня всадников! – крикнул им Маршал. – Сотня!

Стрелки как один побросали оружие и побежали. Маршал повернулся к Джону.

– Победа ваша, сир. Мои поздравления.

Остальные рыцари присоединились.

Лицо Джона расплылось в улыбке.

– Я этого не забуду, Маршал, – негромко сказал он.

– Сир.

Довольный Маршал кивнул. Что бы он ни думал о принце, лучше было иметь его в числе друзей, а не врагов.

Город взят, злейший враг мертв, а младший сын короля оказался перед ним в долгу, не без удовлетворения подумал Маршал. Удачный день.

Глава 27

Два дня спустя, после военного совета у герцога, приготовления были закончены. Половина нашей армии отошла предыдущим утром. Лазутчики де Барра должны были уже донести ему, что этот отряд направился к Лошу, и убедить – как мы надеялись, – что остальное войско Ричарда, уже сворачивавшее шатры и стягивавшееся к той же дороге, последует за ним. Но де Барр не знал, что пятьсот конных жандармов отделились от вчерашней колонны при переходе через ближайший лес и провели ночь в потайном месте.

Оставив позади примятую траву и круги кострищ, в поход выступил и герцог со своим двором, включая меня. Это было между первым и третьим часами. Прознав про наш отход, враги выстроились на стенах замка и осыпали нас издевками и оскорблениями. Мы отвечали им, выказывая явное раздражение из-за неудачной осады.

Через милю, глубоко в лесу, Ричард увел сотню рыцарей с дороги, а остальное войско продолжило путь. Жандармы ждали нас, в глазах их горело рвение. Спешившись, в кольчугах, мы по двое и по трое последовали за ними через заросли, пробираясь обратно к Шатору. Идти в полных доспехах оказалось нелегко, а в отсутствие ветра нам было к тому же нестерпимо жарко. Корни цеплялись за ноги, ветки хлестали по лицу, слепни облепляли нас и коней, впиваясь в каждый открытый участок тела.

Тем не менее нам удалось выйти к опушке, за которой начинались поля, где стоял наш лагерь; далее, в нескольких сотнях шагов, лежал Шатору. После короткого совещания с герцогом начальники повели жандармов вправо, где лес намного ближе подходил к стенам замка. Ричард строго-настрого велел соблюдать тишину. К открытому пространству не разрешалось подходить ближе чем на двадцать шагов, чтобы блеснувшая на солнце кольчуга не выдала кого-нибудь.

Ричард с Фиц-Алдельмом, де Шовиньи и еще парой рыцарей пробрался к краю леса. Мы с Рисом держались сзади.

Толпа, наблюдавшая за нашим бесславным отходом, схлынула с укреплений. По стенам прохаживались часовые. Ворота, к моему разочарованию, оставались закрытыми.

Ричард поманил меня к себе.

– Ну что, Руфус, заглотят они наживку?

Мой взгляд снова обшарил укрепления, но там царил покой. Я попытался уловить конский топот или звуки отряда пехотинцев, однако ничего не услышал. Моя надежда застать врага врасплох показалась вдруг наивной.

– Не знаю, сир.

Герцог привалился к молодому дубу.

– Подождем и увидим.

Я отогнал слепня и взмолился о вмешательстве свыше.

Прошел час, показавшийся бесконечным. Знойное марево колыхалось над примятой травой. Под деревьями было прохладнее, но ненамного.

– Жарко, Руфус? – спросил герцог, чей лоб усеяли капли пота.

– Слегка, сир, – улыбнулся я.

– Говорят, в пустынях Утремера вдвое жарче, чем в самый знойный летний день в Аквитании.

– Вроде ада на земле, сир, – с чувством заметил я.

– Так и есть. И чтобы достичь Иерусалима, у нас не будет иного способа, как покинуть побережье и пересечь песчаное море.

– И какой оно ширины, сир?

– Миль тридцать пять, насколько мне известно.

– Не так уж страшно, сир. С вами во главе мы легко покроем такое расстояние.

– Надеюсь, что так, – пробормотал Ричард, мысли которого витали далеко.

Безошибочно узнаваемый скрип несмазанных петель донесся до нас через горячий воздух.

Я посмотрел на замок, и меня охватило тревожное возбуждение: одна из больших створок медленно отворилась.

– Де Барром овладело любопытство, – заметил герцог. – Посмотрим, насколько сильно.

Появилась двойная колонна всадников. Послышались голоса – это отдавались команды. Нервы мои натянулись, как струны. Если вражеские всадники – разведчики, и не более того, отряд будет невелик, и ворота вскоре закроются. Де Барр не прикажет снова отворить их. Для него было гораздо страшнее потерять Шатору, чем горстку солдат.

Но если французы попадутся на удочку и вышлют большой отряд, велев ему следовать за нами, герцог нападет на него в лоб, а жандармы выскочат сзади – их целью будет отрезать неприятеля от замка. Наш план, а скорее – авантюра, строился на том, что де Барр, стараясь не допустить гибели такого множества воинов, откроет ворота, чтобы его люди могли прорваться через наш строй к своим, или бросит в бой подкрепления. Оба расклада давали возможность завладеть входом в замок.

Так мы предполагали. Сейчас, стоило подумать об этом, у меня пересохло во рту. Перед нами были два десятка всадников, и, глянув на Ричарда, я заметил, что на лице у него появилось хищное выражение.

Мало-помалу из ворот выехали десятка четыре конников, рыцарей и жандармов. Стало ясно, что де Барр поверил в наше отступление. Я насчитал шесть десятков, затем сотню. А они все появлялись и появлялись из Шатору. Когда счет перевалил за полторы сотни, я стал сомневаться в разумности нашей атаки.

Ричард, напротив, напоминал гончую, почуявшую оленя и рвущуюся с поводка. Как и под Перигё, у него на уме было одно. Я вытер вспотевшие ладони о штаны и взмолился, чтобы в этот день нам повезло больше, чем тогда.

Наконец ворота закрылись. Из Шатору вышли двести воинов – ровно столько, сколько было у нас.

– Отряд крупный, а значит, де Барр намерен не просто проследить за нашим войском, но также ударить по нашему арьергарду. Такого поворота я не предвидел, – сказал герцог, хмыкнув. – У нас нет иного выбора, как напасть. Если эти французы доберутся до обозов, то нанесут жуткий вред.

А если, увидев нас, де Барр вышлет еще войска? Тогда мы, как ни печально, окажемся в меньшинстве, хотелось сказать мне. Но один раз я уже дерзко вылез со своим словом и теперь, опасаясь выволочки, промолчал.

Ричард отправил посыльного к жандармам, велев им изготовиться. Мы немедля вернулись к своим и собрались садиться на коней. Оруженосцы подтянули подпруги. Шлемы надеты, молитвы прочтены. Когда Рис подал мне копье, как прежде в Стригуиле, я вдруг осознал, что именно происходит. На этот раз речь шла не об упражнениях со столбом.

Мне предстоит скакать на настоящих врагов. На французов, которые, в свою очередь, будут стараться проткнуть меня копьями.

– Да пребудет с вами Бог, сэр, – напутствовал меня Рис. Вид у него был взволнованный, что только усиливало мою тревогу.

Я сухо кивнул ему и пустил Лиат-Маха вслед за скакуном герцога, могучим вороным жеребцом. До меня вдруг дошло, что не стоит идти в атаку на простой лошади, но я ничего не мог поделать. Не было времени подыскивать боевого коня, обещанного Ричардом. Лиат-Маха, как всегда, не подведет, сказал я себе.

– Готовы, господа? – обратился к нам герцог. Прокатилась волна утвердительных возгласов. – За мной!

Ричард тронул коня шпорами и выехал на яркий солнечный свет. Выстроив мощный боевой порядок, местами в три шеренги глубиной, он с криком «За Бога и Аквитанию!» перевел скакуна в галоп.

Мы под косым углом помчались на французов. Через узкую прорезь шлема я видел только врага. Нас разделяла четверть мили или около того, но мне показалось, что мы покрыли это расстояние в мгновение ока. Секунду назад мы оставили укромный приют среди деревьев и понеслись навстречу теплому ветру, а в следующую уже можем достать противника копьем, так же как он – нас.

– За Бога и Аквитанию! – крикнул Ричард.

Французы в полном порядке совершили поворот и на рысях двинулись нам навстречу. В большинстве своем они ничем не отличались от нас. У них были такие же круглые или конические шлемы и длинные хауберки. Прикрывались они остроугольными щитами разных типов, оружием им служили копья. У некоторых имелись гребни на шлемах, как у Ричарда, или гербы на щитах. Их линия была значительно длиннее нашей, подчеркивая их численное превосходство.

Я старался не думать ни о чем таком и вместо этого гнал Лиат-Маха, держась рядом со скакуном Ричарда. Опустив копье, я выбрал противника – воина с желтым щитом, пересеченным толстыми красными линиями. На мою удачу, сам он нацеливался на герцога и не видел, как приближаюсь я.

Грохот столкновения. Ричард налетел на врага. Мой француз скакал, намереваясь достать герцога, но тут мое копье врезалось в его щит. Это был, наверное, лучший удар из всех мною нанесенных, и рыцарь вылетел из седла. Я промчался мимо и отшвырнул копье, треснувшее от сильнейшего удара. Пока я тянулся за мечом, на меня напал другой французский рыцарь. Я дернул поводья, и Лиат-Маха рыскнул в сторону. Острие копья противника скользнуло по моему щиту и прошло мимо. Не успев выхватить клинок, я упустил возможность срубить врага прежде, чем мы разминулись.

Меч вылетел из ножен. Я придержал Лиат-Маха, заморгал, стряхивая пот, и завертел головой. Нет, я не рассчитывал увидеть стройные линии, но все равно не ожидал, что бой в верховом строю настолько беспорядочен. Мимо пролетают кони, слышны стоны и крики людей. С разных сторон доносится звон мечей и копий, бьющих о щиты и шлемы. Вот вороной жеребец герцога, вот ближе ко мне – великолепный серый конь Фиц-Алдельма. Но в остальных случаях я не мог отличить друзей от врагов.

Грохот копыт. Я скосил глаза. Из ниоткуда на меня налетел неприятельский рыцарь. Копье ударило в верхнюю часть моего щита, вдавив его в грудь. Я отклонился в седле, и копье соскользнуло, уйдя вверх. Мне повезло, что оно не уперлось в мою шею. Уже неспособные остановиться, скакун француза и Лиат-Маха столкнулись. Разница в весе сказалась сразу. Бедный Лиат-Маха покачнулся, заваливаясь набок, но, слава богу, не упал. Я оказался прямо напротив француза, который продолжал сжимать копье. Я врезал ему по голове. Он подставил щит, но сила удара была такой, что тот разломился. Лихорадочно пытаясь выхватить свой меч и прикрываясь жалким обломком щита, противник был не в силах остановить мой следующий выпад. Я заметил, что его кольчужный воротник отстегнулся, обнажив низ шеи. Мгновение спустя враг умер.

– Ко мне! Ко мне! – раздался невдалеке клич Ричарда.

Атакованный французом с булавой, я не мог оглянуться на герцога. В последующей короткой сшибке мне повезло: мой щит чуть не разлетелся в щепы, но все же остался целым. Затем, когда вихрь схватки развел нас с размахивавшим булавой противником, я заметил Ричарда справа от себя. Он наступал, рубя направо и налево, а его жеребец кусал рискнувших подойти вражеских коней. Рядом с герцогом был Фиц-Алдельм. Оказавшиеся поблизости французские рыцари пятились, и я возликовал, хотя бок о бок с герцогом сражался мой враг.

И тронул Лиат-Маха, чтобы примкнуть к своим.

Слева от Ричарда места не было, поэтому я расположился подле Фиц-Алдельма, левее которого находился герцог. Многие из наших соратников тоже откликнулись на призыв и стали подтягиваться. Мы с громким криком надавили на французов, и они побежали. Стены Шатору становились все ближе. Среди толчеи рыцарей и коней невозможно было понять, как идут дела у наших жандармов, вступили они вообще в бой или нет. Мы одерживаем верх, сказал я себе. Отрежем вражеских рыцарей от их пехоты, и победа наша. Я старался не думать о пене, выступившей по краям рта у Лиат-Маха, и о том, как тяжело ходят его бока.

Испуганные вопли достигли моих ушей. Обеспокоенный, так как они доносились сзади, я обернулся. И в ужасе увидел, что десятки французов скачут прямо нам в бок. Как позже стало известно, они откололись от товарищей при первой сшибке. А теперь перестроились и, возглавляемые лично де Барром, устремились на нас, как стая хищных волков.

– Сир!

Я напряг свои легкие как мог, чтобы издать этот крик.

Ричард услышал. Увидел. Натянув поводья и остановив коня, он развернул нас. Тем временем французы, которых мы преследовали, отступили на безопасное расстояние.

– Они валят из замка, словно крысы! – раздался голос Фиц-Алдельма.

Зазор между позициями, нашей и французских рыцарей, позволил нам наконец обозреть поле боя. Наши жандармы не добрались до ворот, а если и добрались, то их отбросили. Они не бежали, но подвергались жестокому натиску. Французские солдаты, пешие и конные, лились из ворот неиссякаемым потоком. Теперь между молотом и наковальней оказались мы, а не преследуемые нами рыцари.

Я растерялся. Там, где светила победа, замаячили поражение и гибель. Острые когти страха раздирали меня, но я черпал отвагу, глядя на лицо Ричарда, спокойное и решительное.

– Надо отступать, пока не поздно. – Герцог бросил взгляд на ворота, шагах в ста от нас, и лающе рассмеялся. – Вроде и близко, а не достанешь.

По приказу герцога мы развернулись и поскакали по открытой местности, прочь от двух французских отрядов, вдоль замковой стены. Его намерением, как я понял, было соединиться с жандармами. Вместе с ними повышалась вероятность отступить с боем.

Де Барр разгадал план Ричарда. Его рыцари проворно изменили направление и загрохотали вслед нам. Я крикнул, предупреждая об этом. Ричард обернулся и пришпорил коня.

Мы находились уже недалеко от жандармов, когда я вынужден был признать очевидное: Лиат-Маха устал. Отважный и выносливый, он все-таки не был создан для того, чтобы долгое время нести на себе рыцаря в полном облачении. Вопреки всем его стараниям, мы отставали от своих. Смог бы он благополучно выйти из боя или нет, мне никогда не узнать, потому что правая нога жеребца угодила в кроличью нору, и он споткнулся. Я перелетел через его голову и со всей силы шмякнулся оземь.

Мир вокруг меня потемнел.

Я пришел в себя, лежа на спине, не зная, где оказался. Шум был нестерпимым. Грохотали копыта, очень близко. Кричали люди. Звенело оружие. Через меня перепрыгнула лошадь, и я зажмурился. Сознание возвращалось постепенно, трудно было понять, долго ли я пролежал без чувств. В приступе ужаса я вспомнил о Лиат-Маха и с трудом поднял голову. Конь стоял шагах в десяти от меня, уткнувшись носом в грязь. Неестественный угол, под которым искривлялась его нога, говорил о переломе. У меня сжалось сердце. Нет во всем Божьем мире лекаря или кузнеца, способного залечить такое страшное повреждение.

Земля дрожала. Я вжался в землю, и удар меча, который должен был снести мне голову, только рассек воздух. Противник пронесся дальше, не сделав попытки добить меня, и я вспомнил о своих товарищах и герцоге. Когда Лиат-Маха упал, я остался в тылу. Похолодев от страха, я осторожно сел.

К моему облегчению, Ричард и прочие добрались до жандармов. Но рыцари де Барра настигли их, и в двух сотнях шагов от меня шла жестокая конная сшибка. Кое-как поднявшись, я доковылял до Лиат-Маха. Тот радостно заржал, узнав меня. Печаль овладела мной, пока я гладил его по гриве. Оставался только один выход, но я не мог заставить себя воспользоваться им.

Послышались гортанные крики, и я обратил взгляд на замок. Приближались сотни вражеских воинов – остатки атакованной нами колонны и пополнения из крепости. Промедлив, я рисковал попасть в плен, а еще вероятнее – погибнуть. Бедный Лиат-Маха остался бы страдать, и не было уверенности в том, что какой-нибудь француз прекратит его муки после боя. Осознание этого горького обстоятельства укрепило мою решимость.

– Прости, – прошептал я, обнажая клинок.

Лиат-Маха заржал тихонько, и я полоснул ему по горлу. Я старался погрузить клинок как можно глубже, чтобы наверняка рассечь крупные жилы в шее. Кровь хлынула мне на руки, и я побежал – как последний трус, кричала моя совесть, – еще до того, как конь повалился. Задержавшись только для того, чтобы подобрать щит и меч, я направился к герцогу, очень приметному на своем скакуне.

Никогда прежде я не убегал от верхового противника. Я совершил ошибку, бросив взгляд через плечо, и затем, перепуганный, не мог остановиться, чтобы не делать этого через каждые несколько шагов. Плохо соображая после падения, сгибаясь под тяжестью доспеха, весившего как половина моего тела, с сердцем, разрывавшимся от боли за Лиат-Маха, я ковылял к бурлящему котлу из всадников.

Мне никогда не удалось бы добраться до него, если бы бой сам не приблизился ко мне. В тот миг, избавившись от страха быть втоптанным в грязь, я благодарил Бога за спасение. Но в следующий, оказавшись среди мечущихся и лягающихся коней и рубящих друг друга всадников, я понял, что угодил из огня да в полымя. Мне грозила смертельная опасность как от животных, так и от людей. Ныряя и уклоняясь, я пытался добраться до герцога. Все еще горюя по Лиат-Маха, я не мог заставить себя рубануть вражеского коня по сухожилиям или воткнуть клинок ему в брюхо.

Какой-то француз попытался зарубить меня. Я принял удар на щит и пригнул колени, чтобы не упасть. С силой, порожденной отчаянием, я пырнул врага в ногу, и острие меча пронзило кольчугу. Заорав, противник попытался отвести коня в сторону, подальше от меня. Бросив щит, я схватился рукой за поводья и рубанул его с такой яростью, что поломал, наверное, ему все кости в голени. После этого стащить француза с седла не составило труда. Вот так вдруг я обзавелся лошадью. Отлично вышколенный скакун позволил мне взобраться в седло, пока его хозяин лежал рядом на земле, истошно голося.

Не обращая внимания на француза, я стал оглядываться по сторонам и выискивать глазами герцога. Теперь он находился дальше, чем прежде, и прокладывал себе путь к лесу, в котором мы прятались, как казалось, вечность назад. Забыв про бой, я погнал коня вслед за Ричардом.

Могучий удар обрушился на мой щит. Обернувшись в испуге, я увидел приближавшегося Фиц-Алдельма. Его серый налетел на моего коня, и тот принял в сторону.

– Я не француз! – заорал я. – Это Руфус, оруженосец герцога.

Рыцарь не ответил, но сквозь прорезь шлема сверкнули его глаза. Серый прыгнул вперед, правая рука Фиц-Алдельма поднялась в замахе.

«Сукин сын узнал меня, – мелькнула мысль, – и хочет убить». Я снова отразил атаку, но в этот раз нанес рубящий удар, от которого он благоразумно уклонился.

– Перестань! – взревел я. – Я тоже человек герцога!

С таким же успехом я мог умолять о пощаде Люцифера. Я отбивался, но, ослабев, мог лишь с трудом сдерживать его. От меня не ускользнула насмешка судьбы: мне предстояло умереть под стенами Шатору, будучи сраженным не французом, а одним из своих.

– К герцогу! – послышался голос. – Его выбили из седла.

Фиц-Алдельм прекратил атаку, и я увидел, что мимо скачет де Шовиньи. Это он поднял тревогу.

– Я помогу, сэр! – закричал я и споро добавил из-за Фиц-Алдельма рядом со мной: – Это я, Руфус, оруженосец герцога.

Де Шовиньи кивнул, но ничем не показал, видел он, как враг нападал на меня, или нет. С кличем «К герцогу!» он поскакал дальше.

Лишенному добычи Фиц-Алдельму оставалось только последовать за нами, галопом скакавшими к Ричарду.

Тот сражался один против пары верховых рыцарей. Убив одного и обратив в бегство второго, мы отдали коня первого противника герцогу – его вороной исчез без следа. Ричард покрылся кровью от неглубокой раны на лице, но в остальном был невредим.

– Жуть как рад вас видеть, – бросил он нам. – Вы, однако, не торопились.

Тут рассмеялся даже Фиц-Алдельм.

Герцог разъезжал туда-сюда, своим присутствием ободряя людей. Вскоре он отдал приказ отступать. По двое и по трое наши люди отрывались от французов и скакали в безопасное место под началом де Шовиньи. Герцог держался позади, возглавляя небольшой отряд – я, Фиц-Алдельм и еще полдюжины рыцарей: мы совершали короткие атаки, мешая врагу, не восстановившему еще свой боевой порядок, устроить погоню. Снова и снова сходились мы в поединках, обмениваясь иногда парой ударов, а иногда двумя десятками. Там, где разыгрывался самый ожесточенный бой, всегда был Ричард.

В итоге де Барр дал нам отойти. Мы положили немало его людей, но, полагаю, истинная причина – его уважение к безумной отваге герцога. Покидая поле боя, мы пребывали в мрачном настроении. Наши собственные тяжкие потери еще предстояло подсчитать, и большой удачей стало то, что герцог не попал в плен и не погиб. Шатору в обозримом будущем оставался у французов, и Филипп по-прежнему серьезно угрожал нам.

У меня имелась и собственная причина для грусти. Лиат-Маха, мой верный конь, служивший мне долгие годы, погиб. Лошадей не принято хоронить, но я бы охотно выкопал для него могилу. Однако поле сражения осталось в руках французов. Моя печаль смешивалась с ожесточением. Не появись случайно де Шовиньи, Фиц-Алдельм прикончил бы меня. А если я обвиню его, он станет утверждать, что принял меня за француза. На попоне у захваченного мной скакуна имелось изображение лилии, символа французской королевской династии. Придется молчать.

Но никакой ошибки не было, в этом я не сомневался. Фиц-Алдельм пытался меня убить.

Глава 28

Очнувшись от тяжкого сна про Лиат-Маха, я уставился в конец палатки. Сквозь полог просачивался тусклый свет. Мы так долго были в походах, что я не без труда сообразил, где нахожусь. Три месяца прошло со дня смерти моего коня, и октябрь уже держал страну в своих лапах. Хотя за это время мы успели побывать в Нормандии, а также пройти вверх и вниз по долине Луары, мы находились под Шатийон-сюр-Эндр, вниз по реке от Шатору, всего в нескольких милях от него. Здесь Ричарду и его отцу предстояло встретиться с Филиппом и в очередной раз попытаться заключить мир.

Зная, что отдохнуть больше не удастся, я выбрался из-под одеяла и оделся. Рис, спавший у меня в ногах, поперек, словно преданный пес, пошевелился. Я шепнул ему, чтобы он спал дальше, и, набросив плащ, вышел наружу. Занимался рассвет. Воздух был холодный, густая осенняя роса покрывала палатку и траву вокруг. В ближнем лесочке негромко перебранивались грачи, готовясь к новому дню.

Я подошел к коновязям, где нашел своего скакуна, взятого под Шатору. Он был серым, как Лиат-Маха, и преданным. Я назвал его Поммерсом – французское имя вместо ирландского. Я ездил на нем с тех самых пор и успел проникнуться к нему приязнью, как и он ко мне. Увидев меня, Поммерс тихонько заржал и потянулся бархатистыми губами к яблоку у меня на ладони. Я скормил коню гостинец, поглаживая его по носу.

