Форд Мэдокс Форд

Конец парада. Том 2. И больше никаких парадов

Jacket Design by Two Associates,

Photography © Mammoth Screen Limited/BBC 2012

© Липка В. М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2022

Часть первая

1

За порогом открывалось прямоугольное пространство, теплое после зимней ночной капели и пронизанное оранжево-коричневым светом, больше напоминавшим пыль. В нем царила полная неразбериха, по форме оно напоминало домик, каким его на своих рисунках изображают дети. В тусклых лучах, сочившихся сквозь отверстия, пробитые в ведре, наполненном пылавшими угольками и накрытом согнутой полукругом жестянкой, смутно проглядывали коричневые, поблескивавшие кое-где латунью конечности шести человек, разбившихся попарно. Двое сидевших на полу у жаровни были, вероятно, не самых высоких чинов; еще четверо, по двое с каждой стороны хибары, склонились над столами в позах, свидетельствовавших об их полнейшем равнодушии. Со свесов крыши над черным параллелограммом дверного проема без конца капала собиравшаяся там влага – настойчиво, хрустально и ритмично, как музыкальный звук.

Парочка тех, что сидели на корточках у жаровни, – в прошлой жизни они были шахтерами – завели тихую беседу на певучем, едва различимом диалекте. Их монотонные, лишенные всякого воодушевления голоса лились непрекращающимся потоком, будто один рассказывал другому долгие-предолгие истории, которым собеседник внимал, выражая свое одобрение бормотанием, больше напоминавшим хрюканье зверушки…

Вдали словно громыхнул исполинский чайный поднос, заполонил черный круг горизонта своим внушавшим благоговейный трепет голосом и с грохотом обрушился на землю. «Бах! Бах! Бах!» – отозвались хором бесчисленные железные листы. Через минуту утрамбованная земля, служившая в дежурке полом, содрогнулась, барабанные перепонки ушей вдавились внутрь, по вселенной разнесся зычный раскат, жутким эхом набросился на всех этих людей, швырнув одних вправо, других влево, третьих пригнув к столам, и лопнул с таким треском, будто в умиротворенной ночной тиши на огромной площади загорелся подлесок. Когда один из тех, кто сидел у жаровни, пригнул голову, на его губах блеснул свет от огня, отчего они показались невероятно красными и пухлыми, при этом все продолжали говорить и говорить…

Эти два человека, устроившиеся на полу, были шахтеры из Уэльса; один из них родился и вырос в долине Ронты и жениться еще не успел; что же до второго, выходца из Понтарддулайса, то у него была жена, державшая прачечную, и лишь незадолго до войны он перестал спускаться под землю.

Два человека за столом справа от двери служили сержантами-майорами; первый, из Суффолка, заработал в чине сержанта линейного полка шестнадцать лет выслуги и теперь только то и делал, что мечтал об отставке. Второго знали как канадца британского происхождения. В противоположном углу хибары устроились два капитана – один молодой кадровый офицер, родившийся в Шотландии, но воспитанный в Оксфорде; второй, средних лет толстяк, родом из Йоркшира, до этого служил в батальоне ополчения.

Одного из сидевших на полу посыльных одолевала буйная ярость – офицер, командовавший его подразделением, отказался отпустить его домой разобраться, почему жена, продавшая их прачечную, до сих пор не получила с покупателя деньги; второй же думал о домашней скотине. Недавно его девушка, работавшая на ферме в горах за Кайрфилли, написала ему о необычной черно-белой корове голштинской породы, за которой водилось множество странностей. Английский сержант-майор чуть ли не со слезами на глазах сокрушался по поводу вынужденной задержки отправки пополнения, которое теперь сможет выступить не раньше полуночи. Держать вот так людей без дела было неправильно. Им не нравилось ждать сложа руки, не зная, чем себя занять. От этого они проявляли недовольство. Это точно было им не по душе. Англичанин не понимал, с какой стати тыловой интендант не пополнял запас свечей для фонарей с маскировочными шторками. Вскоре им понадобится принести какой-никакой ужин. Интенданту это не понравится. Он начнет в открытую ворчать, но все же распорядится накормить солдат, что порядочно подсократит средства на его счетах. Две тысячи девятьсот девяносто четыре ужина стоимостью полтора пенни каждый. Но держать людей до полуночи не только без дела, но и без ужина ни у кого не было права. Тем более если они, бедолаги, впервые отправлялись на фронт.

Канадский сержант-майор все волновался по поводу записной книжки из свиной кожи, купленной в городе на артиллерийском складе. Он представлял, как будет вытаскивать ее на параде, чтобы представить очередному адъютанту тот или иной доклад. На параде вещица будет выглядеть просто шикарно, когда он, высокий и подтянутый, вытянется в струнку. Но он никак не мог вспомнить, положил записную книжку в вещмешок или нет. При нем ее не было. Канадец ощупал правый и левый нагрудный карманы, потом правый и левый карманы на поясе кителя, а также все карманы висевшей на гвозде шинели, до которой от его стула можно было дотянуться рукой. У него отнюдь не было уверенности в том, что его денщик положил ее вместе с другими вещами, хотя тот и уверял, что положил. Сержант-майора это очень раздражало. Его нынешний бумажник, приобретенный когда-то в Онтарио, порвался и топырился боками, поэтому ему совсем не нравилось вытаскивать его, когда офицеры Британской империи обращались к нему, чтобы уточнить те или иные сведения. Это давало им ложное представление о канадских войсках. Сплошная досада. Как аукционист, сержант-майор соглашался, что такими темпами пополнение прибудет на станцию и погрузится на поезд не раньше половины второго. Но отсутствие уверенности в том, что записная книжка действительно упакована, его очень раздражало. Он представлял, какое замечательное впечатление произведет на параде, когда вытащит ее в ответ на просьбу адъютанта уточнить сведения касательно того или иного рапорта. И понимал, что теперь, когда они оказались во Франции, их адъютантам полагалось быть имперскими офицерами. Это буквально бесило.

Тем, кто собрался в хибаре, каждому по отдельности и всем, взятым вместе, невероятный, сокрушительный грохот открыл невыносимо сокровенное знание. После его смертоносного гула все остальные звуки показались напряженной тишиной, мучительной для ушей, в которых, явственно ощущаясь, бежала кровь. Молодой офицер стремительно вскочил на ноги и схватился за висевший на гвозде пояс с притороченной к нему амуницией. Тот, что постарше, сидевший по другую сторону стола, развалился на стуле, припав на один бок, вытянул руку и стал ее опускать. Он понимал, что его молодой товарищ, офицер старше его по должности, просто выжил из ума. Тот, до смерти измотанный, бросил спутнику еле различимые резкие, оскорбительные слова. Старший заговорил едкими, короткими фразами, тоже неразборчивыми, опуская все ниже над столом руку. Пожилой английский сержант-майор сказал младшему товарищу, что с капитаном Макензи случился очередной приступ безумия, но расслышать его речь не представлялось возможным, и ему это было хорошо известно. Он почувствовал, как в его заботливом, поистине материнском сердце, в этот момент разрывавшемся от жалости к двум тысячам девятистам тридцати четырем питомцам, нарастала потребность распространить, в том числе и на этого офицера, тяготы возложенных на него задач. Поэтому он обратился к канадцу и сказал, что капитан Макензи, на какое-то время спятивший в их присутствии, был лучшим офицером во всей армии его величества. Но теперь решил выставить себя чертовым идиотом. А так лучший офицер армии Его Величества. Не лучше других, а именно самый лучший. Старательный, сообразительный и храбрый, как герой. И чуткий по отношению к своим людям на передовой. Вы даже не поверите… Он смутно чувствовал, что окружать материнской заботой офицера утомительно. Какому-нибудь юному сержанту или младшему капралу, если он сорвется, всегда можно сделать внушение, сипло пробурчав в усы надлежащие слова. Но вот в разговоре с офицером приходилось прибегать к околичностям, а это уже давалось с трудом. Слава богу, второй капитан был человек хладнокровный и заслуживающий всяческого доверия. Как принято говорить, старой, доброй закалки.

Повисла гробовая тишина, в которой пугающе прозвучал голос посыльного из Ронты:

– Потеряли… Точно потеряли.

По фронтону хибары гуляли яркие отблески, видневшиеся в дверной проем.

– А како’о дьявола этим чертовым проже’торам высвечивать нас, на’рен, на виду у эти’ аэропланов, а? Если они оставят нас в по’ое, я с удовольствием еще по’рею свою чертову задницу на пляже Мамблса.

– Эй, Ноль-девять Морган, зачем так ругаться? – спросил сержант-майор.

– Да ’оворю ж тебе, мой доро’ой валлиец Мор’ан, – встрял в разговор парень из Ронты, – странная корова может быть необычна в чем у’одно. Черно-белая ’олштинка, скажу я тебе, это…

Со стороны могло показаться, что молодому капитану надоело слушать весь этот разговор. Он уперся руками в солдатское одеяло, которым был накрыт стол, и воскликнул:

– Да кто вы такой, чтобы мне приказывать?! Я выше вас по должности. Какого черта!.. О господи, какого черта?! Мне никто не может приказывать…

Голос капитана ослаб и зачах в груди.

Он почувствовал, что его ноздри непомерно раздулись, впуская холодный воздух. А еще почувствовал, что против него, окружив со всех сторон, плели какой-то мудреный заговор, и закричал:

– Вы и ваш… генеральский доносчик!

Имевшимся у него окопным ножом капитану очень хотелось полоснуть кому-нибудь пару раз по горлу. От этого ему перестал бы давить на грудь такой непомерный вес. «Сядьте», – произнесенное дородной фигурой, маячившей напротив, парализовало все его конечности. Он испытал прилив невероятной ненависти. Если бы только можно было двинуть рукой и добраться до окопного ножа…

Ноль-девять Морган сказал:

– Козла, с’упибшего мою чертову прачечную, зовут Уильямс… Реши я, что это Эванс Уильямс из Зам’а, ’ох, точно бы дезертировал.

– И этого теленка терпеть не мо’ла, – гнул свое парень из Ронты. – Нет, ты послушай, прежде чем что-то мне ’оворить…

К разговору офицеров ни тот, ни другой даже не прислушивались – те говорили о том, что их совершенно не интересовало. Какая блажь могла найти на корову, чтобы она возненавидела собственного теленка? Тем более в горах за Кайрфилли. Осенью по утрам все склоны там покрывались паутиной, поблескивавшей на солнце, как пряжа из стекла. И ту корову, должно быть, просто проглядели.

Склонившийся над столом молодой капитан завел долгий спор о старшинстве чинов и должностей. Причем пререкался сам с собой, выступая то за одну, то за другую сторону какой-то невероятно бессвязной скороговоркой. Назначение он получил после событий в Гелувельте[1]. А второй только год спустя. Правда, тот постоянно командовал расквартированной там частью, а самого его прикомандировали туда только ради дисциплины и пайка, но это еще не оправдывало приказа сесть. Какого черта, хотел бы он знать, старший товарищ вообще это сказал?! Он еще быстрее обычного заговорил о круге. Когда тот замкнется, от распада атома миру придет конец. Через тысячу лет некому будет отдавать и выполнять приказы. А пока он сам, разумеется, будет им подчиняться.

На офицера постарше тяжким бременем давило командование подразделением непомерных размеров с разношерстными штабами, битком набитыми бесполезными младшими офицерами, которые к тому же без конца менялись; с сержантским составом, отлынивавшим от любой работы; с рядовыми, набранными практически во всех колониях и не привыкшими к ничегонеделанию; с учебной частью, постоянно пополняемой новобранцами. Как человек старой закалки, он чувствовал, что все это было прерогативой исключительно регулярной британской армии, и возмущался, что в нее рекрутировали кого угодно, ведь в его повседневной жизни и без того было множество проблем, не говоря уже о личных делах, тоже внушавших немалое беспокойство. Совсем недавно Титженс выписался из госпиталя. В обтянутой брезентом хибаре, где ему довелось обосноваться, позаимствовав ее у полкового военного лекаря, уехавшего на побывку в Англию, от парафинового обогревателя стояла удушливая жара, а без него тотчас заползали невыносимые сырость и холод. Денщик, которого доктор оставил приглядывать за этим временным домом, оказался недоумком. А все эти германские воздушные налеты в последнее время вообще не прекращались. Людей на их базе скопилось, как сардин в банке. В городе нельзя было перемещаться по улицам. Подразделения, осуществлявшие набор рекрутов, получили приказ как можно меньше мозолить глаза. И новобранцев в действующую армию отправляли только по ночам. Но как можно было ночью отправлять пополнение, если каждые десять минут приходилось на два часа тушить все огни из-за налета вражеских аэропланов? У каждого было по девять комплектов жетонов и документов, которые полагалось удостоверять подписью офицера. Да, всем этим бедолагам действительно надлежало иметь необходимый перечень бумаг. Только вот как этого было добиться? Той ночью ему надо было отправить две тысячи девятьсот девяносто четыре человека, а если две тысячи девятьсот девяносто четыре умножить на девять, получится двадцать шесть тысяч девятьсот сорок шесть. Ему никто не выделит отдельную машину для чеканки жетонов, потому как для этого не было никакой возможности, но как тогда оружейнику из их учебной части, помимо обычной работы, сделать еще пять тысяч девятьсот восемьдесят восемь дополнительных идентификационных жетонов?

Перед ним без конца выхаживал взад-вперед второй капитан. Титженсу не нравились его разговоры о круге и тысячелетии. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, от них тотчас встревожится. Они могут свидетельствовать о начале ярко выраженного, опасного лунатизма… В то же время об этом парне он не знал ровным счетом ничего. Для хорошего кадрового офицера стоявший перед ним человек, по всей видимости, был слишком смугл, порывист и красив. В то же время плохим он тоже точно не был, потому как мог похвастаться орденом «За выдающиеся боевые заслуги» с памятной планкой, Военным крестом и некоторыми наградами других государств. К тому же генерал – в виде дополнительной информации – сказал, что капитан получил учрежденную вице-канцлером премию за знание латыни… Интересно, а сам генерал Кэмпион понимал, что представляет собой человек, получающий учрежденные вице-канцлером премии по латыни? Скорее всего, нет, он лишь присовокупил эти сведения к своей записке варварским орнаментом, которым пользуются командиры-дикари. Желая выставить себя, лорда Эдварда Кэмпиона, генералом культурным. Поди узнай, когда у человека в следующий раз заявит о себе тщеславие.

Получалось, что этот парень казался слишком красивым, чтобы быть хорошим офицером, но при этом именно таковым и был. Это все объясняло. Когда страсть приходится сдерживать, она сводит с ума. С 1914 года он, должно быть, неизменно демонстрировал рассудительность, был дисциплинирован, терпелив и сдержан – и это в окружении грохота, адского огня, крови, грязи и старых жестянок… Поэтому в действительности офицер постарше представлял себе младшего товарища чем-то вроде наброска к портрету в полный рост, почему-то с широко расставленными ногами, на фоне гобелена, алого от огня и рубинового от крови… Из его груди вырвался негромкий вздох. Такой жизнью жили все эти несколько миллионов человек…

Набранное пополнение будто встало у него перед глазами: две тысячи девятьсот девяносто четыре человека, состоявшие под его командованием в последние пару месяцев – для такой жизни период довольно долгий – за которыми они с сержант-майором Коули чутко приглядывали и блюли их боевой дух, следя за моралью, ногами, пищеварением, учитывая охватившее их нетерпение и извечную жажду женщин… Титженс словно увидел, как их колонна змеей растянулась на большое расстояние, все больше затихая, напоминая огромную рептилию в зоопарке, медленно уползающую в свой чан с водой… Затихая где-то далеко-далеко, перед непреодолимым барьером, простиравшимся от земных глубин к небесной выси…

Глубочайшее уныние, нескончаемая неразбериха, нескончаемое безумие, нескончаемая мерзость. Всех этих людей отдали в руки самым циничным, самым беспечным интриганам, окопавшимся в длинных коридорах и замышлявшим заговоры, рвущие на части сердца во всем мире. Все эти люди стали игрушками, а их агония – всего лишь поводом включить парочку живописных фраз в речи политиков, не обладающих не то что душой, но даже и умом. Сотни тысяч человек в самый разгар зимы расшвыряли то там, то здесь в омерзительную, бескрайнюю, бурую грязь… Ей-богу, как орехи, сорванные и разбросанные своенравными сороками… Но это все же были люди, а не просто население. Люди, о которых тебе приходится заботиться. Каждый с собственными позвоночником, коленями, бриджами, подтяжками, винтовкой, домом, пристрастиями, внебрачными связями, любимыми напитками, друзьями, представлениями о Вселенной, мозолями, наследственными болезнями, бакалейной торговлей, молочницами по утрам, лавкой по продаже писчебумажных товаров, докучливыми детьми и гулящей женой… Люди – рядовой и сержантский состав! И бедолаги младшие офицеры. Да поможет им Бог, всем этим ребятам, получающим премии вице-канцлеров за латынь…

Что же касается именно этого призера, то он, похоже, терпеть не мог шума. Ради него всем приходилось соблюдать тишину…

И он, черт возьми, был совершенно прав. Это местечко предназначалось для спокойной и планомерной подготовки мяса для скотобойни. Новобранцы! На такой базе подобает размышлять или даже молиться, здесь томми должны в тиши писать домой последние письма, рассказывая в них, как жутко гудят пушки.

Но набить в этот городок и его окрестности полтора миллиона человек было сродни тому, чтобы расставить ловушку для крыс, использовав в качестве приманки кусок гнилого мяса. Немецкие аэропланы могли унюхать их за сотни миль и причинить даже больше вреда, чем если бы разнесли в клочья своими бомбами весь Лондон. В то время как противовоздушная оборона там представляла собой не просто шутку, а шутку сумасшедшего. От ее огня тысячами лопались снаряды, выпускаемые из самых разных орудий, подобно камням, которыми мальчишки забрасывают в воде крыс. Асы противовоздушной обороны, вполне естественно, должны охранять штаб-квартиру. Но для тех, кто страдал от воздушных налетов, ничего смешного в этом не было.

На Титженса еще тяжелее давила и без того тяжелая депрессия. Недоверие к Кабинету министров в Лондоне, к тому времени уже испытываемое в армии большинством, граничило с физической болью. Колоссальные жертвы, весь этот океан душевных страданий – все это лишь подпитывало личное тщеславие тех, кто среди всех этих безбрежных пейзажей и бесчисленных сил выглядел сущими пигмеями! Его же волновали тревоги миллионов тех, кого в бурой грязи до мозга костей пронизывала сырость. Они могли умереть, а четверть миллиона из них – сложить головы, отправленные на бойню. И при этом их уничтожили бы без всякого удовольствия, без всякой помпы, без всякой убежденности в правоте этого действа и даже не нахмурив бровь – одним словом, без всякого парада.

В действительности об офицере напротив он не знал ровным счетом ничего. Парень, очевидно, умолк, ожидая ответа на свой вопрос. И в чем же этот вопрос заключался? Титженс об этом даже понятия не имел. Потому что давно его не слушал. В хибаре царила тяжелая тишина. Они все попросту ждали.

– Ну, и что вы на это скажете? – с ноткой ненависти в голосе спросил парень. – Вот что мне хотелось бы знать.

Титженс размышлял дальше… Типов безумия в мире существовало великое множество. И к какому из них относилось это? Его собеседник был трезв. Говорил как пьяница, но при этом не выпил ни капли. Приказывая ему сесть, Титженс попросту действовал наугад. На свете есть сумасшедшие, подсознательное «я» которых ответит на воинский приказ, будто по волшебству. Он помнил, как однажды рявкнул «Стой! Кругом!» несчастному ненормальному коротышке в очередном лагере еще дома, и тот, за миг до этого на полной скорости галопировавший мимо его палатки с оголенным штыком наперевес, убегая от преследователей, гнавшихся за ним в полусотне ярдов, не только застыл как вкопанный, но и повернулся к нему, а заодно прищелкнул каблуками с видом лихого гвардейца. Сей прием на свихнувшемся бедолаге Титженс испробовал за неимением лучшего. По всей видимости, время от времени такое действительно срабатывало.

– На это… это на что? – рискнул спросить он.

– У меня такое ощущение, что ваша непревзойденная светлость не соизволит меня слушать, – не без иронии в голосе ответил парень. – Я спрашивал вас о моем мелком, гнусном дядюшке, этом низком типе, которого вы записали в лучшие друзья.

– Генерал – ваш дядюшка? – удивился Титженс. – Вы имеете в виду генерала Кэмпиона? И что он вам такого сделал?

Генерал направил этого парня во вверенное ему подразделение, прислав сопроводительную записку, в которой просил его, Титженса, приглядеть за ним, назвав отличным малым и превосходным офицером. Записка была написана собственной рукой генерала и содержала дополнительные сведения о подвигах капитана Макензи на ниве учености… Титженс поразился, что генерал так беспокоился по поводу самого заурядного командира пехотной роты. Как этот парень сумел привлечь внимание генерала? Кэмпион, подобно многим другим, конечно же, слыл добряком. И если бы какой-то чудак, послужной список которого свидетельствовал о том, что он человек хороший, обратил на себя его внимание, генерал сделал бы ради него все, что только мог. При этом Титженсу было доподлинно известно, что самого его Кэмпион считал человеком глубоким, ученым, надежным и способным позаботиться об одном из его протеже… Не исключено, что генерал вообразил, будто в этом подразделении и заняться особо нечем, а раз так, то его можно спокойно превратить в действующую палату для душевнобольных. Но, если Макензи приходился Кэмпиону племянником, это все объясняло.

– Кэмпион – мой дядюшка? Если он кому-то и дядюшка, то скорее вам!

– Да ничего подобного!

Они даже не состояли в родстве, хотя генерал, самый давний друг его отца, доводился Титженсу крестным.

– Тогда это чертовски смешно. И чертовски подозрительно… С какой стати этому подлому типу проявлять к вам интерес, если он вам не дядюшка?.. Вы не солдат… В вас и в помине нет военной косточки… Да и внешне вы больше похожи на куль с мукой… – Макензи на миг умолк, затем с невероятной скоростью затараторил: – В штабе ходит слух, будто ваша жена прибрала нашего отвратительного генерала к рукам. Я в это не поверил. Не поверил, что вы можете оказаться таким. Потому как многое о вас слышал!

От этих безумных слов Титженс расхохотался. Затем в бурой темноте по его массивному телу прокатилась волна невыносимой боли, вызванной новостями, получаемыми из дома этими отчаянно занятыми людьми. Боли, вызванной бедами, творившимися где-то далеко под покровом тьмы. И нельзя было сделать ровным счетом ничего, чтобы ее смягчить! Невероятная красота жены, с которой он разлучился, – потому что она была невероятно красива! – вполне могла породить череду скандалов о том, что она проникла к генералу в штаб, устроив там нечто вроде званого семейного приема! До сих пор благодаря Господу они обходились без лишних историй. Сильвия Титженс постоянно нарушала верность мужу, причем так, чтобы доставить как можно больше боли. Он не мог с уверенностью сказать, что в жилах ребенка, которого он так обожал, текла именно его кровь… В случае с невероятно красивыми – и жестокими! – женщинами это было самое обычное дело. В то же время Сильвия всегда вела себя хоть и заносчиво, но все же осторожно.

Так или иначе, но три месяца назад они расстались… Или, по крайней мере, Титженсу так казалось. И в его семейной жизни воцарилась всепоглощающая пустота. Сильвия настолько ярко и отчетливо предстала перед ним в этой бурой темноте, что он даже вздрогнул: очень высокая, на редкость прекрасная, на удивление волнующая и даже непорочная. Благородная порода! В облегающем парчовом платье, вся будто светящаяся, с шевелюрой, тоже напоминавшей собой парчу, уложенной косичками поверх волос. Словно выточенные черты худощавого лица, небольшие белые зубки, маленькая грудь, тонкие, длинные, замершие на боках в ожидании руки… Уставая, глаза Титженса играли с ним такие вот шутки, с невообразимой ясностью воспроизводя на сетчатке образы, о которых он думал, а иногда и картины того, что таилось на задворках его сознания. Так что тем вечером его глаза страшно устали! Сильвия смотрела прямо перед собой, в уголках ее губ поигрывала внушавшая тревогу неприязнь. Незадолго до этого Сильвия как раз придумала, как нанести Титженсу, с его молчаливой индивидуальностью, страшную рану… Смутные очертания озарились голубым светом, подобно крохотной готической арке, упорхнули вправо и оказались вне поле зрения…

Титженс ничего не знал о том, где сейчас была Сильвия. И отказался от привычки без конца заглядывать в иллюстрированные издания. В свое время жена обещала удалиться в Беркенхедский монастырь, но ему уже дважды попадались на глаза ее фотографии. На первом она попросту позировала с леди Фионой Грант, графской дочерью и графиней Алсуотер, и лордом Суиндоном, которому пророчили пост следующего министра внешних финансов, нового дельца из высшего общества… Все трое шли прямо на фотографический аппарат во дворе принадлежащего лорду замка… и все трое улыбались! Подпись под снимком гласила, что муж миссис Кристофер, Титженс, ушел на фронт.

Однако самое неприятное крылось во втором снимке, точнее, в подписи к нему, приведенной газетой! На нем Сильвия стояла перед скамейкой в парке, на которой в приступе хохота в профиль развалился молодой человек в красиво нахлобученной на голову шляпе, сам откинувшись назад, но при этом выпятив вперед выступающую челюсть. Внизу пояснялось, что миссис Кристофер Титженс, муж которой находился во фронтовом госпитале, рассказывает сыну и наследнику лорда Бергема занятную историю! Очередному мерзкому и извращенному финансовому воротиле из высших слоев общества, помимо прочего владеющему газетой…

Когда Титженс, выписываясь из госпиталя, смотрел на снимок в обветшалом, облезлом приемном покое, его на миг мучительно поразила мысль, что этот бульварный листок, если учесть подпись, в действительности вонзил в Сильвию нож… Однако иллюстрированные издания не вонзают ножи в блистающих в свете красавиц. Они бесценны для фотографов… Но тогда получается, что эти сведения предоставила сама Сильвия, желая вызвать волну комментариев по поводу контраста между ее веселыми спутниками и утверждением о пребывании мужа в госпитале на фронте… До Титженса дошло, что Сильвия вышла на тропу войны… Однако он выбросил все это из головы… И хотя его жена представляла собой поистине восхитительную смесь непревзойденной прямоты, поразительного бесстрашия, откровенного безрассудства, изумительного великодушия и даже доброты, что совершенно не мешало оставаться ей бесчеловечно жестокой, больше всего ей все же нравилось выказывать по отношению к мужу, войне и общественному мнению презрение… хотя нет, какое там презрение – циничную ненависть… Даже в ущерб интересам их ребенка! В этот момент Титженс осознал, что на картине, только что представшей перед его мысленным взором, Сильвия стояла прямо и внимательно, немного шевеля губами, смотрела на цифры, расположившиеся вдоль блестящей ртутной нити термометра… Тогда их дитя заболело корью, и температура повысилась до уровня, о котором Титженс на тот момент не осмеливался даже думать. Это случилось в доме его сестры в Йоркшире, доктор тогда не решился взять на себя ответственность, и Титженс до сих пор ощущал тепло маленького, похожего на мумию тельца. Он закрывал голову и лицо малыша фланелькой и опускал теплое, хрупкое, пугающее тельце в сверкающую воду, покрытую дробленым льдом… А Сильвия все стояла неподвижно и прямо, едва заметно двигая уголками рта: столбик термометра на глазах полз вниз… Так что Сильвия, стараясь жестоко ранить отца, вполне возможно, даже не думала причинить вред сыну. Ведь для ребенка не может быть ничего хуже матери, пользующейся репутацией гулящей девки…

– Сэр, как по-вашему, – сказал стоявший у стола сержант-майор Коули, – может, отправим к старшему повару-сержанту части посыльного сообщить, что новобранцев придется накормить ужином? Второго можно отправить в штаб со Сто двадцать восьмым. Ни тот, ни другой в данный момент здесь не нужны.

Второй капитан все говорил и говорил, но не о Сильвии, а о своем потрясающем дядюшке. Титженс никак не мог взять в толк, что же он намеревался этим сказать. Второго посыльного он хотел отправить к интенданту с докладной запиской о том, что если штаб части не пополнит запас свечей для фонарей с маскировочными шторками для нужд его канцелярии, отправив их обратно с гонцом, то он, капитан Титженс, командир Шестнадцатого резервного батальона, поднимет вопрос в целом о тыловом снабжении вверенного ему подразделения перед штабом всей базы.

Они все втроем говорили одновременно. При мысли об упрямстве, которое демонстрировал интендант части, Титженса переполнял мрачный фатализм. Крупное подразделение рядом с их лагерем превратилось в утомительный бастион упрямства, чьи служаки без конца совали ему в колеса палки. Могло показаться, что тамошним офицерам не терпелось как можно быстрее отправлять его людей на фронт. Да, солдаты там действительно требовались, но сколько бы их ни покидало учебную часть – оставалось все же больше. Тем не менее соседи, несмотря на это, блокировали поставки мяса и других продуктов, подтяжек, личных жетонов и солдатских книжек… Чинили любые мыслимые препятствия, демонстрируя полное отсутствие даже своекорыстного здравого смысла!.. Титженсу удалось донести до сержант-майора Коули мысль о том, что, когда все успокоится, канадцу лучше пойти и посмотреть, все ли готово для построения пополнения… Если еще десять минут продержится тишина, можно ожидать команды «Отбой тревоги»… Титженс знал, что сержант-майору Коули хотелось спровадить куда-нибудь младших чинов из их хибары – вместе с капитаном, так разошедшимся в своей запальчивости, – и он не видел препятствий к тому, чтобы старик добился желаемого.

Коули напоминал сильного, заботливого дворецкого. На миг за жаровней мелькнули его седые моржовые усы и багровые щеки, он дружелюбно положил ладони на плечи посыльным и что-то зашептал им в уши. Они ушли, вслед за ними вышел и канадец. Сержант-майор Коули, заслонив собой весь дверной проем, смотрел на звезды. Смотрел и никак не мог понять, как эти булавочные укольчики света, лучиками пробивающиеся сквозь копировальную бумагу, в это же мгновение взирали на его дом и жену, уже в годах, там, в Айлуорте, на Темзе, выше по течению от Лондона. Он знал, что так оно и есть, но уяснить этот факт все равно не мог. Ему виделись катившие по Хай-стрит трамваи, в одном из которых ехала его женушка, пристроив на пухлых коленках ужин в хозяйственной сетке. Трамваи зажигали огни и ослепительно сияли. Он представил, что на ужин у нее копченая селедка. Десять к одному, что именно она. Ее любимое блюдо. Их дочь к этому времени уже служила во вспомогательных силах сухопутных войск. До этого она работала кассиршей у Парксов, крупных торговцев мясом в Бретфорде, и, будучи девушкой красивой, любила любоваться собой в витринах. Будто находилась в Британском музее, где за стеклом хранились мумии фараонов и другие экспонаты… Там все ночи напролет гремели молотилки. Коули всегда говорил, что этот звук напоминает именно молотилки, а не что-то еще. Боже мой, если бы так!.. Хотя, вполне естественно, это могли быть и наши аэропланы. А на ужин он мог лакомиться приличными валлийскими гренками с сыром.

Рук и ног, о которые можно было споткнуться, в хибаре теперь стало меньше. В определенной степени в ней воцарилась задушевная атмосфера, и Титженс почувствовал, что с этой минуты ему будет легче справиться с обезумевшим товарищем. Капитан Макензи – у Титженса не было полной уверенности, что его действительно звали Макензи, но примерно так эта фамилия звучала в подаче генерала, – так вот, капитан Макензи по-прежнему разглагольствовал о той несправедливости со стороны высокопоставленного дядюшки, жертвой которой он стал. Судя по всему, в какой-то судьбоносный момент тот отказался признавать родство с племянником, отчего с молодым человеком и приключились все его несчастья…

– Послушайте, – неожиданно произнес Титженс, – соберитесь. Вы с ума сошли? Совсем? Или только притворяетесь?

Его собеседник вдруг повалился на ящик из-под мясных консервов, который они приспособили вместо стула, и, заикаясь, спросил, что Титженс имел в виду.

– Если станете себя распускать, – ответил тот, – то можете зайти гораздо дальше, чем хотелось бы.

– Вы не доктор, пользующий душевнобольных, – ответил молодой офицер, – и в том, что вы пытаетесь выставить меня идиотом, нет ничего хорошего. Мне все про вас известно. Да, у меня есть дядюшка, обливший меня грязью – самой мерзкой, которой когда-либо обливали человека. Если бы не он, меня бы здесь сейчас не было.

– Вы говорите так, будто он продал вас в рабство, – усмехнулся Титженс.

– Он ваш ближайший друг. – Макензи словно выдвигал мотив мести Титженсу. – И не только ваш, но и генерала. А еще вашей жены. Он со всеми на короткой ноге.

Где-то далеко над головой, с левой стороны, послышались хаотичные, ласкающие слух хлопки.

– Опять решили, что обнаружили немца, – сказал Титженс. – Ладно, сосредоточьтесь на дядюшке. Только не преувеличивайте его значимость в этом мире. – Он немного помолчал и добавил: – Вы не против всего этого шума? Если он действует вам на нервы, то сейчас, пока он еще не достиг адских пределов, можно с достоинством спуститься в блиндаж…

Он позвал Коули и велел передать канадскому сержант-майору, чтобы тот вернул людей, если они вышли, обратно в укрытия. Пока не поступит сигнал «Отбой».

Капитан Макензи с хмурым видом сел за стол.

– Будь оно все проклято, – сказал он, – не думайте, что я испугался какой-то там шрапнели. Я дважды подолгу без перерыва находился на передовой, один раз четырнадцать месяцев, другой – девять. Хотя вполне мог бы перейти в этот прогнивший штаб… Черт бы все побрал… Это же кошмар… И почему я только не грязная девка, наделенная привилегией орать? Ей-богу, в ближайшие дни я с такой вот даже познакомлюсь…

– А почему бы действительно не поорать? – спросил Титженс. – При мне можно. Здесь ни одна душа не усомнится в вашей храбрости.

Вокруг хибары громогласно забарабанил железный дождь, в ярде от них раздался знакомый, гулкий удар, над головой громыхнул яростный, режущий звук, и что-то резко стукнулось о стоявший между ними стол. Макензи взял упавшую шрапнельную пульку и стал вертеть ее в руке.

– Думаете, застали меня сейчас врасплох? – с оскорбленным видом произнес он. – Вы чертовски умны.

Где-то внизу кто-то будто уронил на ковер в гостиной две железные болванки весом двести фунтов каждая; в доме хлопнули все окна в лихорадочной попытке оправиться от этого удара; во все стороны засвистела лопавшаяся в воздухе шрапнель. Потом вновь воцарилась тишина, показавшаяся мучительной тем, кто только-только собрал все силы, чтобы выдержать этот звук. В комнату легким шагом вошел посыльный из Ронты, взял со стола Титженса фонари с маскировочными шторками и принялся прилаживать на их внутренних пружинах две принесенные с собой массивные свечи, от усердия издавая хрюкающие звуки.

– Один из этих подсвечни’ов чуть меня не до’онал, – сказал он, – при падении ударил меня по но’е, да. А я побежал. Да-да, капитан, точно, побежал, и все тут. И правильно сделал.

Внутри снаряда со шрапнелью располагался железный брусок с широким, плоским концом. После взрыва в воздухе он падал на землю, причем зачастую с большой высоты, представляя немалую опасность. Солдаты называли такие бруски подсвечниками, на которые они здорово смахивали.

Теперь красновато-коричневое одеяло, покрывавшее стол, озарилось небольшим кругом света. Титженс предстал в нем седовласым, дородным и румяным, а Макензи – смуглым, с выступающей вперед челюстью и мстительным блеском в глазах… молодой человек лет тридцати, одна кожа да кости.

– Если хотите, можете вместе с Колониальными войсками спуститься в убежище, – предложил посыльному Титженс.

Тот, видимо, туго соображая, ответил не сразу, сказав, что предпочитает дождаться товарища, Ноль-девять Моргана, или как его там.

– Им пришлось разрешить в моей канцелярии солдатские каски, – сказал Титженс Макензи, – но будь я проклят, если они не забирают их обратно на склад у тех ребят, которых откомандировывают ко мне. И будь дважды проклят, если в ответ на мою просьбу выделить каски для моей канцелярии не предложат обратиться в канадский главный штаб в Олдершоте, а не туда, так куда-нибудь еще, дабы положительно решить этот вопрос.

– Да в наших штабах полно гуннов, которые на гуннов и работают, – с ненавистью в голосе произнес Макензи, – как бы мне хотелось в один прекрасный день до них добраться.

Титженс внимательным взглядом окинул молодого человека, на смуглом лице которого залегли столь любимые Рембрандтом тени, и сказал:

– Вы верите во всю эту чушь?

– Нет… – ответил Макензи. – Я сам не знаю, что делаю… И не знаю, что думать… Мир насквозь прогнил…

– Это точно, мир действительно прогнил, – подтвердил его мысль Титженс.

И своим утомленным умом, не поспевавшим одновременно выполнять такое множество задач, в том числе каждые несколько дней зачислять на довольствие тысячу человек, ставить в один строй удивительную мешанину подразделений из всех мыслимых армий, к тому же обладающих совершенно разным уровнем подготовки, вечно пререкаться с помощником начальника военной полиции, чтобы его люди поменьше цапались с гарнизонной военной полицией, заимевшей на всех канадцев огромный зуб, Титженс вдруг понял, что в нем больше не осталось ни капли любопытства. Вместе с тем где-то на периферии его сознания все же смутно маячила мысль, что по какой-то причине ему надо попытаться исцелить этого молодого представителя мелкой буржуазии.

– Да, мир и в самом деле сгнил на корню, – повторил Титженс. – Но что касается нас, то предметом нашего пристального внимания является отнюдь не его загнивание… Да, у нас бардак, но немцы в наших канцеляриях здесь ни при чем, беда в том, что там окопались англичане. И вот это уже действительно безумие… По-моему, тот германский аэроплан возвращается. Да не один, с ним еще с полдюжины…

О возвращении немецкой авиации молодой человек, испытывая облегчение от возможности снять с души камень в виде буйного нагромождения скопившихся там бредовых идей, граничащих с абсурдом, думал с мрачным безразличием. В действительности его проблема заключалась в другом: сможет ли он выдержать шум, которым оно, это возвращение, будет сопровождаться? Ему пришлось буквально вбивать себе в голову, что, по сути, во всех отношениях они находятся на открытом пространстве. И никакие каменные осколки вокруг него летать не будут. К тому, что его может ударить кусок железа, стали, свинца, меди или латунной оболочки снаряда, он был готов, но принять смерть от чертового каменного осколка, отколовшегося от фасада дома, казалось ему немыслимым. Подобное соображение пришло ему в голову во время этого мерзкого, этого паршивого, этого чертового, этого ужасного отпуска, когда он уехал в Лондон в тот самый момент, когда там начался настоящий кошмар… Отпуск ради развода! Капитан Макензи, прикомандированный к Девятому Гламорганширскому полку, получил отпуск с 14 по 29 ноября с целью добиться развода… Когда с грохотом огромного, чудовищного железного горшка раздавался очередной взрыв, из него яростно рвались воспоминания. И происходило это всегда в том случае, если два раската – один внутри, другой снаружи – сливались воедино. Тогда у него возникало чувство, что на голову вот-вот рухнет дымоход. Дабы защитить себя, человек орет на чертовых поганых идиотов, и, если ему удается перекричать грохот, можно чувствовать себя в безопасности… Вроде бы бессмыслица, но от этого и в самом деле становилось лучше!..

– В плане информирования они нам даже в подметки не годятся, – сказал Титженс, с опаской продолжая свою речь, и заключил: – Нам доподлинно известно, что именно читают вражеские правители, когда им на стол у тарелки с яичницей с беконом кладут запечатанный конверт.

В этот момент до него дошло, что заботиться о душевном равновесии представителей низших сословий – его долг офицера. Поэтому он говорил о всякой, ничего не значащей ерунде, лишь бы чем-нибудь занять ум подчиненного! Капитан Макензи был офицером его величества короля, собственностью, душой и телом принадлежавшим его величеству королю и Военному ведомству его величества.

И Титженсу по долгу службы полагалось защищать этого парня – в точности как беречь от порчи любое другое монаршее имущество. Поэтому он продолжал:

– Если говорить об организации, то проклятием для армии стала наша дебильная английская убежденность в том, что сама игра гораздо важнее игроков. В ментальном отношении это привело нас, как нацию, к погибели. Нас учили, что крикет важнее ясности ума, а в итоге этот чертов интендант, заведующий складом части, решил, что взял «воротца», выражаясь языком крикетных игроков, отказавшись выдать всем каски. Это же игра! Если же кого-то из людей Титженса убьют, он лишь ухмыльнется и скажет, что сама игра важнее тех, кто в нее играет… Ну и обязательно получит повышение, если, конечно же, не переусердствует, подавая бетсмену мячи. В одном кафедральном городе на западе страны был интендант, получивший государственных наград, в том числе боевых, больше любого действующего офицера во всей Франции, от моря до Перонны или где у нас там заканчивается фронт. Его достижение сводилось к тому, что его стараниями жена почти каждого злополучного томми в Западном военном округе несколько недель не получала положенных за мужа пособий. Разумеется, ради блага налогоплательщиков. Их несчастным детям не было что есть и что надеть, а сами солдаты в отчаянии негодовали от обиды. Хуже этого для дисциплины и армии как военной машины ничего даже быть не может. Но тот интендант все сидел и сидел в отведенной ему конторе, играя в свои романтические игры, колдуя над огромными ведомостями, складывая их в папки из буйволиной кожи, красиво отсвечивавшие в лучах раскаленного добела газа. И при этом, – решил довести свою мысль до конца Титженс, – за каждые двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, «выигранные» им у несчастных солдат, получал на четвертый орден «За выдающиеся заслуги» очередную планку… Одним словом, игра гораздо важнее тех, кто в нее играет.

– О господи, будь оно все проклято! – сказал на это капитан Макензи. – Вот поэтому мы такими и стали, не так ли?

– Да, так, – ответил Титженс. – Из-за этого мы провалились в какую-то дыру и никак не можем из нее выбраться.

Удрученный Макензи не отрывал взгляд от своих пальцев.

– Возможно, вы правы, но, возможно, и нет, – произнес он, – это противоречит всему, что мне когда-либо доводилось слышать. Но я понимаю, о чем вы ведете речь.

– В самом начале войны, – продолжил Титженс, – мне как-то пришлось заглянуть в Военное ведомство, и в одном из тамошних кабинетов я повстречал приятеля… Чем, по-вашему, он там занимался?.. Нет, вы скажите мне, черт бы вас побрал, что он, на ваш взгляд, мог там делать?! Нет? Тогда скажу я. Он занимался тем, что придумывал церемонию роспуска одного батальона из Киченера. Чтобы никто не сказал, что мы, как минимум в этом вопросе, оказались не готовы… И вот под занавес картина должна была выглядеть примерно так: адъютанту полагалось встать перед строем, скомандовать «Вольно!», приказать оркестру сыграть «Край надежды и славы», а потом торжественно произнести: «И больше никаких парадов…» Видите, как это символично: сначала оркестр играет «Край надежды и славы», славословя Британскую империю, а потом адъютант говорит, что парадов больше не будет! И им действительно пришел конец. Их не будет, не будет, и все. Для нас с вами больше не будет ни надежды, ни славы, ни парадов. Не будет для этой страны и, осмелюсь сказать, для всего мира. Нет… Все пошло прахом… Хватит… Все кончено… И больше никаких парадов!

– Смею сказать, что вы правы, – медленно ответил собеседник, – но все равно не понимаю, какую, собственно, роль, я сам играю во всем этом представлении. Военная служба мне ненавистна. Само это занятие не внушает мне ничего, кроме отвращения…

– Тогда почему бы вам действительно не влиться в ряды франтов из штаба? – спросил Титженс. – Ведь они, эти франты, вас наверняка с руками оторвут. Бьюсь об заклад: Господь предназначил вас для службы в разведке, но никак не для утомительных пеших переходов в пехоте.

– Не знаю, – устало ответил молодой капитан. – Я служил в батальоне и на этом хотел закончить. А так меня прочили в Форин-офис. Но стараниями моего презренного дядюшки там мне дали коленом под зад. В итоге я оказался в батальоне. Командный состав там был так себе. Кому-то же надо оставаться с батальоном. У меня не было намерения подкладывать кому-либо свинью или пытаться найти работенку полегче…

– Полагаю, что в общей сложности вы говорите на семи языках, так? – спросил Титженс.

– На пяти, – спокойно ответил собеседник, – еще на двух читаю. Плюс к этому, конечно же, греческий и латынь.

В этот момент в круг света, надменно чеканя шаг, влетел смуглый, какой-то окоченевший человек и пронзительным голосом сказал:

– У нас, на хрен, опять жертвы.

От падавшей на него тени казалось, что половину его лица и груди скрывает большая траурная повязка. Раздался дребезжащий смех, человек наклонился, напоминая туго натянутый лук, и застыл, казалось, не в состоянии разогнуть поясницу. Затем, все так же скрючившись пополам, бросился к жестянке, покрывавшей жаровню, откатил ее и улегся на спину прямо на ноги второму посыльному, приткнувшемуся у огня. В ярком свете он выглядел так, будто на его лицо и грудь вылили целую бадью алой жижи. В отблесках пламени она блестела как свежая, только что нанесенная краска да при этом еще двигалась! Посыльный из Ронты, пригвожденный к земле лежавшим на его коленях телом, сел. У него отвисла челюсть, он тотчас стал похож на девушку, которой вдруг пришлось причесать волосы другой, лежавшей перед ней. Багровая жижа хлынула на пол – так иногда прямо на глазах пузырится на песке вода. Титженсу было удивительно видеть, сколь богат кровью человеческий организм. В этот момент ему подумалось, что второй капитан, считая своего дядюшку другом Титженса, возвел этот факт в ранг какой-то непонятной мании. У дяди парня, который в обычное время, вероятно, приносил бы своему бесценному родственнику для одобрения даже пару сапог, на службе друзей не было… Титженс чувствовал себя так, будто перевязывал получившую серьезное ранение лошадь. Он вспомнил коня с порезом на груди, из которого хлестала кровь, стекая вниз и чулком облепляя переднюю ногу. Чтобы перевязать несчастное животное, какая-то девушка протянула Титженсу нижнюю юбку. Но его ноги все равно двигались по полу медленно и тяжело.

Исходившее от жаровни тепло давило на склоненное лицо второго посыльного. Он надеялся не испачкать все руки, потому что кровь очень липкая. От нее склеиваются пальцы, и с этим ничего нельзя поделать. Но под утопавшей во мраке спиной парня, куда он положил ладонь, ее быть не должно. Однако она там все же была: на полу в этом месте оказалось очень мокро.

Где-то со стороны донесся голос сержант-майора Коули:

– Баглер, позовите пару младших капралов из санитарной службы, да пусть захватят с собой четырех человек. Два капрала и четыре человека.

Ночь прорезал протяжный, непрекращающийся вой – скорбный, безропотный и несмолкающий.

Титженс подумал, что от этой работы его, слава богу, избавит кто-то другой. Таскать труп, когда тебе опаляет огнем лицо, задачка еще та, здесь запыхаешься так, что мало не покажется. Он обратился ко второму посыльному и сказал:

– Выбирайся из-под него, черт бы тебя побрал! Ты не ранен?

Из-за жаровни Макензи не мог зайти с другой стороны, чтобы взяться за труп. Посыльный стал короткими рывками выдергивать из-под тела ноги, будто застрявшие под диваном.