Некоторое время назад выяснилось, что прежним его владельцем был двоюродный брат французского короля. Больше озабоченный покушением Фиц-Алдельма на мою жизнь, я не сильно переживал насчет упущенной возможности, зато мои приятели, предпочитая забыть о том, что жар той отчаянной битвы не располагал к взятию пленных, то и дело поддевали меня. У меня, мол, утек между пальцев выкуп, которого хватило бы, чтобы умереть богатым.

– Ну все, Поммерс, – сказал я. – Хватит с тебя.

Конь льнул ко мне в надежде на второе яблоко, и я хмыкнул:

– Больше нет, парень.

Погладив его еще напоследок, я проверил своего второго скакуна – обещанную награду от Ричарда. Широкогрудый гнедой с белой звездочкой между глаз, конь оказался упрямым, как мул. Я окрестил его Бычеглавом[16] в честь знаменитой лошади, которой владел великий македонский полководец Александр, и позволил Рису, пришедшему в восторг, ездить на нем.

Все, что мне теперь требовалось, это пара рыцарских шпор. Сумей я один спасти герцога, когда он лишился коня под Шатору, я, может, и удостоился бы этой чести, но на выручку подоспело с полдюжины человек. Лучшее достается тем, кто умеет ждать, говорил я себе.

Заботой более насущной, нежели рыцарство, был Фиц-Алдельм: его дружба с Ричардом продолжалась, а кровожадные намерения в отношении меня никуда не делись. Я рассказал про нападение Рису, но только после того, как взял с него клятву молчать. Пока парень глядел на меня, сверкая глазами, я твердо предупредил, что, если Фиц-Алдельма убьют, нас обоих повесят и спорить тут не о чем. Однажды нам представится случай, сказал я. А до тех пор глядим в оба и терпим. Потом я спросил совета у Филипа, Овейна и де Дрюна. Филип, простая душа, предлагал пойти прямиком к герцогу, Овейн же, как и Рис, был за кинжал между ребер темной ночью. Де Дрюн считал, что мой план – лучший из всех.

– Ничего не предпринимай. Смотри и жди. Рано или поздно Фиц-Алдельм допустит роковую ошибку. – Воин осклабился. – Ты только доживи до этой минуты.

Вот так я и жил с тех пор. Редко куда выходил в одиночку. Постоянно бдел, а спал с клинком под рукой. Брал еду с блюда только после того, как ее попробуют другие. Неудивительно, что настороженность давала о себе знать. Я плохо спал, стал раздражительным. Помогало вино, и подчас я вливал в себя больше, чем стоило бы.

Лошадь в конце коновязи пошевелилась, и я ухватился за рукоять кинжала. Но, узнав широкоплечую фигуру герцога, успокоился.

– Руфус!

В его голосе звучало удивление.

– Сир.

Я поклонился.

– Рановато, чтобы ухаживать за конями. Не спится?

– Да, сир.

– Выглядишь усталым. Что тебя заботит?

Вот сейчас, подумал я, можно бы все ему рассказать. О том, как жестоко обращался со мной младший Фиц-Алдельм, Роберт, во время плавания на корабле до Стригуила и после этого. О том, как его старший брат Гай убил моих родителей и как я, обороняясь, зарезал его в саутгемптонском переулке. О вражде, заново раздутой Робертом Фиц-Алдельмом, и его дурном обращении с Рисом. О том, как он пытался хладнокровно убить меня всего несколько месяцев тому назад.

– Руфус? – заботливым тоном произнес герцог. – Расскажи мне.

Я струсил и решил, что самое безопасное – ничего не говорить. У меня не было доказательств преступления, совершенного в Кайрлинне Гаем Фиц-Алдельмом, как и попытки Роберта убить меня. Герцог симпатизировал и доверял мне, но я был всего лишь оруженосцем, да к тому же ирландцем. Роберт Фиц-Алдельм же – англичанином, препоясанным рыцарем и одним из ближайших соратников Ричарда.

– Меня гнетут дурные сны про моего коня, сир, – выдавил я, чувствуя на себе его тяжелый взгляд. – Того серого, что пал под Шатору.

Его черты смягчились.

– Это я понимаю. Если Дьябло умрет, я буду вне себя от скорби.

Дьябло, его вороной жеребец, нашелся целым и невредимым при отступлении в тот июльский день.

Услышав свое имя, Дьябло тихонько заржал, и взгляд Ричарда потеплел. Я давно понял, что конь дорог ему, как ребенок, точно так же как Лиат-Маха был дорог мне.

– Когда-нибудь мы вместе въедем в Иерусалим, – сказал герцог, поглаживая Дьябло по шее.

Столько всего произошло, что мысли о Крестовом походе выветрились у меня из головы.

– Есть какие-нибудь новости на этот счет, сир? – спросил я в надежде, что Ричарду известно что-то неведомое мне.

Он вздохнул.

– Нет. Будем уповать, что сегодняшние переговоры сложатся удачно. Они станут началом.

Весь июль мы перемещались туда-сюда в ответ на маневры Филиппа против герцога. Генрих наконец пришел на помощь сыну, и в середине августа они встретились с Филиппом под Жизором. Совещание прошло настолько неудачно, что взбешенный французский король распорядился срубить знаменитый вяз, отмечавший границу и испокон веков служивший местом переговоров между королями Франции и герцогами Нормандии. Вскоре Генрих и Ричард, проявив, в свою очередь, решительность, вторглись в домен Филиппа, и я участвовал в том походе. Были кое-какие успехи, богатая добыча, но ни одного значительного столкновения с врагом, ни одной настоящей победы. Понимая, как и Филипп, что подходит время сбора урожая, отец и сын в конце августа вернулись в свои владения. В последующий месяц событий было мало.

– Король Филипп просил о встрече, это так, сир?

– Просил. Многие представители знати недовольны тем, что король воюет против своих собратьев-крестоносцев. Они не хотят больше сражаться против нас, и это делает его положение шатким.

Филипп принял крест вскоре после Ричарда, как и Генрих. Вообще-то, все трое уже должны были плыть в Утремер, чтобы драться против Саладина. Но затея все больше выглядела обреченной на провал.

– Означает ли это, что он нуждается в мире сильнее вас, сир?

В его глазах вспыхнул веселый огонек.

– Надеюсь, что так, Руфус. Иначе мы станем седобородыми стариками, прежде чем увидим Святую землю.

Я улыбнулся, подумав с болью в душе, что я, похоже, скорее увижу Утремер, чем снова окажусь в Кайрлинне.

– Есть еще один небольшой вопрос – кто станет наследником трона, – посерьезнев, сказал Ричард.

– Вы, сир, – яростно заявил я. – Ведь вы старший сын и заслуживаете этого, как никто другой.

Он был польщен.

– Ты образец преданности, Руфус. Хотел бы я сказать то же самое о моем щенке-братце.

Он имел в виду Джона. Хотя отношения между ним и Ричардом были натянутыми, я не позволял себе дурно отзываться о втором уцелевшем сыне короля. По лагерю в последние дни ходили распространяемые Филиппом слухи о том, что Генрих намерен назвать наследником Джона.

– У тебя были братья, ведь так? – спросил герцог.

– Да, сир. Двое.

«Их убили люди, служащие твоему отцу», – подумал я, и болезненные воспоминания всколыхнулись в моей душе.

Он сочувственно посмотрел на меня.

– Они были младше или старше?

– Оба старше меня, сир.

– Значит, тебе не светило унаследовать родовые владения?

– Нет, сир.

– Вы ладили?

– У нас случались ссоры, сир, как между всеми братьями. Но по большей части мы дружили.

Отчасти причиной тому была небольшая разница в возрасте. Нас разделяли только четыре года. Я вспомнил, что отец любил называть нас тремя волчатами из одного выводка, и сердце мое сжалось.

– Ты хоть раз выказывал стремление отобрать у них власть?

– Нет, сир!

Это была чистая правда.

– Если бы ты был старшим, а отец провозгласил бы наследником твоего младшего брата, как бы ты поступил?

Я ужасе воззрился на него. Нехорошая мысль, чреватая разладом внутри семьи. Не желая плохо думать о своих мертвых братьях, я представил себе, что младший в нашей семье – Джон и что отец назвал его наследником. В груди моей разгорелся праведный гнев.

– Говори без опаски, что думаешь, Руфус. Я тебя не накажу.

– Я бы захватил власть, взяв то, что принадлежит мне.

Он кивнул. Мы молчали. Герцог погрузился в свои мысли, я же пытался понять, подтолкнуло ли его сказанное мной к какому-нибудь решению. Но он заговорил не о Генрихе и не о Джоне:

– Твоих братьев забрала чума, да?

Иисус на кресте, он помнил мою тогдашнюю ложь.

– Да, сир.

– Так значит, по праву ты лорд Кайрлинна – хотя бы по имени?

– Да, сир, но земли у нас отобрали.

Как ни прячь, правда все равно вышла наружу.

– Знатные люди, служащие моему господину отцу?

– Да, сир.

Я прятал взгляд.

– Божьи ноги, это несправедливо.

Я хотел закричать, выражая согласие, но вымолвил только:

– Если вам угодно сказать так, сир.

– Так что же получается, Руфус? Ты наверняка мечтаешь стать хозяином своих родовых владений?

Я заставил себя посмотреть ему в глаза, и ложь застряла у меня в горле.

– Я хочу этого, сир. Да.

Герцог хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся.

– Оставайся при мне, покуда я буду королем, и будешь восстановлен в своих правах. – Он помолчал немного, потом добавил: – После Крестового похода, разумеется.

– Я ваш человек, сир, – сказал я, преклоняя колено. – С того самого дня в лесу близ Саутгемптона.

Ричард не ответил. Внезапно встревожившись, я поднял голову.

Он смотрел на меня со странным выражением на лице.

– Принеси свой меч и шпоры.

Сердце у меня забилось чаще. Не снится ли мне все это? Я повиновался.

– Мне следовало сделать это давным-давно, – сказал герцог, когда я вернулся.

И вот холодным октябрьским утром в лето Господа нашего 1188-е жизнь моя переменилась навсегда. Ритуал состоялся не в церкви и не в большом зале, но у коновязи в воинском лагере. Свидетелей не было, только Поммерс, Дьябло и их товарищи. Меня это совершенно не заботило. Герцог лично пристегнул мне шпоры и препоясал мечом, а также нанес мне колле – удар клинком плашмя, призванный напоминать о рыцарской клятве, которую я дал вслед за этим.

Ричард посвятил меня в рыцари, и взамен я поклялся быть его вассалом до самой своей смерти.

Распираемый восторгом и гордостью, я отправился будить Риса, а заодно Луи и Филипа, с которыми мы делили палатку. Все трое обрадовались, а Рис и вовсе расплакался, целуя мне пальцы. Со смехом подняв его на ноги, я объявил, что отныне он – мой оруженосец. Весь день с губ его не сходила улыбка. Овейн серьезно пожал мне руку, приветствуя мое вступление в священное братство, а потом отправился раздобыть флягу вина. Де Дрюн поздравил меня, но больше ничего не сказал. Так он вел себя по временам, но я видел, что он очень обрадован.

Фиц-Алдельм, как я надеялся, не догадывался о случившемся. Когда час спустя нам довелось столкнуться у герцогского шатра и он скривил губы, мне с трудом удалось скрыть радость.

– Утро доброе, сэр, – произнес я.

Он посмотрел на затянувшие небо седые тучи.

– А оно доброе?

– Думаю, да, сэр. – Он собрался было идти дальше, но я ухватил его за руку. – Минуту, сэр, если позволите.

Он развернулся, сверкнув глазами, и потянулся за ножом.

– Как смеешь ты касаться меня, дерьмо ирландское?

Моя ненависть к нему всколыхнулась горячей бурлящей волной, но я сказал:

– Было бы учтиво, сэр, обращаться ко мне так же уважительно, как я обращаюсь к вам.

Он с прищуром поглядел на меня, догадываясь о смысле моих слов.

– Нет!

– Да. – Да простит меня Бог, я хмыкнул. – Я теперь рыцарь, как и вы, сэр. Посвящен лично герцогом. – Лишившись дара речи, он вытаращился на меня. – Вы обрадованы, сэр. Это хорошо.

Я лучезарно улыбнулся ему и пошел своей дорогой.

Этот короткий разговор был одним из самых приятных в моей жизни.

Переговоры шли ни шатко ни валко. Филипп предлагал вернуть недавние завоевания в Берри, если Ричард возвратит отобранные у Раймунда Тулузского замки и территории. Теряя при обмене гораздо больше, Ричард отказался, но отец, к его возмущению, согласился на предложение французского короля. Ричард возразил, и вскоре эти двое уже ссорились на глазах у Филиппа.

Видеть это было ужасно, и я весь кипел, глядя, как французский король, злорадно шевеля мясистыми губами, наблюдает за сварой. Этот человек был великим умельцем строить козни.

Все складывалось в его пользу, но, как ни странно, Филипп прервал этот спор и потребовал, чтобы Генрих передал ему одну из местных крепостей в залог на время обмена землями. Король вышел из себя и, мигом позабыв про разногласия с Ричардом, удалился с переговоров вместе с сыном.

Я наивно надеялся, что герцог и его отец помирятся, что действия Филиппа сблизят их. И ошибся. Ричард уединился с Генрихом и Джоном, а затем появился с мрачным, как туча, лицом, бормоча, что с него хватит.

Как я уяснил в течение следующих дней, отец не собирался помогать ему в борьбе против Филиппа и упрямо настаивал на том, что сын должен вернуть отнятое у графа Раймунда. Джон, принимавший теперь участие во всех совещаниях, как попугай вторил словам короля.

– Пусть мой господин отец уступит Филиппу часть Нормандии, и мы продолжим переговоры, – грохотал Ричард.

Однако о таком не могло идти речи, и переговоры прервались.

Менее чем седмицу спустя мы отправились на встречу с французским королем в Бурж, в графстве Берри, и там, искренне пытаясь выйти из тупика, Ричард предложил вынести свой спор с Раймундом Тулузским на рассмотрение суда в Париже. Он обещал подчиниться вердикту судей, даже если это будет означать возврат всех территорий, захваченных им весной и летом. Обрадовавшись, что герцог тем самым признает его в качестве сюзерена, Филипп согласился.

От такой новости Генриха разбил апоплексический удар, приковав на несколько дней к постели. Услышав об этом, Ричард внешне и бровью не повел. Отношения между отцом и сыном испортились, и, когда король известил герцога, что не одобряет нового предложения, это лишь подтолкнуло Ричарда и Филиппа к возобновлению дружбы.

Октябрь перетекал в ноябрь, и эти двое все чаще обменивались письмами, тогда как поток посланий от Генриха к Ричарду обмелел до ручейка. Герцог же вовсе не отвечал отцу. Он часами заседал со своими капитанами, и писцы строчили дюжины сообщений к вассалам Ричарда по всей Аквитании.

Я часто думал о нашем разговоре у коновязи и пришел к выводу: Ричард решил стать королем, и не важно, на что ему придется пойти ради этого.

Каждый шаг этого пути я проделаю вместе с ним. И в один прекрасный день Кайрлинн вернется ко мне.

Глава 29

Я поплотнее запахнул плащ, раздосадованный тем, с какой легкостью кусачий ноябрьский ветер находит способы добраться до неприкрытой плоти. Ветер дул с севера, он зарождался в Узком море и проносился через Нормандию, где я находился в ту пору. Герцог ехал прямо передо мной и вел долгую беседу с Филиппом. Год назад мне показалось бы странным, что я вместе с французским королем направляюсь на запад, к землям Генриха, но мир переменился.

Прошло полтора месяца после того, как прервалось совещание в Шатийон-сюр-Эндр, и теперь уже Ричард стал посредником в мирных переговорах. Чтобы сделать уступку хворавшему отцу, собрание назначили в Бонмулене, неподалеку от границы Нормандии с Францией. Но прежде мы отправились на встречу с Филиппом. Они с герцогом договорились приехать вместе, выказав единство, которое, словно удар молота, сокрушит уверенность Генриха.

Я бросил взгляд через плечо. Рис ехал на Бычеглаве, неуютно съежившись в седле и повесив голову. Филип, с пунцовым кончиком носа, чихнул и подмигнул мне слезившимся от насморка глазом. Овейн протянул свою фляжку. Я отрицательно мотнул головой. Де Шовиньи и де Дрюна видно не было: Ричард послал их вперед с разведчиками, чтобы удостовериться, нет ли засады. По счастью, Фиц-Алдельм тоже отсутствовал. Его днем ранее отрядили с письмом к Генриху, и он еще не вернулся.

– Когда придет время, я снова предложу обмен территориями, которые мы захватили, – сказал Филипп. – Я тебе – земли в Берри, ты мне – отнятые у Раймунда Тулузского.

– А я, понятное дело, откажусь. Подати с Керси составляют тысячу марок серебром в год. От своих вассалов в Берри я получаю крохотную часть этой суммы.

Несмотря на отказ, в тоне Ричарда не угадывалось ни малейшего раздражения.

Я навострил уши. Эти двое решали, как бороться с Генрихом.

– Может, ты передумаешь, услышав новое предложение, – сказал Филипп. – Оставь себе земли, взятые у графа Раймунда. Я же возвращу замки и крепости в Берри. Условие такое: ты без промедления женишься на моей сестре Алисе, а бароны твоего отца приносят тебе присягу как наследнику трона.

– Вот это предложение я приму с охотой, – ответил Ричард.

Никто не упомянул о том, что герцог давно уклоняется от брака с Алисой. Песок в часах политических и семейных союзов способен пересыпаться в любую сторону, подумал я. Много раз за предыдущие десять лет эти люди враждовали между собой, а теперь их пути сошлись, и, более того, они готовились стать родственниками.

Для обоих предложение выглядело разумным. Породнившись с Филиппом благодаря браку с Алисой и став признанным всеми наследником, герцог не только обеспечивал прочный мир и собственное будущее, но и обретал свободу, чтобы отправиться в Святую землю. Филипп, со своей стороны, получал то же самое, но, кроме того, мог быть уверен, что рознь между Генрихом и Ричардом продолжится.

– Джон, этот щенок, не обрадуется твоему предложению, но мой господин отец сочтет его правильным. – В голосе Ричарда прозвучала печальная нотка. – Из двух его сыновей только я способен править. Вопреки своей слепой любви к Джону, отец просто обязан это видеть.

Даже теперь какая-то часть его существа желает примирения с Генрихом, решил я.

– Надеюсь, так, но я обеспокоен, – заметил Филипп сочувственно. – Почему Джон не принял крест, как ты или твой господин отец? Или как я? Есть только одно разумное объяснение: Генрих намерен сделать своим преемником Джона и возложить на него заботы по управлению королевством на время участия в Крестовом походе.

Ричард не ответил, но спина его напряглась.

Правдив ли был слух, не знаю, но Филиппу удалось нанести укол в самое уязвимое место. Шатору и прочие замки в Берри мало что значили для герцога. Как и Керси с его тысячью марок. Даже Крестовый поход казался чем-то незначительным в сравнении с тем, что пять лет спустя после смерти Молодого Короля Ричард не был провозглашен отцовским наследником. Вот что было для него по-настоящему важно.

Припомнив, с каким злорадством Филипп наблюдал за ссорой герцога и Генриха в Шатийоне, я обеспокоился, как бы страстное желание Ричарда не довело его до предательства.

Я поделился своими мыслями с де Дрюном, которому голова на плечах служила не только ради красоты. Жандарм фыркнул, а когда я недоуменно посмотрел на него, сказал:

– Герцог не с последним дождем на эту землю упал, Руфус. Филипп ведет свою игру, это верно, но и наш хозяин тоже. Да меня скорее в сонм святых возведут, – он молитвенно сложил руки, – чем он женится на Алисе.

Я рассмеялся. Больше ничего не оставалось, и к тому же, напомнил я себе, Ричард знает, что делает.

Фиц-Алдельм не успел присоединиться к нам до того, как мы въехали в Бонмулен. Раз герцог вспомнил о его отсутствии, но потом, поглощенный неотложными делами, больше не заговаривал о нем. Я тоже не сильно задумывался на этот счет – погода, пока мы ехали, все ухудшалась. Звонили шесть, когда мы, промокшие и озябшие, добрались до аббатства, где должно было состояться совещание. Пространство перед монастырем заполняли кони и люди: Генрих и его свита уже прибыли.

Появился Фиц-Алдельм и громко извинился перед герцогом. Накануне его разбила лихорадка, и монах-лекарь, осмотревший его, посоветовал воздержаться от путешествия. Теперь он совсем здоров. Ричард махнул рукой и спросил, нет ли ответа на письмо, переданное через Фиц-Алдельма королю. Мой недруг с сожалением покачал головой, и оба заговорили о предстоящей встрече.

Я соскочил с Поммерса, намереваясь пойти в дом для священников, назначенный местом встречи. За время пути мы обговорили это с де Шовиньи и Овейном. Хотя перемирие действовало, мы не доверяли Генриху. Недружелюбные взгляды, которыми встретили нас, укрепили наше желание загодя ознакомиться с полем боя, если вдруг дойдет до драки.

Хлопнула закрывающаяся дверь, и я повернул голову. Изумление охватило меня. Из помещения, служившего, по моим представлениям, монастырским инфирмарием[17], вышел не кто иной, как Джон, брат Ричарда. Это была та самая дверь, из которой появился минуту назад Фиц-Алдельм. Не было и речи о том, что Джон тоже болен, – он выглядел свежим, как форель, довольным, как кот, свернувшийся у очага зимней ночью, и наш приход нисколечко его не смутил.

Они с Фиц-Алдельмом разговаривали, решил я, и предчувствие чего-то недоброго шевельнулось внутри. Вызванный к герцогу, я задвинул эти подозрения поглубже, не поразмыслив о них так, как следовало.

Генрих не показывался. Вскоре мы узнали, что он захворал и прибыл в Бонмулен на носилках, а не верхом на коне, как подобает королю. Но он примет участие во встрече, настаивал его гонец.

– Пусть будет здесь к девятому часу, – заявил герцог, не проявляя никакого беспокойства за отца. – К тому времени я обогреюсь и обсохну, а также успею набить брюхо.

Филипп согласился, гонец поклонился и вышел.

После встречи с дородным аббатом, благословившим как Ричарда, так и французского короля, келарь проводил нас в западное крыло, где находились комнаты для гостей. Герцогу показали его палаты. Нельзя было не заметить двух рыцарей, охраняющих вход в следующую по коридору комнату. Тревожило то, что именно сюда удалился Генрих после своего приезда. Монахи понятия не имеют, что стоит на кону, подумалось мне. Поместив у дверей Овейна и еще одного рыцаря, я вместе с герцогом вошел внутрь. За стеной послышался лающий кашель, и Ричард нахмурился.

– Он в самом деле болен.

Я кивнул.

– Старый дурак. Надеюсь, мозги не оставили его вместе со здоровьем.

За годы раздора Ричард, похоже, дошел до полного бессердечия по отношению к отцу. Я перемолвился парой слов с Филипом, готовившим для нашего господина новую одежду, затем вышел в коридор, где стояли Овейн и его товарищ.

Вид у обоих был сердитый.

– Обмениваются мнениями, – шепнул Овейн, указав взглядом на рыцарей Генриха.