– Бедола’а… – причитал он. – Ноль-девять Мор’ан!.. ‘лянусь, я не узнал е’о, бедола’у, не узнал… ’лянусь, не узнал…

Титженс медленно опустил тело на пол, обращаясь с ним даже нежнее, чем с живым человеком. Весь мир вокруг него взорвался адским грохотом. В перерывах между сотрясениями почвы мыслям Титженса словно приходилось пробиваться к нему криком. Ему казалось абсурдом, что этот парень, Макензи, вообразил, будто он знает какого-то там его дядюшку. Перед ним явственно встало лицо его девушки, убежденной пацифистки. Титженс понятия не имел, какое оно приняло бы выражение, узнай она, чем он сейчас занимается, и это его беспокоило. Может, скривилось бы от отвращения?.. Он стоял, растопырив скользкие, липкие руки, чтобы не испачкать полы кителя… Наверняка отвращение! Думать посреди всего этого гвалта было немыслимо… Толстенные подошвы его ботинок прилипали к полу, после чего их было трудно оторвать… Титженс вспомнил, что не отправил посыльного в канцелярию базы подготовки пехотинцев узнать, сколько человек на следующий день надо послать в наряд в гарнизон, и теперь его это раздражало. Ему придется здорово попотеть, чтобы оповестить офицеров, которым он даст это задание. К этому времени они все, вероятно, уже веселятся в борделях городка… Он никак не мог понять, какое выражение примет лицо девушки. Впрочем, им все равно больше никогда не увидеться, а раз так, то какая разница?.. Наверняка отвращение!.. Титженс вспомнил, что забыл посмотреть, как Макензи отреагировал на грохот. У него не было ни малейшего желания видеть второго капитана… Он ему надоел, зануда… И каким же образом на ее лице отразилось бы отвращение? Раньше Титженсу не приходилось наблюдать смену чувств на красивом лице Макензи. О господи, оттого, что он так быстро забыл о всяком сострадании, у Титженса внутри все перевернулось! Да как это можно – думать о девушке, в то время как перед ним, уставившись в крышу, ухмылялось лицо – точнее, его половина!

Нос остался на месте, как и половина рта с зубами, явственно видневшимися в отблесках огня… Просто удивительно, как отчетливо на фоне всей этой мешанины выделялись острый нос и зубы, чем-то напоминавшие пилу… Глаз беспечно пялился на остроконечную полотняную крышу хибары… Бедняга умер с ухмылкой на губах. Этот парень самым странным образом говорил даже после смерти! Она, вероятно, оборвала его на полуслове, хотя он все равно пытался произнести его до конца, в последний раз машинально выдохнув из легких воздух. Чисто рефлекторное действие, когда, по всей видимости, ему уже пришел конец. И если бы он, Титженс, уступил просьбе посыльного и дал ему увольнительную, тот сейчас был бы жив! С другой стороны, он поступил совершенно правильно, не отпустив бедолагу. Тому лучше было здесь. Как и самому Титженсу. За все время пребывания в части он не получил ни одного письма! Ни одного. До него даже сплетни и те не доходили. Ему не прислали ни одного счета. Только проспекты от торговцев подержанной мебелью. Вот они точно никогда им не пренебрегали!

И дома выходили далеко за рамки сантиментов. Что да, то да… Интересно, а если еще раз подумать о той девушке, у него внутри опять все перевернется? То, что это случилось, его только радовало, потому что показывало, насколько сильны в нем чувства… Он заставил себя о ней подумать.

Изо всех сил. Но ничего не произошло. Подумал о ее ясном, непримечательном, свежем лице, при одной мысли о котором сердце пропускало удар. Покорное сердце! Как первоцвет, причем не абы какой, а наипервейший, пробивающийся на опушке, когда через подлесок рвутся вперед борзые… Как сентиментально было сказать: «Du bist wie eine Blume»[2].

Чертов немецкий язык! Но тот парень был еврей… А говорить, что молодая женщина похожа на цветок, какой бы то ни было, не стоило. Даже себе. Это слишком сентиментально. Но назвать ее особым цветком все же можно. Такие слова к лицу мужчине. Это его работа. Во время поцелуя от нее исходил запах первоцвета. Но он, черт возьми, ее ни разу не поцеловал! Тогда откуда ему было знать, чем она в этот момент пахнет? Она была маленьким, спокойным золотистым пятнышком. А он сам, должно быть, евнухом. По темпераменту. В то время как парень, чей труп сейчас лежал перед ним, демонстрировал половое бессилие уже чисто физически. Впрочем, о покойнике негоже говорить как об импотенте. Но так оно, по всей видимости, и было. Надо полагать, именно поэтому его жена спуталась с этим рыжим профессиональным боксером Эвансом Уильямсом из замка Кох. Если бы он дал ему увольнительную, этот верзила наверняка его по стенке размазал бы. По этой самой причине полиция Понтарддулайса просила не отпускать его домой. Чтобы он лучше умер здесь. А может, и нет. Что лучше – умереть или узнать, что твоя жена шлюха и огрести по полной от ее дружка? На бляхах их собственного полка красовалась надпись: «Gwell angau na gwillth» – «Лучше смерть, чем бесчестье». Хотя нет, не смерть, ведь angau на валлийском означает «боль». Мучения! Мучения лучше бесчестья. Вот где скрывается дьявол! Что тут скажешь, парню с лихвой досталось бы и того и другого. Мучений и бесчестья! Бесчестья от жены и мучений от боксера, который не преминул бы его избить. Именно поэтому он и уставился в крышу, ухмыляясь половиной лица. Окровавленная сторона уже побурела. Как быстро! Она, эта сторона, напоминала собой мумию фараона… Парень родился, чтобы войти в число чертовых человеческих жертв. Чтобы умереть если не под артиллерийским огнем, то от удара профессионального боксера… Понтарддулайс! Это ведь где-то в уэльской глуши. Титженс как-то ездил туда на автомобиле по служебным делам. Вытянутая в длину, скучная деревня. Почему туда никому не хотелось возвращаться?..

Рядом раздался деликатный голос, так характерный для дворецких:

– Это не ваша работа, сэр. Жаль, что вам пришлось ею заняться. Хорошо, что убило не вас, сэр… Думаю, его приложило этой штуковиной.

Сержант-майор Коули, стоявший в шаге от Титженса, держал в руках увесистую железку, по форме напоминавшую подсвечник. Титженс вдруг осознал, что за миг до этого видел, как тот парень, Макензи, склонился над жаровней, накрывая ее обратно жестянкой. Какой аккуратный офицер. Гунны не должны видеть исходящий от жаровни свет. Край листа свесился вниз, слегка коснувшись плеча бедолаги. Его черты утонули в тени. В дверном проеме маячили лица нескольких человек.

– Нет, не думаю, что его прикончила эта железяка. Что-то гораздо большее… Скажем, кулак профессионального боксера…

– Ну уж нет, на всем свете, сэр, не сыскать боксера с кулаком, способным сотворить что-то в этом роде, – возразил сержант-майор Коули и тут же добавил: – Ах да, я вас понял, сэр… Вы, сэр, имели в виду жену Ноль-девять Моргана…

Прилипая подошвами к полу, Титженс двинулся к столу сержант-майора, на который второй посыльный поставил жестяный таз с водой. Рядом в фонаре с маскировочными шторками горела свеча; вода поблескивала, над белым дном таза колыхался полупрозрачный месяц.

– Сначала вымойте руки, сэр! – сказал посыльный из Понтарддулайса и добавил: – Отойдите чуть дальше, капитан.

В своих смуглых руках он держал тряпку. Титженс немного отошел от тонкой струйки крови, стекавшей под стол. Посыльный встал на колени и принялся энергично оттирать тряпкой ранты на его ботинках. Титженс сунул руки в воду и стал смотреть, как по бледному месяцу растекается облако светлого, багрово-пурпурного цвета. Солдат у его ног тяжело пыхтел, сопя носом.

– Томас, Ноль-девять Морган был твой друг?

Тот поднял на него свое смуглое, сморщенное, напоминавшее обезьянье лицо и ответил:

– ’ороший был парень, старый бедола’а. Но вы ведь не пойдете в ’луб-столовую в испач’анных ’ровью ботин’ах.

– Если бы я отпустил его в увольнительную, – сказал Титженс, – он бы сейчас был жив.

– Нет, ’онечно же нет! – возразил ему Один-семь Томас. – Эванс из замка ’ох совсем точно бы его убил.

– Значит, ты знал о его жене? – спросил Титженс.

– Мы думали, что та’ должно быть, – ответил Один-семь Томас, – или бы вы, капитан, дали ему увольнительную. Вы же, капитан, ’ороший.

У Титженса вдруг возникло ощущение, что всю жизнь погибшего выставили чуть ли не напоказ.

– Стало быть, знал, – произнес он.

А про себя подумал: «Интересно, а на свете, черт возьми, есть хоть что-нибудь, чего вы, ребята, не знали бы?! И если бы с кем-нибудь из них что-то случилось, через два дня об этом знало бы все командование. Слава богу, что сюда не может приехать Сильвия!»

Посыльный поднялся на ноги и принес полотенце сержант-майора – белоснежное, с красной каймой.

– Мы знаем, что у вас очень ’орошая честь, капитан. И капитан МакКекни тоже очень ’ороший. И капитан Прентисс, и лейтенант Джонс из Мертира…

– Ну все, довольно! – отрезал Титженс. – Передай сержант-майору, чтобы он выписал тебе пропуск, и отвези товарища в госпиталь. Да пришли кого-нибудь вымыть здесь пол.

Два человека завернули останки Ноль-девять Моргана в плащ-палатку, усадили на колченогий стул и вынесли из хибары. Напоследок руки мертвеца взвились над плечами в комичном прощальном приветствии. Снаружи ждали присланные из полевого госпиталя носилки на велосипедных колесах.

2

Сразу после этого объявили отбой воздушной тревоги. В неожиданном характере этой команды присутствовало нечто удивительное, то ли мрачное, то ли, наоборот, веселое: протяжные ноты затихали в ночи, которая только-только успокоилась после грохота, повергавшего в совершеннейшее изумление. Луна приняла это к сведению, чтобы наконец взойти; курьезная, гротескная, похожая на знатную матрону с Востока, она выползла из-за усеянного палатками холма и озарила лагерь Титженса пологими, сентиментальными лучами, превратившими окрестности в задремавшую пасторальную деревню. Не слышалось ни звука, который бы не способствовал тишине, в забранных целлулоидом окошках тускло поблескивал свет. Луна высветила золотом цифры на нашивках сержант-майора Коули, свидетельствовавшие о его принадлежности к Первой роте. Титженс, давший легким минуту отдохнуть от угольных испарений, спросил его голосом, который притих сам по себе, дабы отдать должное лунному свету и припустившему морозцу:

– Ну и где оно, это чертово пополнение?

Взором поэта сержант-майор окинул вереницу выбеленных дождями камней, спускавшуюся по черному холму. На другом его склоне размытым пятном полыхал пожар.

– Это плац Двадцать седьмого, – произнес он. – Полыхает после налета аэроплана гуннов. Новобранцы сейчас как раз там.

– Надо же! – притворно терпеливо съязвил Титженс и добавил: – Я думал, что за семь недель занятий мы вбили этим паршивцам в головы хоть какое-то представление о дисциплине… Помните, когда мы впервые выстроили их на плацу, тот младший капрал вышел из строя и швырнул в чайку камень… А вас окрестил иммигрантом Ханки! Всем своим поведением он подрывал порядок и воинскую дисциплину. А куда это запропастился наш канадский сержант-майор? Где офицер, которому поручено пополнение?

– Сержант-майор Леду сказал, что они были как стадо баранов, бросившихся в панике спасаться бегством на реке… на реке… В общем, на какой-то там реке в его родных краях… И остановить их, сэр, оказалось невозможно. Для них это был первый германский налет… А сегодня ночью, сэр, их отправят на передовую.

– Сегодня ночью?! – воскликнул Титженс. – Накануне Рождества?!

– Не повезло парням! – вздохнул сержант-майор и уставился куда-то вдаль. А после паузы добавил: – Мне недавно рассказали забавную шутку: в каком случае король отдает честь рядовому, а тот его даже не замечает? Правильный ответ таков: когда солдат мертв… Но представьте себе, сэр, что вы ведете свою роту на передовую, однако вдруг передумываете и решаете не бросать ее в бой, хотя при этом не знаете ни одной предусмотренной уставом команды, чтобы солдат развернуть. Как бы вы, сэр, в такой ситуации поступили?.. Вам необходимо вывести роту из-под удара, но приказывать «Кругом», «Направо» или «Налево» вы не можете… Что касается отдания чести, то я знаю еще одну смешную шутку… Если же говорить о заботе о новобранцах, то она поручена второму лейтенанту Хочкиссу… Но он офицер службы тылового обеспечения, к тому же ему вскоре стукнет шестьдесят. В мирной жизни был кузнецом. Словом, совсем гражданский. Один майор из их епархии спрашивал меня, не могли бы вы, сэр, поручить это дело кому-то другому. По его словам, он сомневается, что второй лейтенант Хичкок… то есть я хотел сказать Хочкисс… сам дойдет до станции, не говоря уже о том, чтобы повести за собой маршем людей, потому как знает одни только кавалерийские команды, если, конечно же, знает вообще. Он и в армии-то каких-то две недели…

Титженс оторвал взгляд от идиллического пейзажа:

– Полагаю, канадский сержант-майор и лейтенант Хочкисс в настоящий момент делают все возможное, чтобы вернуть обратно своих людей.

С этими словами он вернулся в хибару.

Из-за фантастически яркого света фонаря-«молнии» со стороны казалось, что капитан Макензи барахтается в бурунах разложенных перед ним на столе бумаг, так и норовивших свернуться в трубочку.

– И вот всю эту писанину, – пробурчал он, – все штабы, взятые вместе, вышвыривают в наш ужасный мир.

– Что это вы там разглядываете? – весело спросил Титженс.

На столе было много чего: ответы на их запросы, приказы из штаба гарнизона, приказы по дивизии, приказы по линиям связи, полдюжины сообщений из комитета по бытовому обеспечению личного состава. Все ясно как дважды два четыре. А еще грозящее самой страшной карой сообщение, поступившее из Первой армии и переданное штабом гарнизона, что пополнение по состоянию на позавчерашний день до Азбрука так и не дошло.

– Вот что, – сказал Титженс, – вежливо ответьте им в том смысле, что у нас приказ не отправлять новобранцев, не пополнив их четырьмя сотнями солдат Канадских железнодорожных войск – парней, щеголяющих в подбитых мехом капюшонах. А те сегодня в пять часов дня только выступили в нашу сторону, причем без одеял и сопроводительных бумаг. И если уж на то пошло, то без документов вообще.

Мрачнея все больше и больше, Макензи изучал коротенькое сообщение, написанное на темно-желтой бумаге.

– А вот это, похоже, вам лично, – сказал он, – никак иначе я подобные послания трактовать не могу, хотя пометки «лично» здесь нет.

С этими словами Макензи швырнул бумагу через весь стол Титженсу, который, взяв ее, грузно опустился на ящик из-под мясных консервов. Сначала прочел на ней инициалы и подпись: «Э. К. Дж.». И сразу дальше: «Ради бога, велите вашей жене оставить меня в покое. Я не потерплю, чтобы рядом с моим штабом вертелись юбки. От вас у меня больше головной боли, чем от всего остального командного состава, вместе взятого».

Титженс застонал и еще глубже осел на ящике из-под консервов. Ему на затылок с нависавшей над головой ветки будто прыгнул невидимый дикий зверь, о существовании которого он даже не подозревал.

– Старший сержант Морган и младший капрал Тренч обязали нас, явившись сюда из канцелярии учебной части, помочь разобраться с бумагами новобранцев, – произнес стоявший рядом с ним сержант-майор, демонстрируя восхитительные манеры дворецкого. – Сэр, почему бы вам вместе со вторым офицером не пойти и не съесть что-нибудь на ужин? Полковник с капелланом только что отправились в клуб-столовую, а я предупредил тамошний персонал, чтобы для вас приберегли горячее… С бумагами и Морган и Тренч управляются хорошо, поэтому солдатские книжки мы сможем прислать вам прямо туда, чтобы вы подписали их, не вставая из-за стола…

Такая заботливость со стороны сержант-майора, больше подобающая женщинам, стала последней каплей и так взбесила Титженса, что у него потемнело в глазах. Он велел сержант-майору проваливать в ад, потому как у него самого не было ни малейшего намерения покидать палатку до тех пор, пока не выступит в путь пополнение. А капитан Макензи мог поступать, как душе угодно. Сержант-майор сказал капитану Макензи, что капитан Титженс возится со своим не приученным к дисциплине войском, как адъютант из Колдстримского гвардейского полка, набирающий новобранцев в Челси. На что капитан Макензи ответил, что по этой самой причине им, черт возьми, на подготовку солдат уходит на четыре дня меньше, чем любому другому подразделению, обучающему пехотинцев, на всей этой базе. Потом неохотно добавил, что слишком разговорился, и опять склонился над бумагами. Палатка перед глазами Титженса медленно двигалась вверх-вниз. Его будто саданули кулаком под дых.

Именно так с ним всегда случался шок. Он приказал себе ради бога взять себя в руки, отяжелевшими руками схватил темно-желтую бумагу и написал в столбик череду жирных, расплывающихся букв:

и так далее.

Потом обратился к Макензи и резко бросил:

– Послушайте, вы знаете, что такое «сонет»? Дайте-ка мне для него несколько рифм. Вот по этой схеме. – Что такое сонет, мне, разумеется, известно, – недовольно проворчал Макензи. – Решили поиграть?

– Дайте мне четырнадцать конечных рифм, и я напишу под них строки, не потратив на это и двух с половиной минут.

– Тогда я, когда у вас все будет готово, выдам то же самое, только латинским гекзаметром и за три минуты. Нет, меньше чем за три.

Они напоминали собой двух человек, осыпавших друг друга смертельными оскорблениями. В представлении Титженса по палатке будто дефилировала, наворачивая круг за кругом, заколдованная кошка. Он думал, что расстался с женой. И ничего не слышал о ней с тех пор, как несколько месяцев назад, показавшихся ему вечностью, Сильвия уехала из их квартиры в четыре часа утра, в тот самый момент, когда в тусклых рассветных лучах едва замаячили дымоходы на расположенных напротив домах в георгианском стиле. В полной тишине Титженс услышал голос жены, когда она совершенно отчетливо сказала шоферу: «Паддингтон», – а уже в следующее мгновение вокруг гостиницы хором защебетали воробьи… Титженсу в голову вдруг пришла чудовищная мысль, что слово «Паддингтон» произнесла не жена, а ее служанка… Он принадлежал к числу тех людей, кто в жизни во многом руководствовался правилами поведения. Одно из них гласило: «В тот момент, когда тебя постиг шок, никогда не думай о том, что его вызвало». В такие минуты мозг приобретал чрезмерную чувствительность, а факторы, провоцирующие потрясение, следует обдумывать со всем тщанием. К тому же слишком ранимый мозг приходит к выводам, превосходящим всякую меру.

– Ну что, не придумали еще рифмы? – крикнул Титженс Макензи. – Будь оно все проклято!

– Нет, не придумал, – агрессивно проворчал тот. – Легче написать сам сонет, чем сочинить к нему рифмы… смерть, мука, скука, круговерть…

И Макензи на миг умолк.

– Пустырь, земля, угля, немтырь… – презрительно молвил Титженс. – Вам, барышням из Оксфорда, нравятся такие рифмы… Давайте дальше… Что это?

У застеленного одеялом стола стоял неопределенного возраста офицер, в котором не было ровным счетом ничего от военной косточки. Титженс пожалел, что так резко с ним заговорил. У него была гротескная, жидкая седая бороденка. И самые что ни на есть белые бакенбарды, которые он наверняка отращивал с первого дня своего пребывания в армии, да так с ними все это время и прослужил, потому как ни один офицер старше его по чину, пусть даже и фельдмаршал, не набрался бы смелости велеть ему их сбрить! Они придавали ему некоторую пафосность. Сей субъект, больше похожий на привидение, извинялся за то, что не смог удержать новобранцев в узде, смиренно прося вышестоящего начальника заметить, что у солдат этих колониальных войск нет даже малейших представлений о дисциплине. Ну ни капельки. Титженс обратил внимание, что на правой руке офицера, в том месте, где обычно полагается ставить отметки о прививках, у него красовался голубой крест. И представил, в каком тоне с этим героем говорили канадцы… Сам герой в этот момент заговорил о майоре Корнуоллисе из Королевской службы тылового обеспечения.

– А что, майор Корнуоллис служит в тыловом обеспечении? Боже правый!

На что герой слабо запротестовал:

– В Королевском тыловом обеспечении.

– Ну да, ну да, – добродушно согласился Титженс, – в Королевской службе тылового обеспечения.

До этой минуты его разум по вполне очевидным причинам считал, что оброненное женой «Паддингтон» окончательно провело между их жизнями границу… Он представлял себе, как Сильвия, подобно Эвридике, высокая, но слабая и бледная, все больше погружается во мрак… «Che faro senz’ Eurydice?»[3] – напел он себе под нос. Бред какой-то! Причем это слово, конечно же, могла запросто произнести ее служанка… У той тоже на удивление звонкий голосок. Так что мистическое слово «Паддингтон» вполне могло не иметь ничего общего с символом, а у миссис Сильвии Титженс, никакой не бледной и уж тем более не слабой, в этот самый момент имелись все возможности изображать из себя сущего дьявола и играть в ее любимые игры с половиной высшего командного состава на просторах от Уайтхолла до Аляски.

Макензи, напоминавший чертова клерка, переносил на другой листок бумаги рифмы, которые ему наконец удалось найти. Он, похоже, обладал округлым почерком сродни тому, которым в бытность так славились переписчики книг. А его язык наверняка следовал за движениями пера, хотя он и не размыкал губ. Вот во что сегодня превратились кадровые офицеры его величества. Боже правый! Чертов интеллигент со смуглым оттенком кожи. Из тех, кто голодал в юности и получал любое образование, какое только мог им предложить закрытый пансион. Слишком большие и слишком черные глаза. Прямо как у малайца… Или любого другого проклятущего представителя любого покоренного народа.

Тем временем офицер из службы тылового обеспечения разглагольствовал о лошадях. Какое-то время назад он предложил свои услуги в деле изучения острого инфекционного конъюнктивита, косившего на передовой всех без разбора коней. В мирной жизни он работал преподавателем – без всяких шуток! – в каком-то колледже, где учили подковывать лошадей. Титженс сказал, что в таком случае ему лучше было бы пойти служить в Королевский корпус армейских ветеринаров. В ответ старик сказал, что ничего о нем не знал. Ему казалось, что его услуги будут востребованы службой тылового обеспечения, у которой имелось немало собственных лошадей…

– Я скажу, как вам поступить, лейтенант Хичкок… Вы же, черт возьми, крепыш…

Несчастный старик, которого в таком возрасте выдернули из уединения какого-то провинциального университета… На спортсмена-наездника он точно не тянул.

– Хочкисс… – поправил лейтенант.

– Ну да, конечно же, Хочкисс… – воскликнул Титженс. – Я видел вашу фамилию на сертификате, прилагавшемся к лошадиной мази Пигга… И если вы не хотите лично вести этих новобранцев на передовую… Хотя я вам это настоятельно бы рекомендовал… Это ведь что-то вроде организованной агентством Кука увеселительной поездки в Азбрук. Хотя нет, скорее в Байель… Непосредственно командовать людьми вместо вас будет сержант-майор… В конечном счете вы окажетесь на передовой Первой армии и сможете похвастаться друзьям, что принимали участие в боевых действиях на самом настоящем фронте.

Пока с губ Титженса срывались все эти слова, мозг вел с ним свой собственный разговор: «Но если Сильвия уделяет столько внимания моей карьере, то ей ничего не стоит выставить меня посмешищем перед всей армией. Об этом я уже думал десять минут назад! И что мне теперь делать? Боже правый, что же мне делать?»

На глаза Титженса будто опустилась черная, траурная вуаль… Он же ведь живой человек…

– Я еду на фронт, – с достоинством ответил лейтенант Хочкисс. – На самый что ни на есть настоящий. Утром меня признали годным для этого по всем статьям. Буду изучать процессы, происходящие в крови лошадей, в тревожной обстановке на поле боя.

– Ну тогда вы чертовски замечательный парень, – улыбнулся Титженс.

Что-либо предпринять в сложившейся ситуации не представлялось возможным. От поразительной деятельности, которую могла развить Сильвия, по всей армии безудержным огненным вихрем вскоре прокатился бы гомерический хохот. Сюда, во Францию, она, слава богу, заявиться не могла. Но ей ничего не мешало организовать череду скандалов в газетах, которые читал каждый томми. На свете не существовало игр, в которые Сильвии было не по плечу играть. В кругу ее друзей такого рода гонения назывались «дерганье за ниточки». Так что сделать ничего нельзя. Нельзя, и все… Да еще этот поганый фонарь-«молния» коптит.

– Я скажу вам, что делать, – произнес наконец Титженс, обращаясь к лейтенанту Хочкиссу.

Макензи сунул ему под нос листок с рифмами.

– Смерть, мука, скука, круговерть… – прочел Титженс. – Дух, лесть, честь, пух… Ну да, без духа вы, чертовы кокни, точно не можете.

– Будь я проклят, – со злобной ухмылкой сказал Макензи, – если бы дал рифмы, которые вы сами же мне и предложили…

– Если вы заняты, то я, разумеется, не буду вам досаждать, – обратился к Титженсу Хочкисс.

– Вы мне ничуть не досаждаете, – ответил ему тот, – нас для того сюда и прислали. Но я бы посоветовал вам говорить «сэр», обращаясь к офицеру, командующему вашим подразделением. В присутствии других подчиненных так лучше звучит… А теперь ступайте в клуб-столовую Шестнадцатого батальона Базы подготовки пехотинцев… Там еще у входа стоит сломанный бильярдный стол…

– Стройся! – крикнул снаружи спокойный голос сержант-майора Коули. – Всем, у кого есть документы и по два идентификационных жетона, отойти влево. Остальным – вправо. Кто еще не получил одеяла, обратитесь к старшему сержанту Моргану. Только не забудьте, потому что после выступления вы уже не сможете ничего взять. Каждый, кто еще не занес свою последнюю волю в солдатскую книжку или куда-то еще, посоветуйтесь с капитаном Титженсом. Если кому надобно получить деньги, спросите капитана Макензи. Римские католики, желающие исповедоваться, после подписания бумаг могут подойти к капеллану, его можно найти в четвертом бараке слева от главного прохода… И со стороны его преподобия можно считать верхом доброты тот факт, что он тратит силы на стадо таких недоделанных рыжих желторотиков с кирпичного цвета физиономиями, которые при виде первого же детского костерка тотчас дадут деру. Через какую-то недельку вы уже побежите обратно, поэтому на кой вам вообще туда тащиться – один Бог знает. Вы больше похожи на стадо воспитателей, притащивших детишек в Уэслианскую воскресную школу. Вот как вы выглядите! Слава богу, что у нас хоть есть Военно-морской флот.

Пользуясь речью Коули в качестве прикрытия, Титженс писал: «И вот теперь нас косит смерть…» А попутно говорил лейтенанту Хочкиссу:

– В клубе-столовой найдете сколько угодно маленьких, грязных засранцев из Гламорганшира, которые надираются до поросячьего визга, склонившись над страницами «Парижской жизни»… Подойдите к любому из них, по вашему выбору, и спросите…

И стал писать дальше:

«Мы знаем, что такое мука,

Но все ж, друзья, какая скука…»

– Вы наверняка считаете, что это трудно! – сказал он Макензи. – Как же, как же, вы ведь набрали рифм на целую похоронную оду философа-гробовщика… – Затем повернулся и вновь обратился к Хочкиссу: – Спросите любого П. Б. Вы знаете, что такое «П. Б.»? Нет-нет, это не придурочный болван… П. Б. – это Постоянная база, так же называют и служащих на ней офицеров, ни на что не годных… И спросите его, не хотел бы он доставить новобранцев в Байель.

В дежурку набивалось все больше медлительных, нескладных солдат, беспорядочно шаркавших ногами. Они громоздили на полу свои холщовые мешки и протягивали в не знавших грамоты руках небольшие раскрытые книжечки, время от времени их роняя. Снаружи доносился непрекращающийся, то нарастающий, то опадающий хор голосов, которые сливались то в раскат хохота, то в угрозу. Потом интонации смешивались, образуя фугу, напоминавшую рокот накатывающих на прибрежные скалы морских волн. И Титженсу вдруг показалось, что в этой жизни человек удивительно замкнут в себе… Он сел и быстро нацарапал строку: «Всей этой жизни круговерть… В каждом из нас еще есть дух… Нам не нужна пустая лесть… Для нас всего важнее честь… Все остальное тлена пух… И больше никаких парадов…» А потом сказал Хочкиссу, что по его убеждению ни один офицер Постоянной базы не ответит ему отказом, потому что сначала устроит в вагоне первого класса головокружительную пирушку, а потом еще получит за этих новобранцев премию и внеочередной отпуск… Если же кто и возразит, то пусть лейтенант назовет ему, Титженсу, его имя, и тот не преминет включить этого человека в дополнение к приказу…

К ногам Титженса уже прихлынула бурая волна народа. Невероятные трудности, с которыми столкнулись даже те, кто вел самую что ни на есть простую жизнь… Рядом с Титженсом стоял рядовой Логан, раньше служивший в Двадцать седьмом Иннискиллингском пехотном полку, что для канадца выглядело более чем странно… Еще более странным казалось то, что до войны у него был то ли молочный магазин, то ли ферма в Сиднее, то есть в Австралии… Человек, неизменно превращавший чувства в проблему, веселый, как и положено в Двадцать седьмом, говорящий как кокни, словно этот говор был предметом особой гордости жителей Сиднея, и напрочь разуверившийся в стряпчих. Но при этом без остатка доверявший Титженсу. Он был белокур, держался всегда прямо, а цифры на его одежде сверкали, как золото. Из-за его плеча выглядывал глуповатый малый с орлиным носом и кожей цвета кофе с молоком – полукровка, в жилах которого явно текла кровь ирокезов или тускарора, – прислуживавший в Квебеке какому-то врачевателю… У него имелись свои проблемы, но понять его было трудно. За ним стоял малый с очень смуглой кожей, румянцем на щеках, свирепым взглядом и ирландским акцентом, выпускник университета Макгилла, преподававший в Токио языки и предъявлявший претензии к японскому правительству… А потом множество других лиц, выстроившихся в колонну по два, змеившуюся вокруг дежурки… Они напоминали собой пыль… облако пыли, затмевающее при своем приближении весь небосвод: каждый со своими нелепыми проблемами и тревогами, даже если других они ими и не грузили… Бурая пыль…

Чтобы быстро нацарапать последние шесть строк сонета, несколько разъяснявших весь его смысл, Титженсу пришлось заставить подождать бывшего рядового Иннискиллингского полка. Общий его смысл сводился к тому, что когда ты попадаешь на передовую, то хвастаться, как на традиционно дорогих похоронах, там уже не приходится. Можно сказать так: никаких цветов по принуждению… И больше никаких парадов!.. Кроме того, за этим занятием Титженсу пришлось одновременно втолковать героическому шестидесятилетнему ветеринару не стесняться отправиться в Гламорганширскую клуб-столовую, дабы отыскать там нужного человека. Гламорганширцы с удовольствием одолжат ему, Титженсу, офицеров Постоянной базы, если тем больше нечем будет заняться. Лейтенант Хочкисс мог поговорить с полковником Джонсоном, которого отыщет в клубе-столовой, тем более что за ужином тот будет пребывать в прекрасном расположении духа. Сей благожелательный, приятный во всех отношениях пожилой джентльмен непременно оценит рвение Хочкисса отправиться на фронт не просто так, а с определенной миссией. Еще лейтенант мог предложить полковнику посмотреть его коня по кличке Шомберг, отвоеванного у гуннов на Марне, у которого напрочь пропал аппетит… И тут же Титженс добавил:

– Только не лезьте к Шомбергу со своими профессиональными знаниями. Я и сам на нем езжу!

Он швырнул свой сонет Макензи, который, теряясь на фоне сбившихся в кучу рук и ног цвета хаки и встревоженных лиц, обеспокоенно пересчитывал французские деньги и сомнительного вида жетоны… Какого дьявола этим людям хотелось получить на руки наличность, причем порой довольно большие суммы, потому что канадцам платили в долларах, потом конвертируя их в местные деньги, если через час или около того их выведут строиться? Но так канадцы поступали всегда, и их счета неизменно пребывали в невероятно запутанном состоянии. У Макензи имелись все причины для озабоченности. Вполне возможно, что к концу вечера он не досчитается пятерки на непредвиденные расходы, а то и больше. И если он жил только на жалованье да при этом еще содержал жену, не чуравшуюся всяких сумасбродств, то его испуг был вполне законным. Но тем хуже для него. Титженс приказал лейтенанту Хочкиссу прийти к нему в дежурку рядом с клубом-столовой, чтобы поговорить о лошадях. Он и сам кое-что знал об их болезнях. Хотя, разумеется, чисто эмпирически.

Макензи посмотрел на часы:

– Вам понадобилось две минуты и одиннадцать секунд. При том условии, что это действительно сонет… Читать я его еще не читал, потому что переложить на латынь здесь не смогу… У меня нет ваших непревзойденных способностей заниматься одиннадцатью делами одновременно…

Очередной солдат, с вещмешком и небольшой книжкой в руке, с тревогой на лице вглядывался в цифры под локтем Макензи. А потом пронзительным голосом американца вклинился в разговор, заявив, что он не забирал четырнадцать долларов семьдесят пять центов, когда они стояли лагерем на Трасне в Олдершоте.

– Сами понимаете, – обратился Макензи к Титженсу, – сонет я не читал. И на латынь переложу его в клубе-столовой за оговоренное время. Не хочу, чтобы вы решили, будто я тайком прочел его, чтобы потом хорошенько подумать.

Стоявший рядом с ним человек заявил:

– Когда я пришел к канадскому агенту на улицу Стрэнд в Лондоне, его контора оказалась заперта.

– Сколько вы служите?! – в ярости завопил на него Макензи. – Вы что, не знаете, что нельзя перебивать офицера, когда он говорит? А приводить в порядок счет вам следовало с вашим собственным чертовым колониальным полковым казначеем! У меня же для вас здесь шестнадцать долларов и тридцать центов. Будете брать или оставите?

– Я в курсе этой истории. Передайте-ка его дело мне, – попросил Титженс. – Все очень просто: казначей выписал ему чек, но он понятия не имеет, как получить по нему деньги, а другого ему, конечно же, уже не выдадут…

Человек с невыразительными чертами крупного смуглого лица перевел взгляд с одного офицера на другого, а потом обратно, словно щуря свои черные глаза от света, к тому же на ветру. И завел бесконечный рассказ о том, как задолжал Жирноухому Биллу пятьдесят долларов, проиграв их на бирже. Скорее всего, он был наполовину китаец, наполовину финн. Он все говорил и говорил, разволновавшись из-за своих денег. Сам Титженс занялся бывшим пехотинцем Иннискиллингского полка, уроженцем Сиднея, и выпускником Университета Макгилла, натерпевшимся от японского Министерства просвещения. Взятые вместе, они произвели на него весьма замысловатое впечатление.

– Одной этой парочки с лихвой хватило бы, чтобы лишить меня разума, – пробормотал он себе под нос.

За спиной канадца, все время стоявшего прямо, была непростая личная жизнь, и давать ему в присутствии товарищей советы было нелегко, хотя самому ему это было без разницы. Он обсуждал все прелести девушки по имени Роузи, за которой уехал из Сиднея в Британскую Колумбию, девушки по имени Гвен, с которой сошелся в Аберистуите, и женщины по имени миссис Хозьер, с которой сожительствовал во время одного из отпусков в деревушке Бервик-Сейнт-Джеймс неподалеку от Солсберийской равнины. Пробиваясь сквозь непрекращающуюся говорильню китайского полукровки, он, демонстрируя завидное терпение, обсуждал их, объясняя, что не прочь бы порезвиться с каждой из них, доведись ему их еще раз повстречать. Титженс протянул ему черновик написанного для него завещания, попросил внимательно его прочесть и собственной рукой переписать в свою солдатскую книжку. А потом добавил, что сам его засвидетельствует.

– Думаете, моя сиднейская старушка из-за этого со мной распрощается? – спросил его собеседник. – Лично я считаю, что нет. Она же прицепилась ко мне, как клещ, сэр. Настоящий репейник, благослови ее Господь.

Выпускник Университета Макгилла начал еще больше путаться в и без того запутанной истории его отношений с правительством Японии. Оказывается, что, помимо чисто педагогической деятельности, он еще вложил немного денег в разработку неподалеку от Кобе источника минеральной воды, которую разливали по бутылкам и в таком виде экспортировали в Сан-Франциско. Его компания, по всей видимости, слишком уж попустительствовала всевозможным нарушениям японских законов и… В этот момент Титженс дал слово чистокровному французскому канадцу, столкнувшемуся с трудностями в деле получения свидетельства о крещении в миссионерской миссии на Клондайке, и в итоге тот прервал историю выпускника. После чего на стол Титженса гурьбой навалились несколько человек, не знавших особых проблем, но при этом стремившихся побыстрее завизировать все бумаги, дабы написать домой последнее письмо перед отправкой на фронт.

В противоположном углу комнаты под фонарями-«молниями» в металлической оплетке, висевшими над каждым столом, переливался опалом табачный дым из трубок, сжимаемых зубами сержантского состава; в воздухе, который от вездесущего цвета хаки солдатской формы будто покоричневел, превратившись в сотканный из пыли газ, поблескивали пуговицы и номера, свидетельствовавшие о принадлежности к той или иной части. Самые разные голоса – гнусавые, гортанные и заунывные – смешивались в сплошной, монотонный шелест, из которого время от времени выбивалась высокая, певучая брань сержанта из Уэльса: «Почему у фас нетт ста двадцати четырех? Почему, шерт возьми, у фас нетт ста двадцати четырех? Разфе фы не знаете, что фам положено иметь фаш сто двадцать четыре, шерт бы фас побрал?!» В тишине она казалась трагическим воем… Вечер тянулся на удивление медленно. Титженс очень удивился, бросив взгляд на часы: стрелки показывали лишь девятнадцать минут десятого. Он, оказывается, уже десять часов апатично думал о своих делах… Потому как дела эти, по сути, касались и его самого. Деньги, женщины, хлопоты с завещаниями… Все эти проблемы, появившиеся здесь с противоположных берегов Атлантики и со всего света, теперь приходилось разделять и ему. Мир наконец разродился бременем: в ночи выступала армия. Уходила на фронт. Так или иначе. А потом в атаку. И это наглядный срез мира…

Незадолго до этого Титженс заглянул в медицинскую карту стоявшего рядом с ним человека и увидел, что того отнесли к категории С1, что свидетельствовало о значительных проблемах со здоровьем… Скорее всего, так произошло оттого, что какой-нибудь член медкомиссии либо писарь по ошибке написал С вместо А, что как раз свидетельствовало бы о прекрасном здоровье. Звали солдата рядовой Томас Джонсон, личный номер 197394. У него было лоснящееся лицо, напоминавшее большой кусок говядины, до войны он работал поденщиком на полях Британской Колумбии в огромных владениях Раджли, троюродного брата Сильвии Титженс, напыщенного, как тот герцог. Титженса это раздражало вдвойне. Он не хотел никаких напоминаний о троюродном брате жены, потому что они напоминали ему о ней самой. На эту тему можно будет вволю подумать в тепле убогой солдатской постели в пропахшей парафином дежурке, когда на ее подернутых инеем брезентовых стенах засияет лунный свет. Да, о Сильвии он поразмышляет при луне. Но сейчас он решительно отгораживался от этих мыслей! Однако рядовой Томас Джонсон, личный номер 197394, представлял собой проблему еще и в другом плане, поэтому Титженс проклял себя за то, что заглянул в его медицинскую карту. Если бы этот бестолковый мужлан угодил в категорию С3, его даже в армию не взяли бы… Однако в его карте стояло С1! Но это все равно означало необходимость подыскать другого человека, дабы усилить личный состав, что наверняка выведет сержант-майора Коули из себя. Титженс поднял глаза на бесхитростную, выпяченную вперед, лоснящуюся, студенистую физиономию Томаса Джонсона с глазами цвета синего бутылочного стекла… Да у этого парня сроду не было никаких болезней. Просто не могло быть, за исключением разве что несварения желудка, когда он обжирался холодной, жирной, вареной свининой, в таких случаях его наверняка пичкали лошадиными дозами слабительного, которое, десять к одному, все равно не избавляло его от боли в животе. Титженс перехватил ускользающий взгляд темноволосого парня, поджарого, как настоящий джентльмен, в фуражке, околыш которой поражал своим невероятным красным цветом. Его мундир цвета хаки во многих местах сверкал позолотой, на плечах красовались аксельбанты…

Левин… Полковник Левин, офицер то ли Генерального штаба, то ли чего еще, прикомандированный к генералу, лорду Эдварду Кэмпиону… Какого черта эти ребята суют свой нос в задушевные отношения командиров подразделений со своими подчиненными?! Вплывают в коричневую атмосферу дежурки, как рыба в пруд, и маячат у тебя за спиной… Соглядатаи! Солдат построили и дали команду «Смирно!». Они стояли, чем-то напоминая выброшенную на берег, хватающую ртом воздух треску. Сержант-майор Коули, ни на минуту не терявший бдительности, подошел и встал рядом с Титженсом. Своих офицеров от штабных крыс следует защищать с той же заботливостью, с какой малолетних дочерей укутывают в теплую одежку из овечьей шерсти, дабы уберечь от сквозняка.

– Вижу, дело у вас кипит, – весело произнес блистательный штабной офицер, слегка шепелявя.

Полковник Левин, должно быть, простоял вот так уже целую вечность, штаб батальона позволил ему потратить какое-то время на это пустое занятие.

– Что это за набор?

Сержант-майор, всегда готовый прийти на помощь, если его офицер вдруг забудет, каким командует подразделением, а то и свое имя, ответил:

– Четвертый набор в Первую Канадскую резервную дивизию Шестнадцатой учебной базы пехотинцев, сэр.

– Шестнадцатая все еще не выпустила пополнение?.. Боже правый! О господи!.. Да Первая армия нас всех здесь к чертовой матери перестреляет…

Ругательство в устах этого штабиста показалось завернутым в наодеколоненный ватин.

Этого парня Титженс, уже поднявшийся на ноги, знал очень хорошо, тот снискал славу своими дрянными акварельками, но его мать происходила из очень известного рода, чем и объяснялись кавалерийские побрякушки на его плечах. Но если так, то не лучше ли сейчас, скажем так, продемонстрировать хороший вкус и взорваться? В итоге он всецело положился на сержант-майора, потому что тот входил в число низших чинов, которые исправно тянут лямку, зная о своей работе в десять раз больше любого штабного офицера. Коули объяснил, что отправить пополнение раньше у них не было никакой возможности.

– Ну разумеется, сержанф-майор…

И Коули, в одночасье превратившись в приказчика из лавки товаров для дам, сослался на срочное распоряжение не отправлять пополнение до тех пор, пока из Этапля не подтянутся четыреста солдат канадских железнодорожных войск. А те прибыли на станцию только в половине шестого, уже под вечер. Чтобы привести их походным порядком сюда, понадобилось сорок пять минут.

– Ну разумеется, сержанф-майор…

Обращаясь к этому красному околышу, старина Коули вполне мог бы сказать не «сэр», а «мадам»… Те четыре сотни солдат прибыли в том, что у них было, поэтому батальону пришлось снабдить их буквально всем: сапогами, одеялами, зубными щетками, бриджами, винтовками, неприкосновенным продовольственным запасом и идентификационными жетонами со своих складов. А стрелки на часах сейчас показывали только двадцать минут десятого… В этот момент Коули позволил вставить слово своему офицеру.

– Сэр, вы должны понимать, что в сложившихся обстоятельствах в своей работе мы сталкиваемся с огромными трудностями…

Штабной полковник к этому моменту совершенно забылся, с отсутствующим видом глядя на собственные коленки, можно сказать совершенные.

– Да, я, конечно же, понимаю, – прошепелявил он, – трудности действительно огромные… – Потом вдруг просиял и добавил: – Но вы должны признать, что вас постигла неудача… Признайте, что…

Однако в этот момент ему опять придавило чем-то тяжелым мозги.

– Нет, сэр, – возразил Титженс, – на мой взгляд, нас неудача постигла не больше любого другого подразделения, которому приходится действовать в условиях двойного контроля над материальным обеспечением…

– Как это? Какой еще двойной ко… А, Макензи! Тоже здесь? И чувствуете себя похоже совсем не плохо… Прямо бодрячок, да?

В дежурке воцарилась тишина.

– Чтобы вы понимали, сэр, главная цель нашего подразделения сводится к материальному обеспечению, позволяющему снабжать новобранцев всем необходимым…

Этот полковник их самым немилосердным образом задерживал. А теперь еще взялся отряхивать носовым платком свои коленки!

– Сегодня днем прямо у меня на руках умер человек, его убило, потому что каски для солдат моей канцелярии приходится выписывать из Дублина, а поступают они на базу канадских аэропланов в Олдершоте… – сказал Титжентс. – Убило прямо здесь… И там, где вы сейчас стоите, была лужа крови… Мы убрали все буквально только что…

– О господи, упаси меня бог!.. – слегка подпрыгнув, воскликнул штабной офицер и вгляделся в свои красивые сапоги до коленей, в которых щеголяют пилоты. – Он был убит!.. Прямо здесь?.. Но тогда по этому делу надо создать следственную комиссию… Нет, капитан Титженс, вам решительно не везет… Опять эти непонятные… А почему ваш человек не укрылся в блиндаже?.. Вам решительно не повезло… Мы не можем допустить потерь в колониальных частях… Я хотел сказать, в частях из наших доминионов…

– Тот парень был из Понтарддулайса… и к доминионам никакого отношения не имел… Его приписали к моей канцелярии… В блиндаже могут укрываться только служащие Экспедиционных сил доминионов, всех остальных отпускать туда нам запретили под страхом военного трибунала… Все мои канадцы были здесь… Приказ Армейского совета от одиннадцатого ноября…

– Это, конечно же, меняет дело!.. – ответил штабной офицер. – Говорите, только Гламонгаршир? Ну что же… Но все эти непонятные… – А потом громко, словно взорвавшись, но при этом с облегчением, добавил: – Послушайте… вы не могли бы уделить мне десять… хотя нет, двадцать минут?.. Мой вопрос к вам не столько служебный, сколько… Так что…

– Полковник, вы же видите, в каком мы положении… – воскликнул Титженс и простер над бумагами в сторону подчиненных руки с видом сеятеля, разбрасывающего по лужайке семена травы.

Его душила ярость. При содействии некоей английской вдовушки, державшей шоколадную лавчонку на набережной Руана, полковник Левин завел французскую милашку, впоследствии невероятно к ней привязавшись, причем самым искренним образом. И эта молодая особа, фантастически ревнивая, умудрялась воспринимать чуть ли не личным оскорблением каждую фразу, произнесенную на варварском французском ее красавчиком полковником. Между ними царила идиллия, от которой тот сходил с ума. В такие моменты он с удовольствием обратился бы за советом к Титженсу, слывшему человеком умным, к тому же знатоком французского языка и культуры, спросив, как следует отвешивать комплименты на трудном языке, чтобы они в самом деле звучали восхитительно… И чтобы тот заодно подсказал, как офицеру Генерального штаба… или где он там служил… сподручнее объяснить необходимость с таким завидным постоянством появляться в компании прелестниц из вспомогательного женского батальона и милых дам, выступающих в роли организаторов при самых разных воинских подразделениях… Это ведь было сродни глупости, и за советом подобного рода не отважился бы обратиться ни один джентльмен… И вот этот самый Левин сейчас стоял перед ним, знакомо, как женщина в панике, хмуря брови на бронзово-алебастровом лице… Как чертов солдафон из какого-нибудь водевиля. Как он еще не стал наигранно жестикулировать и не заголосил гортанным тенором песню…

Положение, конечно же, спас Коули. Не успел Титженс послать его к черту – как любому солдату хочется послать куда подальше на параде высокопоставленного офицера – сержант-майор, на сей раз напустив на себя вид доверенного клерка какого-нибудь надутого от важности стряпчего, зашептал полковнику на ухо:

– Капитан, вероятно, мог бы уделить вам минутку, но, может, и нет… Мы уже со всеми разобрались, осталось только подразделение канадских железнодорожников, а те не получат одеял не только через полчаса, но даже через сорок пять минут… А возможно, придется ждать и дольше! Это зависит от того, насколько быстро наш посыльный выяснит, где ужинает младший капрал интендантской службы, чтобы их им выдать!

Последние слова в свою речь Коули вплел весьма искусно.

– Проклятие!.. – воскликнул штабной полковник, смутно припоминая свои деньки в полку. – Я удивляюсь, как вы еще не взломали склад с одеялами и не взяли все, что вам требуется…

Сержант-майор – теперь само притворство в лице квакера Саймона Пьюра – тотчас воскликнул:

– Что вы, сэр! Мы на такое никогда бы не пошли, сэр…

– Но фронт в срочном порядке нуждается в настоящих солдатах, – произнес полковник Левин, – положение критическое, будь оно проклято! Нельзя терять ни минуты…

Он опять оценил по достоинству тот факт, что сержант-майор и Титженс, выступая по отношению друг к другу в роли защитников, ловко впутали его в свою игру.