– Какого рода?

– Говорят, что герцог – предатель. – Овейн замялся. – И что они с Филиппом не просто спят в одной постели.

Юная половина моей натуры тут же извлекла бы меч и потребовала извинений, но совещание было важнее пустых оскорблений. Я обуздал гнев, но прежде, чем идти осматривать дом каноников, требовалось убедиться, что здесь не прольется кровь. Я решительно направился к королевским стражам, держа руки подальше от эфеса меча.

И все равно оба схватились за оружие.

– Ближе не подходи, – предупредил один.

– Ваш господин король осведомлен, в каких выражениях вы говорите о его старшем сыне? – спросил я. Лица их тут же сделались смущенными, и я продолжил: – Я позабочусь, чтобы он услышал их от герцога лично. Если только… – я дал угрозе повиснуть в воздухе, переводя взгляд с одного на другого, – вы не будете держать свои длинные языки за зубами.

Пристыженные, они пробормотали, что так и поступят.

Я вернулся к Овейну с широкой усмешкой.

– Отличная работа, – сказал он.

Ведомые аббатом, Филипп и Ричард вошли в дом каноников под звон колоколов, отбивавших девятый час. Каждого сопровождала дюжина рыцарей в полном облачении. Я состоял в отряде Ричарда наряду с Овейном, де Шовиньи и восемью прочими. Фиц-Алдельм, чтоб его черт побрал, был двенадцатым. Когда аббат с тревогой на лице осведомился о числе рыцарей, никто не ответил. Поняв, что между сторонами существует скрытое недоверие, прелат благоразумно не стал упорствовать.

Генрих и его свита пока не появились, но я тем не менее снова обшарил взглядом дом каноников. Свет лился в просторную прямоугольную палату через высоко расположенные окна, слева и справа по стене. Колонна посреди помещения подпирала сводчатый потолок. Стены были богато расписаны фресками на библейские сюжеты. Вдоль них были расставлены длинные скамьи, где рассаживались монахи во время ежедневных собраний и по важным случаям. В дальнем конце комнаты имелся ступенчатый помост, на котором стояли три кресла: для аббата, приора и декана.

Аббат указал на кресла. Два стояли друг рядом с другом, на нижней ступени помоста, а третье, украшенное богаче, – на верхней.

– Милости прошу сюда, мессиры. – Он прочистил горло. – Вы решите между собой, кто где сядет.

Ричард кивком поблагодарил его.

– Моему господину отцу негоже сидеть в твоем кресле, отец настоятель. И я не займу его, пока оно выше остальных.

Говоря это, он вежливо кивнул в сторону Филиппа.

– Я тоже не хочу быть выше тебя, – ответил Филипп.

– Тогда давай поставим его рядом с другими, – предложил Ричард, лукаво глянув на Капета.

Смущенный аббат пролепетал, что не возражает. Овейн и еще один рыцарь тут же переставили тяжелое кресло на нижнюю ступень. После этого они вместе со своими товарищами встали слева от помоста, отдельно от французских рыцарей, но близко друг к другу. Свите Генриха предстояло оказаться в меньшинстве: один против двоих.

Со стороны дверей раздался громкий возглас: это входил король английский Генрих Фиц-Эмпресс и вместе с ним – Джон, владетель Ирландии.

Итак, началось, подумал я, когда лицо Ричарда превратилось в маску. Филипп, напротив, излучал радушие.

Подошел понурившийся король, за ним следовали, как было оговорено, двенадцать рыцарей. Джон шел рядом, медлительный и манерный. Был здесь и незаконнорожденный сын короля Жоффруа. Генрих не столько шагал, сколько ковылял и шаркал, подняв голову лишь у самого помоста. С того времени, как я видел его в последний раз, он разительно изменился, превратившись в старика. Суставы его скрипели, щеки покрывала сетка лопнувших сосудов, под слезящимися глазами появились глубокие мешки. Но взгляд Генриха оставался острым. Он впился сначала в герцога, потом в Филиппа. Король, казалось, собирался что-то сказать, но вместо этого согнулся в приступе кашля.

Джон со страдальческим видом подал королю руку, чтобы тот оперся на нее. Жоффруа, выглядевший более заботливым, тоже помог.

Ричард внешне никак не выказывал своего отношения к происходящему, но за его спиной одна рука стиснула другую так, что побелели пальцы. Не важно, насколько далеко все зашло: ему было больно видеть своего отца таким и паразита-братца возле него.

Наконец Генрих распрямился.

– Вы здесь, – проговорил он.

– А вы опоздали, государь, – сказал Ричард.

Джон осклабился.

– Хорошо же ты приветствуешь своего господина отца и сеньора.

– Все еще держишься за его подол, как погляжу.

Герцог бросил на брата уничтожающий взгляд.

Прежде чем Джон успел ответить, Филипп отвесил Генриху поклон:

– Добро пожаловать, сир.

Генрих состроил гримасу, призванную, вероятно, сойти за улыбку – сказать наверняка было сложно. Крякнув от усилия, опираясь на Джона, он взобрался на помост.

Ричард и Филипп встали – каждый за тем креслом, что было ближе к его людям.

– Третье для меня, как я понимаю? – спросил Генрих и колко добавил: – И кто будет сидеть в аббатском кресле?

Ричард широким жестом предложил его Филиппу, но тот дал понять, что отказывается. После повторного предложения он согласился; его уступчивость ясно указывала на то, что Филипп считает себя самой важной персоной из них троих. Генрих нахмурился, но Ричард ничем не откликнулся на это. Выждав, когда отец усядется, он последовал его примеру. Джон, явно взбешенный тем, что ему не приготовили кресла, вынужден был удовольствоваться каменной скамьей близ помоста. Жоффруа устроился рядом с ним.

Аббат, нервно запинаясь, поприветствовал четверых высоких гостей у себя в аббатстве. Произнося молитву, он воззвал к Господу, прося его указать путь к миру и согласию. После прибытия Генриха и Джона обстановка стала более враждебной. Наши и французские рыцари посматривали через комнату на спутников Генриха, а те отвечали им такими же ядовитыми взглядами.

– Приступим, мессиры, – сказал Ричард резко. Генрих кивнул. Филипп улыбнулся. – Я здесь, чтобы потребовать назад замки в Берри, из коих многие оказались в руках французов.

Герцог посмотрел на Филиппа.

– Это и моя цель, – сказал Генрих. – Но гораздо важнее заключить прочный мир. Затяжная война не приносит выгод никому, кроме дьявола.

– И брабантцев, – добавил Джон, скривив губы.

– Не можешь сказать ничего умного, помолчи, – рявкнул Ричард.

Надувшись, как обиженный ребенок, тот подчинился.

– Моя первейшая задача – возвратить земли, утраченные Раймундом Тулузским, – заявил Филипп.

Они принялись перебрасываться, довольно вежливо, названиями замков и крепостей в Берри и в графстве Тулузском. Прошел час – согласия не наблюдалось. Потянулся второй, и начали проявляться трещины. Генрих первым возвысил голос. Затем настала очередь Филиппа. Ричард держался дольше всех, но в итоге даже он начал отпускать язвительные ремарки в адрес отца и Джона.

Аббат вмешался, на короткое время восстановив мир, но вскоре Генрих снова заорал на Филиппа, обвинив его в том, что он наполняет уши Ричарда ложью. Герцог возразил, что французский король – его дорогой друг и хорошо относится к нему, в отличие от самого Генриха, которому дела нет до собственной плоти и крови.

Вступил Филипп, заявив брызгавшему слюной Генриху, что он никудышный отец и всегда был таким.

– Разве иначе стали бы твоя жена и три сына столько раз восставать против тебя? – воскликнул Филипп. Взгляд его переместился на Джона. – Единственный, кто хранит верность, делает это только с расчетом выудить из тебя побольше, пока есть время.

– Вы заходите слишком далеко, сир! – воскликнул Генрих, побагровев от гнева.

Филипп пожал плечами.

– Он говорит правду, – сказал Ричард.

Джон выглядел как кот, у которого отобрали мышь, но ему то ли хватило ума не вступать в перебранку, то ли не хватило духу. Я склоняюсь в пользу второго.

– Это возмутительно! – вскричал Генрих.

Пара рыцарей – горячие головы, те, что несли караул в коридоре, – взялись за мечи. Фиц-Алдельм и человек рядом с ним сделали то же самое, как и несколько рыцарей Филиппа. Через мгновение оказалось, что лишь Овейн и я не обнажили наполовину клинки.

Аббат взошел на помост.

– Здесь дом молитвы, мессиры, а не поле боя.

Голос его дрожал, но тон был твердым.

Генрих снова зашелся в долгом приступе кашля. Никто не посмел затеять свару при таком немощном государе. Затянувшаяся пауза позволила остудить кровь и поумерить пыл.

Когда Генрих вновь обрел если не достоинство, то хотя бы способность говорить, Филипп вернулся к тому, с чего начал, – к обмену захваченными землями. Ричард с сердитым возгласом отказался, напомнив про подать в тысячу марок, о которой говорил по пути в Бонмулен. Если бы я не наблюдал за репетицией, то поверил бы в представление. Скептическое выражение на лице Генриха говорило о том, что он подозревает обман. Некоторое время, как и прежде, шел бесплодный спор.

Филипп замолчал так, словно глубоко задумался, а потом объявил, что возвратит все, захваченное им за предыдущий год. Ричард сможет также сохранить за собой приобретения в графстве Тулузском. Все это при условии, заявил он Генриху, что его старший сын женится на Алисе. Ведь эта свадьба, заключил Филипп, давно уже должна была состояться.

Я бросил взгляд на Генриха. Он был не слишком рад, но не вышел из себя. Мне стало казаться, что соглашение возможно.

Потом Филипп огласил последнее условие: бароны Генриха, в Англии и в континентальных владениях, должны присягнуть Ричарду как наследнику престола. Едва заметно улыбнувшись герцогу, Капет повернулся к Генриху.

Все присутствующие последовали его примеру.

Колокола аббатства прозвонили к вечерне. Три часа прошли.

– Сир? – спросил Филипп.

– Нет, – произнес Генрих, словно сплюнул.

– Он ваш старший сын, сир.

– Нет нужды напоминать мне, кто он такой!

– Вот уже двадцать лет он помолвлен с моей сестрой Алисой. Он – ваш законный наследник.

Оба этих утверждения были справедливы, но Генрих пробормотал:

– Нет, нет, нет!

Филипп посмотрел на Ричарда, а тот покачал головой, словно говоря: «Я знал, каким будет его ответ».

Французский король предпринял еще одну попытку:

– Ну же, сир, вы не поразмыслите над предложением?

– Я не собираюсь уступать подобному давлению. – Морщинистый кулак Генриха стукнул о подлокотник кресла. – Не позволю запугивать себя!

– Я не собираюсь этого делать, папа, – сказал Ричард.

– Нет?

От гнева лицо Генриха стало уродливым.

– Я прошу лишь того, что принадлежит мне по праву. Чтобы ты провозгласил меня законным наследником.

У Джона заходили желваки. Его пухлая рука поднялась в протесте. Тяжелый, как камень, взгляд Ричарда пригвоздил его к месту. Рука Джона безвольно опустилась.

Генрих молчал.

– Итак, сир? – спросил Ричард. – Каков будет ваш ответ?

Ответа не было, и сердце мое сжалось от боли за герцога, которого так жестоко отвергли.

– Это не просьба, – процедил Ричард. И снова Генрих не дал ответа. – В таком случае у меня не остается иного выбора, как принять на веру невозможное.

Отстегнув пояс, герцог преклонил колено перед Филиппом и опустил на пол между ними меч в ножнах. Вложив ладони в руки французского короля, Ричард принес ему оммаж за все континентальные домены Анжуйского дома, от Нормандии до Аквитании. И наконец, поклялся помогать Филиппу против любого врага, за исключением Генриха, с которым он связан вассальной клятвой.

Филипп принял оммаж Ричарда, широко улыбаясь.

– И последнее, государь, – продолжил герцог. – Я прошу вашей помощи на случай, если буду лишен прав как наследник своего отца.

– Я охотно предоставлю ее тебе, – ответил Филипп.

Наверное, это самая глубокая из ран, подумалось мне. Если Генрих не согласится немедля исполнить требование Ричарда, ему грозит война против объединенного войска французского короля и своего старшего сына.

Генрих ничего не говорил. Он сидел, совершенно ошеломленный, ошарашенный. Потерянный.

Он больше не принимал участия в совещании, только кивнул, когда предложили двухмесячное перемирие. Принесли стол и стул, один из монахов принялся писать мирный договор. Глубокую тишину нарушали только скрип пера по пергаменту и хриплое дыхание Генриха.

За все это время отец и сын не обменялись ни словом. Когда встреча подошла к концу, они даже не попрощались.

Глава 30

Солнце на западе склонилось почти к самому горизонту, в его косых лучах глубокий снег казался оранжевым. Кружили и кричали грачи, устраивая гнезда на самых высоких деревьях. Маршал, охотившийся с соколами, возвращался в королевский замок Сомюр в чудесном настроении. Соколы смогли добыть только одного зайца, но это нисколько не омрачало его радости. «Поохотиться с другом в морозный зимний денек – о чем еще может мечтать человек?» – размышлял он.

Примерно в полумиле впереди них показались стены Сомюра, и на плечи Уильяма снова лег груз ответственности. Не только ради простых забав он отправился в путь на рассвете.

– Снова в горнило, да? – проговорил Балдуин де Бетюн. Один из самых доверенных друзей Молодого Короля, он перешел на службу к Генриху. А еще Балдуин был товарищем Маршала и встретил его по возвращении из Утремера с распростертыми объятиями.

– Ты читаешь мои мысли, – сказал Маршал.

– У меня точно такие же. Слава богу, что Рождество прошло и начался новый год. Еще одного такого сочельника, как этот, я бы не вынес.

Маршал рассмеялся.

– Божьи зубы, это было ужасно!

Они поехали дальше.

Припоминая Рождество 1182 года в Кане, где собралась добрая тысяча рыцарей, Маршал, решил, что нынешние празднества – прямая противоположность тем. Компанию Генриху составляли только сам Уильям, де Бетюн и горсть придворных. Прислуживали всего десятка четыре слуг. Малочисленные гости буквально затерялись в обширном пространстве замка. Вообще-то здесь должно было быть полно народу, но приглашенные Генрихом бароны и прочие знатные персоны не приехали, сославшись на различные причины. Отсутствие их служило недвусмысленным посланием: баланс власти сместился в пользу Ричарда и Филиппа. Настроение короля, и без того безрадостное, ухудшилось еще сильнее. Постаревший и усталый, он редко выходил из опочивальни, а приключившаяся в день Нового года хворь приковала его к постели.

– Расскажи мне еще про наследницу Шатору, – попросил Маршал, подыскивая тему, которая не опускала бы их настроение до уровня замерзшей грязи.

У де Бетюна загорелись глаза.

Расположенное в стратегически важном пункте вблизи границы с Францией и занимающее обширную полосу богатых земель владение Шатору было завидной добычей. Еще более ценным его делала упомянутая выше молодая особа, обладательница приятной внешности и прекрасных манер. Де Бетюн ухаживал за ней уже полгода, преимущественно посредством писем.

Пересказав, надо думать, содержание чуть ли не всех посланий, рыцарь перевел дух.

– Желаю удачи, – сказал Маршал. – Достойная тебя партия.

Де Бетюн бросил на друга пристальный взгляд.

– А как обстоят дела с леди Элоизой из Кендала?

– Я не намерен жениться на ней. Ты это знаешь. Она не хороша собой.

– С каких пор подобное препятствие останавливает мужчину на пути к выгодному браку? Мое чутье подсказывает, что ты ищешь не столько красоты, сколько укрепления своих позиций.

– Ты хорошо меня знаешь, – признал Маршал, грустно кивнув. – По правде говоря, мне нужно больше, чем способна дать Элоиза. Полтора десятка лет я верно служу Анжуйскому дому, а все, чего удостоился, – поместье в Картмеле. Разве я не заслужил более солидного вознаграждения, нежели эта дама из Кендала?

– У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Да.

Маршал навострил уши, уловив отчетливый стук копыт. Он посмотрел в сторону Сомюра, но ничего не увидел.

– Кто?

– Изабелла де Клер.

– Ее владения не сравнятся в цене с землями Шатору, – поддел друга де Бетюн.

– Они велики и не лежат на границе с Францией, – молниеносно парировал Маршал. – И валлийцы – не столь докучливые соседи, как Филипп.

Де Бетюн улыбнулся в знак согласия.

– Матушка ее известна строгим нравом. Девица могла его унаследовать.

– Я об этом наслышан. Тем лучше.

Маршал не одобрял кокетства и трепещущих ресниц.

– Будем надеяться, что хорошее настроение вернется к королю вместе со здоровьем и он сможет пожаловать нас обоих тем, чего мы желаем, – сказал де Бетюн.

– Я выпью за это, – сказал Уильям, поднимая фляжку, подвешенную на ременной петле к луке седла. Достав пробку, он сделал глоток и передал мех другу. Де Бетюн отсалютовал ему и выпил.

Теперь стук копыт стал хорошо различимым.

– Слышал?

Маршал приложил ко лбу ладонь и стал всматриваться в даль. Сумерки наступали быстро, окутывая местность.

– Там, – показал рукой де Бетюн.

Всадник скакал по главной дороге, которая вела, помимо иных городов, в Париж.

Маршал почувствовал, что его хорошее настроение тает.

– Гонец от Ричарда или Филиппа, как думаешь?

Де Бетюн сделал еще один глоток из фляги.

– Скорее всего, – процедил он.

– Мне нужно выпить, – сказал Маршал. – Давай-ка сюда посудину.

Новый оруженосец Маршала, Жан д’Эрле, ждал рыцарей в замковом дворе. Худощавый, беспокойный юноша был рекомендован Маршалу лично Генрихом.

– К-король приказал вам об-боим явиться к нему, сэр, – сказал Жан, приняв брошенные Маршалом поводья.

– Немедленно?

Уильям слез с коня.

– Д-да, сэр.

Молодой человек выглядел смущенным.

– Едва ли нас ждут добрые новости, – сказал Маршал де Бетюну.

– Боюсь, ты прав, друг мой.

Оставив коня на попечении собственного оруженосца, де Бетюн зашагал вместе с Маршалом к деревянной лестнице, что вела в большой зал.

Генрих лежал в кровати с балдахином, от него еще не ушел гонец, выглядевший испуганным. Поблизости стоял ночной горшок, а двое слуг застыли у двери, не привлекая к себе внимания. От пылающего очага распространялись волны жара. В спертом воздухе висел резкий аромат ладана. Нижнюю часть королевского туловища закутали в толстые одеяла, на плечи была наброшена меховая накидка. На щеках Генриха алел нездоровый румянец, глаза были закрыты. Каждый вдох сопровождался хрипами и сипением.

Маршал и де Бетюн подошли.

– Государь!

Генрих заморгал, навел взгляд на новопришедших.

– Почему вы так долго? – проворчал он.

– Мы явились, как только получили приказ, государь, – сказал Маршал.

– Пришла весть от Ричарда.

Генрих зашелся во влажном, булькающем кашле и посмотрел на гонца: тот пялился на забрызганные грязью сапоги.

– Добрые новости, государь? – спросил де Бетюн.

Заключенное в Бонмулене перемирие подходило к концу, и три стороны договорились встретиться снова. Слишком больной для путешествия, король попросил отсрочки до своего выздоровления.

– Нет. Мой сын утверждает, что я лжец. Филипп с ним согласен. – Генрих помахал письмом, лежавшим у него на коленях. – Они возобновят военные действия на следующий день после того, как истечет перемирие.

Маршал и де Бетюн обменялись горестными взглядами. Такого никто не ожидал. Войско, которое имелось у короля, было малочисленным, и, судя по отказу баронов провести Рождество с Генрихом, на его увеличение рассчитывать не приходилось.

– Еще один гонец приезжал раньше, пока тебя не было, – сказал король Маршалу. – Где тебя носило?

– Ездил на соколиную охоту, государь. С де Бетюном. Мы заходили к вам сегодня утром, и вы пожелали нам удачи, – ответил Маршал, обеспокоенный не только физическим здоровьем короля, но и состоянием его рассудка.

– Прибыл он из Бретани, от вассала мелкого, но сохранившего преданность. – Взгляд Генриха впервые за это время полыхнул гневом. – Очевидно, там зреет мятеж. Как и в Аквитании, знать которой добивается независимости.

Старый олень слабеет, подумал Маршал. Волки собираются. Вскоре вокруг него сомкнется кольцо, из которого не выбраться. Маршал не мог не думать о том, что тогда, перед отъездом в Утремер, разумнее было бы отклонить предложение короля, а не принять его. Когда Генриха одолеют, благополучию Маршала придет конец. Но вида он не подал. Клятва дана, и он ее не нарушит. Судьба его связана с судьбой государя, к добру или к худу. Тем более следует попросить у Генриха разрешения на брак с Изабеллой де Клер, подумал Уильям.

– Скверное дело, государь. Можете вы устроить переговоры с бретонцами?

– А с какой стати? – воскликнул Генрих, добавив крепкое словцо. – Я их законный повелитель.

– Этого никто не отрицает, государь, – сказал Маршал. – Но их недовольство и письмо в вашей руке порождают для нас угрозу войны на два фронта.

– В этой борьбе, государь, вам не одержать победы, – тихо добавил де Бетюн.

Подозрительный взгляд Генриха переместился с Маршала на де Бетюна и обратно.

– У вас нет возможности послать войска одновременно в Бретань и против Ричарда с Филиппом, государь, – произнес Маршал и подумал, что им вполне хватит и этих двоих.

– Я велю баронам собрать ополчение, – возразил король.

– Они не приехали сюда на Рождество, государь, – напомнил де Бетюн. – Сомневаюсь, что многие из них пришлют воинов.

Генрих сердито посмотрел на обоих.

– Вы что, поджали хвосты перед дракой? При моем дворе нет места трусам.

Маршал извлек меч, склонился и протянул оружие королю.

– Этот клинок принадлежит вам, государь, как и моя верность. Довольно вашего слова, и я поскачу один, если придется, против любого врага, какого вы укажете.

– Он будет не один, сир. Я пойду с ним.

Де Бетюн выпятил подбородок.

Подозрительность Генриха улеглась. Он откинулся на подушках, выглядя совершенно изможденным, и смежил веки.

– Да, да, хорошо. В таких подвигах нет нужды.

– Возвращаясь к бретонцам, государь… – попытался сделать новый заход Маршал.

– Не желаю иметь дела с предателями! Пусть сохранившие мне верность бретонские бароны разберутся с ними сами, как сочтут нужным. – Король махнул рукой, испещренной набухшими венами. – Распорядитесь, чтобы писец подготовил письмо такого содержания.

– Разумеется, государь, – сказал Маршал. – А как насчет герцога и Филиппа?

– Я продиктую письмо для сына.

«Если в нем не будет сказано, что ты признаешь его наследником, Ричард его даже читать не станет, как и многие предыдущие», – подумал Маршал. Это увидел бы и слепец. Герцога много лет назад следовало провозгласить преемником.

– Государь, герцог…

– Ты лично отвезешь его в Париж, Маршал. Он гостит там у Филиппа. – Глаза короля оставались закрытыми. Голос звучал спокойно, холодно. – Это не важно. Он прислушается к величайшему из рыцарей.