– Нам остается только молиться, сэр, – сказал Коули, – что интенданты, склады и тыловые подразделения у этих чертовых гуннов ничуть не лучше наших. – После этого он сипло зашептал: – К тому же, сэр, ходит слух… вроде кто-то звонил в канцелярию базы… что штаб издал письменный приказ распустить как этот, так и другие наборы…

– О господи! – воскликнул полковник Левин, и на них с Титженсом навалилась волна оцепенения.

Стылые ночные окопы на передовой; солдаты, бьющиеся в агонии; тяжкие думы, угнетающие ум, и недосып, в той же степени угнетающий глаза; ощущение неизбежного приближения чего-то невообразимого справа или слева, в зависимости от того, как смотреть из траншеи; и твердая земля бруствера, призванная надежно охранять солдатские жизни, но в одночасье превращающаяся в дырявый туман… А смена в виде пополнения все не идет… Солдаты на передовой наивно думают, что она уже на подходе, но ее нет. А почему? Ну почему, Боже праведный?

– Бедный старина Берд… – вздохнул Макензи. – В среду исполнилось одиннадцать недель с того момента, как его солдат вместе с ним бросили на передовую. И почти все они вполне могли там застрять…

– Могут застрять и гораздо дольше, – кивнул полковник Левин, – я бы совсем не прочь добраться до парочки этих идиотов.

В те времена в Экспедиционных войсках его величества царило убеждение, что армия на войне служит инструментом в руках политиков и штатских. Когда все занимались рутинными делами, это облако слегка рассеивалось, но при первых признаках дурных предзнаменований вновь сгущалось тучей ядовитого, черного газа. И каждый бессильно понуривал голову…

– Поэтому, – весело молвил сержант-майор, – капитан вполне мог бы потратить полчаса своего времени на ужин. Или на что-нибудь другое…

Как верный слуга, он стремился к тому, чтобы пищеварение Титженса не страдало от нерегулярного питания, а в служебном плане придерживался твердого убеждения, что общение его капитана со штабным франтом в задушевной обстановке пойдет их подразделению только на пользу.

– Полагаю, сэр, – напутствовал он на прощание Титженса, – что мне лучше разместить этот набор, как и девятьсот человек, прибывших сегодня им на замену, распределив по двадцать человек на палатку… Нам повезло, что мы не стали их убирать…

Титженс с полковником двинулись к двери, ловко орудуя локтями в толпе солдат. У самого косяка стоял канадец из Иннискиллингского полка, он слегка преградил им путь и с виноватым видом протянул небольшую, коричневую книжицу. Поймав на лету брошенное Титженсом: «В чем дело?», канадец ответил:

– В своих бумагах вы неправильно записали фамилии девушек, сэр. Право сдавать в аренду дом и получать в неделю десять шиллингов я завещал Гвен Льюис, которая родила мне ребенка. А миссис Хозьер, моей сожительнице из Бервик-Сейнт-Джеймса, в память обо мне пусть достанется только пять гиней… Я взял на себя смелость переписать их имена, чтобы все было правильно.

Титженс выхватил у солдата книжечку, склонился над столом сержант-майора, поставил на голубоватой странице подпись и швырнул книжечку обратно:

– Держите… И тут же, обращаясь ко всем, приказал: – Разойтись!

У канадца просияло лицо:

– Спасибо, сэр. Сердечно благодарю вас, капитан… Я хотел уйти, чтобы исповедоваться. На моей совести есть скверные поступки…

Когда Титженс попытался забраться в тепло своей британской шинели, ему перегородили дорогу надменные черные усы выпускника университета Макгилла.

– Так вы не забудьте, сэр… – начал тот.

– Черт бы вас побрал, – ответил ему Титженс, – я же сказал вам, что ничего не забуду. Потому что вообще никогда и ничего не забываю. Вы просвещали невежественных яппи в Асаке, а чиновники от просвещения окопались в Токио. Что же до вашей паршивой компании по розливу минеральной воды, то ее головная контора расположена в районе источника Тан Сен неподалеку от Кобе… Все правильно? Если так, то я сделаю для вас все, что смогу.

Они молча прошли сквозь толпу солдат, которые болтались у входа в канцелярию, отсвечивая в лучах лунного света. А когда вышли на широкую деревенскую улицу, на время превратившуюся в центральный проход лагеря, полковник Левин тихо сквозь зубы сказал:

– С этой толпой у вас забот выше головы… Сверх всякой меры… В то же время…

– И что же тогда с нами не так? – спросил Титженс. – На подготовку пополнения у нас уходит на тридцать шесть часов меньше, чем у любого другого подразделения на этой базе.

– Да знаю я, – согласился его собеседник, – все дело в этих непонятных разговорах. Сейчас…

– Позвольте вас спросить: мы что, до сих пор на параде? Генерал Кэмпион решил устроить мне выволочку за то, как я командую вверенным мне подразделением?

– Упаси меня бог, – с той же скоростью уступил полковник, при этом в его голосе прозвучало заметно больше тревоги. Потом еще быстрее прежнего добавил: – Мой дорогой друг!

И уже было собрался взять Титженса под локоток, но тот продолжал стоять, не сводя с него взгляда. Его охватил приступ ярости.

– Тогда ответьте мне, – сказал Титженс, – как, черт возьми, вы обходитесь в такую погоду без шинели?!

Если ему удастся увести этого парня в сторону от вопроса о его «непонятных разговорах», они тут же перейдут к теме, ради которой штабист явился сюда этой суровой ночью, вместо того чтобы нежиться у камина с пылающими дровами, флиртуя с мадемуазель Нанеттой де Байи. Титженс еще глубже втянул голову в овчинный воротник шинели. Его стройный спутник шагал при полном параде, включая знаки отличия, эмблемы и кавалерийские побрякушки, тускло сверкавшие на холоде. От одного взгляда на него у Титженса стучали зубы, будто в одночасье сделавшиеся фарфоровыми.

– Следуйте моему примеру! – вмиг оживился Левин. – Четкое расписание… Побольше физических упражнений… Верховая езда… Каждое утро я открываю в комнате окно и делаю зарядку… Закалка, знаете ли…

– Это, должно быть, доставляет огромное удовольствие дамам, живущим напротив окна вашей комнаты, – мрачно изрек Титженс. – Может, именно этим обусловлены ваши проблемы с мадемуазель Нанеттой, а?.. Что же касается упражнений, то у меня на них попросту нет времени…

– Что вы такое говорите?! – воскликнул полковник. – Ни за что не поверю.

На этот раз он твердо взял Титженса под локоток и повел к ответвлению от дороги, уходившему влево за пределы лагеря. Но поскольку тот уверенно шагал вперед, им пришлось тесно прижаться друг к другу.

– По сути, мой дорогой друг, – сказал полковник, – Кэмпи до такой степени лезет из кожи вон, чтобы возглавить действующую армию, хотя в нем есть необходимость и здесь, что мы в любой момент можем получить приказ паковать чемоданы… А Нанетта в этом усматривает повод для того, чтобы…

– А что тогда делаю я во всем этом спектакле? – спросил Титженс.

Но Левин блаженно продолжал:

– По факту, я практически вырвал у нее обещание, что через неделю… или через две… она… черт… в общем, назначит радостную дату.

– Вы отлично поохотились!.. Великолепно… Чисто в викторианском стиле!

– Так оно и есть, черт побери! – решительно воскликнул полковник. – Я и сам то же самое говорю… Ни дать ни взять, эпоха королевы Виктории… Все эти брачные приготовления… Слушайте, а что такое Droits du Seigneur?[4] Добавьте сюда нотариусов… Плюс графа, у которого по этому поводу тоже есть свои соображения… А еще маркиза, двух знатных престарелых тетушек и… Но… опля!.. На следующей неделе… или хотя бы через две…

Большим пальцем облаченной в перчатку правой руки Левин изобразил в воздухе стремительный пируэт, но уже в следующий миг осекся и упал духом.

– По крайней мере, так все выглядело еще в обед… – продолжал он без всякой решимости в голосе… – А потом… Потом кое-что произошло…

– Вас застукали в постели с красоткой из Вспомогательного женского батальона? – спросил Титженс.

– Нет… – пробормотал полковник. – Не в постели… и не с девушкой из Вспомогательного женского батальона… А на железнодорожной станции, будь она проклята… И с… Генерал послал меня ее встретить… А Нанни, как назло, в этот самый момент отправилась проводить свою бабушку-герцогиню… Знали бы вы, какой головокружительный она мне устроила разнос…

В душе Титженса всколыхнулась холодная ярость.

– Так, значит, вы вытащили меня сюда из-за вашей очередной идиотской до непристойности размолвки с мисс де Байи! – воскликнул он. – А как насчет того, чтобы прогуляться со мной до штаба базы? Вас наверняка уже ждет там приказ, не подлежащий никакому обсуждению. Мне от саперов телефона не дождаться, так что придется напоследок заглянуть туда…

В этот момент его охватило неистовое желание оказаться в какой-нибудь теплой дежурке, обогреваемой буржуйкой и озаренной электрическим светом, с кадровыми младшими капралами, склонившимися над ворохом бумаг на фоне стеллажа с множеством отделений, набитых рапортами на голубой и темно-желтой бумаге. Там можно сосредоточиться и ощутить в душе покой. Странное дело, он, Кристофер Титженс из Гроуби, мог избавиться от напряжения и почувствовать внутри хоть какое-то удовлетворение только в канцелярии. И больше нигде на всем белом свете… Но почему? Вот странно…

Хотя в действительности, нет. Если вдуматься, то это был вопрос неизбежного отбора. На службу в канцелярию младшего капрала зачисляли в результате отбора за каллиграфический почерк, за умение производить элементарные арифметические действия и ориентироваться в потоке бесчисленных донесений и цифр, за способность не подвести в трудную минуту. За это его на какой-то волосок приподнимали в чине над рядовыми. Но для него этот волосок означал пропасть между жизнью и смертью. При малейшем подозрении, что на него нельзя положиться, он отправлялся обратно выполнять свой долг! А пока демонстрировал свою благонадежность, спал под столом в теплой комнате, сложив в стоящий рядом ящик из-под мясных консервов туалетные принадлежности, а на плитке, в которой никогда не гас огонь, ради него исходил паром походный котелок с чаем… Рай!.. Хотя нет, рай только в понимании рядового и сержантского состава!.. В час ночи младшего капрала могли разбудить. Где-то далеко, за много миль от него, враг мог перейти в наступление… Тогда младший капрал выбирался из-под одеял под столом, видя перед собой ноги офицеров и сержантов, снующих во всех направлениях под адский аккомпанемент разрывающегося телефона… Ему приходилось множить на пишущей машинке бесчисленные короткие приказы… Подниматься в час ночи – занятие скучное, но и не лишенное волнения: враг воздвиг перед деревней Дранутр огромную дамбу, и на помощь бросили всю Девятнадцатую дивизию, двинувшуюся по дороге Байель – Ньепп. На тот случай, если…

Титженс подумал об уснувшей в это время армии… Об этой захолустной деревушке под бледной луной, выпирающей теперь брезентовыми боками и зиявшей целлулоидными окнами, о палатках, в каждую из которых набивалось по сорок человек… И эта дремлющая Аркадия была только одной из многих… Сколько же их таких всего? Тридцать семь тысяч пятьсот для полутора миллионов человек… Хотя на этой базе, по-видимому, их было больше… А вокруг уснувших Аркадий девственно брезжили палатки… В каждой по четырнадцать человек… Всего миллион… В целом семьдесят одна тысяча четыреста двадцать одна палатка… Около полутора сотен баз по подготовке пехотинцев, кавалеристов и военных инженеров… Склады для снабжения пехоты, кавалерии, саперов, артиллеристов, авиаторов, бойцов противовоздушной обороны, телефонистов, ветеринаров, фельдшеров по мозолям, тыловиков, офицеров голубиной почты, женщин из Вспомогательных женских батальонов и Отрядов добровольческой помощи – это же надо было придумать такое название! – столовых, обслуги палаток для отдыха, инспекторов по надзору за состоянием казарм, протестантских и католических священников, раввинов, мормонских епископов, браминов, лам, имамов, ну и, разумеется, жрецов фанти для подразделений из Африки. И все они во всем зависели от младших капралов в канцеляриях, неустанно заботящихся об их спасении как на этом свете, так и на том… Ведь стоило младшему капралу ошибиться и отправить католического священника в Ольстерский полк, как его непременно бы линчевали, после чего и он, и его мучители дружно отправились бы в ад. А из-за тугого на ухо телефониста или каприза пишущей машинки дивизию могли в час ночи отправить не в Данутр, а в Вестутр, обрекая на погибель шестьсот – семьсот человек, спасти которых после этого мог бы разве что Королевский военно-морской флот…

Впрочем, в конечном счете весь этот клубок, к всеобщему удовлетворению, все же распутывался: колонны пополнения выступали в поход, напоминая змею, извивавшуюся кольцами разношерстных подразделений и скользившую брюхом по раскисшей грязи; раввины отыскивали умирающих иудеев, чтобы в последний раз совершить над ними обряд; ветеринары – искалеченных мулов, женщины из отрядов добровольческой помощи – солдат с вывороченными челюстями и оторванными руками, повара с их полевыми кухнями – мороженую говядину, фельдшеры – вросшие в пальцы на ногах мозоли, дантисты – гнилые коренные зубы, морские гаубицы – объекты врага, замаскированные в живописных, лесистых лощинах… Каким-то непонятным образом каждый получал, что хотел, вплоть до банок с клубничным джемом, да сразу целыми дюжинами!

Так что если строевой младший капрал, жизнь которого висела буквально на волоске, совершал описку и ошибался на дюжину банок джема, его возвращали обратно в строй исполнять долг… Обратно к примерзающей к рукам винтовке, к залитой жидкой грязью земле под ногами, к отчаянному чавканью ног на марше, к пейзажам, утыканным силуэтами колоколен разбитых церквей, к непрекращающемуся гулу аэропланов, к лабиринтам дощатых настилов на бескрайних просторах раскисшей земли, превратившейся в топь, к неунывающему юмору кокни, к огромным артиллерийским снарядам с надписью «Привет любимому Вилли» на боках… Обратно к ангелу с пылающим мечом, к его темной стороне… Так что в целом дела шли вполне удовлетворительно…

Титженс настойчиво вел Левина между временных домиков и палаток к штабной столовой; их шаги хрустели по подмерзшему гравию. Полковник немного от него отставал – ему, стройному и легкому, было трудно идти по скользкой поверхности, тем более что подошвы его элегантных сапог не были подбиты подковками. Он хранил полное молчание. Что бы ему ни хотелось сказать, он никак не мог перейти к делу. Что, впрочем, не помешало ему произнести:

– Удивляюсь, как вы еще не написали рапорт о возвращении в строй… в ваш батальон. Я бы на вашем месте сделал это с превеликой радостью.

– Почему это? – спросил Титженс. – Уж не потому ли, что на моей совести гибель человека?.. Так сегодня ночью погиб не он один, а, должно быть, с дюжину.

– Скорее всего, больше, – ответил собеседник, – сегодня сбили наш собственный аэроплан… Но дело не в этом… Боже, да будь оно все проклято!.. Послушайте, может, мы все-таки прогуляемся в противоположную сторону?.. Я глубоко вас уважаю… кто бы что ни говорил… потому что вы, как личность… Словом, вы человек умный…

Его слова навели Титженса на мысль об одной весьма милой стороне воинского этикета.

Этот шепелявый интеллектуал – весьма педантичный штабной офицер, в противном случае Кэмпион попросту не взял бы его к себе, – проявлял склонность во всем копировать своего генерала. В плане как внешности, практически полностью воспроизводя его мундир, так и голоса, потому как этот косноязычный говорок отнюдь не достался полковнику от природы – он решил заменить им легкое заикание генерала. Но больше всего, по примеру покровителя, Левину нравилось не договаривать до конца предложения и напускать туману, когда речь заходила о его точке зрения на тот или иной вопрос…

Титженсу сейчас следовало сказать ему: «Послушайте, полковник…», «Послушайте, полковник Левин…» или «Послушайте, мой дорогой Стэнли…» Потому как говорить старшему по званию «Послушайте, Левин…», в каких бы отношениях ты с ним ни состоял, было нельзя.

Ему страшно хотелось повести разговор примерно так:

– Послушайте, Стэнли, Кэмпиону не составляет труда называть меня сумасшедшим в аккурат потому, что у меня есть мозги. Будучи моим крестным, он повторяет это с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, у меня уже тогда в левой пятке было больше ума, чем во всей его красиво подстриженной черепушке… Но вы, повторяя его слова, лишь выставляете себя попугаем. Тем более что сами так никогда не думали. И не думаете даже сейчас. Да, я человек грузный, склонный к одышке, самоуверенный и напористый… В то же время вам прекрасно известно, что, когда речь заходит о деталях, мне не составит никакого труда с вами потягаться. И даже превзойти, черт бы вас побрал! Вы ни разу не видели, чтобы я допустил ошибку в донесении или рапорте. Сержант, который ими у вас занимается, еще мог, но только не вы…

Но если он, Титженс, скажет такие слова этому хлыщу, то не зайдет ли гораздо дальше, чем можно, в отношениях между офицером, командующим не самым большим подразделением, и членом штаба, выше его по званию и должности, пусть даже не на параде, а в задушевном разговоре? За пределами плаца, в частных беседах, все они – бедолаги, офицеры его величества, – совершенно равны… все джентльмены, которым его величество присвоил чин… выше него никаких рангов быть не может… и тому подобная ерунда… Но как было считать этого отпрыска старьевщика из Франкфурта равным ему, Титженсу из Гроуби, когда их не связывали прописанные уставном отношения? Их ни в чем нельзя было считать ровней, и уж тем более в общественном плане. Ударь его Титженс, он замертво упадет; выдай Левину язвительное замечание, он потечет до такой степени, что за его чертами, из которых так старательно вымарали любые намеки на иудейство, тотчас проглянет лопочущий еврей. Левин не мог сравниться с Титженсом ни в стрельбе, ни в верховой езде, ни в аукционах. Почему, черт побери, он, Титженс, ничуть не сомневался, что сможет рисовать акварели гораздо лучше полковника?! Что же касается донесений, то… он извлек бы самую суть из полудюжины новых, противоречащих друг другу распоряжений Армейского совета, свел бы их на нет и составил бы на их основе дюжину простых, доходчивых приказов, при том что Левин за это время успел бы самое большее прочесть на самом первом из них входящий номер и дату… Ему уже приходилось несколько раз этим заниматься у полковника в канцелярии, чрезвычайно смахивающей на французский салон какого-нибудь «синего чулка», пока сам Левин работал в штабе гарнизона… Титженс писал за него чертовы приказы, пока полковник злился и бушевал оттого, что они опаздывают на чай к мадемуазель де Байи, при этом подкручивая свои аккуратные усы… Мадемуазель де Байи, которую, как и подобает молодой девушке, повсюду сопровождала престарелая леди Сакс, устраивала чаепития у ярко пылающего камина в восьмиугольной комнате, где на стенах красовались серо-голубые гобелены, в шкафах клубилась пыль, а на бесценных фарфоровых чашечках отсутствовали ручки. От бледного чая исходил легкий аромат корицы!

Мадемуазель де Байи была долговязая, темноволосая уроженка Прованса с румянцем во всю щеку. Причем не в теле, а именно долговязая, при этом медлительная и злая. Свернувшись калачиком в глубоком кресле, она протяжным голосом говорила Левину самые обидные вещи, напоминая белую персидскую кошку, в приступе неги практикующуюся в выпускании на всю длину коготков. На удивление раскосые глаза и очень тонкий, крючковатый нос придавали ей сходство с японкой… А если учесть, что за ней тянулся пугающий шлейф родственников, ее можно было считать важной особой… на французский манер, конечно. Ее брат служил шофером у маршала Франции… Весьма аристократичный способ переложить свои обязанности на чужие плечи!

Принимая все это во внимание, даже за рамками службы штабного полковника вполне можно было считать ровней: но упаси бог показать, что вы его в чем-то превосходите. Особенно в интеллектуальном плане. Если дать ему понять, что он тупоголовый осел – а говорить это можно сколько угодно, пока тому не появятся доказательства! – то наказание за подобное безумство не заставит себя ждать, в этом можно не сомневаться. Оно и правильно. Подчеркивать свой ум как-то не по-английски. Нет, англичанину такое точно не пристало. А долг полевого офицера в том и заключался, чтобы по мере возможности поддерживать в войсках именно английские порядки… Так что штабной офицер обязательно поквитается, если кто-нибудь в полку поставит его ниже себя. И поквитается в самой достойной манере. Даже представить невозможно, как очередной безалаберный штабной уоррент-офицер поступит с твоим рапортом. А потом тебя охватывает беспокойство и изводит тревога, после чего вариантов остается только два – либо ждать позорного увольнения, либо молиться о переводе в любое другое подразделение, армия ведь большая…

Все это выглядело очень противным. Имеется в виду не столько результат, сколько сам процесс. В целом Титженсу было наплевать, чем заниматься и где служить, лишь бы держаться подальше от Англии. По ночам сама мысль об этой стране, забывшейся сном по ту сторону Ла-Манша, приносила ему невыразимые душевные мучения… В то же время старика Кэмпиона он любил и скорее служил бы под его началом, нежели у кого-то другого. Тот набрал к себе в штаб весьма достойных парней, в том смысле, что с ними можно было поддерживать достойные отношения… Если в этом, конечно же, была необходимость… Поэтому Титженс лишь сказал:

– Послушайте, Стэнли, вы тупоголовый осел…

И больше не стал ничего добавлять, не утруждая себя доказательствами истинности этой оценки.

– Но почему? – спросил полковник. – Что я сейчас такого сделал?.. Мне лишь хотелось прогуляться с вами в противоположную сторону…

– Нет, я не могу позволить себе покинуть лагерь… Потому как завтра после обеда мне в любом случае придется присутствовать в качестве свидетеля на подписании вашего сногсшибательного брачного контракта, так?.. А покидать территорию базы дважды за одну неделю нельзя…

– Вам нужно спуститься в лагерь охранения, – ответил Левин, – ненавижу томить женщину ожиданием на холоде… пусть даже в генеральском автомобиле…

– Послушайте, вы что, привезли мисс де Байи сюда? Чтобы она поговорила со мной? Это уже чересчур…

– Мисс де Байи здесь совершенно ни при чем! – пробормотал полковник, да так тихо, что Титженсу на миг показалось, будто ему самому не хотелось, чтобы собеседник его расслышал. А через миг громко воскликнул: – Проклятие! Титженс, вы что, так и не уловили намек?..

На какой-то безумный момент Титженсу в голову пришла мысль, что в генеральском автомобиле у подножия холма, у ворот рядом с лагерем охранения сейчас сидит мисс Уонноп. Но он тут же осознал всю свою глупость. Однако все равно повернул, и они медленно двинулись по широкому проходу между палаток и временных домиков, в которых расположилась канцелярия. Левин наверняка никуда не торопился. Дорога по лагерю закончилась, и теперь перед ними чернели два акра пологого спуска, помеченного белыми камнями, словно тропа на побережье, протоптанная бойцами береговой охраны, который, потемнев на морозе, тускло сверкал в свете луны. А в конце этой тропы, в темном лесу, в роскошном «роллс-ройсе» его ожидало нечто такое, чего Левин наверняка чертовски боялся…

На миг у Титженса по позвоночнику пробежал холодок. Он не собирался становиться между мадемуазель де Байи и любой другой замужней женщиной, ходившей у Левина в любовницах… У него вдруг откуда-то возникла убежденность, что в автомобиле ждет именно замужняя дама… Думать иначе он просто не смел. Потому как если она не замужем, то, кроме мисс Уонноп, больше было некому. Даже если все обстояло так, то это все равно невозможно… Титженса накрыла исполинская волна спокойного, прочувственного счастья. Только потому, что он о ней подумал! Перед его мысленным взором предстало ее маленькое, открытое, курносое личико, почему-то в меховой шапке. Ему представлялось, как она подалась вперед в этом генеральском, залитом изнутри светом автомобиле. Да так и застыла, словно диковинка в музейной витрине! Но при этом все равно поглядывала по сторонам, близоруко щурясь от отблесков на окнах…

– Послушайте, Стэнли… – сказал он Левину. – Я назвал вас тупоголовым ослом по той простой причине, что несравненное наслаждение мисс де Байи доставляет только одно: выказывать ревность. Заметьте, не испытывать, а только выказывать.

– Вы смеете в моем присутствии обсуждать мою невесту? – иронично спросил Левин. – Вы, английский джентльмен, Титженс из Гроуби и все такое прочее?