Высокая похвала – но Маршал припомнил ярость и решимость, которые Ричард выказал в Бонмулене, и решил, что выбор не имеет значения. Сам Господь не заставит этого человека передумать. Уильям посмотрел на де Бетюна; тот беспомощно пожал плечами.

– Ты слышал меня, Маршал? – спросил король.

– Да, государь. Ваша воля для меня – закон. Я доставлю герцогу письмо и переговорю с ним, как вы того желаете.

– Ему следует разорвать союз с Филиппом и вернуться ко мне. Вместе мы поставим этого выскочку Капета на место.

«Будь Ричард твоим наследником, он охотно поступил бы так», – проговорил про себя Маршал. Он снова посмотрел на де Бетюна и сказал одними губами: «Мне придется упомянуть о престолонаследии». К его радости, друг кивнул.

– Не беру на себя смелость предугадывать вашу волю, государь, – начал Уильям, собравшись с духом, – но в эти сложные времена вы никогда не упоминали о Джоне как о наследнике. Кто-то может предположить, что вы собираетесь провозгласить им Ричарда, когда наступит подходящий день. Если так и есть, государь, умоляю сделать это сейчас. Уверен, что только это поможет избежать дальнейшей борьбы.

Лицо Генриха побагровело от ярости.

Открылась дверь, кто-то вошел. Маршал понимал, что, ставя под сомнения действия короля, он подвергает свою судьбу страшному риску, и не обратил внимания на нового человека.

– А если это не входит в мои намерения? – Голос Генриха сочился угрозой. – Если я хочу, чтобы мне наследовал Джон?

– Что же, государь, я поддержу его.

Хотя Маршал говорил искренне, он еще раз горько пожалел о решении поступить на службу к Генриху. Если королем станет Джон, Ричард оспорит у него корону и победит. А это плохо отразится на положении Маршала.

– Так я стану королем после тебя, государь? – раздался голос.

В изумлении – оказывается, в опочивальню вошел Джон – Маршал обернулся.

– Сир! – произнес он и поклонился.

Де Бетюн сделал то же самое.

Джон никак не ответил, пройдя мимо них к отцу. На нем была темно-зеленая туника с расшитыми золотом обшлагами и воротом. Штаны тоже из зеленой ткани, но более светлого оттенка, сапоги новые, блестящие. Талию перехватывал пояс тисненой кожи, на нем висел инкрустированный кинжал в ножнах.

Он похож на богатого купца, а не на принца, решил Уильям.

– Папа? – окликнул отца Джон.

Лицо Генриха сразу смягчилось.

– Сынок! Я скучал по тебе.

– И я, государь. – Джон взял правую руку отца и поцеловал. – Я слышал ваш разговор, когда входил. Речь шла о том, что ты признаешь меня наследником.

Голос его звучал беззаботно, но в нем безошибочно угадывалось желание.

– Я не принял пока решения, – сказал Генрих.

В глазах Джона промелькнула злоба, но он заставил себя улыбнуться.

– А когда примешь, государь?

– Я погубил Хэла, назвав его преемником так рано. И не повторю своей ошибки.

В голосе Генриха слышалась печаль.

«Иисус распятый, – подумал Маршал, – если он и дальше будет медлить, у него отнимут право выбора, а нам всем придет конец». Но, сказав такое, он рисковал разгневать короля и настроить против себя Джона, который мог стать его господином, поэтому Уильям крепко держал язык за зубами.

– Я хочу поговорить с сыном. Оставьте нас, – приказал Генрих. – К ночи письмо будет у тебя, Маршал. Ты отправишься поутру.

– Да, государь.

Уильям и де Бетюн поклонились обоим и направились к двери.

– Очередное письмо к Ричарду? – процедил Джон.

– Постарайся не быть таким ревнивым, – отозвался Генрих. – Мне нужно, чтобы он был рядом со мной, как и ты.

Слов Джона разобрать не удалось, но тон был недовольным.

– Я бы скорее доверился бешеному псу, чем ему, – шепнул Маршал де Бетюну. Тот мрачно кивнул в знак согласия.

Шаги у них за спиной.

– Маршал, на пару слов!

У него все перевернулось внутри: неужто Джон подслушал? Уильям повернулся и с облегчением выдохнул, не увидев на поросячьей физиономии принца ни намека на подозрение.

– Сир?

– Ты завтра едешь к моему брату?

– Да, сир. Ваш господин отец, его величество, распорядился передать ему письмо.

– Передай Ричарду привет от меня. Скажи, что он дорог мне и я надеюсь на скорую встречу.

Змеиные глазки Джона впились Маршалу в лицо.

– Передам, сир.

Угодничает перед Генрихом и перед Ричардом одновременно, подумал Маршал. Подлиза и плут, обманщик и предатель.

– Ты уж не забудь.

Джон развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, вернулся в отцовскую опочивальню.

Маршал посмотрел на де Бетюна.

– Будем надеяться, что он никогда не станет королем.

Гримаса на лице его друга была достаточно красноречивой.

Минула седмица, отмеченная жестоким холодом и долгими часами в седле. Добравшись до французского королевского двора в Париже, Маршал назвался караульным. Вызвали их капитана, и Уильяму разрешили войти. Уставшего коня отвели в стойло, а всадника препроводили в большой зал. Сопровождавший его капитан стражи, тоже рыцарь, держался вежливо, но не по-дружески. Эта скрытая враждебность не была случайной. Прежде чем войти в королевский зал, Маршал вынужден был сдать меч и кинжал. Это взбесило его, но возражать он не стал.

Чувствуя себя Даниилом, входящим в логово льва, он проследовал за капитаном через обитые железными гвоздями двери. В противоположность солару в Сомюре, пустовавшему в течение большинства праздничных дней, большой зал Филиппа был до отказа набит мужчинами и женщинами. Гул разговоров смешивался с мелодией, исполняемой на лютне и арфе. В кружке гогочущих зевак возились два шута, один притворно избивал другого. При каждом новом ударе по спине товарища его колотушка издавала громкий звук, и зрители разражались новым взрывом хохота.

Никто не обращал внимания на Маршала, и, пока они пробирались в дальнюю часть зала, его напряжение спало. Там, на помосте, под двумя штандартами – синим, с золотыми лилиями, и кроваво-красным, с анжуйскими львами, – восседали бок о бок Филипп и Ричард. Погруженные в беседу, они наклонили друг к другу головы, и ни один не заметил приближения Уильяма.

Надежда Маршала на то, что их дружба могла дать трещину, померкла. Рыцарь собрался, поднялся на помост и доложил о себе.

Филипп первым повернул голову, но ничего не сказал.

Рассчитывая, что герцог отнесется к нему благосклоннее, Маршал преклонил колено.

– Божьи ноги! – воскликнул Ричард. – Маршал?

– Это я, сир.

Уильям вскинул голову. Лицо его оставалось невозмутимым, но внутренняя тревога усилились. Взгляд герцога был холоден, как лед.

– Ты приехал от моего господина отца?

– Да, сир.

– Значит, ты до сих пор служишь ему?

– Служу, сир. Я его человек до смерти.

– До его смерти? – произнес герцог резко. – Или твоей?

– До той, которая наступит первой, сир, – сказал Маршал. Холодный прием не поколебал его решимости.

Взгляд Ричарда потеплел.

– То, что говорят о твоей преданности, правда.

– Мое слово – моя крепость, сир. Без него я ничто.

– Полагаю, ты доставил письмо?

– Верно, сир.

Уильям сунул руку в кошель и извлек сверток.

Повинуясь знаку Ричарда, сопровождавший Маршала рыцарь принял письмо. К этому времени находившиеся поблизости люди заметили, что происходит нечто важное. Стало тихо; Маршал ощущал затылком десятки направленных на него пристальных взглядов.

Пока герцог читал, Филипп смотрел на него, а когда Ричард положил письмо на колени, нарушил молчание.

– Ну?

– Он не предлагает ничего нового. Мне следует отказаться от твоего общества и вернуться к нему, чтобы мы могли примириться. Только тогда угрозу, которую ты представляешь для его державы, можно будет отвести. – Ричард скривил губы. – Здесь не упоминается ни о том, кто будет наследником, ни о твоей сестре Алисе.

– То же самое он присылал уже дюжину раз. – Филипп хмыкнул. – Мне впору восхищаться настойчивостью твоего батюшки.

Ричард фыркнул.

Надежды на успех – на то, что поручение Генриха будет выполнено, – было столько же, сколько у одного рыцаря, вознамерившегося стать победителем в групповом бою на турнире, заметил про себя Маршал, твердо решивший, однако, исполнить свой долг.

– Ваш господин отец сильно скучает по вам, сир, – сказал он и тем сумел привлечь внимание герцога. Генрих не говорил такого, но это – чистая правда, подумал Уильям. Обнадеженный тем, что в глазах Ричарда, как ему показалось, проскользнул намек на печаль, он продолжил: – Могу я поговорить с вами наедине?

– Не можешь.

Маршал выругался про себя. Надо было выбирать между плохим и таким же плохим: сдаться и возвратиться к Генриху или изложить просьбу короля, как ему велели. Прилюдно.

– У тебя есть еще что сказать? – строго спросил Ричард.

Маршал облизнул пересохшие губы.

– Сир, французский король – не друг тебе, – выпалил он поспешно, не сумев сдержаться.

– Неужели? – осведомился Филипп ледяным тоном. – Однако герцог Ричард восседает здесь, как гость, на почетном месте, и к нему обращаются с любовью и уважением, как к моей собственной плоти и крови.

Маршал не сводил глаз с герцога.

– Филипп стремится только к расколу Анжуйского дома, сир. Сеемый им раздор играет на руку ему, а не твоей семье. Он угрожает державе твоего господина отца, как никакой другой враг за многие годы.

– Ложь, – заявил Филипп, и щеки его порозовели. – Все ложь.

«Я говорю правду», – подумал Маршал, молясь, чтобы Ричард увидел то же, что он сам, – страх на лице французского короля.

– Я не позволю бросаться подобными обвинениями при моем собственном дворе! – вскричал Филипп. По его знаку жандармы подступили к Маршалу.

– Не трогайте гонца, сир, – сказал Ричард.

Филипп надменно кивнул.

– До тех пор, пока он будет держать свой язык в узде.

– Я не скажу больше ни слова, – пообещал Маршал.

По мановению руки Филиппа жандармы вернулись на свои места.

– Мой господин отец стар и слаб рассудком, – сказал герцог. – Филипп – мой друг и доказывал это много раз.

Улыбка французского короля была собственнической и хищной.

Вопреки обещанию молчать, Маршал не сдержался:

– Сир…

Ричард прервал его:

– Скажи, говорил ли с тобой король о своем преемнике – о том, кто должен наследовать ему?

Уильям сник, признавая поражение.

– Не говорил, сир.

Горький смех.

– В таком случае твое путешествие было напрасным, Маршал.

– Будет какой-нибудь ответ, сир?

Снова смех.

– Не будет. Возвращайся к нему ни с чем.

Маршал поклонился с тяжелым сердцем.

Судьба Генриха была решена.

Глава 31

Вынырнув из леса во главе колонны, я воззрился на замок Монфор, представший передо мной в прозрачном летнем воздухе. Мне не доводилось бывать тут прежде, хотя замок лежал всего в нескольких милях от более крупной крепости Ла-Ферт-Бернар в Мэне: туда я приезжал вместе с герцогом на совещание с королем Генрихом. О той встрече у меня сохранились не лучшие воспоминания. Вопреки участию папского легата, посланного с целью спасти Крестовый поход, и не менее четырех архиепископов, она закончилась провалом, под перебранки и взаимные обвинения. Случались также стычки с людьми из королевской свиты – едва удалось избежать кровопролития. Фиц-Алдельм был в гуще событий. К сожалению, Ричард поверил в его ложь насчет того, что ссору затеяли сторонники Генриха. Хорошо хоть меня на этот раз не обвинили, утешал я себя.

После неудачного совещания и отлучения герцога взбешенным папским легатом король переехал из Ла-Ферт-Бернар в расположенный неподалеку город Ле-Ман. Вместо того чтобы вернуться в свои земли, Ричард и Филипп сразу вторглись в Мэн. Герцог не соглашался больше ждать, когда отец изволит передумать. Ла-Ферт-Бернар пал после внезапной атаки, и мы двинулись на следующий замок, Монфор.

Наступление продолжалось.

По сигналу герцога мы возобновили поход. Войско было невелико – сто пятьдесят рыцарей, вдвое больше жандармов и почти шесть сотен лучников, – но его вполне хватало для осады замков с малочисленными гарнизонами. А вкупе с двухтысячной армией Филиппа – и подавно. Нас было намного больше, чем воинов Генриха.

Окружавшая Монфор деревня не отличалась от прочих, какие мне доводилось видеть по эту сторону Узкого моря. Жалкие лачуги в одну комнату, со стенами из ветвей и соломы, тянулись вдоль дороги. Сопливые ребятишки таращились на нас с порога или бежали рядом с лошадьми, протягивая грязные ручонки. Мы улыбались и бросали им куски хлеба, заготовленные как раз для такого случая. С наблюдавшими за нами взрослыми мы вежливо здоровались. Зная, сколько вреда способны причинить войску разозленные местные жители, Ричард строго-настрого приказал не чинить никаких обид.

В самой середине деревни находился луг, на котором паслась отара овец. Мальчонка-пастух посмотрел на нашу колонну и свистом подозвал собаку. В мгновение ока он угнал своих подопечных в узкую грязную улочку, подальше от тех, кого подозревал в намерении сожрать большую часть стада.

Приземистая церквушка с низкой колокольней стояла напротив амбара для сбора десятины, а за ним текла речка. Из кузницы поднимался дымок. В ноздри ударил аромат пекущегося хлеба, и в животе у меня заурчало. В дальнем конце главной улицы возвышался замок, наша цель. Ворота были заперты, на стенах виднелись люди, наблюдающие за нами. Это не была могучая твердыня вроде Кана, однако каменные стены и ров внушали уважение. За взятие такой крепости штурмом пришлось бы дорого заплатить.

Дома заканчивались в двух сотнях шагов от замка – верный признак того, что местный сеньор печется о своей безопасности. Грязь чавкала под копытами коней. Со стороны нашей пехоты доносилось мерное топанье. Вверху, явно имея в виду нас, пронзительно закричал стервятник. Защитники молча смотрели на нас. Герцог отдал приказ остановиться и поехал вперед всего с полудюжиной спутников, включая меня.

Мы приближались и оказались на расстоянии полета арбалетного болта.

– Сир, они и выстрелить могут, – предупредил де Шовиньи.

Ричард хмыкнул:

– Пусть попробуют.

Я посмотрел на Фиц-Алдельма. В кои-то веки, подумал я, мы по одну сторону. На лице его отражалась тревога. Когда оно посерело, как у трупа трехдневной давности, я ощутил дикое злорадство. Рыцарь боялся быть подстреленным.

– Сир, дальше приближаться опасно, – сказал Фиц-Алдельм.

– Возвращайся, если хочешь, Роберт, – рассмеялся герцог.

Фиц-Алдельм покраснел, и я, прости господи, наслаждался его позором. В пятидесяти шагах от рва Ричард натянул поводья.

Я заметил оконечности арбалетов, торчащие из-за парапета, и внутренности мои сжались. Мне доводилось видеть, что способна сделать с человеком стрела. Фиц-Алдельм не напрасно боится, признал я, надеясь, что мой собственный страх не отражается на лице.

Поднеся ладони ко рту, герцог прокричал:

– Пусть владетель Монфора отзовется! Ричард Аквитанский у его ворот.

На стене началось оживление. Вниз по лестнице затопали шаги.

Ричард сидел, положив руки на луку седла, в расслабленной позе. Он походил на охотника, остановившегося передохнуть на природе, а не на полководца, который находится на расстоянии верного выстрела со стороны врагов. Герцог посмотрел в небо, где парил стервятник и на большой высоте плыли курчавые, как барашки, облака.

– Славный денек, да, Руфус?

– Да, сир, – отозвался я, немного ободренный его бравадой, и спросил у Фиц-Алдельма: – А вы как думаете, сэр?

Тот остановился чуть позади Ричарда. Все еще бледный, он зло глянул на меня и выдавил вежливо:

– Воистину так.

– Сир! – раздался голос со стен.

Мы повернулись. Над парапетом появилось круглое красное лицо.

– Меня зовут Жан Легро, сир.

– Удачное имечко[18], – проговорил Ричард вполголоса; мы постарались не рассмеяться. Герцог продолжил: – Вам известно, кто я такой, сэр?

– Известно, сир, – с беспокойством ответил Легро.

– Вы, без сомнения, осведомлены о судьбе Ла-Ферт-Бернара?

– Да, сир.

– Если не хотите видеть, как ваш замок берут приступом, я посоветовал бы открыть ворота.

Это не было чистой правдой – Ла-Ферт-Бернар взяли после внезапной атаки, тогда как защитники Монфора были полностью готовы отразить нападение. Тем не менее наших сил вполне хватало для успешного штурма, и обе стороны это сознавали.

– Каковы ваши условия, сир? – с неподобающей поспешностью осведомился Легро.

Широко улыбаясь, я обменялся рукопожатием с де Шовиньи. Фиц-Алдельм протяжно, шипяще выдохнул.

Ричард не выразил удивления.

– Вы сдаетесь, приносите клятву верности мне и королю Филиппу как верховному сеньору. Выполните эти требования, и останетесь владетелем Монфора.

– Я согласен, сир.

В голосе Легро чувствовалось облегчение, как у приговоренного, которого помиловали, когда голова уже лежала на плахе. Он отдал приказ, и минуту спустя обе створки открылись внутрь.

– Слава богу! – провозгласил Ричард.

– Аминь, – отозвался Фиц-Алдельм.

Я не стал говорить о том, что своим успехом мы обязаны не столько помощи свыше, сколько славе герцога. Он казался непобедимым.

К исходу седмицы Ричард и Филипп захватили еще три замка к северо-востоку от Ле-Мана: Малетабль, Бомон и Баллон. Все были сданы сеньорами, не желавшими, чтобы герцог и французский король взяли их силой. Их примеру могли последовать многие другие, но Ричард получил сведения от своих лазутчиков в Ле-Мане. Его отец до сих пор находился в тамошней цитадели. Пришло время воевать по-другому, объявил герцог, и Филипп согласился.

Одиннадцатого июня, под покровом густого тумана, мы двинулись в обход Ле-Мана, подходя к нему с юга. Разбив палатки по берегам реки Юин, на расстоянии дальнего выстрела из лука, мы встали лагерем. Настроение у нас было приподнятое, даже ликующее. Поутру предстояло идти в бой. Ричард знал город как свои пять пальцев – он много раз живал там в детстве. Через Юин был переброшен только один мост, но герцог показал нам броды через реку. Вместо того чтобы приступать к главным воротам, нам предстояло сосредоточиться на нескольких слабых местах, дырах или проемах, образовавшихся от недостаточного присмотра за стенами.

Всем строго запретили выпивать лишнего. Для предстоящей битвы потребуется трезвая голова, сказал герцог. Видя приунывшие физиономии жандармов, он пообещал им на следующий вечер выдать двойной рацион. Чтобы не извещать о своем присутствии солдат Генриха, они не стали издавать приветственных криков, а вскинули в воздух стиснутые кулаки и заулыбались, как идиоты.

Встала луна, и люди стали расходиться по лежанкам. Но я долго не мог уснуть, думая о том, что ждет нас утром. До сих пор большая часть сражений сводилась к стычкам или коротким осадам, однако завтрашнее дело обещало быть не в пример крупнее. В распоряжении Генриха имелись по меньшей мере семьсот рыцарей и раза в полтора больше жандармов и лучников. Король не настроен сдаваться, и его воины окажут яростное сопротивление. Многие могут погибнуть. Овейн, например, или де Дрюн. Рис. Представить последнее было страшнее всего. Я закрыл глаза и стал молиться, чтобы Бог защитил нас всех. Если кого-то убьют, то пусть лучше меня. Или Фиц-Алдельма, нашептывал бесенок у меня в голове.

Не находя покоя, я решил пройтись. Ноги привели меня к Юину, где я обнаружил Риса, назначенного часовым. Он бдительно нес службу и услышал, как я приближаюсь. В темноте блеснула белозубая улыбка.

– Есть какое-нибудь шевеление на той стороне? – спросил я.

Сквозь редевший туман виднелись очертания каменных и деревянных частей моста, а за ними – городские стены.

– Ни единого звука с самой заутрени, сэр. Ставлю серебряный пенни, что часовые дрыхнут.

– На рассвете их ждет самое большое потрясение в жизни.

– Надеюсь. Что будет после того, как мы возьмем Ле-Ман, сэр?

– Это зависит от короля. Если его захватят, войне конец. Если он сбежит, она будет продолжаться еще какое-то время.

– Отправимся мы когда-нибудь в Утремер? – буркнул Рис. – Мы приняли крест в Туре уже полтора года назад.

– Вечность назад, – согласился я.

Жестокий раздор между Ричардом и его отцом мало заботил меня, а Риса и того меньше. Из прежних наших разговоров я знал, что голова его забита чужеземными девушками с угольно-черными глазами, яростными сарацинскими воинами, рассказами о диковинных городах: Константинополе и Иерусалиме. Хотя я объяснял ему причины отсрочки, он отказывался вникать в них. Находясь ближе к Ричарду и будучи свидетелем его борьбы с отцом, я лучше понимал все это.

– Герцог отплыл бы в Святую землю хоть завтра, но не может, пока его не провозгласили наследником Генриха.

– Иначе Джон займет его место.

– Или Артур, двухгодовалый племянник Ричарда, сын Джефри, – добавил я и подумал, что парень услышал-таки мои доводы.

Рис вздохнул.

– В таком случае дай Бог, чтобы мы поймали Генриха.

Я кивнул, удивленный тем, как обыденно звучит наш разговор о пленении короля.

– Говорят, что Джон – лжец и мерзавец. Это правда, сэр?

Мне припомнились змеиные глазки Джона, направленные на меня после упоминания про Кайрлинн. Не раз вот так смотрел он на меня и после этого.

– Не знаю, Рис, но у меня от него мороз по коже. – Хотя никто не мог нас слышать, я еще больше понизил голос: – Будем надеяться, что он никогда не взойдет на трон.

Я мало спал той ночью, но, когда забрезжил рассвет, выпрыгнул из-под одеяла. В этот день Ричарду предстояло нанести поражение отцу, и мне хотелось быть причастным к его победе. Когда последние клочья тумана рассеялись под лучами восходящего солнца, я вернулся на берег Юина, чтобы посмотреть на Ле-Ман. Я уже облачился в хауберк – оставалось лишь надеть шлем и взгромоздиться на Поммерса, и можно идти в бой.

Невероятно, но вражеские часовые все еще не обнаружили наш лагерь. Я разглядел на укреплениях лишь одинокую фигуру, без доспехов и шлема. Она показалась мне смутно знакомой, и я всмотрелся пристальнее. Погруженный в глубокие раздумья человек прохаживался по парапету, скрываясь время от времени за зубцами стены. Охваченный любопытством, я хотел было окликнуть его, но потом передумал.

За спиной у меня заржала лошадь. Хозяин успокоил ее, но слишком поздно.

Человек, за которым я наблюдал, остановился. Повернулся. Посмотрел. Его ладонь поднялась к раскрывшемуся в изумлении рту. Он глядел в мою сторону, а я – на него, гадая, как скоро ему придет в голову поднять тревогу. К моему удивлению, человек застыл на месте, не в силах оторвать глаз от нашего громадного лагеря.