– Ну конечно, почему бы нет? – ответил тот, все так же наслаждаясь в душе счастьем. – Как человек, обладающий в собственном представлении массой достоинств, я просто должен наставить вас на путь истинный. Дочерям перед свадьбой вправляют мозги мамаши, а невинному убежденному холостяку, впервые вступающему в брак, внушение должны делать самые лучшие джентльмены… Так вот, женщина, чтобы вы знали…

– В данный момент моя голова занята совсем другим, – злобно пробормотал Левин.

– И чем же именно, скажите на милость? Там, в автомобиле старика Кэмпиона, наверняка сидит ваша брошенная любовница, так?..

В этот момент они как раз миновали проход, ведущий к канцелярии. У входа в нее по-прежнему бесцельно бродили солдаты, чьи очертания смутно проглядывали во мраке.

– Меня там никто не ждет! – чуть ли не в слезах воскликнул Левин. – И любовницы у меня никогда не было…

– Это при том, что вы не женаты, мой дорогой пузанчик? – спросил Титженс, преднамеренно использовав это словцо из школьных времен, чтобы немного смягчить издевку. – Прошу прощения, но мне надо пойти посмотреть, как там мои подчиненные. И проверить, не поступило ли от вас приказов.

В тусклой мгле дежурки стоял стойкий солдатский дух. Никаких приказов Титженс там не обнаружил, зато увидел белокурого, высокого, пышущего здоровьем младшего капрала, рожденного в Канаде в семье с богатой колониальной родословной, историю которого ему трогательно изложил сержант-майор Коули:

– Этот парень, сэр, из семьи служащих канадских железнодорожных войск. Его мать, оказывается, сейчас в городе, приехала из Этарпеля. Представляете, проделала путь из самого Торонто, поднявшись с постели, к которой ее приковала болезнь.

– Ну и что? – спросил Титженс. – Говорите, не тяните.

Как выяснилось, солдат хотел навестить мать, которая ждала его в весьма приличном кафе в конце трамвайной линии, сразу за их лагерем, где начинались городские дома.

– Это невозможно, – сказал Титженс. – Никак. И вам это прекрасно известно.

Канадец стоял прямо, на его лице не отражалось ни единой эмоции, во взгляде его голубых глаз проглядывала такая честность, что капитан проклял самого себя.

– Вы ведь и сами понимаете, что этого делать нельзя, правда?

– Да, сэр, меня нельзя обвинить в незнании требований устава в подобных ситуациях, – ответил младший капрал. – Но моя мать заслуживает особого отношения… Она и так уже потеряла двоих сыновей.

– Не она одна… – молвил на это Титженс. – Вы понимаете, что если я выпишу увольнительную, а вы потом не вернетесь, то меня попросту разжалуют? Потому как именно я несу ответственность за то, чтобы отправлять вас, ребята, на фронт.

Младший капрал пялился себе под ноги. Титженс сказал себе, что его самого таким сделала Валентайн. Этого парня надо было сразу отправить восвояси. Его переполняло ощущение ее присутствия. Полный идиотизм, но уж как есть.

– Вы же попрощались с матушкой перед отправлением из Торонто? – спросил он парня.

– Нет, сэр.

Оказывается, канадец не видел мать семь лет. Когда началась война, он был в Чилкуте и десять месяцев ничего об этом не знал. А потом сразу отправился в Британскую Колумбию, пошел служить в армию, и его без промедления направили в Олдершот на строительство железной дороги, где канадцы как раз возводили лагерь. И о гибели братьев узнал только там, в то время как его мать, прикованная страшным известием к постели, не смогла приехать в Торонто, когда он оказался в городе вместе со своим подразделением. Для этого ей надо было преодолеть шестьдесят миль. Теперь же она каким-то чудом встала с постели и проделала весь долгий путь сюда. Вдова, шестьдесят два года. Совсем немощная и больная.

До Титженса дошло, как доходило по десять раз в день, что воскрешать Валентайн Уонноп перед мысленным взором было сущим идиотизмом. Он малейшего понятия не имел ни о том, где она сейчас находилась, ни в каком оказалась положении, ни даже в каком жила доме. Не думал, что они с матерью остались в этой собачьей конуре в Бедфорд Парке. У них была возможность устроиться со всем комфортом. Его отец оставил им денег. «Какая нелепость, – сказал он себе, – без конца рисовать в воображении другого человека, даже не зная, где тот находится в данный момент».

– Может, вам повидаться с матушкой у караулки, у лагерных ворот?

– Разве это будет прощание, сэр? – ответил тот. – Ей не позволят пройти на территорию лагеря, меня тоже не выпустят. В итоге нам, скорее всего, придется говорить под носом у часового.

«Какая чудовищная бессмыслица – встречаться, чтобы поговорить каких-то пару минут! – сказал себе Титженс. – Встречаешься, говоришь…»

А на следующий день, в тот же час, опять… Ерунда… Точно то же самое, что совсем ни с кем не встречаться и не говорить… Но сама фантастичная мысль о том, чтобы на минутку встретиться и поговорить с Валентайн Уонноп… Ей не позволят пройти на территорию лагеря, и его тоже не выпустят. И им, скорее всего, придется говорить под носом у часового…

От этих мыслей Титженс вдруг ощутил запах первоцвета. Первоцвета, которым благоухала мисс Уонноп. А потом обратился к сержант-майору и сказал:

– Что он за парень?

Коули, застывший в ожидании, разинув рот, набрал побольше воздуха, что придало ему сходство с рыбой.

– Полагаю, ваша матушка совсем больна, чтобы долго оставаться на холоде? – спросил капитан у канадца.

– Самый что ни на есть достойный молодой человек, – наконец, выдавил из себя сержант-майор, – один из лучших. Ни в чем предосудительном замечен не был. Великолепный послужной список. Отличное образование. В мирной жизни работал инженером на железной дороге. И конечно же, доброволец, сэр.

– Странно, – сказал Титженс канадцу, – но процент дезертиров среди добровольцев так же высок, как среди уроженцев Деборшира или призванных в принудительном порядке… Вы понимаете, что с вами будет, если вы вместе с остальным пополнением не отправитесь на фронт?

– Да, сэр! – рассудительно ответил тот. – Отлично понимаю.

– Вы понимаете, что вас расстреляют? Это так же верно, как то, что вы сейчас стоите здесь передо мной. И шанса бежать у вас не будет.

Интересно, а что Валентайн Уонноп, пылкая пацифистка, сказала бы, будь у нее возможность сейчас его услышать? Но говорить так ему повелевал долг, причем не просто воинский, но человеческий. В точности как доктору, который обязан предупреждать, что если выпить зараженную тифом воду, то обязательно подхватишь болезнь. Но в людях нет ни капли рассудительности, и Валентайн тоже не исключение. В ее понимании бесчеловечно кому-то говорить, что его может поставить к стенке расстрельная команда. Из груди Титженса вырвался стон – ему показалось бессмысленным размышлять о том, что о нем подумает Валентайн Уонноп. Бессмысленным и глупым…

К счастью, молодой человек перед ним совершенно трезво уверял, что осведомлен о наказании, которое ждет его, если он не уйдет на фронт вместе с пополнением.

Сержант-майор, уловив в голосе Титженса знакомые ему нотки, нервно сказал канадцу:

– Успокойтесь! Разве вы не слышите, что сейчас говорит офицер? Никогда не перебивайте старших по званию.

– Вас расстреляют… – продолжал Титженс. – На рассвете… В прямом смысле этого слова.

Почему расстреливают всегда на рассвете? Дабы напомнить, что до следующего восхода солнца можно и не дожить. Но ведь этих ребят привязывали к стулу и выволакивали в таком виде, что они не узнали бы солнце, даже если бы могли его увидеть… В действительности в случае с расстрельной командой это было хуже всего…

– Не подумайте, что я хочу вас оскорбить. Вы, похоже, человек самый что ни на есть достойный. Но даже самые достойные ударяются в бега, – сказал Титженс и повернулся к сержант-майору. – Выпишите ему пропуск с правом отправиться в искомое кафе и вернуться через два часа… За это время пополнение ведь не выступит в поход, правда? – После чего опять обратился к канадцу: – Если вдруг увидите, что ваше подразделение проходит мимо кабачка, выбегайте и тут же вставайте в строй. Сломя голову, это понятно? Другого шанса у вас не будет.

По плотной толпе, жадно ловившей каждое слово из разыгрывающейся на их глазах незамысловатой мелодрамы, пополз шепот, в котором слышались одобрение и зависть к везунчику… у присутствующих словно распахнулись шире глаза и вконец поблекла форма… на аплодисменты они не осмелились только потому, что это было не по уставу, но вот размышлять о том, зааплодировала бы сейчас Валентайн Уонноп, было бессмысленно… К тому же никто не знал, вернется парень или нет. Как и того, действительно ли к нему приехала мать. Скорее всего, девушка. Поэтому шансы на то, что он дезертирует, были весьма высоки… Канадец смотрел Титженсу прямо в глаза. Но неистовая страсть, такая, как желание убежать или любовь к девушке, дает человеку возможность контролировать мышцы глаз. По сравнению с неистовой страстью это сущая ерунда! Можно смотреть в лицо Господу в день Страшного суда и при этом врать.

Тогда какого дьявола Титженс хотел от Валентайн Уонноп? Почему никак не мог избавиться от мыслей о ней? Но зато мог избавиться от мыслей о жене, которая теперь совсем не жена. Однако Валентайн Уонноп преследовала его в любой час дня и ночи. Она стала его навязчивой идеей. Безумием… Ведь именно это ученые придурки назвали комплексом!.. Порожденным наверняка словами, которые тебе когда-то говорили няня или родители. С самого рождения… Неистовая страсть… Хотя, несомненно, не такая уж неистовая. В противном случае Титженс бы и сам сбежал. Если не из армии, то по меньшей мере от Сильвии… Хотя на самом деле ничего такого он не сделал. Или все же сделал? Так сразу и не скажешь…

В проходе между палатками было заметно холоднее. Где-то неподалеку кто-то громко пытался согреть дыханием ладони: «Ху… Ху-у… Ху…» Да при этом, судя по звуку, хлопал себя руками по телу и подпрыгивал. Работал руками и ногами, не сходя с места! И кому-то надо было этих бедолаг построить и дать все, чтобы в их жилах не застыла кровь. Впрочем, такой команды могло и не быть… В действительности греться таким образом придумали гвардейцы… Титженс спросил, какого дьявола они все здесь собрались.

Несколько голосов ответило ему, что и сами не знают. Но большинство гортанно сказали:

– Ребят ждем, сэр…

– Как по мне, так вам лучше было бы дожидаться их в укрытии, – язвительно промолвил Титженс, – ну да ничего; это ваши похороны, и если вам так больше нравится…

Солдаты собрались вместе… неистовая страсть. В пятидесяти ярдах в стороне располагалась отапливаемая дежурка, специально, чтобы дожидаться очередного набора… Однако они стояли, стуча зубами и пытаясь согреть дыханием руки, вместо того чтобы потерять полминуты столь любимой ими болтовни… О том, что сказал вот этот английский сержант-майор и вон тот офицер, о том, сколько долларов каждому из них платили… Ну и, как водится, о том, что кто скажет в ответ… А может, и нет. В канадских войсках служили серьезные, крепкие парни, далекие от бахвальства кокни и простаков из Линкольншира. Им явно хотелось узнать все правила войны. Поэтому каждый из них в мельчайших подробностях изучал полученные в канцелярии сведения и смотрел на тебя с таким видом, будто ты излагал ему благие евангельские вести…

Но Титженс, черт возьми, с превеликим удовольствием заключил бы сейчас договор с самим Провидением и согласился провести в самом холодном круге ада тридцать месяцев только за то, чтобы получить взамен тридцать секунд и рассказать Валентайн Уонноп, какой ответ он дал… тому самому Провидению!.. Кто был тот персонаж «Инферно» Данте, погребенный подо льдом по самую шею и моливший своего создателя убрать с его век сосульки, чтобы они не мешали смотреть? А Данте пнул его в лицо, потому что он был гибеллином… В нем, в Данте, всегда присутствует что-то от свиньи… В этом отношении он похож на… А на кого он, собственно, похож?.. Ах да, на Сильвию Титженс… Великая ненавистница!.. Титженс представил, как из монастыря, в стенах которого замуровала себя Сильвия, на него изливаются волны ее ненависти… Она спряталась в надежном месте… Он так полагал. Потому как она сама ему об этом сказала. Говорила, что до конца войны… На весь период военных действий, а может, на всю жизнь, в зависимости от того, что дольше продлится… Титженс представил, как Сильвия в этот момент свернулась калачиком в монастырской постели… Сгорая от ненависти… Разбросав по подушке свои пышные волосы… Наливаясь медленной, холодной ненавистью… Просто как змеиная голова, если к ней внимательно присмотреться… Неподвижные глаза, плотно сжатый рот… Смотрела куда-то вдаль и ненавидела… Надо полагать, в Беркенхеде… Далековато, чтобы окатывать его ненавистью… Через всю страну, море и стылую ночь… по черной земле и воде… когда из-за воздушных налетов и германских подводных лодок нигде не горит свет… Впрочем, думать о Сильвии сейчас было ни к чему… Она находилась от него далеко-далеко…

По мере того как в свои права все больше вступала ночь, теплее точно не становилось… Даже этот осел Левин и тот энергично расхаживал взад-вперед среди теней, которые в тусклом лунном свете залегли на окраине палаточного лагеря, выходившего задами на склон холма и терявшуюся в ночи вереницу белых камней… При всем его хвастливом пренебрежении шинелью, которую он не надевал, дабы манить дамские взоры своими блестящими штабными побрякушками, таская их на себе с видом леопарда, вышедшего покормиться…

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, старина… Точнее, вашу леди… Но мне надо было поговорить с моими людьми… Да и потом, вы и сами знаете, что… «бодрый дух солдат и… не помню, что там еще… превыше любых других… э-э-э… насколько мне помнится, соображений… за исключением требований, выдвигаемых боевыми действиями»… У меня в последнее время явные нелады с памятью… А вы хотите, чтобы я, поскальзываясь на каждом шагу, скатился по этому холму, а потом, сопя от одышки, поднялся обратно… И только для того, чтобы повидать какую-то даму!

– Какой же вы осел, черти вас забери! Внизу вас ждет жена.

3

Единственной мыслью, которая отчетливо выделялась в голове Титженса, когда он наконец устроился на своей походной кровати и набросил на себя шесть армейских одеял, перед этим поставив рядом складной стул со стаканом крепкого пунша на основе рома, офицерским блокнотом с карандашом, потому как до одиннадцати часов ему следовало набросать черновик рапорта о целесообразности прочесть перед вверенным ему подразделением несколько специально подготовленных лекций о причинах войны, так вот этой единственной мыслью, отчетливо выделявшейся в его голове, было воспоминание о том, каким жалким показался ему этот осел Левин. На скованном льдом склоне холма отсутствие подковок на подошвах сапог полковника страшно сковывало каждое его движение, он неуверенно делал пару шагов, но, обреченный на бездействие, тотчас хватал Титженса под локоток и, задыхаясь, выдавал свои путаные предложения…

В итоге с его уст слетала невиданная мозаика мелодраматичных заявлений, поражающих своей непомерной цветистостью, потому как Левин, сначала спустившийся вместе с Титженсом вниз по склону холма, а затем поднявшийся обратно, ни на секунду не выпуская из рук его локоток, сообщил ему чудовищный ворох новостей о той бурной деятельности, которую развернула Сильвия, при этом ничуть не заботясь о соблюдении хронологического порядка и, по правде говоря, не преследуя никакой зримой цели, а единственно по причине теплых чувств, питаемых им самим к капитану… Оказывается, что за пределами этого суетливого, окрашенного в пыльный цвет мира, в серой зоне вокруг него, где гражданское население устраивало чайные церемонии, жалуясь на отсутствие масла, происходили весьма примечательные события!..

Поэтому когда Титженс, сидя на походной кровати, подтянув к себе колени и проклиная парафиновый обогреватель, разразившийся какой-то новой, непривычной вонью, накрылся до самого подбородка мягким одеялом, у него возникло такое ощущение, что он вернулся после двухмесячного отсутствия и пытается разобраться с накопившимися за это время приказами по батальону… Ты входишь обратно в знакомую, немного обветшалую канцелярию и велишь дежурному принести распоряжения за последние два месяца, потому как цена содержащихся в них сведений – сама твоя жизнь… Среди них может оказаться выданное Армейским советом распоряжение надевать каску задом наперед, приказ по батальону всегда носить в левом нагрудном кармане кителя ручную гранату Миллса либо какая-нибудь подробность о том, как правильно носить противогаз!.. Дежурный протягивает тебе пухлую кипу напечатанных на пишущей машинке бумаг с едва различимым шрифтом и замусоленных до такой степени, что их едва можно разобрать, в которой приказы за 26 ноября каким-то непонятным образом прячутся среди датированных 1 декабря, а распоряжения от 10, 25 и 29 декабря напрочь отсутствуют… В итоге из всего этого вороха можно почерпнуть только одно – что у штаба накопилась масса обидных претензий к первой роте; что парня по фамилии Хартопп, которого ты знать не знаешь, недавно разжаловали; что по результатам дознания, проведенного следственной комиссией в третьей роте, была установлена допущенная капитаном Уэллсом растрата в размере двадцать семь фунтов одиннадцать шиллингов и четыре пенса, которую ему незамедлительно приказали погасить, выплатив средства адъютанту…

Поэтому, когда они сначала спустились по черному склону холма, а потом поднялись обратно, капитану бросились в глаза сразу несколько моментов: что генерал рассказал Левину, будто он, Титженс, страшно агрессивен и наверняка поколотит полковника, когда тот сообщит ему об ожидающей его у ворот лагеря жене; что Левин считал себя отпрыском древнего квакерского рода… (при этих словах Кристофер воскликнул: «Боже правый!»); что в основе «непонятных разговоров», о которых без конца упоминал снедаемый страхом Левин, лежало несколько писем Сильвии генералу, не вызывавших в душе последнего ничего, кроме раздражения; и что жена обвиняла его, Титженса, в краже двух ее лучших простыней… Было там и много чего другого. Но после того как капитану пришлось столкнуться с самыми ужасными, как ему казалось, сторонами сложившейся ситуации, он хладнокровно решил обобщить все остальные аспекты расставания с женой, намереваясь рассмотреть каждый из них, не ограничиваясь единственно светским, который – в его представлении – автоматически способствовал сохранению между ними разногласий. Ведь Титженс считал, что в браке англичане, пользующиеся в обществе определенным положением, должны придерживаться простого принципа: никаких скандалов. Независимо от того, царит в их доме согласие или разлад. Как водится, ради слуг, которые, по сути, не что иное, как публика. Значит, никаких скандалов на публику. И в его конкретном случае стремление к закрытости во всем, что касалось личной жизни – отношений с другими, пристрастий и даже самых незначительных, мелких мотивов, – по силе действительно не уступало инстинкту самосохранения. Титженс в прямом смысле предпочел бы умереть, чем быть для других открытой книгой.

Поэтому до сегодняшнего дня Кристофер полагал, что жена тоже скорее умрет, чем позволит нижним чинам обсуждать ее дела… Но теперь это предположение не выдерживало никакой критики и его надо было пересмотреть… Он, конечно же, мог заявить, что Сильвия сошла с ума. Но в этом случае Титженсу пришлось бы подвергнуть переоценке великое множество аспектов их с Сильвией отношений, и процесс этот грозил оказаться настолько масштабным, насколько и длительным…

– Бедный Ноль-девять Морган… – произнес в противоположном углу дежурки ординарец доктора насмешливым, певучим голосом.

Поскольку расслабиться физически Титженс мог, только добредя до позаимствованной у доктора хибары и тяжело опустившись на скрипучую походную кровать, за несколько часов до этого он решил воспользоваться этим благословенным моментом, дабы спокойно обдумать отношения с женой, но вот теперь это оказалось не так уж и просто. В помещении, которое он пригласил разделить с ним Макензи – как выяснилось, в действительности того звали не Макензи, а МакКекни, Джеймс Грант МакКекни, – было слишком тепло без всяких на то оснований. Противоположный его угол отделяли брезентовая перегородка и полосатая индейская штора. И МакКекни, не в состоянии уснуть, решил завести с докторским ординарцем долгий, нескончаемый разговор.

Тот тоже мучился бессонницей и, подобно собеседнику, был не без придури в голове. К тому же, будучи валлийцем из какой-то забытой Богом горной долины, почти не говорил по-английски. У него были растрепанные волосы, напоминавшие шевелюру дикаря с берегов Карибского моря, и обиженные, выпученные глаза. Поскольку когда-то он был шахтером, сидеть на корточках ему было гораздо удобнее, нежели на стуле. Его неразборчивый голос лился, будто плач, время от времени из него испугом выбивалась понятная фраза.

Это причиняло беспокойство, но выглядело совершенно нормальным. Больше года назад, когда шестой батальон Гламорганширского полка разметало в клочья германским бризантным зарядом, он буквально слетел с катушек. А до этого, оказывается, служил там в роте, которой командовал МакКекни. В беседе офицера с рядовым, состоявшем когда-то во взводе или роте под его командованием, не было ничего такого, особенно во время их первой встречи после долгой разлуки, вызванной ранением того или другого. А этого субчика, то ли Джонса, то ли Эванса, МакКекни впервые повстречал в одиннадцать вечера – два с половиной часа назад. И вот теперь они неспешно вели разговор при свете единственной свечи, воткнутой в пузатую бутылку: ординарец – сидя на корточках у изголовья офицера, а тот, уже облаченный в пижаму, растянувшись на подушках не в самой удобной позе, потому как часть его тела свешивалась с кровати, широко раскинув в стороны руки, позевывая и время от времени задавая очередной вопрос: «А что стало с ротным сержант-майором Хойтом?» Они вполне могли проболтать так до половины четвертого.

Беда лишь в том, что джентльмену, жаждавшему подробно разобраться в отношениях с женой, это создавало проблемы.

Пока докторский ординарец не прервал ход его мыслей пугающим упоминанием о Ноль-девять Моргане, Титженс в своих выводах успел додуматься только до одного: что леди, миссис Титженс, вне всяких сомнений, была шлюхой, в то время как сам он, столь же уверенно и без всяких оговорок, физически хранил верность ей и их брачным узам. А раз так, то с точки зрения закона он всецело был в своем праве. В то же время это обстоятельство в глазах Кристофера почти ничего не значило и весило не больше паутины. Ведь даже после распоследних, своенравных измен жены он приютил ее под крышей собственного дома и прикрыл своим именем. А она годами жила рядом с ним, явно не понимая его и ненавидя. Но при этом, конечно же, в условиях полной безгрешности. А потом, в блеклые и печальные предрассветные часы, перед тем как Титженс опять уехал во Францию, засвидетельствовала всю свою безумную мстительную страсть к его персоне. Во всяком случае, страсть физическую.

Ну хорошо, допустим, то действительно были времена невообразимых, мимолетных страстей. Однако даже в периоды наибольшего спокойствия мужчине не стоит ожидать, что женщина, живущая с ним, хозяйка дома и мать его наследника, не станет предъявлять ему тех или иных претензий. Спали они порознь. Но разве постоянное соперничество в уме не может должным образом наделить человека правом на соперничество плотское? Такое вполне возможно. А если так, то…

Что в глазах Господа рушит единство? До этого самого дня Титженс, вполне естественно, полагал, что их союз, словно ахиллово сухожилие, подрубил звонкий голос Сильвии, когда она на рассвете произнесла слово «Паддингтон», указав шоферу, куда ехать… Он пытался со всей тщательностью прокрутить в голове каждую подробность их последнего разговора в тускло освещенной гостиной, когда жена сидела в ее противоположном углу, напоминая собой лишь белое, светящееся пятно…

В тот день они расстались окончательно и бесповоротно. Он уехал во Францию, она в монастырь неподалеку от Беркенхеда, куда следовало отправляться из Паддингтона. Ну что же, расстались – так расстались. И это, вполне естественно, предоставило ему свободу действий в отношении той девушки!