Я пошевелился. Было слышно, как наши люди садятся на коней, как капитаны велят жандармам изготовиться.

Рядом с первой фигурой появилась вторая, тоже очень знакомая. Я напряг глаза. У этого была старомодная короткая стрижка и усы. Немногим подходили такие приметы. Уильям Маршал – неужели это действительно он? Я вгляделся снова и пришел к выводу, что не ошибся. А тот, к кому Маршал обращался с такой настойчивостью, вполне мог быть самим королем Генрихом. В итоге Маршал, похоже, убедил господина пойти с ним – пара исчезла из виду.

Наконец кто-то проорал тревогу. Другие подхватили крик. Зазвонили церковные колокола. Внутри города поднялся гомон, копыта зацокали по мостовой.

– По коням! – Вышел Ричард, не облаченный в доспех, так как он намеревался командовать из лагеря: редчайший случай. – По коням!

Я побежал к Поммерсу. Наш отряд, включавший де Шовиньи, Овейна и, к моей досаде, Фиц-Алдельма, направился к мосту. Захватите его, напутствовал нас герцог, и Ле-Ман будет наш еще до третьего часа. Под глухой стук копыт по траве мы добрались до моста одновременно с группой рыцарей и жандармов Генриха. Те были полуодеты – судя по всему, их подняли с постели. Жандармы тащили связки политого маслом хвороста и подожгли сооружение, пока королевские рыцари сдерживали нас на мосту.

– Безумцы, – сказал де Шовиньи, смеясь при этом. – Но раз противник способен сражаться на горящем мосту, то сможем и мы. За мной!

Языки пламени лизали доски настила на дальнем краю. Дым валил клубами, и из него выступили, выстроившись в шеренгу, четыре рыцаря.

Де Шовиньи опустил копье и пришпорил коня. Я с бешено колотившимся сердцем сделал то же самое. Овейн скакал слева от меня, Фиц-Алдельм – справа. Остальные гнали коней следом.

Со страшным грохотом мы сшиблись над серединой потока. Возглавлявший нас де Шовиньи уже выбил одного противника из седла и с мечом в руках наседал на второго. Я нацелился на третьего, но мое копье переломилось о щит, а вот его наконечник угодил точно в цель. Сотрясение было такое, как если бы меня ударили в грудь кузнечным молотом. Ноги мои лишь чудом остались в стременах, и я промчался мимо вражеского рыцаря на скакавшем галопом Поммерсе прежде, чем он бросил копье и выхватил меч.

От второго копья я уклонился, а затем меня окутал дым от горящего моста. Вышколенный Поммерс не остановился. Кашляя, со слезящимися глазами, наполовину оглушенный, я оказался на чужой стороне Юина, среди врагов. Куда бы ни упал мой взгляд, всюду были рыцари и жандармы, и я перепугался. Развернув Поммерса в отчаянной надежде прорваться назад через реку, я вдруг понял, что никто не нападает на меня.

– Не справился с конем? – послышался оклик.

Безумный смех заклокотал у меня в горле. Я появился сразу после атаки вражеских рыцарей, и враги решили, что я – один из той четверки, что мой конь умчался с места боя.

– Ага, – отозвался я и погнал Поммерса через дым.

Застав врасплох вражеских рыцарей на мосту, я выхватил поводья у воина с плосковерхим остроугольным щитом и потащил его за собой. Узнав меня по масти Поммерса или по анжуйским львам на щите, де Шовиньи махнул мне, подзывая к своей короткой шеренге, выстроившейся посреди моста. Бой, как я понял, приостановился.

– Как там, на другой стороне, Руфус? – весело спросил он у меня.

– Тесновато, сэр, – ответил я. – Нам нужны подкрепления.

– А вот и они. – Де Шовиньи махнул рукой вправо, и я увидел рыцарей, промерявших дно реки копьями в поисках удобного места для переправы. Затем он продолжил: – Лучше поскорее сдать пленника Рису, иначе ты вскоре лишишься его.

– Оставьте тут немного для меня, – сказал я, уводя добычу на наш берег Юина.

Риса, мягко говоря, не обрадовал приказ оставаться в лагере и сторожить пленника. Все переменилось, когда рыцарь представился: Жоффруа де Брюлон, богатый землевладелец из Сомерсета. Он дал слово оставаться в моей палатке. Хотя это и выглядело несколько легкомысленным, мне понравились его открытые манеры, и я согласился.

– Ступай к остальным оруженосцам, – сказал я Рису. Те ждали у моста с запасными конями и оружием для хозяев.

– Он сбежит, как только мы уйдем, сэр, – заявил Рис, глянув на де Брюлона.

– Не сбежит, – ответил я. – Честь – главное достоинство рыцаря.

Риса мой довод не убедил.

– И Фиц-Алдельма тоже, сэр? – буркнул он.

Не в бровь, а в глаз – но поскольку Ричард ревел, поднимая всех в атаку, а от зданий с внешней стороны стен Ле-Мана валил дым, спорить было некогда. Я так и сказал Рису.

– Очень хорошо, сэр.

Он пожал плечами.

– Дерзкий у тебя оруженосец, – заметил де Брюлон.

– Не лезьте не в свои дела, сэр, – отрезал я. – И оставайтесь тут, если не хотите, чтобы я потом вас нашел.

Оставив пленника сидеть с разинутым ртом, мы вернулись в битву.

На месте моста я обнаружил обуглившиеся опоры. Переживая за де Шовиньи и Овейна, я окликнул нескольких рыцарей, въезжавших в Юин.

– Один человек утонул, когда мост обрушился, но двое на том берегу. Я видел их совсем недавно, – ответил один из всадников.

Уповая, что единственной жертвой был Фиц-Алдельм, а не кто-то из моих друзей, я тоже стал переправляться вброд через реку. Рыцари сказали, что горящие дома подожгли, видимо, защитники города. Вот только они не учли направление ветра, подумал я, видя, как пламя лижет крыши домов, расположенных в непосредственной близости от замковых стен.

Дальний берег был заполнен конными и пешими, захваченными водоворотом насилия. До меня доносились крики, проклятия, стоны. Оглушительный звон оружия. Земля, растертая копытами в грязь, была полита кровью убитых и раненых. Но королевские воины уступали нам в числе, и удача склонялась на нашу сторону. Шаг за шагом мы теснили врага.

– Я вижу де Шовиньи, – вскричал один из рыцарей, вытянув руку. – Святой Боже, он сражается с Маршалом!

Взгляд мой обратился в указанном направлении. Де Шовиньи на своем сером напал на рыцаря с зеленым и золотым узором на щите. Стоило посмотреть на это! Они ринулись друг на друга с таким рвением, словно бились в поле вдвоем. Оба ударили хорошо: никто не вылетел из седла, но копья сломались. Ловко развернув коней, рыцари выхватили мечи и сошлись снова.

Поммерс добрался до отмели, и я натянул поводья, завороженный поединком. К де Шовиньи, этому умелому бойцу, я питал белую зависть. В учебных схватках он обычно брал надо мной верх – я в ту пору не достиг лучшей формы. Но Маршал был ему под стать, а его конь мог развернуться на серебряном пенни. Я не выстоял бы против Маршала. Бой продолжался, и де Шовиньи постоянно приходилось обороняться. Он попытался таранить конем вражеского скакуна, потом прибег к старому трюку с ударом щита о щит. Но Маршал парировал удары или уклонялся от его маневров, мгновенно переходя в смертоносную контратаку.

В итоге де Шовиньи был побежден простейшим способом. Вогнав меч в ножны после очередного обмена выпадами, Маршал развернул коня и пустил его в легкий галоп. Проезжая мимо левого бока де Шовиньи и тем самым сделав себя неудобной мишенью, он ухватил поводья серого и дернул, вынуждая следовать за собой.

Видеть, как воина, подобного де Шовиньи, берут в плен с такой легкостью, было немыслимо. Не веря своим глазам, я затряс головой.

Рыцарь, обративший мое внимание на поединок, хмыкнул.

– Маршал – настоящий умелец, да?

– Верно, – согласился я, радуясь, что не оказался на месте де Шовиньи.

– Ну, Руфус! – раздался знакомый голос. – Бьешь баклуши, пока другие бьют врагов?

Ричард пошутил, но я все равно покраснел.

– Смотрел на схватку между де Шовиньи и Маршалом, сир. Де Шовиньи в плену.

Ричард ехал на Дьябло, но, к моему изумлению, единственной защитой ему служил простой железный шлем. При нем даже меча не было. Заведя коня в воду и остановив его рядом с Поммерсом, герцог обозрел поле боя.

– Ха! Они бегут – смотри!

Пока я наблюдал за поединком между де Шовиньи и Маршалом, воины короля показали спину. Некоторые бежали вдоль берега реки, но большинство отступало в город. Наши рыцари гнали их. Жандармы, завывая по-волчьи, шли следом.

– Де Шовиньи скоро освободят. А город между тем наш, – удовлетворенным тоном произнес герцог. – Это ясно даже моему отцу. Нужно развить успех. За мной!

Дьябло сорвался с места.

Мне пришлось проглотить замечание насчет отсутствия у Ричарда оружия и доспехов и пришпорить Поммерса.

Атаковать горящий город – сумасшествие, но именно это мы сделали в тот июньский день. Ричард вел нас, презирая опасность, будто неуязвимый. Вдохновленные его безумной отвагой и страшась за его жизнь, я и десятка два других рыцарей бросились за ним, все время пытаясь прикрыть его живым щитом. Полем боя стали узкие булыжные улочки и немощеные переулки – их могли перегородить два стоящих рядом человека, тем более под покровом затянувшего город дыма. Однако в сердцах воинов Генриха уже вспыхнуло пламя страха, а такой пожар трудно потушить. Мы наступали от главных ворот, и само наше присутствие заставляло врага отходить.

Почти сразу мы столкнулись на углу с Овейном, окровавленным, но улыбающимся. К моему удивлению, с ним был бледный де Шовиньи. Он баюкал левую руку – по его словам, пока Маршал ехал к воротам, в пленника попал брошенный со стены камень, затем рядом посыпались другие. Испугавшись, конь де Шовиньи попятился и вырвал поводья из руки Маршала. Несмотря на боль в сломанной руке, Андре сумел успокоить жеребца и поскакал обратно к мосту. По пути он встретил Овейна, который с тех пор прикрывал друга. Пара присоединилась к нашему отряду, держась в его середине, рядом с Ричардом, где было безопаснее всего.

По одним улицам нельзя было проехать из-за брошенных или перевернутых телег, по другим – из-за горящих зданий. Мы пробились к небольшой площади перед церковью и обнаружили изготовившийся к бою отряд рыцарей Генриха. Они сражались храбро, отразив первый натиск, но, не имея поддержки пехотинцев, оказались окружены нашими жандармами. Вторая атака сломила противника. Половина попала в плен, почти все остальные были ранены или убиты. Лишь горстке их удалось сбежать. Наше численное превосходство продолжало сказываться, так как нам противостояли небольшие кучки рыцарей – то двое, то трое. Вынужденные отступать, они подчас натыкались в боковых улочках на наших воинов, зашедших вперед. Отход врага вскоре превратился в повальное бегство. К несчастью, охваченные паникой горожане, стремясь спасти себя и своих пожитки, зачастую оказывались посреди схватки. Визжали и вопили женщины и дети, плакали младенцы. Умирали мужчины.

Куда бы мы ни заходили, Ричард неизменно требовал сообщить, где король. Ответы поступали противоречивые: Генриха не видели с самого утра; он в квартале, который мы уже миновали. Герцог не сдавался и продолжал поиски, и перед тем, как колокола прозвонили к третьему часу, мы въехали в северную часть города. Там раненый рыцарь Генриха, который привалился к двери дома, вытянув кровоточащую ногу, снабдил нас более точными сведениями. Король проехал мимо совсем недавно в сопровождении нескольких сотен рыцарей, включая Маршала. Направляются они в Алансон, лежащий милях в пятидесяти на границе с Нормандией.

– Если он доберется до Алансона, нормандские бароны его поддержат, – сказал Ричард и погнал Дьябло к ближайшим воротам. – А если нет, он уплывет в Англию, и я никогда его не поймаю.

В его голосе звучала тревога, и мне вспомнился разговор про нормандских сеньоров, которые вроде как откликнулись на призыв Генриха, но остановились в Алансоне, чтобы подождать и посмотреть, кто станет брать верх: король или Ричард с Филиппом. Одно дело – не явиться на зов, подумал я, совсем другое – прямо отказать государю. Если Ричард пленит отца, а он явно намеревался поступить именно так, это заставит баронов сделать выбор.

Мы выехали через северные ворота. Не сдерживаемые толпами или горящими зданиями, наши скакуны галопом помчали нас к Френе и далее к Алансону. Здорово было оставить позади дым и снова глотнуть чистого воздуха. Вскоре мы нагнали груженную мебелью повозку. Владелец, пухлощекий купчина, в страхе воззрился на нас, но мы не обратили на него внимания. Заслышав наше приближение, пешие горожане сходили на обочины, освобождая нам дорогу. Слышали не все. Еще один купец – верхом на лошади и с двумя вьючными животными в поводу – перепугался, обнаружив нас у себя за спиной, и бросился прятаться в еще не поспевшую пшеницу. Зрелище было потешным, и я хохотал так, что заболели бока.

– Вот они! – гаркнул Ричард.

Вдалеке я увидел лошадей. Судя по клубам пыли, животных гнали во весь опор. Я пришпорил Поммерса, и тот охотно прибавил ход. Хотя я был в доспехах, а Ричард – нет, мой конь перегнал Дьябло. Каждый раз, как скакун герцога настигал меня, Поммерс выказывал еще больше прыти. Эту скачку выдержали еще две лошади – Овейна и рыцаря по имени Филипп де Коломбье. Дьябло поотстал от нас шагов на пятьдесят. Все стало ясно, когда до меня донесся огорченный крик герцога: его жеребец захромал. Прочие, состоявшие в нашем отряде, остались далеко позади. Бог и все его святые, как гордился я Поммерсом в тот день!

С обеих сторон стремительно пролетала сельская местность. Живые изгороди, покрытые пышной летней листвой. Поля, засеянные ячменем и пшеницей. Овцы, пасущиеся на лугу. Деревья – ольха и береза – на берегах реки. Крытый соломой крестьянский дом с надворными постройками и обнесенным изгородью садом. Свинья, выкапывающая рылом червей.

Я был ближе всех к преследуемым, Овейн шел на полкорпуса позади меня. Группа беглецов насчитывала, по моим прикидкам, полсотни всадников. В самом ее центре виднелся сгорбленный человек на крепком гнедом. Справа и слева от него скакали двое – достаточно близко, чтобы прийти на помощь в случае нужды. Несомненно, это был Генрих. Представляя, как доволен будет герцог, если я захвачу его отца, и не думая об опасности, я принялся еще сильнее подгонять скакуна. Разрыв сократился до сотни шагов. Ветер свистел в ушах. Копыта Поммерса подо мной выбивали неистовый ритм. Я приготовился бросить копье, чтобы ухватить освобожденной рукой поводья королевского коня. Потом, осознав нелепость своей затеи, я внутренне похолодел. Мне не удалось бы сделать это в одиночку.

Непонятно как, но меня опередил Филипп де Коломбье.

– Руфус! Овейн! – Голос Ричарда доносился издалека. – Филипп! Назад!

Два коня перед нами замедлили ход, потом развернулись. Всадники без колебаний опустили копья и поскакали навстречу мне и Филиппу. Я выругался. Подчиниться приказу герцога означало, что мы рискуем получить копье в спину. Пришлось мне ослушаться его, тем более Филипп не выказывал намерения натянуть поводья. Я порадовался, что не бросил копье, переместил его под локоть и нацелился на щит противника. Мчась полным галопом, мы сблизились в мгновение ока. Во второй раз за несколько часов мне достался точный и сильный удар копьем. Щит врезался в грудь, ребра отозвались ослепительной вспышкой боли. Я вылетел из седла, потеряв оба стремени. Словно кукла, свалившаяся вверх ногами с лестницы, я повалился плашмя на спину и больше ничего уже не помнил.

Разбудил меня грохот копыт, как под Шатору. Позже я сообразил, что был без сознания всего с дюжину мгновений. Я вдохнул, в груди закололи иголки. С хрипом перекатившись на бок и упершись ладонью в грязь, я попытался сесть. Сначала я увидел Поммерса – тот, похоже, был цел, и это меня приободрило. Потом я различил рыцаря, выбившего меня из седла, – он лежал в траве шагах в тридцати, бесчувственный или мертвый. Я обошелся с ним так же, как он со мной. Филипп валялся рядом, громко чертыхаясь, тогда как его противник удалялся, сжимая в руке обломок копья.

По дороге грохотали копыта. Я повернул голову. Теперь развернулся Маршал – я узнал зеленый с золотом герб на его щите – и преградил путь. Он, в полном облачении, взял на изготовку копье – я с радостью понял, что оружие нацелено не на меня. Затем я проследил, куда смотрит острие, и у меня екнуло сердце.

Его целью был Ричард, переведший Дьябло на шаг. Никогда еще отсутствие у него доспеха и щита не выглядело столь вопиющим.

Маршал ударил коня шпорами и пошел в атаку.

– Божьи ноги, парень! Не убивай меня! – крикнул герцог во всю мощь своих легких. – Это неправильно, ведь я безоружен.

Маршал ни на йоту не сдержал бег коня.

Тошнотворный ком подкатил у меня к горлу. Ричарда вот-вот нанижут на копье, как на вертел, а я ничем не могу помочь. Я кое-как встал, извлек меч и, едва передвигая непослушные ноги, пошел к нему.

– Пусть дьявол убивает тебя, потому что я не стану, – вскричал Маршал, опуская острие.

Рука его не дрогнула. Пронзив грудь бедняги Дьябло, он сразил его одним ударом. Промчавшись галопом мимо меня – не будь я оглушен, я мог бы достать его мечом, – рыцарь развернул коня и, не посмотрев на Ричарда, поскакал вслед за королем.

Уверенный, что герцог тяжело ранен, а то и хуже, я доковылял до него. Он свалился с Дьябло, который лежал среди лужи крови.

– Сир! – Я упал на колени и перевернул Ричарда. Тот вдохнул, закашлялся, веки его задрожали. Я чуть не расплакался. – Вы живы, сир!

– Сдается, что так. – Он поморщился. – Как Дьябло?

– Мертв, сир.

Ричард закрыл глаза.

Страх вернулся ко мне.

– Вы ранены, сир?

– Нет. Горюю по Дьябло. – Герцог вздохнул. – Помоги мне встать.

Не обращая внимания на боль в ребрах, я закинул руку Ричарда себе на плечи и схватил ее.

– Готовы, сир?

Он крякнул.

Мы поднялись. Поглядев на Маршала, видневшегося вдали на дороге, я обернулся в сторону Ле-Мана.

– Наши товарищи уже почти здесь, сир. Они продолжат погоню.

– Нет. Пусть уходят. – Решимость в его голосе не допускала колебаний. Освободившись от моей хватки, он похромал в сторону Дьябло и молча встал над трупом.

Окликнув Филиппа де Коломбье – тот крикнул в ответ, что не ранен, – я направился к рыцарю, которого выбил из седла. Мне причитался еще один выкуп. И только тогда я заметил распростертое тело, немного дальше по дороге. Я не видел, кто это, но узнал стоявшего рядом скакуна.

– Овейн!

Я кое-как побежал.

Он был мертв. Сломал при падении шею, или, быть может, его внутренности поразило копье, пробившее дыру в кольчуге на уровне груди. Валлиец лежал на спине, раскинув руки. Затих навеки. Ушел.

Я позабыл про Маршала. Про Генриха. Про Ричарда и Дьябло. Горе овладело мной. Сев, я обнял тело Овейна и заплакал.

Это был первый близкий товарищ, которого я потерял.

Ах, если бы он был последним!

Глава 32

Маршал скакал прочь с тяжелым сердцем. Если у него и была возможность сохранить свое положение, когда герцог унаследует трон, он только что сжег ее дотла. Перед ним, однако, стоял дьявольский выбор. Заколоть Ричарда означало стать почти что цареубийцей, а отпустив его, он навсегда обесчестил бы свое имя. Убийство герцогского коня было единственным, что оставалось.

Осознание этого не сильно утешало Маршала. Совсем недавно у него было приподнятое настроение благодаря согласию короля на его брак с Изабеллой де Клер. Нынешний его поступок означал, что женитьба обречена еще до того, как до нее дойдет дело.

Догнав своих, Уильям поравнялся с Генрихом. И встревожился: лицо государя стало пепельно-серым и покрылось каплями пота. Сгибаясь от боли, король дышал ртом, судорожно, с хрипом хватая воздух. Маршал рассудил, что, если бы не незаконнорожденный сын Жоффруа, который скакал рядом с отцом и поддерживал его одной рукой, Генрих выпал бы из седла.

– Государь!

Налитые кровью глаза Генриха повернулись.

– А, Маршал. Где ты был?

– Прикрывал отход, сир. – Он решил, что упоминание о сшибке с Ричардом совсем не пойдет на пользу королю. – Рад доложить, что больше нас не преследуют.

Генрих словно не слышал.

– Мы едем в Шинон.

– Государь?

Шинон с давних лет был дорог королю, подумал Маршал, но до него двести миль к югу, и на пути лежат земли, которыми Ричард и Филипп уже завладели или скоро завладеют.

– Алансон совсем недалеко, сир, и он ближе к Нормандии, где много верных вам баронов.

– Маршал прав, государь, – сказал Жоффруа. Мужчина, только-только достигший среднего возраста, с волнистыми волосами и приятной внешностью, как у сводных братьев, он давно сделался канцлером Генриха. – Нам предстоит собрать новую армию, и это надо делать в Нормандии, а не в Шиноне.

– Скачи туда, Жофф, и поднимай всех, кто остался верен.

Король сглотнул и рыгнул.

Встревожившись, Маршал подозвал лекаря, и тот убедил короля выпить немного имбирного отвара.

Генрих, похоже, почувствовал себя лучше, и Маршал предпринял новую попытку:

– Вы говорили о Шиноне, государь?

– Да. Ты поедешь со мной. Отбери пять человек, которые будут сопровождать нас.

– Разумеется, государь. – Уильям перехватил взгляд Жоффруа и понял, что в них, как в зеркале, отражается его собственная озабоченность. – Вы уверены, сир, что нам следует туда ехать?

– Я пока еще король, – отрезал Генрих. – Или нет?

– Конечно, государь, – ответил Маршал, чувствуя, как долг свинцовой чушкой давит ему на плечи.

– Тогда выполняй.

– Вам нездоровится, сир. Давайте хотя бы заедем в Френе, где вы сможете отдохнуть.

– Ну ладно, – сказал Генрих, махнув рукой в знак согласия.

По пути Жоффруа пытался отговорить отца, но Генрих стоял на своем. Ту ночь они провели в Френе, и Маршал снова заикнулся о том, что лучше ехать в Алансон. Король разъярился, и ему стало плохо. Более или менее придя в себя, он велел Маршалу и Жоффруа не касаться больше этого вопроса. Он принял твердое решение.