Капитан взял со складного стула рядом с ним стакан и глотнул из него рома с водой. Почти остывший пунш оказался противным на вкус. Не сомневаясь, что у него начинается простуда, Титженс перед этим приказал ординарцу принести ему крепкого, горячего и сладкого. Но пить его не стал, не забыв о намерении хладнокровно обдумать ситуацию с Сильвией, – у него было правило никогда не прикасаться к спиртному, когда предстояло о чем-то долго размышлять. Кристофер положил его в основу своей теории: опыт ведения подобного рода боевых действий в огромной степени его укреплял, хотя и чисто эмпирически. Когда летом на Сомме в четыре утра объявляли боевую готовность, он выбирался из блиндажа и с полным боекомплектом пессимистичных мыслей в голове обводил взглядом тусклый, серый, отталкивающий пейзаж поверх унылого и слишком ненадежного бруствера. Его взору представали сомнительные заграждения из колючей проволоки на отвратительного вида столбах, сломанные колеса, обломки и клубы тумана над позициями паршивых немцев. Серая неподвижность… Серые ужасы впереди и позади, среди гражданского населения! И отчетливые, тяжеловесные контуры, обрамляющие каждую мысль… Потом денщик приносил Титженсу чашку чаю, добавив в нее капельку рома, и за три-четыре минуты мир менялся буквально на глазах. Проволочные заграждения превращались в восхитительные и эффективные оборонительные рубежи, изобретенные его собственным гением, за которые следовало благодарить Господа, а сломанные колеса – в удобные ориентиры для ночных рейдов по ничейной территории. В такие минуты ему приходилось признать, что его рота, восстановив бруствер после того, как его смял враг, потрудилась на славу. Что же касалось немцев, он пришел сюда убивать этих сволочей и при этом совсем не чувствовал, что, если о них перед этим подумать, ему станет плохо… По сути, Титженс становился совсем другим человеком, а его мозг приобретал совсем другой удельный вес. Он даже не мог с уверенностью сказать, что розоватые рассветные мазки на утреннем тумане в действительности ему не рисовало воображение под воздействием рома…

Как следствие, к грогу Титженс решил не прикасаться. Однако у него напрочь пересохло в горле, поэтому он чисто механически протянул руку, дабы что-нибудь выпить, но тут же отдернул ее, когда понял, что делает. А почему в глотке такая сухость? Он ведь даже не ужинал. И с чего бы ему пребывать в столь необычном состоянии?.. А состояние это действительно было далеко от привычного. Всему виной была внезапно пришедшая в голову мысль, что расставание с женой развязало ему руки в отношении его девушки… Раньше он ни о чем таком даже не думал. «Нам надо самым тщательным образом все это рассмотреть, – подумал Кристофер. – Рассмотреть самым тщательным образом события последнего дня в моем старом мире…»

Ведь тогда, уезжая во Францию, Титженс поклялся на этот раз окончательно с этим миром порвать. И все месяцы пребывания в этой стране ему казалось, что его с ним больше ничто не связывает. Он представлял Сильвию в монастыре и считал, что на этом с ней покончено. А вот мисс Уонноп представить не мог. Хотя и с ней, казалось, тоже было покончено.

Титженсу было нелегко вновь мысленно вернуться к той ночи. Заставить мозг сознательно воскресить в хронологической последовательности воспоминания можно только под настроение, и тогда все обязательно получится, хочешь ты того или нет… Тогда, три месяца назад, Титженсу выдалось на удивление мучительное утро; боль объяснялась нараставшей в груди убежденностью, что жена заставила себя проявить по отношению к нему показную заботу. Именно показную, потому как Сильвия, в конце концов, была леди, и на свете не было человека, о котором она в действительности позволила бы себе заботиться, если бы считала, что он этого не достоин… Но при этом вполне была способна устроить подобный спектакль, полагая, что это доставит ему массу неудобств…

«Нет, все не так, совсем не так», – втолковывал ему взволнованный мозг. Взволнованный оттого, что мисс Уонноп, не исключено, тоже не собиралась расставаться с ним навсегда. На этом фоне перед Кристофером открывались огромные перспективы. Однако их созерцание, этих огромных перспектив, отнюдь не способствовало спокойному анализу его отношений с женой. Но ведь изложенные в истории факты должны предшествовать морали, которую из нее следует извлечь. Титженс убедил себя в необходимости изложить точным языком историю его взаимоотношений с женой… Ну и, конечно же, с мисс Уонноп. «Да, лучше действительно обо всем написать, словно в рапорте для штаба гарнизона», – подумал он.

Сказано – сделано. Он схватил блокнот и, в точности имитируя доклад начальству, крупными, аккуратными буквами начертал:

«Когда я женился на мисс Саттеруэйт, совершенно ее не зная, она полагала, что носит под сердцем ребенка от некоего парня по имени Дрейк. На мой взгляд, ошибалась, потому как это вопрос спорный. Я страстно привязан к этому ребенку, моему наследнику и наследнику рода, занимающего в обществе видное положение. Впоследствии леди несколько раз мне изменила, но сказать сколько именно, у меня возможности нет. А потом бросила меня и уехала с парнем по имени Пероун, с которым регулярно встречалась в доме моего крестного отца, генерала, лорда Эдварда Кэмпиона, взявшего его к себе в штаб. Все это было задолго до войны. Генерал, естественно, даже не подозревал об их близких отношениях. Пероун и сейчас служит в штабе генерала Кэмпиона, который обладает свойством привязываться к своим подчиненным, но, поскольку способным офицером его назвать нельзя, больше используется для выполнения чисто показных задач. Если бы не это обстоятельство, то он, с его-то выслугой, уже дослужился бы до генерала, хотя в действительности не поднялся выше майора. Отступление о Пероуне я позволил себе в силу того, что его присутствие в этом гарнизоне лично мне по вполне понятным причинам действует на нервы.

Погуляв несколько месяцев с Пероуном, жена написала мне письмо, сообщив о желании вернуться обратно в мой дом. Я это ей разрешил. Исповедуемые мной принципы запрещают мне разводиться с любой женщиной, кем бы она ни была, и уж тем более с матерью ребенка. Поскольку никаких шагов с тем, чтобы предать гласности эскападу миссис Титженс, я предпринимать не стал, о ее отсутствии, насколько мне известно, не прознала ни одна живая душа. Сама миссис Титженс, как римско-католичка, тоже не допустит развода со мной.

Пока миссис Титженс развлекалась с этим Пероуном, я познакомился с одной молодой женщиной, мисс Уонноп, дочерью старейшего друга моего отца, который также давно дружил с генералом Кэмпионом. Из-за занимаемого нами в обществе положения круг нашего общения, разумеется, довольно тесен. Я тут же понял, что проникся к мисс Уонноп симпатией, впрочем, лишенной всякой горячности, и наглядно убедился, что она ответила мне взаимностью. Поскольку ни я, ни мисс Уонноп не относились к числу тех, кто обсуждает свои чувства, никакими признаниями мы обмениваться не стали… Что поделать, это один из недостатков принадлежности к определенному кругу английского общества.

Такое положение вещей сохранялось несколько лет. Может, шесть, может, семь. После романа с Пероуном миссис Титженс, насколько я понимаю, вела целомудренный образ жизни. Миссис Уонноп одно время я достаточно часто встречал на приемах, устраиваемых ее матерью, но говорил с ней недолго. Мы ни разу не слышали друг от друга выражений привязанности. Ни я, ни она. Никогда.

Как-то раз, накануне моей второй поездки во Францию, жена устроила мне жуткую сцену, во время которой мы впервые за все время подняли вопрос об отцовстве моего ребенка, как и несколько других. Днем я встретился у Военного министерства с миссис Уонноп, которая пришла туда на свидание, назначенное не мной, а без моего ведома моей женой, которая, вероятно, знала о моих чувствах к мисс Уонноп больше меня самого.

Мы пошли в парк Сейнт-Джеймс, и я предложил мисс Уонноп в тот же вечер стать моей любовницей. Она согласилась и назначила мне встречу, полагая, что это станет свидетельством ее любви ко мне, словами которой мы с ней ни разу не обмолвились. Любая молодая леди, по всей видимости, ляжет в постель только с тем женатым мужчиной, к которому неравнодушна. Но вот доказательств этого у меня не было. Все это, разумеется, произошло за несколько часов до моего отъезда во Францию. У молодых дам бывают подобные эмоциональные моменты, когда они, несомненно, легче дают свое согласие.

Но у нас так ничего и не вышло. В половине второго ночи мы сидели, прижавшись друг к дружке, в предместье у ворот какого-то сада. Между нами ничего не было. С обоюдного согласия мы отнесли себя к категории тех, кто на такое не способен. Не знаю как, но отнесли. Даже не договорив до конца. Но сцена вышла страстной. В итоге я вскинул к фуражке руку и сказал: „Ну, пока!“ Впрочем, эти слова могла произнести и она… Сейчас уже не вспомнить. Я не забыл мысли, проносившиеся у меня в голове, и мысли, как мне казалось, не дававшие покоя ей. Хотя в действительности она вполне могла ни о чем таком не думать. Этого я знать не мог. Ничего хорошего в них не было… Единственное, как мне казалось, она считала, что наше расставание только к добру. Хотя на самом деле могла полагать совсем иначе. Наверное, я мог бы писать ей письма. И жить…»

– Боже мой, что же я так вспотел! – воскликнул Титженс.

На его висках и правда обильно выступил пот. Он инстинктивно научился облекать свои мысли в эпитеты и двигаться за ними вслед, но на этот раз намертво застрял. Однако, преисполненный решимости выразить все, что накипело в душе, стал писать дальше:

«Вернувшись домой в два часа ночи, я прошел в темную гостиную. Свет мне был не нужен. Я сел и надолго погрузился в размышления. Затем из противоположного угла комнаты донесся голос Сильвии. Ситуация сложилась поистине ужасная. Со мной никто и никогда не говорил с такой ненавистью. Скорее всего, она просто сошла с ума. Наверное, надеялась, что после физического контакта с мисс Уонноп я исчерпаю всю свою любовь к ней… И в итоге воспылаю плотской страстью к ней самой… Но даже без моих слов жена поняла, что между нами ничего не было. Она грозила уничтожить меня, разрушить мою армейскую карьеру и вывалять в грязи мое имя… Я не сказал ей ни слова. У меня здорово получается молчать. Сильвия ударила меня по лицу и ушла. А потом вышвырнула в приоткрытую дверь золотой медальон святого Михаила, католического покровителя солдат на фронте, который носила на груди. Тем самым давая мне понять, что рассталась со мной окончательно. Будто, отказавшись его носить, больше за меня не молилась… С другой стороны, своим поступком она могла предложить мне надеть его самому и тем самым меня защитить… Я услышал, как они со служанкой спустились по лестнице. За дымовыми трубами напротив нашего дома едва брезжил рассвет. До меня донеслось слово „Паддингтон“, которое она произнесла ясным, звонким голосом. От крыльца отъехал автомобиль.

Я собрал вещи и отправился на вокзал Ватерлоо, куда меня пришла проводить миссис Саттеруэйт, ее мать. Весть о том, что дочь не пожелала со мной попрощаться, ее потрясла. По ее мнению, это свидетельствовало о нашем окончательном разрыве. Я поразился, узнав, что Сильвия рассказала ей о мисс Уонноп, потому как она всегда очень скрытничала, даже по отношению к матери… Вконец расстроенная – я же ей так нравлюсь! – миссис Саттеруэйт высказала самые мрачные пророчества в отношении того, что задумала Сильвия. Я в ответ засмеялся. Она взялась рассказывать мне долгую историю о том, что много лет назад высказал в адрес моей супруги ее исповедник, отец Консетт. По его словам, если я когда-либо обращу свой взор на другую женщину, Сильвия, чтобы добраться до меня, порвет в клочья весь мир… Лишь бы вывести меня из себя! Слушать миссис Саттеруэйт было нелегко. Перрон, с которого на войну отправлялся офицерский поезд, не лучшим образом подходил для откровений. Поэтому разговор наш в итоге получился довольно сумбурным».

В этот момент Титженс так громко застонал, что МакКекни из противоположного угла временного домика переспросил, что он сказал. Дабы себя спасти, капитан ответил:

– Если смотреть отсюда, складывается впечатление, что свеча стоит чуть ли не вплотную к краю хибары. Вполне возможно, что это не так. Эти домишки так хорошо горят…

Писать дальше не хотелось. До сочинителя Титженсу было далеко, а подобные упражнения не давали никаких внутренних ориентиров. Он никогда не считал себя великим психологом, но полагал, что в этом деле человек должен быть подкован не хуже, чем во всем остальном… Ну и?.. Что лежало в основе безумия и жестокости, охвативших как его, так и Сильвию в последние день и ночь в родных пенатах?.. Отталкиваться здесь следовало от того обстоятельства, что именно Сильвия без ведома мужа назначила свидание, на которое явилась мисс Уонноп, чтобы с ним повидаться. Это она пожелала бросить их друг другу в объятия. В этом не может быть никаких сомнений. Она сама так сказала, правда, только потом, когда ее план не сработал. Его жена слишком отменно владела искусством любовных интриг, дабы раньше времени демонстрировать свою причастность…

Только зачем ей было так поступать? Частью ее на это сподвигла жалость к нему. Стараниями Сильвии Титженсу перед этим довелось пережить самый гнусный период, поэтому в какой-то момент ей, несомненно, захотелось, чтобы он утешился с этой девушкой… Почему именно жена, черт бы ее побрал, а не кто-то другой заставил его предложить мисс Уонноп стать его любовницей? Если бы не звериная ярость их утреннего разговора, ничто на свете не вынудило бы Титженса предложить тайную связь молодой леди, которой он до этого не сказал ни слова любви. Это был результат того садизма, который по отношению к нему проявила жена. И только так произошедшее можно было оценить с научной точки зрения. Однако Сильвия, несомненно, знала, что делала. Все утро она снова и снова хлестала его по больным местам души. Обвиняла, что он сделал Валентайн Уонноп своей любовницей. Снова обвиняла, что он сделал Валентайн Уонноп своей любовницей. А потом опять обвиняла, что он сделал Валентайн Уонноп своей любовницей…

И все это с настойчивостью, буквально сводившей Титженса с ума. Перед этим они договорились относительно поместья, решили ряд практических вопросов и пришли к мнению, что сына следует воспитывать в духе католицизма, приверженкой которого была его мать! Затем мучительно перешли к своим отношениям и прошлому, добравшись до вопроса о том, кто же все-таки отец их ребенка… Но Сильвия, как всегда в моменты, когда разум Кристофера превращался в слепого осьминога, извивавшегося в агонии от ножевых порезов, в очередной раз выдвинула ту самую претензию, обвинив мужа в том, что он сделал Валентайн Уонноп своей любовницей… Титженс клялся Господом Богом… До этого утра он даже не сознавал, что питал к этой девушке страсть; эта страсть оказалась глубока и бездонна, как море, бросала в дрожь, как мировое землетрясение, ее нельзя было утолить, а от одной только мысли о ней у него внутри все переворачивалось… Однако Титженс не принадлежал к тем, кто идет на поводу эмоций… Проклятие! Ну почему даже сейчас, в этом злополучном лагере, в этой темной хибаре, достойной кисти Рембрандта, он, думая о девушке, про себя называл ее мисс Уонноп? Мужчина, осознавая, что к молодой женщине его влечет пламенная любовь, думает о ней несколько иначе. Но вот он этого не осознавал. По крайней мере раньше. До того самого утра…

А потом… он ощутил в груди свободу… именно свободу, вне всяких сомнений… На свете нет такой женщины, которая бросила бы своего мужчину, тем более законного мужа, в объятия первой встречной девушки, а потом считала себя вправе и дальше предъявлять ему претензии. Особенно если в тот самый день их ждала разлука, потому как он уезжал во Францию! Неужели она действительно его отпустила? По-видимому, да.

Титженс так стремительно схватился за стакан с ромом и водой, что часть его содержимого выплеснулась ему на палец. Потом сделал из него приличный глоток и тотчас согрелся…

Чем это он, черт возьми, решил сейчас заняться? Зачем ему копаться в собственной душе?.. Пропади оно все пропадом, нечего искать себе оправданий… По отношению к Сильвии он вел себя предельно корректно. А вот по отношению к мисс Уонноп, вероятно, нет… Если ему, Кристоферу Титженсу из Гроуби, надо было искать оправданий, то что он вообще собой представлял, этот самый Кристофер Титженс из Гроуби? Размышлять о чем-то подобном было невообразимо.

Иммунитетом от семи смертных грехов он, разумеется, не обладал. Как любой другой человек. Можно солгать, но при этом не лжесвидетельствовать против соседа; можно убить, но лишь в ответ на провокацию или же из корысти; можно замыслить кражу, приобретя стадо скота у мнимых шотландцев, что в Йоркшире многие считают чуть ли не долгом; а еще, вполне естественно, можно сколько угодно прелюбодействовать, до тех пор, разумеется, пока это не обернется нездоровой суетой по пустякам. В мире нижних чинов аристократ имел на это полное право. Лично он, Титженс, никогда не совершал подобных грехов в сколь-нибудь значимом масштабе. Однако человек имеет право так поступать и нести за свои поступки ответственность… Но что же, черт возьми, было не так с Сильвией?! Она пожертвовала затеянной ею игрой, в то время как на его памяти за ней такого отродясь не водилось. Но для того чтобы убедиться в преданной любви Кристофера к мисс Уонноп, подобное вторжение в его личную жизнь, да еще такое вопиюще вульгарное, стало для Сильвии лучшим вариантом. Ведь ее поступок представлял собой не что иное, как сцену, которую она устроила в присутствии нижних чинов, замышляя ее все время, пока муж находился во Франции. И вот теперь реализовала свой план перед солдатами его собственного подразделения. Но такого рода ошибок Сильвия никогда не совершала. А раз так, значит, играла в какую-то игру. И в чем же она заключалась? Кристофер даже не пытался строить те или иные предположения! Сильвия не могла надеяться на то, что в будущем он позволит ей даже делить с ним кров… Тогда к чему она стремилась? Титженс считал, что на такого рода вульгарность жена могла пойти только с определенной целью…

Он всегда считал Сильвию дамой хорошо воспитанной, однако теперь она вела себя как кобыла, выставляющая напоказ все свои самые гнусные пороки. Впечатление по меньшей мере складывалось именно такое. Но если так, то, может, Сильвия поступала так только потому, что оказалась в его конюшне? А как ему, интересно, было с ней жить? Она ему изменяла. Только и делала, что изменяла, что до замужества, что после. Причем высокомерно, чтобы он не мог ее порицать, хотя ему это было очень неприятно. После того как она уехала с Пероуном, Кристофер принял ее в свой дом. Чего еще ей было просить?.. Ответа на этот вопрос Титженс не находил. Впрочем, это было не его дело!

Но хотя мотивы этой жалкой твари не представляли в глазах Кристофера никакого интереса, она все равно оставалась матерью его наследника. И вот теперь повсюду носилась, разглагольствуя о собственных грехах. А каково от всего этого было мальчику? Это же надо, мать, устраивающая сцены в присутствии слуг! Этого с лихвой хватило бы для того, чтобы загубить детскую жизнь…

Отгородиться от того, что творила Сильвия, не было никакой возможности. В последние пару месяцев она забрасывала генерала письмами, поначалу довольствуясь лишь вопросами о том, где находился он, Титженс, не болел ли, не подвергался ли опасности и все в таком роде. Какое-то время старик, что весьма и весьма достойно, не говорил ему об этом ни слова. Наверное, оправдывал послания Сильвии естественной тревогой женщины за воевавшего на фронте мужа и при этом полагал, что письма Кристофера жене не содержали в себе достаточно сведений или же наводили ее на мысли о ранениях либо опасностях. Так или иначе, но ничего особо приятного в этом не было: дамам негоже досаждать высокопоставленным офицерам жизненными превратностями своих мужей. Так просто не принято делать. В то же время Сильвия поддерживала самые близкие отношения с Кэмпионом и его семьей – даже ближе, чем он сам, невзирая на то что генерал приходился ему крестным отцом. Так или иначе, но письма Сильвии приобретали все более дурной характер.

Титженсу оказалось трудно выяснить, что же именно она говорила. К нему сведения о ней поступали через Левина, который слыл слишком воспитанным человеком, дабы вообще говорить что-то напрямую… При этом он непомерно верил в честь Кристофера и смущался чар Сильвии, которая явно не жалела сил, дабы очаровать несчастного штабиста… Однако заходила слишком далеко, как в своих письмах, так и в разговорах по приезде в этот город, в который, что характерно, приехала без паспорта и без документов вообще, попросту дефилируя мимо джентльменов в дощатых караульных будках и разговаривая не с кем-либо, а с Пероуном, будто, кроме него, на белом свете не было других мужчин, который возвращался то ли с королевской почтой, то ли с другими, но отнюдь не менее ценными документами для штаба. Скорее всего, в специальном поезде. Такова уж у Сильвии была натура.

По словам Левина, Кэмпион устроил за это Пероуну разнос – самый жуткий из всех, которые вообще когда-либо выпадали на долю смертного. Бедному генералу, после неприятной истории с его предшественником раз и навсегда решившему на пушечный выстрел не подпускать к своим штабам ни одну юбку, пришлось ужас как несладко. В действительности это решение начальника вылезло боком и добавило тревог в жизни Левина, потому как генерал разрешил ему жениться на мисс де Байи только при условии, что молодая женщина после церемонии бракосочетания на первом же судне покинет Францию. Левину, разумеется, надлежало убыть вместе с ней, но возвращаться на родину ей, в отличие от него, разрешалось единственно по окончании боевых действий. Вся ее знатная родня подняла по этому поводу жуткий вой. Левину это обошлось в лишние сто пятьдесят тысяч франков, внесенных в брачный контракт. Женам офицеров в любом случае запрещалось находиться во Франции, но на тех, кто еще не вышел за них замуж, это не распространялось…

Так или иначе Кэмпион – сначала ранним утром получив от Сильвии письмо, в котором она рассказывала, что ее троюродный брат, герцог Раджли, слывший человеком мрачным и злым, выразил крайнее недовольство тем обстоятельством, что Титженс вообще оказался во Франции, а потом, около четырех дня, прочитав телеграмму из Гавра, сообщающую о ее прибытии в полночь на поезде, – отправил Кристоферу гневную записку. Тот факт, что ему придется послать встретить женщину свой автомобиль, раздражал его точно так же, как и сама мысль о ее прибытии. Однако из-за забастовки французских железнодорожников, которых никто не подумал призвать на военную службу, Сильвия опоздала. В итоге в течение пяти минут Кэмпион отправил Титженсу убийственное письмо, ничуть не сомневаясь, что тот прекрасно знал о приезде жены, а на железнодорожный вокзал в Руан – автомобиль с полковником.

По сути, генерал стал жертвой целого вороха заблуждений. Он был убежден, что Титженс, человек немалого ума, относился к Сильвии прескверно, вплоть до того, что даже украл у нее несколько лучших простыней, но при этом ничуть не сомневался, что они состояли в тайном сговоре. Человек очень умный, Кэмпион пребывал в уверенности, что Титженс тяготился незавидной должностью офицера, готовящего и отправляющего на фронт новобранцев, метя на тепленькое местечко поближе к генералу… И, по словам Левина, оттого что Кэмпион по душевной доброте приписывал Титженсу стремление заполучить работенку поблагороднее, ситуация выглядела еще хуже.

– Будь оно все проклято! – сказал Кэмпион полковнику. – Командовать моей разведкой следовало поручить не вам, а тому парню. Беда лишь в том, что он нездоров. Да, именно так: нездоров! Но при этом слишком уж блестящ… Кто-кто, а он-то уж точно без умолку болтал бы о задних ногах Тыковки.

Тыковка была любимым скакуном Кэмпиона. Разговоров он опасался, потому как каждый раз, когда речь шла не о работе, его постоянно уличали в неправоте, особенно Титженс, что подрывало его веру в себя и собственные силы.

Поэтому в целом генерал разъярился не на шутку и в замешательстве никак не мог прийти в себя, выражая полную готовность поверить, что за всеми проблемами, имевшими место в его огромном войске, стоит не кто иной, как Титженс.

Но, собрав воедино все эти сведения, Кристофер так и не продвинулся в понимании того, с какой целью его жена приехала во Францию.