На следующее утро, пока основной отряд готовился ехать на север, Маршал и Генрих направились на юг с пятью рыцарями, одним из которых был Морис де Краон, многолетний доверенный помощник короля. Они выбирали неизъезженные пути и проселочные дороги, надеясь избежать встречи с войсками, верными герцогу или Филиппу. Им это удалось, но путешествие, долгое и опасное, заняло полмесяца. Будь король не так хвор, они управились бы гораздо быстрее, но Генрих слабел с каждым днем. Его постоянно рвало, стоило хоть что-нибудь выпить, боль не утихала, он исхудал так, что стал похож на тень прежнего себя. Слишком слабый, чтобы сидеть на коне, он ехал в крытом возке, как купец или фермер. Не раз Маршалу казалось, что государь умрет раньше, чем они достигнут Шинона, но король не утратил ни капли былого упрямства и каким-то образом пережил все.

Когда вдали показался могучий замок, Генрих улыбнулся – впервые за много дней.

– Шинон, – сказал он. – Я дома.

Маршалу не раз доводилось бывать в Шиноне, но крепость неизменно поражала его. Построенная на длинном известняковом утесе, выступающим над рекой Вьенна, она с трех сторон была окружена естественными преградами, а с четвертой – глубоким рвом. Выстроенный два с лишним века назад, Шинон принадлежал Генриху почти с самого начала его правления, когда он отнял крепость у мятежного брата. Тридцать с лишним лет король вел там грандиозную стройку, и замок превратился в неприступную твердыню с роскошными покоями для монаршей семьи и казармами для многочисленного гарнизона.

– Наконец-то вас можно будет устроить удобно, государь.

Маршал не знал, что еще сказать. Поступали только плохие новости. Со времени их бегства из Ле-Мана войска Ричарда и Филиппа наводнили всю округу. Ходили слухи, что Тур, оставшийся верным королю, вот-вот подвергнется нападению. Когда он падет, государство Генриха окажется открытым со всех сторон и уязвимым. Через короткое время придет ультиматум, подумал Уильям, а может, и сам герцог во главе своей армии. Королю останется лишь принять условия сына. А что будет с ним самим, с тревогой думал Маршал, известно одному Богу.

Его голова повернулась к носилкам.

– Государь?

Ответа снова не было.

Заглянув внутрь, Маршал обнаружил, что Генрих потерял сознание. Привести его в чувство не удавалось.

– К замку, – приказал Маршал, снедаемый тревогой. – Живо!

Худшие опасения Уильяма подтвердились. Королю день ото дня становилось хуже. Снадобья из полыни и мяты, предписанные сопровождавшим их из Ле-Мана лекарем, несколько облегчали боль, но выздоровлению не способствовали. Второй лекарь, которого пригласил Маршал, определил у Генриха переизбыток жидкости в организме и отворил ему кровь. Ослабевший еще сильнее король проспал всю ночь и весь день. А когда проснулся к вечеру, бодрый и повеселевший, то потребовал, не вставая с постели, ознакомить его со всеми сведениями, что достигают Шинона.

– Не далее как сегодня пал Тур, государь, – сообщил Маршал, не зная, как смягчить удар.

– Тур? Как?

Лицо Генриха омрачилось.

– Река обмелела, сир, вследствие засухи. Зная это, воины Ричарда подобрались с лестницами со стороны берега, где стены не так высоки, и пошли на приступ.

Следом Маршал озвучил утомительно длинный перечень замков, взятых герцогом и Филиппом.

– Божьи кости, неужто не будет мне передышки? – пробормотал Генрих. – Есть что-нибудь еще? Новые послания от моего сына?

Днем ранее пришли два письма: от Генриха требовалось встретиться с Ричардом и Филиппом для определения условий. Накануне вечером приехали придворные французского короля, предлагая посредничество на переговорах. Генрих никому не дал ответа.

– Печально говорить об этом, государь, но послание есть.

Маршал извлек свиток, полученный совсем незадолго перед этим разговором.

Голова Генриха опустилась на подушку.

– Прочти.

Сломав печать, Маршал развернул пергамент и очень медленно, поскольку не слишком дружил с грамотой, прочитал послание про себя.

– Маршал?

Голос короля звучал слабо, но раздражительно.

– Вас вызывают в Баллан, государь, на переговоры с герцогом и королем Филиппом.

– Когда?

– Завтра, государь.

К его удивлению, раздался хриплый смех.

– Я слишком болен, чтобы проделать такой путь.

– Мы попросим отсрочки, государь, – сказал Маршал, и давно сдерживаемый им гнев на Ричарда прорвался наконец наружу. – Это разумно.

– Нет. Я буду там. Каковы условия?

– Вы должны полностью отдаться на волю короля Филиппа, сир. Принести ему оммаж за ваши континентальные владения. Его сестру Алису передадут опекуну, назначенному герцогом, Ричард женится на ней по возвращении из Иерусалима. Ваши подданные по обе стороны Узкого моря присягают Ричарду как наследнику всех ваших земель. Вы уплачиваете королю Филиппу возмещение в двадцать тысяч марок. Крестовый поход начнется Великим постом следующего года, когда вам, королю Филиппу и герцогу Ричарду предстоит собраться в Везле. До исполнения этих условий вы передаете три замка в Вексене или Анжу, – Маршал перечислил их, – в доказательство вашей доброй воли.

Генрих молчал.

Где-то вдалеке колокола аббатства прозвонили к вечерне. Солнечный свет лился в окно, золотистый и теплый, но не мог рассеять гнетущую обстановку.

Глаза короля были закрыты. Он лежал неподвижно, как покойник. Опасаясь, что худшее уже произошло, Маршал наклонился и с облегчением увидел, что ноздри слегка трепещут.

– Государь? – шепотом окликнул он.

– Отправляемся на рассвете. – Голос Генриха был едва слышным. – Распорядись насчет носилок.

– Государь.

– Оставь меня.

Два слова, пронизанные горем и печалью по упущенным возможностям.

– Хорошо, сир.

Маршал с тяжелым сердцем вышел из комнаты. Оставалось лишь надеяться, что его дальнейшая судьба будет не такой унизительной, какой обещала стать для короля предстоящая встреча.

В полумиле от городка Баллан, где назначили встречу, Генрих велел остановиться, настаивая, что последний отрезок пути он должен проделать верхом. Ему помогли взобраться на коня. Разбитый лихорадкой, с нездоровым румянцем на щеках и глубоко запавшими глазами, он был так слаб, что Маршалу приходилось поддерживать его с одной стороны, а де Бетюну – с другой. Королю предложили добраться до места встречи в носилках, но он не согласился. Теперь они двигались со скоростью запряженной волами телеги, и, когда они увидели Ричарда и Филиппа, назначенный девятый час уже прошел. Собралась большая толпа. Бароны, рыцари, епископы и священники, солдаты и простолюдины – все хотели стать очевидцами последней схватки между врагами.

Герцог не поприветствовал отца, только смотрел. Холодно. Отстраненно. Неумолимо. Филиппа ошеломил вид Генриха. Приказав подать ему плащ, он предложил свою помощь английскому королю, чтобы тот мог спуститься с лошади и усесться на земле.

Генрих, с горячечными пятнами на щеках, отказался.

– Я сюда приехал не сидеть и вести разговоры, а выслушать, что от меня требуют.

Филипп склонил голову.

– Очень хорошо, сир.

Маршал и де Бетюн, спешившиеся, стояли по обе стороны от короля и поддерживали его в седле. Никогда Маршалу не доводилось видеть, чтобы человека такого положения настолько унижали. Но король проиграл, и теперь ему предстояло выслушать требования Филиппа и своего сына.

Один из баронов французского короля зачитал условия, медленно и разборчиво. Когда он закончил, Генрих согласно кивнул.

– Вы соглашаетесь на все, сир?

Ричард заговорил в первый раз.

Генрих, не в силах вымолвить ни слова, снова кивнул. Ричард и Филипп обменялись взглядами.

В небе собирались темные тучи. Завороженные драмой, люди не замечали их. Неожиданный раскат грома заставил зрителей вздрогнуть. Будучи суеверным, Маршал перекрестился. И не он один.

Испугавшись грозы, лошадь Генриха дернулась. Ослабевший, полубесчувственный король завалился набок. Маршалу потребовалась вся его сила, чтобы не дать монарху выпасть из седла. Де Бетюн для большей надежности ухватил Генриха за тунику, и вдвоем они усадили его ровно. Решив, что королю и так хватает унижений, Маршал распорядился подать носилки. Для Ричарда и Филиппа нет разницы, как отбудет Генрих, в носилках или верхом.

– Носилки скоро будут, государь, – прошептал Уильям. – Продержитесь немного.

Король застонал.

Маршал с горечью думал о том, что столь высокородный человек пал так низко. Наконец-то все позади, подумал он. Генрих испил чашу до дна.

– Остается одно, – произнес Ричард.

Генрих, похоже, впал в забытье, и вместо него отозвался Маршал:

– Что, сир?

– Мой господин отец должен дать мне поцелуй мира.

«Неужели это никогда не закончится?» – подумал Маршал. Он бережно подергал короля за руку.

– Государь!

Генрих очнулся, Уильям объяснил, в чем заключается требование герцога.

– Ну хорошо, – прохрипел Генрих, и на лице его отразился проблеск душевного волнения. Он нашел силы, где-то глубоко внутри себя, и распрямил спину.

Ричард сел на коня и подъехал к ним, не смотря на отца; Генрих не смотрел на него. Герцог наклонился достаточно близко для поцелуя.

Генрих наклонился вбок и сложил губы, но щеки сына не коснулся.

– Дай мне Бог сил не умереть, пока я не отомщу тебе, – прошипел он.

Ричард в изумлении отпрянул.

Генрих ухмыльнулся, показав волчий оскал.

Ричард снова надел на лицо маску и отъехал прочь, не сказав больше ни слова.

Генрих охнул. Глаза его закатились, он обмяк в седле, потеряв сознание. Если бы не Маршал и де Бетюн, он упал бы на землю.

Еще более жестокий удар обрушился на Генриха на следующий день. В Баллане он потребовал список знатных особ, перебежавших от него к Ричарду и Филиппу. Прибыло письмо с именами изменников. Маршал попробовал утаить его от короля, но тот велел прочесть его вслух. В самом верху списка значилось имя его сына Джона.

От этой новости от щек Генриха отхлынула последняя кровь.

– Нет, – простонал он. – Только не Джон.

– Его имя стоит здесь, государь, – произнес Маршал.

– Нет. Нет.

Сокрушенный Маршал не знал, что сказать. Было известно, что Джон отъехал рано поутру, прихватив с собой имущество и немногих соратников, признававших его господином.

– Маршал! – прохрипел король.

– Государь?

– Обыщи все комнаты. Джон где-то в замке, я знаю.

Что хуже, подумал Маршал: быстрый, решительный удар или тот, который постоянно оттягивают? Выбора не было.

– Государь, его нет. Я лично видел, как он уехал.

Обрамленные красными кругами глаза Генриха наполнились слезами.

– Ты не остановил его?

Маршалу пришлось солгать, иначе не получалось:

– Я не смог, государь. Он велел мне не вмешиваться.

– Он поехал к Ричарду?

– Полагаю, так, сир.

– Ах, Джон…

С потрескавшихся губ Генриха сорвался вздох, долгий, похожий на свист.

Преданный любимым сыном, король утратил волю к жизни. Отказываясь от пищи и воды, он то проваливался в забытье, то приходил в себя. Во время кратких периодов бодрствования он проклинал час, когда родился на свет, и своих сыновей. Один раз он попросил отнести его в церковь, где исповедался в грехах и получил отпущение. В таком состоянии король пробыл еще три дня. Никто не знал, когда наступит конец. Маршал посылал Ричарду письма, сообщавшие о том, что его отец на пороге смерти, но ответа не было.

Измученный постоянным бдением рядом с Генрихом, удивленный тем, как долго немощное тело короля ведет заранее проигранную битву со смертью, поздно вечером пятого июля Маршал оставил его на попечение слуг. Де Краон и прочие были уже в постели. Уильям спал крепко и проснулся посвежевшим, в хорошем настроении. Но окружающая действительность вскоре обрушилась на него.

Одевшись, он поспешил в королевскую опочивальню.

Дверь оказалась приоткрытой: необычное дело. Изнутри не доносилось ни звука. Он старался унять тревогу: Генрих, мол, спит, а слуги присматривают за ним.

Маршал вошел. И застыл в ужасе, потому что комната была ободрана: гобелены, шкатулки с ценными вещицами, серебряная посуда – все исчезло. Уильям посмотрел на Генриха. Тот лежал, нагой и неподвижный, на голом матрасе: руки и ноги разбросаны, как у куклы, кожа посерела. Он был мертв.

– Господи Иисусе, нет! – простонал Маршал.

Ноздри и губы короля были покрыты запекшейся черной кровью – след последней агонии. Налитые кровью глаза пялились в потолок, помутнев навеки. Отведя взгляд, чтобы пощадить остатки достоинства государя, Маршал выскочил в коридор и принялся громко звать людей, любых, способных помочь ему. Первым подоспел Уильям де Триан, один из тех пятерых, что сопровождали короля после Френе. Взяв у рыцаря плащ и велев ему охранять дверь – ценой жизни, если понадобится, – Маршал вернулся в опочивальню и прикрыл труп монарха, снедаемый виной и стыдом.

– Простите меня, государь. Если бы я остался, то оградил бы вас от такого бесчестья. Ничего подобного не случилось бы.

Маршал осмотрел комнату. Слуги постарались на славу: не сохранилось ни одной ценной вещи. Мух привлекает мед, волков – падаль, муравьев – пшеница, с горечью подумал он. Так и люди. Но, вместо того чтобы выместить ярость на бессовестной прислуге, он заставил себя успокоиться. Предстояло много дел. Короля следовало омыть и облачить в дорогие одежды. А на другой день – доставить в аббатство Фонтевро, в двенадцати милях вниз по Луаре. Генрих всегда благоволил этому женскому монастырю и завещал похоронить себя там.

Оставалась еще одна обязанность, самая неприятная. Нужно было известить Ричарда о смерти отца.

Занимаясь неотложными делами, Маршал изо всех сил старался не думать о встрече с герцогом – новым королем.

В церкви Фонтевро царил покой. Сальные свечи на подставках заливали собор золотистым светом. Тело Генриха лежало в гробу перед алтарем, облаченное в лучшие одеяния, с двумя серебряными пенни на веках, с руками, молитвенно сложенными на груди. Маршал, де Краон и их товарищи, облаченные в полный доспех и с мечами наголо, несли караул подле короля. Он провели тут всю ночь, пока монахини, многие из которых плакали, возносили к небу песнопения, и весь день. Отслужили мессу, тело Генриха предали земле. Теперь ждали приезда Ричарда и Джона.

Под покровом ночи велось много тихих разговоров, в которых Маршал не участвовал. Все, от простых рыцарей до баронов, прибывших отдать последние почести, переживали, не зная, чего им ждать от Ричарда. Склонялись к тому, что будет достаточно изъявить покорность, принести присягу на верность и предложить свой клинок. Положение Маршала, убившего коня под новым королем, было иным. Он уже потерял счет займам, коням и оружию, предлагавшимся с лучшими намерениями. В итоге Уильям, не в силах сдержать раздражение, заявил, что не жалеет о своих поступках. Господь оберегал его всю жизнь, продолжил он, не оставит и теперь.

После этой отповеди Маршала оставили в покое, но внутренняя тревога не давала ему покоя. Скорее всего, его лишат земель и отлучат от королевского двора. Может быть, и даже весьма вероятно, бросят в темницу. Смертной казни знатных особ подвергают редко, но не каждый же повинен в деянии, какое он совершил по дороге из Ле-Мана во Френе. Ничто не мешало ему бежать – эта мысль не раз приходила ему в голову, – но так поступает лишь трус, человек без чести. Маршал был давно и заслуженно известен как человек чести, и эта слава значила для него все. Вместо того чтобы бежать, он предстанет перед судом Ричарда.

Даже если это будет стоить ему жизни.

Время шло. Река пришедших попрощаться превратилась в ручеек. Монахини раздавали воду стоявшим в карауле подле тела короля. Колокола аббатства прозвонили к вечерне, а часом позже – к полуночнице. Впереди еще одна долгая ночь, подумал Маршал, чувствуя, как ноют колени и бедра. Это не важно, как и то, насколько устанет он к рассвету. Когда Ричард приедет, он будет готов.

На улице послышался топот копыт, затем голоса. Оклик и ответ.

Все глаза обратились к входу.

В храм влетел обеспокоенный Жан д’Эрле.

– Сэр, – воскликнул юноша. – Герцог здесь!

«Господь на кресте! – взмолился Маршал. – Не оставь меня в этот час».

Минуту спустя, предшествуемый несколькими рыцарями, решительным шагом вошел Ричард. С головы до ног он выглядел по-королевски. Роскошная грива волос была расчесана и умаслена. Золотые анжуйские львы украшали темно-фиолетовую тунику; пояс, ножны и сапоги были сшиты из тисненой кожи. Зато лицо – каменное, как у статуи. В шаге позади него держался братец Джон со своими змеиными глазками. Были и другие, но на них Маршал не смотрел.

Взволнованный, как никогда за многие годы, Уильям опустился на колено и склонил голову. Прочие, стоявшие у гроба, сделали то же самое.

Ричард остановился в нескольких шагах от отцовского тела.

– Встаньте, – сказал он.

Маршал и его товарищи повиновались.

– С вашего позволения, господа.

Стало ясно, что Ричард хочет побыть один.

Рыцари удалились на почтительное расстояние и смотрели на то, как герцог молча стоит над гробом. Чуть погодя он приблизился к изголовью, как бы желая внимательно посмотреть на Генриха в последний раз. Но чувств по-прежнему не проявлял: ни радости, ни печали, ни горя, ни тоски, ни удовольствия. Он опустился на колени, читая короткую молитву, потом встал и, повернувшись спиной к останкам отца, направился прямо к Маршалу.

– На пару слов. – Его согнутый палец указал на Мориса де Краона. – Ты тоже.

«Ну вот, началось», – подумал Маршал, ощутив странное спокойствие.

На улице солнце клонилось к горизонту. Золотистые лучи заливали округу, расцвечивая все, чего касались. Стрижи порхали над головой, их пронзительные трели служили ненавязчивым напоминанием о лете.

– Проедемся?

Ричард жестом дал понять, что Маршалу и де Краону следует позаимствовать лошадей у рыцарей из его свиты. У него самого был великолепный гнедой скакун с торчащей дыбом гривой, широкой грудью и мускулистыми ногами.

Все трое сели в седла и выехали со двора. Маршал поглядел на де Краона. Тот закатил глаза, как бы отвечая: «Я понятия не имею, что говорить и делать». Разделяя его мнение, Маршал мог только молиться. Этим он и занялся, молча и истово.

– Пришлось мне найти другого коня, – насмешливо произнес Ричард. – После того, как ты обошелся с моим бедным Дьябло.

– Отличный был скакун, сир, – сказал Маршал.

– Ха! В тот день ты намеревался убить меня. И без сомнения, убил бы, не отрази я твое копье локтем.

Герцог исказил правду, чтобы выставить себя в лучшем свете, подумал Уильям, ощутив укол обиды. Но говорить об этом вслух не было смысла.

– В мои намерения не входило убивать вас, сир. Я пока еще достаточно силен, чтобы ударить копьем туда, куда целюсь. Будь у меня желание, я проткнул бы вас в точности так, как поступил с вашим конем. Не подумайте, что я сделал это из ненависти, но и сожалений я не испытываю. Я дал клятву верности вашему отцу, а ему грозила опасность.

Маршал посмотрел на герцога и снова отвел глаза, страшась ответа.

– Я прощаю тебя, – сказал Ричард. – Более того, не держу на тебя зла.

– Спасибо, сир.

Голос Маршала дрожал. Он ждал – разговор еще не окончился.

– Такого отличного удара я не видел ни на одном турнире или на поле боя, если на то пошло.

– Я много упражнялся за все эти годы, сир, – сказал Уильям и подумал: «Ну же, переходи к делу!»

– Вот именно. На службе у моего брата, а затем у отца. Ты проявил себя как преданнейший из слуг, оставаясь с ними до самого конца, когда малодушные бежали. – Понизив голос, Ричард добавил: – И тем не менее несколько лет назад ты обращался ко мне.

Напрасно было надеяться, что герцог забыл о том случае, подумал Маршал, и что он не упомянет о нем.

– Я всего лишь отстаивал интересы моего господина, сир. Более того, мои действия никогда не представляли прямой угрозы Молодому Королю. При расколе королевства он вступил бы на престол, имея куда меньше владений. Избежать этого было единственной моей целью.

Ричард всматривался в него дольше, чем ему хотелось бы. Маршал, хотя и не солгал, почувствовал, что краснеет.

– Я верю тебе, Маршал.

– Спасибо, сир.

– Как ты посмотришь на то, чтобы служить мне?

«Слава богу! – подумал Маршал. – Я выдержал испытание».

В голове у него зародилась дерзкая мысль. Он поколебался, затем решил, что лучше случая не представится.

– Незадолго перед смертью, сир, ваш господин отец пожаловал мне руку Изабеллы де Клер, наследницы Стригуила. Мне бы хотелось, чтобы этот брак свершился.

– Он не пожаловал тебе ее руку, а только пообещал.

Ричард был резок, ясно давая понять, что без его благословения свадьба не состоится.

– Это так, сир. И тем не менее девица должна стать моей, – заявил Маршал, решив стоять твердо.

– А сталь в твоем клинке еще есть, как я погляжу! – Ричард громко расхохотался. – И глаз у тебя острый: владения ее обширны – куда больше и богаче, чем, скажем, в Кендале.

Смущенный тем, с какой легкостью проник Ричард в его мысли, Маршал не ответил.

Герцог от души хлопнул его по плечу.

– Ну же! Бери ее в жены, и делу конец. Я не обещаю – я отдаю ее тебе.

– Благодарю вас, сир, – проговорил Маршал, которого распирало от радости.

Наконец-то, думал он, вот она, награда за долгие годы службы Анжуйскому дому. Вспомнив о де Бетюне и решив, что ковать железо нужно, пока горячо, он выпалил:

– Нельзя ли замолвить словечко за друга, сир? Ему обещали руку наследницы Шатору.

– Божьи ноги, а ты настойчив! – воскликнул Ричард. – Однако де Бетюн – человек достойный и преданный. Шатору он не получит, так как я обещал его Андре де Шовиньи, но я подберу достойную замену. – Его взгляд впился в Маршала. – Это тебя устроит?

– Устроит, сир, – ответил Маршал с глубоким поклоном. – Если вы меня принимаете, тогда я – ваш человек.

Глава 33

В августе Ричард прибыл в Саутгемптон, порт, из которого мы отплыли семью годами ранее. Со времени смерти его отца минул месяц. Ричард был провозглашен герцогом Нормандии, добился снятия с себя отлучения и встретился с Филиппом Французским в Жизоре. Там Филипп снова заявил притязания на Вексен, но отказался от них, получив взамен обещание Ричарда жениться на Алисе по возвращении из Утремера. Французскому королю также причиталось двадцать тысяч марок, которые обязался уплатить Генрих, и еще четыре тысячи – возмещение за расходы на войну. В свою очередь, Филипп возвращал Шатору и прочие захваченные земли. Два короля договорились выступить следующей весной в Крестовый поход и расстались друзьями. Уладив дела за границей, Ричард смог наконец отплыть в Англию.

Я ехал с ним, но если его возвращение было торжественным, то мое – с привкусом горечи. Нет нужды говорить о том, что я был доверенным рыцарем при дворе Ричарда: куда более высокое положение, чем я надеялся когда-либо обрести в Кайрлинне. Будущее тоже выглядело блестящим. Благодаря выкупу за пленников я разбогател – особенно много серебра дали за де Брюлона. Рис состоял при мне, будучи оруженосцем. Овейн погиб, да упокоит Господь его душу, но мои добрые приятели Филип и де Дрюн были живы.

Тем не менее минуло десять лет с той поры, как меня отправили заложником в Стригуил. Отец, мать и братья обратились в кости, гнившие под покровом зеленой травы, могилы их затерялись. Убийца моих родителей был мертв, это верно, но его брат Роберт по-прежнему отравлял мне жизнь, будучи близким советником Ричарда. Я утешался обещанием герцога возвратить мне Кайрлинн, когда придет время. Когда мы вернемся из Крестового похода.

Преследуемый воспоминанием о двух ни в чем не повинных людях, повешенных за убийство старшего Фиц-Алдельма и его оруженосца, я с облегчением покинул Саутгемптон. Но это была не единственная причина. Вечером накануне отъезда я заметил, что Роберт Фиц-Алдельм ведет оживленную беседу с неизвестным мне солдатом. Перехватив мой взгляд, мой враг улыбнулся, а солдат зашептал ему что-то на ухо. О чем шла речь, я не догадывался, но это меня встревожило. Больше я, к счастью, не встречал того воина, а поскольку Фиц-Алдельм не делал попыток заговорить со мной, я сказал себе, что беспокоиться не о чем.

Путь наш лежал на север, в Винчестер. По дороге Рис приободрился, да и я тоже. Мы ехали в королевский дворец, где Ричарду предстояло увидеться с его матерью, королевой Алиенорой. Меня окрыляла надежда на встречу с Беатрисой. Затем нам предстояло отправиться в Глостер на свадьбу Джона, а оттуда – в Лондон, на коронацию Ричарда. Уильям Маршал должен был присутствовать на обеих церемониях вместе со своей молодой невестой, Изабеллой де Клер. Это известие породило во мне странное ощущение.

Во время пребывания в Стригуиле я не питал к Изабелле никаких романтических чувств: она была ребенком, а я – взрослым юношей. Однако между нами возникла настоящая дружба. Мне не нравилось, что Изабеллу отдали Маршалу, годившемуся ей в отцы. Я дурак, сказал я себе: Ричарду даже в голову не придет считать меня парой для нее, а у меня есть Беатриса, чтобы волочиться, и Алиенора, чтобы вздыхать о ней. После этого я обратился мыслями к увеселениям по случаю коронации.

– Они продлятся не один день, – сказал я Рису. – Вина будет больше, чем можно выпить, притом хорошего. Как только головы у нас перестанут гудеть, начнутся настоящие приготовления к Крестовому походу.

Парень пробормотал что-то на валлийском.

– Ожидание почти закончилось, – добавил я.

– Я не успокоюсь, пока вдали не покажется берег Утремера, сэр, – ответил он.

– Правда в том, что это будет еще не скоро, – согласился я, во многом разделяя его чувства.

За время постоянных междоусобиц в Аквитании и бесконечной розни в семье Ричарда я смертельно устал. Сегодняшний друг завтра мог превратиться во врага, и наоборот. В Утремере у нас хотя бы будет общий противник, сарацины. Я бросил на Риса лукавый взгляд.

– Раз ты так торопишься на корабль, то потеряешь не так много, если пропустишь коронацию?

На лице Риса отразилось возмущение.

– Я семь последних лет сражался за герцога, сэр. И хочу видеть, как на его голову возложат корону.

– Это была шутка, Рис, – успокоил я его, подмигнув.

Он снова что-то буркнул, но по его губам пробежала улыбка.

Добравшись до королевского дворца в Винчестере, Ричард соскочил с коня, стройного буланого жеребца. Филип проворно спрыгнул со своей лошади, чтобы подхватить брошенные герцогом поводья.

– Ты со мной, Джон! – крикнул Ричард. – Вы, Роберт и Руфус, тоже.

Обрадованный оказанной мне честью и негодуя на Фиц-Алдельма – как, по всей видимости, и он на меня, – я препоручил Поммерса заботам Риса и поспешил за Ричардом и Джоном, уже проделавшим полпути по коридору вслед за дородным, запыхавшимся майордомом. Наши башмаки почти не стучали по каменным плитам пола, пока мы шли к покоям королевы. То была одна из золотых клеток, в которых Генрих держал супругу, но, когда король скончался и пришло письмо от Ричарда, ее выпустили.

– Здесь, сир, – сказал майордом, собираясь постучать.

Отстранив его, Ричард стукнул один раз и открыл дверь.

– Мама?

– Иисус сладчайший! – послышался мелодичный голос. – Ричард?

– Мама! – восторженно воскликнул он и шагнул через порог.

Джон юркнул за ним.

– Он не один, матушка. Я тоже здесь.

– Джон, мой дорогой. – Тепла в голосе стало меньше.

– После вас, сэр, – обратился я к Фиц-Алдельму с преувеличенной любезностью.

– Нам нужно поговорить, – сказал он сумрачно и вошел в комнату.

Встревожившись, но, будучи не в силах возразить, я последовал за ним. И как только оказался в просторной, светлой комнате, сразу забыл о своих заботах.

Ричард и Джон опустились на колени перед Алиенорой, красивой и стройной, несмотря на преклонный возраст. С волосами, убранными под золотую сеточку, в темно-малиновом платье, с дорогой брошью на груди, она выглядела как истинная королева.

– Встаньте, – со смехом сказала Алиенора. – Не могу же я допустить, чтобы вы, будущий король и повелитель Ирландии, стояли передо мной на коленях.

– Я всегда буду оказывать тебе такое уважение, мама, – сказал Ричард, целуя ее правую руку.

– И я, – угодливо добавил Джон.

Алиенора бросила на Ричарда взгляд, полный обожания.

– Встаньте, сир, прошу, – сказала она, потом, повернувшись к Джону, подняла и его. – Рада видеть вас обоих в добром здравии.

– А я – тебя, – произнес Ричард.

Ее улыбка была лучезарной.

– И теперь ты король. Наконец-то.

Радость отразилась на лице Ричарда.

– Наконец-то, мама.

Лицо у Джона стало таким, словно ему в рот попал кусок протухшего мяса.

– Как прошло плавание из Нормандии? – спросила Алиенора, заметив это.

– Сносно, мама, – сказал Джон.

Ричард подмигнул.

– Мой братец провел большую часть времени, уткнувшись носом в ведро.

– Не моя вина, что меня тошнит в море, – возразил Джон.

– Пора бы уже привыкнуть, – фыркнул Ричард. – Тебе скоро плыть назад.

Джон надулся.

Мне доводилось слышать о планах герцога насчет Джона и незаконнорожденного брата, Жоффруа. Обоим запрещалось появляться в Англии, пока мы совершаем Крестовый поход, – чтобы предотвратить попытки захватить трон.

– Мир, – сказала Алиенора.

Братья подчинились, и я улыбнулся про себя. Двое взрослых мужчин успокоились, стоило ей произнести всего одно слово.

– У меня было много дел, мама, но у тебя еще больше, – сказал Ричард. – Я благодарен тебе.

– Проведя столько лет в заточении, я знаю, как прекрасно вновь оказаться на свободе, – проговорила королева. – Я с радостью отдала приказ опустошить тюрьмы. Кроме того, это милосердное деяние поможет душе Генриха на небесах. Ваш господин отец погребен?

– Да. В Фонтевро, как он распорядился, – безразлично ответил Ричард.

Лицо государыни омрачилось.

– До сих пор не могу поверить, что его нет.

Она все еще питает к нему чувства, с удивлением подумал я. Возможно, это лишь крупицы былой любви, но они есть. Ричард снова взял ее за руку.

– Теперь ты свободна. И снова королева!

– До твоей женитьбы.

– Даже тогда тебя будут любить и почитать, мама.

Глаза ее потеплели.

– Ты взял с собой Джона, а следовательно, внял моему совету.

– Внял, после долгих размышлений. Ему отойдут графства Сомерсет, Дорсет, Девон и Корнуолл, а также Ноттингем и Дерби. Эти владения обеспечат ему ежегодную ренту в четыре тысячи фунтов – вполне достаточно для принца крови.

– Это хорошо, – сказала Алиенора.

– Я благодарен, сир, – заявил Джон.

Ричард сурово посмотрел на него.

– Щедрое вознаграждение за вероломство.

Щеки у Джона покраснели, взгляд потупился.

– Кровь есть кровь, – сказала Алиенора. – Нельзя бросать своих.

Поступки герцога казались мне не очень понятными. Он как никто другой ценил преданность и верность. Ричард щедро вознаградил баронов и рыцарей Генриха, оставшихся с ним до конца: лучшим примером был Маршал. Тех, кто не проявил должной верности, он лишил должностей или подверг штрафу, а кое-кого покарал обоими способами. Вороватого сенешаля Анжу даже заковали по рукам и ногам и бросили в темницу. А трусливый Джон, бросивший умирающего отца, как только стало ясно, что его дело проиграно, не понес никакого наказания. Совсем напротив: ему пожаловали изрядный кусок Англии, способный обеспечить огромный годовой доход. Как сказал мне де Дрюн, он отошел Джону в утешение за то, что его не провозгласили наследником. Этой чести удостоился Артур, сын Джефри, покойного брата Ричарда и Джона. Расчетливый шаг – двухлетний ребенок вряд ли станет угрожать престолу, пока Ричард совершает Крестовый поход. Джон, уже взрослый, являл собой совершенно иную, более опасную кандидатуру.

– Давай забудем прошлое, – обратился Ричард к Джону. – Ты – единственный брат, который остался у меня, и я хочу, чтобы мы были друзьями.

– И я желаю этого всем сердцем, – искренним тоном заверил Джон.

Под одобрительным взглядом Алиеноры два брата обменялись поцелуем мира.

Я не поверил ни единому из слов, слетевших с мясистых губ Джона, но, украдкой поглядев на Фиц-Алдельма, убедился, что мой враг доволен этой новой дружбой. Расстроенный этим обстоятельством, я принялся размышлять. Занятые после смерти Генриха своими обязанностями, мы редко виделись с Фиц-Алдельмом. Но, порывшись в памяти, я отметил, что не раз заставал его беседующим с Джоном. Вспомнилось и их вероятное свидание в Бонмулене в прошлом ноябре. Господь распятый, подумалось мне. Эти двое в сговоре. Меня беспокоило, что у меня нет ни малейшего представления о цели этого сговора.

– Я представлю тебе двух самых верных моих людей, мама, – сказал Ричард.

И снова я отмел в сторону свои заботы.

Герцог подозвал Фиц-Алдельма, тот подошел к королеве и преклонил колено. Этот человек много сделал на службе в Аквитании, заявил Ричард; без него значительная часть земель попала бы в руки мятежникам. Преданный и работоспособный, Фиц-Алдельм оказался просто неоценим.

Алиенора протянула Фиц-Алдельму руку для поцелуя. Они обменялись парой фраз.

Джон с явным удовольствием наблюдал за этой картиной.

У меня засосало под ложечкой. Мой враг имел теперь двух могущественных покровителей в лице Ричарда и его брата. Надежда поквитаться с ним становилась несбыточной, как никогда.

– Руфус! – В голосе Ричарда звучала теплота.

Я разминулся с Фиц-Алдельмом, который вернулся на свое место у двери. Мы даже не посмотрели друг на друга. Я опустился на колено перед Алиенорой и герцогом, склонил голову.

– Сир. Мадам.

– Встань, Руфус. – Сильная рука герцога подняла меня. – Познакомься с Руфусом, мама. Это мой бывший оруженосец, ирландец, а теперь рыцарь моего двора. Он обладает сердцем льва и яростен в битве. Он прямодушен, стоек и предан, и я не могу представить лучшего товарища, чтобы идти в бой против Саладина.

– Мой сын не разбрасывает похвалы просто так, Руфус, – сказала Алиенора. – Мне радостно знать, что ты будешь с ним в Крестовом походе.

– Я никогда его не оставлю, мадам, если только он сам не прикажет, – ответил я осипшим от чувств голосом.

– Герцог способен сказать нечто подобное, когда ему придет время взойти на брачное ложе.

В голосе Алиеноры зазвенела веселая нотка.

– Мадам?

Смущенный и сбитый с толку – мне было известно, что Ричард собирается жениться на Алисе по возвращении из Крестового похода, а не перед ним, – я посмотрел на его мать.

– Меня еще не короновали, и ты торопишь время, мама, – заметил герцог, вскинув бровь. – Кого имела ты в виду, если не Алису?

Алиенора перевела взгляд на меня, затем на Фиц-Алдельма. Сообразив, Ричард кивнул.

– Спасибо, Роберт и Руфус. Оставьте нас.

Покидая комнату вместе с Фиц-Алдельмом, я сгорал от любопытства. К моему удовлетворению, тот, видимо, тоже пребывал в неведении. Он хотел что-то сказать мне, но тут в коридоре, невдалеке от нас, я заметил Беатрису.

Удивленный и обрадованный, я ринулся вперед.

– Госпожа!

– Руфус!

Ее рука взметнулась ко рту.

Я поклонился, напрочь забыв и о своем любопытстве по поводу герцога и его вероятной невесты, и о тревогах насчет Фиц-Алдельма. Сердце в груди колотилось, и, распрямившись, я почувствовал, что мои и без того красные щеки сделались совсем пунцовыми.

– Столько времени прошло!

– Я часто вспоминала о тебе.

В ее взгляд читалась нежность.

И я тоже, подумал я, но этого нельзя было сказать в присутствии Фиц-Алдельма, шедшего за мной по пятам. Я уже ощущал его нездоровый интерес к ней.

– Ты не представил меня своему другу, – ничего не подозревая, сказала Беатриса.

– Госпожа.

Он поклонился ей даже глубже, чем Алиеноре.

«Нет, – хотелось закричать мне. – Это же злое чудовище!»

– Леди Беатриса… – выдавил я. – Это сэр Роберт Фиц-Алдельм, рыцарь при дворе герцога.

Тот – вот ведь подхалим! – отвесил ей второй поклон и сказал:

– Красота ваша несравненна, госпожа. Руфусу следовало упомянуть об этом, когда он говорил о вас.

Она пробормотала слова благодарности, а мгновением позже с упреком посмотрела на меня.

Я, по вполне понятным причинам, никогда не говорил о ней Фиц-Алдельму, но, отрицая это, выставил бы себя дураком. Сдерживая гнев, я промолчал.

Лицо Беатрисы сделалось тем временем сердитым.

– Ты не считаешь меня красивой? – спросила она голосом, полным обиды и раздражения.

– Ну конечно, считаю, – прошептал я.

Заметив краем глаза движение сбоку, я прервался.

– Прошу прощения, госпожа, – произнес Фиц-Алдельм и бросил извиняющийся взгляд на Беатрису. – Мне нужно кое-что сказать Руфусу.

– Это не может подождать? – вскинулся я.

– Нет.

Одно короткое слово, не предвещающее ничего доброго.

Виновато посмотрев на Беатрису и сердито – на Фиц-Алдельма, я отошел вместе с ним на несколько шагов в сторону.

– Ну что?

– Когда мы проезжали через Саутгемптон, это было не первое твое посещение города. Так?

Я уставился на него.

– Так вот она, причина столь грубого вмешательства?

Ответ его был стремительным, как укол клинка:

– Я прав. Да или нет?

– Я отплыл оттуда сразу после того, как поступил на службу к нашему господину герцогу, – ответил я сухо. – Какое это имеет значение?

– Предполагалось, что мой брат пересечет Узкое море вместе с Ричардом, – сказал Фиц-Алдельм, ни на миг не отрывая от меня взгляда. – Ты его знал?

– Знал. – Мне не нравилось, к чему все это клонится, но я не видел способа соврать, что не знаю о судьбе его брата. – Пару простолюдинов вздернули за его убийство, если я верно помню.

– Не тех людей!

С губ Фиц-Алдельма брызнула слюна.

Смех мой получился визгливым и, как мне показалось, фальшивым.

– Ричард сам их допрашивал. Он бы не совершил подобной ошибки.

– И тем не менее ты заходил в таверну, где был мой брат перед смертью. Жандарм, с которым я разговаривал в Саутгемптоне, поклялся в этом. Видишь, Руфус, я не терял времени и кое-что выяснил. Мне все время не давало покоя то обстоятельство, что ты был в одном городе с моим братом в ночь, когда он погиб. И наконец-то у меня есть доказательства твоей причастности.

– Доказательства? – воскликнул я презрительно, хотя по моей спине струился холодный пот.

Выходит, размышлял я, Фиц-Алдельм все это время знал, что я был в Саутгемптоне, но молчал. Ждал удобного случая. На мою беду, ему повезло встретить солдата, того, с которым я видел его. У меня мелькнула мысль – не признать ли свою причастность к смерти его брата? – но Фиц-Алдельм ни за что не поверил бы, если бы я сказал, что оборонялся. Оставалось лишь одно.

– Я был в городе, как и тысяча других людей герцога, – заявил я с вызовом. – Ты готов поверить слову любого пьянчуги? Когда твой брат нашел свой конец в притоне, я не пил в той кишащей крысами лачуге. Нет. Я стоял на коленях в часовне и возносил благодарность Господу.

– Ты был в той таверне и пошел за моим братом на улицу, где и убил его. У тебя руки в крови, я знаю. – Фиц-Алдельм приблизил свое лицо к моему. Изо рта у него воняло. – Я за милю чую лжеца. Тот жандарм сказал мне правду, а вот ты врешь.

Желчь подкатила у меня к горлу, так силен был мой страх. Возможно, тот солдат видел меня в таверне.

– Следите за языком, сэр! – Я сглотнул и изобразил улыбку. – Тот малый способен похвастаться доброй репутацией? Знает ли он людей, способных подтвердить его слова? – Фиц-Алдельм замялся, и я воскликнул: – Так я и знал, что нет! А мой оруженосец Рис, давно доказавший свою преданность герцогу, поклянется, что я до рассвета пробыл в часовне.

У Фиц-Алдельма заходили желваки.

Я встретился с ним взглядом, отдавая отчет, что малейшая тень страха в моих глазах укрепит его подозрения.

– Поставь того жандарма, – я произнес это слово с презрением, – перед герцогом, а я приведу Риса. И посмотрим, кому поверят.

Борьба, которую мы вели, была незримой, но титанической.

– Были и другие свидетели, – прошипел он.

– Однако жандарму не удалось их представить, – парировал я.

Фиц-Алдельм не ответил, и это доказывало, что я прав.

– Не будь здесь дамы, я бы выбил из тебя истину.

Тут меня охватило спокойствие. Я нашел его уязвимое место.

– Как негалантно, сэр! Даже не знаю, как посмотрит на ваше поведение королева Алиенора. Что до герцога…

Он отшагнул, лицо его по-прежнему было перекошено от ненависти.

– Мы еще не закончили.

– Не закончили, Фиц-Алдельм.

Я постарался, чтобы он увидел, как мои пальцы скользнули по эфесу кинжала.

Выругавшись, он крутанулся на каблуках и умчался по коридору.

Когда он ушел, у меня вырвался тяжелый вздох. Я взял над ним верх, но едва-едва. При первой возможности он вернется в Саутгемптон и будет искать солдат. Если обнаружатся другие очевидцы, я пропал. Единственным утешением служило то, что этого еще не случилось, а значит, либо жандарм врал насчет своих товарищей, либо те давно сгинули или умерли.

Мне тоже требовалось попасть в Саутгемптон, хотя возможностей выкроить время на службе у герцога было немного. Значит, будет работа для Риса, решил я. У него имелось не меньше, чем у меня, причин желать, чтобы это дело, а точнее, жандарм, были похоронены навеки. Но вскоре отвращение заглушило во мне безжалостность. Если я хладнокровно совершу убийство, значит я мог бы сознательно прикончить и брата Фиц-Алдельма.

– Руфус?

От прикосновения Беатрисы я вздрогнул. Я посмотрел на нее и выдавил улыбку.

– Прошу прощения, госпожа.

– Это было похоже на спор. – На лице ее написана была забота. – Я думала, что Фиц-Алдельм – твой друг.

– Никакой он мне не друг!

Я вкратце рассказал ей историю своих отношений с Фиц-Алдельмом, от его жестокости на пути из Ирландии до недавней попытки меня убить.

Девушка в ужасе смотрела на меня.

– Ты не можешь рассказать об этом герцогу?

– Ричард считает его славным парнем. Не далее как минуту назад он расхваливал Фиц-Алдельма перед королевой Алиенорой.

– А что произошло сейчас?

Я попытался придумать сносную ложь, но не смог.

– Он обвинил меня в убийстве его брата.

Я начал было рассказывать про другого Фиц-Алдельма, но Беатриса оборвала меня:

– Ты имеешь к этому какое-то отношение?

Ее глаза распахнулись широко и были такими волнующими!

Трусливо ухватившись за возможность дать ответ и не солгать напрямую, я сказал:

– Убийства я не совершал.

– Я верю тебе.

Она подошла ближе и взяла мою руку в свою миниатюрную ладонь.

Я смотрел на нее, гнев и страх ослабевали с каждым мгновением. Однако я не удержался и кинул взгляд поверх ее плеча, в ту сторону, куда скрылся Фиц-Алдельм.

– Выбрось его из головы.

– Это нелегко.

До победы было очень далеко. Показания жандарма недостаточно убедительны, чтобы изложить все герцогу, но Фиц-Алдельм не успокоится. С этой минуты мне придется держать ухо востро.

– Вот что поможет.

Беатриса вдруг оказалась совсем близко. Я вдыхал аромат ее любимых духов, ощущал, как ее тело прижимается к моему. Наши губы соприкоснулись.

– Разве это не лучше, чем беспокоиться из-за него? – прошептала она.

– Да, – едва вымолвил я, охваченный страстью.

– Поцелуй меня, Руфус.

И я поцеловал.

Последние дни августа прошли в блаженном мареве жары. Принц Джон женился на Хавизе Глостерской – этот союз был устроен вскоре после того, как Ричард стал новым королем. Ричардом двигало простое соображение: он все еще не имел жены и детей. Джон был вторым в линии наследников трона после младенца Артура, и ему как можно скорее требовался сын. Хавиза была милой крошкой, но с умом тусклым, как вода в канаве: именно такие женщины, похоже, нравились Джону. Стремясь избежать неприятностей со стороны брата герцога или Фиц-Алдельма, я старался не высовываться во время празднеств. Я не знал, спрашивал ли мой враг у Ричарда разрешения поехать в Саутгемптон. Он оставался при дворе, и это до некоторой степени утешало, да и о смерти его брата я больше ничего не слышал. Тем не менее спал я плохо и часто видел его в кошмарных снах. Если бы Беатриса, состоявшая при Алиеноре, не скрашивала мои дни, мне было бы еще хуже.

Все глостерцы высыпали на улицу – посмотреть на Ричарда. Куда бы мы ни шли, везде встречали одно и то же: восторженная толпа, приветственные крики, священники, призывающие благословение Божье. У простого люда имелись веские причины любить нового монарха. Он не только помиловал заключенных, но также облегчил участь должников и отменил лесные законы. Большую часть Англии покрывали деревья, под сенью которых водилась разнообразная дичь, могущая идти в пищу, а потому законы эти давно ненавидел весь народ.

Из Глостера мы поехали в Лондон и в первую неделю сентября прибыли в Вестминстерский дворец. Седмицей позже, тринадцатого числа, состоялась коронация Ричарда. Дни проходили в круговерти хлопот. Вокруг двора роились портные, ювелиры и оружейники. Бесчисленные возы и подводы въезжали в ворота, груженные провизией для пира, который должен был состояться после коронации. Сержанты патрулировали дорогу до Вестминстерского аббатства, откуда слышались песнопения. Монахи тоже готовились.

Сам Ричард был занят от рассвета до заката, проводя бесконечные совещания с баронами и епископами. Слава богу, выносить эту скуку приходилось Филипу, не мне. Свободные от официальных обязанностей до коронации, мы с де Дрюном бражничали сверх меры. Я пил, чтобы забыть про Фиц-Алдельма, а де Дрюн… пил, потому что мог пить. Рис, понятия не имевший об угрозах моего недруга – я боялся, что, если сказать ему, он выкинет что-нибудь необдуманное, – охотно сопровождал нас. При любой возможности я наслаждался свиданиями с Беатрисой. Она по-прежнему отказывалась возлечь со мной – то была моя крестная мука, да простит меня Господь за такие слова.

Настал намеченный день. Облачать герцога доверили де Шовиньи, Маршалу и де Бетюну. Я не испытывал неприязни к этим двум последним, новичкам в нашем лагере: то были настоящие мужчины, ставшие рыцарями, когда я еще ходил пешком под стол. Переговорить с Ричардом тоже не удалось: занятый делами, он пожелал мне доброго утра, и только. Меня это опять же не волновало – то был его день. Фиц-Алдельма, тоже присутствовавшего в комнате, не замечали, как и меня. Я принялся помогать Филипу. Работа не для рыцаря, зато она отвлекала от тревог.

Процессия пришла за Ричардом в назначенный час, и его вызвали к дверям громким стуком. Помолившись, с серьезным выражением на лице, он открыл вход. Снаружи ждала огромная толпа, во главе которой находились чуть ли не все священники, аббаты и епископы королевства. После ритуального обмена словами между Ричардом и архиепископами стоявшие впереди священники пошли, неся крест, святую воду и горящие свечи. Остальные, с надетыми на голову шелковыми капюшонами, двинулись за ними.

В середине шагали четверо баронов, каждый с золотым подсвечником в руках, следом – дворянин с королевской шапкой. С ними был Джон Маршал, старший брат Уильяма, тащивший две массивные шпоры. Рядом шествовал сам Уильям, держа в обеих руках золотой скипетр. Другие знатные особы несли золотые мечи, королевские доспехи и корону, украшенную с каждой из сторон драгоценным камнем. Далее шествовал Ричард, с епископами по левую и правую руку, а четыре барона держали у него над головой шелковую накидку.

За ними, в порядке уменьшения знатности, вышагивали графы, бароны, рыцари, духовенство и, наконец, все прочие. Мы мягко ступали по шерстяному покрову, расстеленному рано утром. На всем пути стояло множество народа, люди радостно кричали, благословляя Ричарда. Я видел, как женщины и даже некоторые мужчины плакали, не стесняясь. На крышах сидели мальчишки и свистели. Невозможно было не поддаться всеобщему ликованию. Позабыв про шедшего в трех шагах от меня Фиц-Алдельма, я тоже начал радоваться, представляя славное царствование Ричарда.

Под праздничный перезвон колоколов процессия вошла в Вестминстерское аббатство. Как рыцарь, я располагался в средней части нефа, далеко от герцога. Зная об этом заранее, я позаботился о том, чтобы оказаться поближе к центральному проходу и наблюдать за ритуалом. Фиц-Алдельм, в двух человеках за мной, ничего не видел. Он исходил бессильной злобой. Это подогревало его ненависть ко мне, но я, захваченный общим радостным возбуждением, забыл про все свои тревоги.

Ричард принес у алтаря многочисленные обеты: хранить мир, честь, почитать Бога и святую церковь, нелукаво вершить правосудие и заботиться о подданных. После этих клятв епископы разоблачили его до рубашки и брэ. Рубашку расстегнули и спустили с плеч, а на ноги надели расшитые золотом сандалии. В этот миг тишина, и без того полная, каким-то образом стала еще глубже. Как завороженный, я не мог оторвать глаз от моего господина и повелителя.

Балдуин, архиепископ Кентерберийский, помазал Ричарда, как короля, священным миром в трех местах: на голове, на груди и на руках. Это, как я узнал от более просвещенного Филипа, символизировало славу, доблесть и знание. Ричарда облачили в королевское платье, одарили мечом власти, чтобы разить врагов церкви, и золотыми шпорами. В роскошной, подбитой мехом мантии его подвели к алтарю, чтобы подтвердить данные обеты. Взяв с алтаря корону, Ричард передал ее архиепископу и был коронован.

Он воссел на троне, и по толпе прошел одобрительный, счастливый гул.

Хор грянул берущий за душу гимн «Te Deum Laudamus».

Глаза мои увлажнились.

Представляя победы, которые предстоят нам в Утремере, и наш торжественный вход в Иерусалим, я почти не следил за мессой. Под конец Ричард возложил на алтарь марку чистого золота, после чего процессия двинулась назад. Я встрепенулся, когда к нам стали приближаться священники, аббаты и епископы, а также бароны, державшие шелковый покров над головой монарха.

Поле моего зрения сузилось. Я видел только Ричарда: высокого, широкоплечего, красивого. Помазанный Богом правитель Англии, Уэльса, Нормандии, Бретани, Анжу и Аквитании, препоясанный мечом для сокрушения сарацин, он с головы до пят выглядел властелином. Воином. Королем.

Проходя мимо, Ричард повернул голову, и взгляды наши встретились. Его подбородок опустился в кивке, совсем немного, и он прошествовал далее.

Его признание было для меня дороже всех сокровищ в христианском мире.

Авторское послесловие

Мало найдется в английской истории фигур, способных сравниться с Ричардом Кер-де-Лион – Ричардом Львиное Сердце. Когда издатели попросили меня выйти за пределы древнеримского периода (трепет, ужас!), я ухватился за возможность написать о том, кто интересовал меня с самого детства.

Некоторые называют Ричарда бесстрашным человеком и великим полководцем, но одновременно плохим королем и жестоким воителем. В наше время модно стало считать его геем. В своем романе я постарался отразить все это, кроме последней теории, поскольку предположение о гомосексуальности Ричарда выглядит, как мне кажется, малоубедительным. В значительной степени это произошло из-за переосмысления обычая делить ложе с другом. Как теперь считают, в этом не было сексуального подтекста. Доказательствами служат различные источники, в том числе изображения, встречающиеся на витражах средневековых церквей – там точно не было места тому, что считалось аморальным или скандальным. Далеко идущие выводы делаются также из исповеди Ричарда на Сицилии в 1190 году и из случая, имевшего место в 1195 году, когда отшельник призвал его помнить о разрушении Содома. В современном языке это относится к гомосексуальности, но восемьсот лет назад трактовка была иной. Во времена Средневековья содомский грех понимался куда шире, чем сегодня.

Фердия/Руфус появился благодаря моему давнему стремлению вывести в качестве главного действующего лица ирландца. Для тех, кто еще не в курсе, – я ирландец! Фердия и его друг Кухулин (Cúchulainn) – герои мифического эпоса, так называемого Уладского цикла. А еще Фердией зовут моего сына. Черт побери, подумал я через неделю или две после того, как начал писать «Львиное Сердце», – почему бы не дать ему заодно нашу фамилию? О Кахойн – это Кейн по-ирландски. Пойдя вразнос, я сделал родиной Фердии Кайрлинн (Карлингфорд) – живописную деревушку в графстве Лаут, где я вырос. Там можно видеть развалины средневекового сооружения – «Замка короля Иоанна», которое я надеюсь изобразить в следующих книгах. Шлиаб-Феа – это Шлиав-Фей, самая высокая из гор Кули. Настоящая вершина!

Я намеренно поместил Кайрлинн в Лейнстер – до конца XVI века он, вообще-то, принадлежал Ольстеру. А еще он не был покорен англичанами ранее восьмидесятых годов XII века. Род О Кахойн тоже никогда не правил в Кайрлинне, но в Средневековье часто брали заложников из благородных семей, чтобы обеспечить покорность последних. Ричард де Клер по прозвищу Тугой Лук был предводителем вторжения в Ирландию в 1169 году, и остатки его крепости Стригуил (Чепстоу в Уэльсе) сохранились до наших дней. Они находятся близ Колдикот-Касл и заслуживают того, чтобы их посетить. Нет твердой уверенности в том, что вдова де Клера Ифа обитала вместе с детьми в Стригуиле в 1179 году, но это более чем возможно. Дабы избежать возможной путаницы, поясню, что вторгавшиеся в XII веке в Ирландию нормандские завоеватели были известны ирландцам под именем англичан. Еще их называли «серыми чужеземцами», вероятно, благодаря длинным кольчужным рубахам. В самой Англии, сто лет спустя после завоевания, представители правящего класса из числа нормандцев тоже назывались англичанами, хотя подозреваю, что прирожденные англичане решительно не соглашались с такой терминологией (поэтому я использую этот термин, описывая, как Руфус наткнулся на засаду в лесу под Саутгемптоном). В то время нормандцами считались лишь выходцы из Нормандии как таковые.

Генрих II был выдающимся правителем, империя которого простиралась от шотландских границ почти до Испании. Обладатель больших политических талантов, он был обделен семейным счастьем. Обреченный на постоянные раздоры, он враждовал не только с женой Алиенорой (такая форма ее имени наиболее распространена), но и временами со всеми четырьмя своими сыновьями. Что бы ни совершали его отпрыски, Генрих неизменно был готов простить их. С Алиенорой он обошелся не так снисходительно. Я постарался отобразить накал этой семейной вражды, но ее живописные детали лежат вне сюжета этого романа. Там, где возможно, я использовал исторические описания Молодого Короля, Ричарда, Джефри и Джона и цитировал средневековые тексты. Сын погибели, например, – это прозвище Джефри. Проклятие, которое Генрих прошептал Ричарду в Баллане, содержится в источниках, как и нелицеприятная характеристика четверых его сыновей (в главе про Рождество в Кане). Цитируемые стихи Бертрана де Борна – подлинные. Совет, полученный Ричардом от графа Фландрского, я воспроизвел дословно.

Чешуйки, помещенные Фердией в одежду Фиц-Алдельма, – это частички кожи, пораженной стригущим лишаем, грибковым заболеванием, передающимся от скота людям при контакте. Использованные мной клички кошек и лошадей – средневековые. Читателям мог вспомниться роман Артура Конан Дойла «Сэр Найджел», где коня главного героя звали Поммерс. Нападение на Аск я выдумал, но пограничные набеги валлийцев в то время случались часто. Марка является не монетой, а мерой серебра или золота, это примерно две трети фунта.

О том, где находился Ричард в 1179 году, известно мало: его визит в Стригуил – плод моей фантазии. Между 1170 и 1180 годами он по большей части занимался тем, что подавлял мятежи в Аквитании и близ нее, оттачивая навыки ведения битв и осад. Натянутые отношения между ним, Молодым Королем и Джефри подтверждаются документами и не должны вызвать удивления, учитывая, как все они вели себя в предыдущие годы. Ричарду стоит поставить в заслугу то, что он так долго сохранял верность отцу, вопреки нежеланию Генриха признать его наследником после смерти Молодого Короля. Осознавал Ричард в полной мере лукавство Филиппа Капета или нет, нам остается только догадываться, но с середины восьмидесятых годов XII века французский король не был другом Анжуйскому дому.

Высокий, красивый, наделенный природным достоинством Ричард был прирожденным вождем. Он прославился умением отличать правду от лжи и стремлением следовать по верному пути. Лаконичность выражений доставила ему прозвище, означающее в переводе с окситанского «Да и Нет». Любимым его ругательством было «Божьи ноги!». При необходимости Ричард мог быть безжалостным – вспомним, как он обращался с рутье в Горре, – но, как и отец, бывал на удивление милостив к тем, кто дурно обошелся с ним: примером служит прощение Бертрана де Борна по окончании войны в Аквитании. Лишь в отношениях с отцом он не проявлял никакой склонности к милосердию. Что до Крестового похода – полномасштабной войны на другом конце света против неодолимого Саладина, – то Ричард был рожден для него. Сам термин «Крестовый поход» в XII веке не употреблялся, вместо этого говорили «принять крест». Я счел, однако, нужным говорить «Крестовый поход», чтобы не сбивать с толку современного читателя. Будучи герцогом Аквитанским, Ричард, вероятно, поместил в свой герб двух львов, как и его отец, после восшествия на трон оставил только одного. Позднее это число увеличилось до трех. Три льва на обложке книги – маркетинговый ход: надеюсь, читатель простит меня за это!

Сэр Уильям Маршал – увлекательный персонаж. О нем очень много пишут в последние годы: более подробные сведения содержатся в текстах, перечисленных ниже. Служивший сначала наследнику престола (Молодому Королю), а затем четырем королям (Генриху II, Ричарду, Джону и Генриху III), он проявил себя ловким политиком и преданным соратником. По моему мнению, ему были свойственны тонкое чутье на благоприятные возможности и безжалостность – именно таким я постарался изобразить его. Я уже слышу возражения по этому поводу. Ложно обвиненный в прелюбодеянии с супругой Молодого Короля, он покинул своего хозяина во время рождественских празднеств в Кане в 1182 году, раньше, чем указано в романе. Большинство историков склоняются к мнению, что его путешествие в Святую землю заняло два года. Я предпочел более старую версию относительно трех лет. Он не был под Горрой, и его нападение на Шомон-сюр-Эпт – мой вымысел, равно как участие Джона в этих событиях. Судьба д’Икбефа и де Кулонса также неизвестна.

Хроники молчат по поводу местонахождения Джона летом и зимой 1182 года, что дало мне возможность отправить его в Кан. Будучи любимцем отца до конца жизни Генриха, принц, похоже, был человеком изворотливым, но умным. Алиенора – удивительная женщина, одна из самых могущественных и влиятельных в средневековой Европе. Заточение, которому подверг ее Генрих, в сильнейшей степени помешало моим планам – мне хотелось сделать ее одним из главных персонажей. Но если бы я так поступил, то до сих пор писал бы эту книгу.

Ричард не проникал тайком в Кагор, насколько нам известно, но его союз с Филиппом Капетом, а также финальные стычки и неудачные мирные переговоры между ним и отцом в целом разворачивались так, как описано у меня. Совещание в Бонмулене, скорее всего, проходило в открытом поле, по тогдашнему обыкновению, а не в аббатстве. Кроме того, оно продолжалось три дня, а не три часа! Отчаянное нападение на Ле-Ман, последующая битва, погоня Ричарда за отцом – все это имело место, как и убийство коня, заколотого под герцогом копьем Маршала. Тот факт, что позже Ричард простил его, говорит о высокой оценке им Маршала и его знаменитой преданности.

Приключения Руфуса и Ричарда продолжатся во второй книге, рабочее название которой – «Львиное Сердце: Крестовый поход». Она должна поступить на прилавки книжных магазинов в мае – июне 2021 года.

Исследовать новый период истории – занятие одновременно увлекательное и пугающее. Я провел три месяца, читая о средневековом мире, прежде чем приступить к «Львиному Сердцу», и потратил на это еще сотни часов в ходе написания книги. Я изучил хроники, составленные Роджером Ховеденским, Гиральдом Камбрийским и Радульфусом из Дицето, и раз за разом перечитывал невероятный документ – «Историю Уильяма Маршала». Мой стол не покидали следующие труды: «Ричард Львиное Сердце» Энтони Бриджа; «Уильям Маршал» Дэвида Крауча; «Ричард Львиное Сердце» Джона Гиллингема; «Саладин» Перси Ховарда Ньюби; «Генрих II» и «Король Джон» Уилфреда Льюиса Уоррена. Бесценными оказались также исследования «Жизнь в средневековом городе», «Жизнь в средневековой деревне» и «Жизнь в средневековом замке» Фрэнсис и Джозефа Гайес; «Норманны» Кристофера Греветта и Дэвида Николла; «Пища и пир в средневековой Англии» Питера У. Хэммонда; «Рыцарь» Роберта Джонса; «Средневековая кухня» Ханнеле Клеметтиле; «Средневековое военное искусство» Ханнейохима Вильгельма Коха; «Замок Чепстоу» Рика Тернера и Энди Джонсона, многочисленные книги из серии «Оспри» и статьи в журнале «Военное искусство Средневековья».

Я нахожусь в неоплатном долгу перед доктором Майклом Стаунтоном из Исторической школы в Университетском колледже Дублина, который проявил доброжелательность и уделил мне время. Специалист по XII веку и Анжуйскому дому, он любезно отвечал на многие вопросы, возникшие в ходе написания этой книги. Когда она была закончена, он прочел ее, исправляя нестыковки и ошибки. Go raibh míle maith agat, a Mhícheál[19].

Я посетил немало тех мест, где происходит действие романа, включая Чепстоу, Лимож, Горру, Экс, Шинон, Вандом, Рокамадур и Фонтевро, а также Шалю, где Ричард скончался от раны в 1199 году. Рекомендую объехать эти и другие удивительные памятники Средневековья в Англии и Франции.

Помимо сочинения книг, у меня есть множество других занятий. Ознакомьтесь с моими недавними рассказами в электронном формате, включающими «Марш» (продолжение «Забытого легиона», где рассказывается, что стало с Бренном); «Орлы в дебрях» и «Орлы на Востоке» (в обоих действует центурион Тулл из трилогии «Орлы»). У вас нет ридера? Скачайте бесплатное приложение с Amazon, и вы сможете читать рассказы на смартфоне, планшете или компьютере. Если желаете посетить Помпеи и Геркуланум со мной в качестве гида, обращайтесь в «Google Andante Tours» (tinyurl.com/yc4uze85). Если вам нравятся велосипедные маршруты с посещением исторических мест, попробуйте «Байк-Одиссей» (bikeodyssey.cc) и «Ride & Seek Bicycle Adventure» (rideandseek.com). Обе эти компании устраивают потрясающие поездки («Ганнибал», «Львиное Сердце», «Венецианцы», «Наполеон», «Юлий Цезарь»), в которых я принимаю участие как исторический гид.

Я поддерживаю благотворительное общество «Комбат Стресс», помогающее английским ветеранам с посттравматическим стрессовым расстройством, а также организацию «Врачи без границ», отправляющую медицинских работников в места катастроф и военных действий по всему земному шару. Если вам хочется узнать больше о сборе средств, который я предпринимаю вместе с моими друзьями-писателями Энтони Ричесом и Расселом Уитфилдом, загляните на канал Romani walk на YouTube. В 2014 году мы прошли 210 километров по Италии в полном вооружении римского воина и закончили поход в римском Колизее. Документальный фильм об этом озвучил сэр Иан Маккеллен – Гэндальф! Фильм вы найдете здесь: tinyurl.com/h4n8h6g. Пожалуйста, расскажите о нем друзьям.

Я также помогаю общественной организации «Парк в прошлом», планирующей построить походный римский форт близ Честера, на северо-западе Англии. Вот ее сайт: parkinthepast.org.uk. Спасибо всем, кто помогает со сбором денег.

Трое читателей, оказавших мне особую поддержку, появляются в этой книге. Прототипом Филипа, друга Руфуса, стал замечательный Брюс Филлипс, истинный джентльмен. Ричард Уэст – тот, с кого я писал Ришара де Дрюна, а Тафф Джейм – настоящий Овейн. Спасибо вам, всем троим. (Принимаем ставки на то, кто уцелеет во второй книге, Филип или де Дрюн! Извини, Тафф, но ты уже встретил почетный конец!) Хьюго списан с моего племянника, Хьюго Райн-Кейне, которому я выражаю искреннюю признательность.

Любому писателю необходим хороший редактор, и мне сильно повезло с этим. Приношу огромную благодарность Бену Уиллису и, с недавних пор, Франческе Патак. Оба они работают в Orion Publishing. Спасибо также Крейгу Лаю. Кроме того, я в долгу перед иностранными издателями, особенно перед Арансасу Сумальей и команде Ediciones B в Испании – gracias![20] А также перед Магдаленой Маджей-Репутаковской и командой Znak в Польше – dziękuję ci![21] Спасибо вам, Чарли Вайни, мой фантастический агент и друг, и Крис Вик, masseuse extraordinaire[22].

А теперь обращаюсь к моим замечательным читателям. Вот уже десять с лишним лет я благодаря вам являюсь профессиональным писателем. Я люблю ваши электронные письма и комментарии/сообщения в Facebook и Twitter! Ищите подписанные экземпляры книги и сувениры, которые я продаю на благотворительных аукционах через эти медиа. Прочитав мои книги, оставляйте краткие отзывы на Amazon, Goodreads, Waterstones.com и в iTunes или на всех перечисленных ресурсах. Это по-настоящему помогает. Говоря по сути, это крайне необходимо. Как ни печально, рынок исторической беллетристики сужается. С тех пор как я выпустил первую книгу, стало труднее, так что жизнь и смерть автора зависят от ваших рецензий. Всего несколько минут вашего времени сыграют огромную роль. Заранее спасибо!

И последнее по счету, но не по важности – моя любовь и благодарность Саре, Фердии и Пиппе просто за то, что они есть. Жизнь без вас была бы совсем другой.

Способы быть на связи:

Email: ben@benkane.net

Facebook: facebook.com/benkanebooks

Twitter: @BenKaneAuthor

Также мой веб-сайт: benkane.net

YouTube (мои короткие видео в виде документальных фильмов): tinyurl.com/y7chqhgo

Примечания

1

Собака, пес (фр.).

2

Гамбезон – доспешная одежда из нескольких слоев плотной ткани.

3

Жандарм – в Средние века так назывались тяжеловооруженные воины, как конные, так и пешие.

4

В эту сторону (фр.).

5

Майордом – управляющий дворцом, одна из важнейших должностей в феодальном обществе.

6

Брэ – деталь мужского костюма, подштанники.

7

То есть за проливом Ла-Манш.

8

Здесь и далее время дня указывается по богослужебному календарю, в соответствии с которым отсчет ведется примерно с шести утра.

9

Хауберк – длинный кольчужный доспех.

10

Конруа – в Средние века так назывался отряд из 5–10 рыцарей, действующих совместно.

11

Le Grand – большой, толстяк (фр.).

12

Аланская собака (алан) – вымершая порода собак, считающаяся предком овчарок.

13

Солар – гостиная в средневековом доме.

14

Сенешаль – одна из высших придворных должностей в Средние века.

15

Сюрко – короткий плащ-нарамник, надевавшийся поверх доспехов.

16

Имеется в виду конь Александра Македонского Буцефал, что в переводе с греческого означает Быкоголовый.

17

Инфирмарий – монастырская лечебница.

18

Le Gros – большой, толстый (фр.).

19

Большое вам спасибо, Майкл (гэльск.).

20

Спасибо (исп.).

21

Спасибо (польск.).

22

Выдающемуся массажисту (фр.).

Content

Бен Кейн
Львиное Сердце

Список персонажей

Пролог

Часть I. 1179 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II. 1182–1183 годы

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III. 1187–1189 годы

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Авторское послесловие

Примечания