– Она жалуется, – мучительно блеял Левин, когда они шагали по скользкой прибрежной тропе, – что вы украли у нее простыни. А еще на мисс… мисс Уонн… Как там ее… Уоннстед, да? Но генерал не склонен считать постельное белье делом особой важности…

Как выяснилось, в огромной, увешанной гобеленами гостиной, где Кэмпион обосновался с самыми приближенными членами своего штаба, незадолго до этого устроили что-то вроде конференции по «делу Титженса». Председательствовала на ней Сильвия, рассказывавшая генералу и Левину о своих злоключениях. Майор Пероун принес извинения, сославшись на недостаток компетенции для того, чтобы выказывать свое мнение. Хотя на самом деле, по заверениям Левина, он попросту пребывал в самом паршивом настроении после высказанных в его адрес обвинений в том, что теперь о них с миссис Титженс могли «пойти ненужные разговоры». Левин подумал, что со стороны генерала это было немного чересчур. Неужели никто из его штабистов ни разу не сопровождал куда-нибудь даму? Они же ведь не лицеисты…

– Но вот вы… вы… вы… – говорил он, одновременно заикаясь и дрожа. – Вы точно проявили нерадение, ни разу не написав миссис Титженс. Несчастная леди – прошу меня простить! – по-видимому, действительно сошла с ума от переживаний…

Вот почему она сейчас ждала Титженса в генеральском автомобиле у подножия холма. Чтобы бросить взгляд на живого мужа. Потому как они в этом своем штабе проявили полнейшую неспособность убедить бедняжку в том, что он жив, тем более в таком городе.

Впрочем, дожидалась Сильвия мужа недолго. Удостоверившись после разговора с часовыми у караулки, что с Титженсом все в порядке, она велела ординарцу, выступавшему в роли шофера, отвезти ее обратно в «Отель де ла Пост», заставив несчастного Левина возвращаться обратно в город в трамвае либо как-нибудь еще. На глазах у всех автомобиль, сверкнув огнями и празднично освещенным салоном, развернулся, покатил по дороге и исчез за деревьями… Часовой, отвечавший односложно и без особой радости – если у томми что-то на уме, то с ним, можно сказать, все в полном порядке, – рассказал, что сержанту пришлось вывернуться наизнанку и созвать весь дозор, дабы убедить леди, что капитан жив и здоров. Сей услужливый низший чин объяснил, что предпринял свой маневр – обычно положенный только тогда, когда в часть наезжали высокопоставленные офицеры, да раз в день при появлении проверяющего, – по той простой причине, что леди, не получившая от капитана ни одного письма, выглядела совсем убитой горем. Само караульное помещение, в котором никто не догадался оборудовать камеры, украшала парочка пьяниц, сидевших совершенно нагими после того, как им в голову пришла блажь разодрать на себе одежду. В итоге сержант понадеялся, что не сделал ничего плохого. Забрать этих перепивших парней из лагеря надлежало военной полиции гарнизона, чтобы потом поместить на гауптвахту, но с учетом отсутствия на них какой-либо одежды, равно как и буйного поведения, сержант решил сделать ребятам из полиции одолжение. Голоса пьяниц, распевающих старинную валлийскую воинскую песнь «Воины Харлеха», лишь подтверждали мнение об их состоянии, высказанное сержантом. Потом он добавил, что, если бы речь не шла о супруге капитана, в жизни не стал бы лезть из кожи вон.

– И сообразительный же он парень, этот наш сержант, – усмехнулся Левин, – лучше способа убедить миссис Титженс даже придумать нельзя.

– Да, чертовски сообразительный, – согласился с ним Титженс и тут же об этом страшно пожалел, потому как горькая ирония в его голосе дала Левину право выразить протест касательно его отношения к Сильвии.

Но не к его поступкам – потому как Левин добросовестно считал Титженса человеком чести – а всего лишь к тону, которым тот разговаривал с сержантом, отнесшимся к Сильвии с такой добротой, но самое главное, к нежеланию Кристофера писать жене письма, что и спровоцировало нынешнюю ситуацию. Титженс хотел было сказать, что с учетом специфики их расставания его письма могли бы показаться попыткой ухаживания, но потом промолчал, а через четверть часа, когда Левин выдал на скользком склоне холма монолог на тему супружеских отношений, инцидент был полностью исчерпан. На тот момент данная тема, вполне естественно, занимала все мысли полковника. По его убеждению, жизнь с женой следовало строить так, чтобы она могла распечатывать любые письма мужа. Именно так Левин представлял себе семейную идиллию. Когда же Кристофер иронично заметил, что за всю свою жизнь не написал и не получил ни одного письма, которое бы не прочла его жена, Левин, в порыве энтузиазма чуть не потеряв в тумане равновесие, восторженно воскликнул:

– Я в этом ничуть не сомневался, старина! Вы даже не представляете, как мне радостно на душе после ваших слов.

После чего добавил, что желает, по мере возможности, перенять жизненные представления его друга Кристофера и во всем вести себя в точности так, как он. Конечно же, потому, что объединение их с мисс де Байи состояний можно было по праву считать поворотным пунктом всей его карьеры.

4

Они поднялись обратно на холм, чтобы Левин мог телефонировать в штаб и попросить выслать за ним автомобиль на тот случай, если генеральскому шоферу недостанет ума за ним вернуться. На этом непрерывная цепь воспоминаний Титженса о той сцене обрывалась… Он сидел на походной кровати, лениво водя карандашом по квадратной странице записной книжки, открытой на коленях, снова и снова пробегая глазами строку, которой заканчивался подготовленный им рапорт по его собственному делу: «Поэтому разговор в итоге получился довольно сумбурный». На эти слова накладывался образ темного холма с мерцавшими у них под ногами огнями, которые теперь, по окончании воздушного налета, рвались в небо…

Но в этот самый момент докторский ординарец, словно вознамерившись поиронизировать, сипло произнес имя:

– Бедный Ноль-девять Морган!

После чего на белой бумаге у себя под носом Титженс увидел тоненькую, дрожащую красно-багровую пелену, а затем липкую поверхность алой вязкой краски, которая не застыла на месте, а двигалась! То был давно знакомый ему результат воздействия на сетчатку сильной усталости. Но Титженс возмутился из-за собственной слабости и тут же сказал себе, что яркое зрелище багровой крови несчастного Ноль-девять Моргана сетчатка подсунула ему после того, как при нем произнесли имя бедолаги! Он с мрачной иронией стал наблюдать за этим феноменом, блекшим прямо на глазах и смещавшимся в правый верхний угол страницы, приобретая зеленоватый окрас.

А потом Титженс спросил себя, можно ли считать его ответственным за смерть парня. Мог ли он, сообразуясь со своим внутренним устройством, себя в этом обвинить? Это была бы нелепица. Конец света! Конец света, причем самый что ни на есть абсурдный… Однако тем вечером этот никчемный осел Левин счел себя вправе влезть в отношения между ним, Титженсом из Гроуби, и его женой. Вот это и был настоящий конец света во всей своей абсурдности! Подобное выглядело столь же невообразимо, как и предположение, что офицер несет ответственность за смерть человека… Но сама мысль в голову капитану, конечно же, пришла. Как вообще он мог нести ответственность за чью-то смерть? По сути – в буквальном смысле – действительно мог. Это всецело зависело от его решения, отпускать солдата домой или нет. Жизнь и смерть Моргана оказались в его руках. Но ведь он все сделал правильно, как полагалось. Написал в полицию его городка, которая посоветовала никакой отпуск парню не давать… Какой нравственный поступок со стороны органов охраны правопорядка! Они умоляли никуда не отпускать Моргана, потому как и в постели, и в прачечной его сменил профессиональный боксер… Какое поразительное проявление здравомыслия… Скорее всего, им попросту не хотелось ввязываться в конфликт с рыжим Эвансом из замка Кох…

На миг Титженсу привиделись глаза Ноль-девять Моргана, взиравшие на него с удивлением – как в тот момент, когда Титженс отказался его отпустить! Нет, капитан действительно их увидел!.. Ноль-девять Морган смотрел удивленно. Без всякой обиды, но недоверчиво. С таким видом можно взирать на Господа, сделавшись совсем маленьким у Его трона, на котором Он, возвышаясь над тобой на десять футов, выносит очередной непостижимый приговор! Бог дал отпуск, Бог и взял… В том, чтобы быть Богом-Титженсом, ничего благословенного, вероятно, нет, хотя это и очень странно…

Когда Кристофер в своих мыслях представил живым человека, который сейчас уже был мертв, его накрыла безбрежная чернота. «Как же я устал…» – сказал он себе. Но никакого стыда в душе совсем не испытывал… Такая же чернота поглощает человека, когда он думает о себе как о покойнике… И произойти это может в любой момент – на ярком солнце, в серых сумерках, рассветных или закатных, в клубе-столовой, на параде… такое случается от мысли об одном человеке либо о половине батальона, который на твоих глазах прячется в укрытии, и носы его солдат кажутся тебе маленькими пипочками… или не прячется, и тогда они лежат лицами вниз, наполовину засыпанные землей. А еще от мысли о покойнике, которого ты в глаза не видел мертвым… Просто внезапно гаснет свет… На сей раз это случилось из-за довольно грязного парня, не самого усердного, далеко не симпатичного и наверняка замышлявшего дезертирство… Но умереть самому… Самому… Самому превратиться в труп. Чтобы с этим миром тебя связывал единственно идентификационный жетон на черном шнурке…

В царящем снаружи мраке слышались стремительные, ритмичные шаги многотысячной толпы, будто состоявшей из призраков. Толпы, выстроенной в колонну по четыре и необратимо двигавшейся вперед, в своем порыве повинуясь всепоглощающей, направляющей воле человечества. Стены дежурки были настолько тонки, что все это неисчислимое войско, казалось, набилось внутрь.

Прямо у головы Титженса раздался сонный голос:

– Сержант-майор, ради всего святого, остановите их… я этого сделать не могу… слишком перебрал…

Несколько мгновений все это не оказывало на мозг Титженса никакого воздействия. Мимо проходили люди. В лагере раздавались крики. Но не приказы – войско просто двигалось маршем. С криками!

– Гнусный Питкинс! – произнесли уста Титженса, поскольку мысли его все еще оставались с убитым. – Да я его за такое разжалую!

Перед взором Кристофера возник небольшого росточка субалтерн-офицер, на одном глазу у которого никогда не поднималось веко.

От этого видения капитан проснулся. Питкинсом звали младшего офицера, которого он снарядил доставить пополнение на станцию, а потом препроводить в Байель вместе с дрянным старшим офицером, то и дело прикладывавшимся к бутылке.

– Пополнение возвращается… – донесся с другой кровати голос МакКекни.

– Боже правый! – воскликнул Титженс.

– Бога ради, – обратился МакКекни к ординарцу, – сходи и посмотри, что там. И пулей обратно…

Бронзовое сияние дежурки зигзагом прорезал невыносимый образ передовой, изголодавшейся в свете луны, и огромных серых толп, напирающих на немногочисленное коричневое войско, сея повсюду смерть. И на двух офицеров, лежавших в этой хибаре, положив головы на локти, на их тело и душу вновь тяжким бременем опустилась невыносимая тоска, которую в те времена испытывал каждый при мысли о том, что все эти миллионы превратились в игрушечных муравьев в руках тех, кто окопался в нескончаемых коридорах власти под куполами и шпилями, воздвигнутыми в самом средоточии Британского сообщества. Они слушали, раскрыв от изумления рты. Их внимание вознаграждалось единственно протяжным, многоголосым гулом растянувшегося на большое расстояние строя, только что получившего команду: «Вольно!».

– Нет, этот парень не вернется… – сказал Титженс. – Такого еще в жизни не было, чтобы он выполнил задание и возвратился… – С этими словами он неуклюже опустил ногу с походной кровати на пол и добавил: – Господи, да через какую-то неделю здесь повсюду будут немцы!

А про себя подумал: «Если там, в Уайтхолле, нас таким вот образом предают, то у этого парня, Левина, нет ни малейшего права лезть в мои семейные дела. Жертвовать собственными чувствами ради блага общества вполне нормально. Но только если оно, это общество, не предает тебя на самом верху. И если его шансы не дотягивают до одного из десяти миллионов…»

В этом вторжении Левина в его личную жизнь Титженс усматривал попытки навести справки, предпринятые генералом… Оно доставило ему огромную боль, напомнив медицинское освидетельствование, когда тебя раздевают догола, только с соблюдением всех приличий. Старина Кэмпион желал убедиться, что картина семейных неурядиц его офицера не подорвала моральный дух низших чинов… Только вот к чему все эти проверки, если все происходящее и без того поголовно деморализовало войско дальше некуда!

Увидев, что Титженс поставил на пол ногу, МакКекни сказал:

– Если пойдете туда, ничего хорошего из этого не выйдет… Коули и сам разведет всех по местам. На это у него подготовки хватит. – И, немного помолчав, добавил: – Если эти парни из Уайтхолла решили сжить старого Борова со света, то почему бы им просто его не отозвать?

Ходил слух, что некая важная шишка из правительства воспылала страшной неприязнью к командовавшему одной из армий генералу, к которому давно прилипло прозвище Боров. Как следствие, поговаривали, что власть предержащие не присылали ему пополнения, стараясь поставить подразделения этого вояки в бедственное положение, а потом все на него же и свалить.

– Ведь отозвать генерала проще простого, – продолжал МакКекни, – как и любого другого!

Оттого что этот представитель мелкой буржуазии имел собственное мнение по вопросу государственных дел, Титженса охватило тягучее недовольство.

– Вздор это все! – воскликнул он.

Сам он к этому времени начисто от них отошел. Однако до взбудораженной армии дошел и другой слух, в соответствии с которым близкие к Уайтхоллу гражданские лица в качестве политического маневра преднамеренно придерживали пополнение, тем самым угрожая союзникам Великобритании и вовсе покинуть Западный фронт. Многие считали, что Лондон стращал их масштабным стратегическим маневром на Ближнем Востоке, может, и правда намереваясь его провести, а может, попросту желая устроить руками союзников очередную политическую интригу. Отголоски этих жутких разговоров без конца стояли в ушах миллионов солдат, расквартированных под черным куполом неба. Всем их товарищам предстояло превратиться в арьергард, прикрывающий отступление войск, и принести себя в жертву на алтарь войны. А вместе с ними жертвой человеческого тщеславия погибнет и вся здешняя земля. И вот теперь пополнение вернулось обратно. Это доказывало, что правительство действительно решило не посылать на фронт новые подразделения!

– Бедный… – простонал МакКекни. – Старина Берд! Уж попал – так попал! Он провел на передовой одиннадцать месяцев… Одиннадцать месяцев! А я только девять. Вместе с ним. – Он секунду помолчал, сменил тему и добавил: – Ложитесь, старина… Я сам схожу и при необходимости за всем присмотрю…

– Вы не очень-то знаете, куда именно их всех разводить… – возразил Титженс, сел и прислушался, но не услышал ничего, кроме нескончаемого гула голосов. – Проклятие! Людей нельзя вот так держать на холоде…

Его охватило отчаяние, уже через миг сменившееся яростью. К глазам подступили слезы. «О господи, – сказал Кристофер себе, – этот парень, Левин, позволяет себе лезть в мои личные дела… Будь оно все проклято… Это ведь не что иное, как маленькая дерзость в мире, катящемся к чертовой матери…»

– Я бы пошел сам, – вслух произнес он, – но у меня нет желания сажать под арест этого маленького гнусного Питкинса. Ведь он, этот мелкий, грязный раскольник, пьет только со страху, потому как никак иначе не может набраться достаточно мужества…

– Вы бы полегче!.. – осадил его МакКекни. – Я ведь и сам пресвитерианин…

– А кем же еще вам быть! – ответил Титженс. – Прошу прощения… Британская армия обесчещена навсегда… И больше никаких парадов…

– Не переживайте, старина, все в порядке… – усмехнулся МакКекни.

– Какого черта вы делаете в офицерской дежурке?! – с неожиданной злостью в голосе воскликнул Титженс. – Не знаете, что за такой проступок вас можно отдать под трибунал?

Перед ним маячило рыхлое, широкое лицо квартирмейстер-сержанта, их полкового интенданта, который в нарушение устава нахлобучил на голову офицерскую фуражку, увенчанную серебристой кокардой рядового. Этот человек, решительно метивший на место сержант-майора Коули, неслышно вошел под шумок доносившихся снаружи голосов.

– Прошу прощения, сэр… – ответил квартирмейстер-сержант. – Я взял на себя смелость войти без стука… У сержант-майора эпилептический припадок… Я пришел получить ваши указания перед тем, как приказать другим развести личный состав по палаткам… – Произнеся неуверенным голосом эти слова, он рискнул осторожно добавить: – Сэр, такие припадки случаются с ним, если его неожиданно разбудить… А второй лейтенант Питкинс поднял его с постели без всяких предупреждений…

– И вы в итоге взяли на себя труд самым мерзким образом донести как на одного, так и на другого… Такого я точно не забуду.

А про себя Титженс подумал: «Ну ничего, в один прекрасный день я тобой займусь…»

И с превеликим удовольствием представил, как будут щелкать и орудовать ножницы, срезая нашивки и кокарды с этого человека, а он сам будет стоять перед строем, сомкнувшимся вокруг него с трех сторон.

– Боже правый, дружище! – воскликнул МакКекни. – Вы же не можете пойти в одной пижаме. Наденьте хотя бы брюки и накиньте шинель…

– Пришлите ко мне на квартиру в казарме канадского сержант-майора… Что до моих брюк, то они сейчас у портного, их надо погладить.

Привести в порядок брюки Титженс приказал для торжественной церемонии подписания брачного контракта Левина, того самого парня, который так бесцеремонно влез в его личную жизнь. Все так же глядя в упор в широкое, рыхлое лицо полкового интенданта, Кристофер сказал:

– Вы не хуже меня знаете, что обязанность докладывать мне лежит не на вас, а на канадском сержант-майоре… На этот раз я, так и быть, вас отпущу, но если, упаси Господь, когда-нибудь увижу, что вы подглядываете за квартирами офицеров, пойдете под трибунал…

С этими словами он надел под шинель серый колючий шерстяной шарф из тех, что выдавались по линии Красного Креста, и поднял воротник.

– Вот скотина… – сказал он, обращаясь к МакКекни, – шпионит за офицерскими квартирами в надежде застукать за пьянкой какого-нибудь никчемного лейтенантишку и благодаря этому получить офицерский чин… У меня обнаружена недостача подтяжек в количестве семисот штук. Морган не знает, что мне о ней что-то известно. Зато, можете не сомневаться, прекрасно осведомлен о том, куда они подевались…

– Не хочу, чтобы вы просто так сейчас ушли… Приготовлю-ка я вам какао…

– У меня нет времени на сборы, не могу заставлять личный состав ждать… Сил у меня как у коня…

Титженс вышел – в туман, горечь и голоса, под лунный свет, сверкающий на трех тысячах винтовочных стволов… А потом представил, как через хрупкую линию фронта рвутся немцы, и у него внутри все заледенело… К нему подошел высокий, грациозный человек и прогундосил на американский манер:

– Из-за забастовки французов на железной дороге произошла авария, сэр. Пополнение вернули обратно, и теперь его отправка намечена завтра на три часа дня.

– Значит, прежний приказ не отменен? – воскликнул Кристофер, затаив дыхание.

– Нет, сэр… – ответил канадский сержант-майор. – Просто на железной дороге произошла авария… Говорят, саботаж со стороны французов… Погибли четыре гламорганширских сержанта, все служили еще с тысяча девятьсот четырнадцатого года, сэр… Ехали домой на побывку. Но приказа об отправке пополнения никто не отменял…

– Ну слава богу! – произнес Титженс.

– Вы благодарите Господа за то, что нам только во вред, сэр, – ответил своим просвещенным голосом стройный канадец, – до нынешнего утра наше пополнение планировало отправиться в Салоники. Но потом сержант, ответственный за распределение личного состава, показал мне ведомость, в которой название Салоники кто-то вычеркнул. Сержант-майор Коули предоставил неверные сведения. Теперь нас отправят на передовую. Если бы мы отбыли сегодня, это подарило бы нам целых два месяца жизни.

Канадец, похоже, еще какое-то время что-то говорил своим неторопливым голосом. Титженс между тем почувствовал, как в его конечностях, почти ничем не прикрытых, заиграл солнечный свет, а в жилах приливом забурлила юность, будто ему довелось выпить шампанского.

– Ваши сержанты обладают целым ворохом совершенно ненужной им информации, – сказал он. – А тому, который причастен к распределению пополнения, не следовало показывать вам ведомость. Хотя вашей вины в этом, конечно же, нет. В то же время вы человек умный и сами прекрасно видите, насколько полезны могут быть те или иные новости для тех, кому, в ваших же собственных интересах, лучше о них ничего не знать…

«Веха в истории… – подумал он. – Какого черта в моей голове в такой момент всплыла именно эта фраза?!»

Они шагали в тумане по широкой дороге меж двумя живыми изгородями, над одной из которых торчали вразнобой головы и винтовочные стволы.

– Постройте их по стойке «смирно». Вне зависимости от обмундирования, мы разместим их на ночлег. Перекличка завтра в девять утра.

Ему в голову пришла мысль: «Если все это свидетельствует о едином командовании… А оно, судя по всему, так и есть… То это не что иное, как поворотный пункт… А чего это я так развеселился, черт бы меня побрал? Что со мной?»

Титженс встал перед строем и зычно закричал:

– Теперь выходим из строя и расходимся по палаткам. В каждой из них нам придется разместить на шесть человек больше по сравнению с расчетной вместительностью. По программе строевой подготовки ничего такого не проходят, поэтому посмотрим, как вы с этим справитесь. Вы ребята неглупые и как-нибудь сообразите. Чем раньше ляжете спать, тем быстрее согреетесь. Я бы и сам не прочь. Тех, кто уже спит в палатках, не беспокоить. Им, бедолагам, завтра в пять утра в наряд. Вам после этого разрешается еще понежиться в постели три часа… Отряд! В колонну по четыре стройся!.. Нале-во!..

Когда вдали заорали на разные лады голоса командовавших ротами сержантов, отдавая приказ выступать маршем, Титженс подумал: «Я невероятно рад… Прямо порыв энтузиазма… Как замечательно эти ребята идут!.. Пушечное мясо… Пушечное мясо… Вот о чем говорит каждый их шаг…» От объятий холода, вгрызавшегося под болтавшейся на нем шинелью в руки и ноги, прикрытые одной лишь пижамой, он дрожал всем телом. Не в состоянии бросить солдат, он припустил галопом, на пару с сержант-майором, и встал во главе колонны как раз вовремя для того, чтобы направить две первые роты к ряду маячивших в ночи призраками палаток, молчаливых и суровых в блеклом лунном свете… В его глазах все это выглядело каким-то волшебным зрелищем.

– Следующую роту ведите к ряду Б и далее по порядку! – приказал он сержант-майору, а сам отошел в сторону от колонны, которая катилась вперед, как движущаяся стена.

Затем махнул стеком, отделив вторую шеренгу от третьей.

– Теперь одна четверка и два человека с другой поворачивают направо, а оставшиеся два вместе со следующей налево. Расходитесь по первым палаткам справа и слева… – И продолжил дальше: – Одна четверка и два человека с другой направо, эта четверка… Следующая четверка… Куда, черт бы вас побрал!.. Я сказал налево! Как вы можете утверждать, что принадлежите именно к этой четверке, если даже налево повернуть не можете… Запомните, вы теперь солдаты, а не новоявленные лесорубы, решившие поселиться на новом месте…

Перспектива мерзнуть вот так на земле вместе с этими удивительно замечательными людьми, вдыхая необычайно чистый воздух, приводила Титженса в совершеннейший восторг. Они поворачивали, отбивая ритм и печатая шаг с видом заправских гвардейцев.

– Черт меня подери! – воскликнул он голосом, в котором явственно пробивались слезы. – Это ведь благодаря мне они приобрели немного лишней находчивости. Черт меня подери! Это ведь я для них что-то да сделал.

Ну да, довел скот до состояния, когда его можно отправлять на бойню… Они ведь как телята, которых гонят из Камден-Тауна на Смитфилдский рынок… Семьдесят процентов из них обратно уже не вернутся… Но возноситься на небеса лучше не увечным калекой, а человеком, у которого сияет чистотой кожа и функционируют все конечности… В этом случае, по всей вероятности, канцелярия Всемогущего окажет тебе более достойный прием…

– Двое из предыдущей четверки и следующая четверка налево… – монотонно повторял он. – Да придержите свои чертовы языки, когда расходитесь по палаткам. А то я даже не слышу тех приказов, которые вам отдаю.

Так продолжалось долго. Потом их всех поглотил лагерь.

Титженс пошатывался, его колени окоченели от холода, который теперь, когда его больше не защищала от ветра человеческая стена, набросился на него с новой силой. Когда края плато расчистились от людей, он увидел дальше ряды других палаток, понял, что сумел развести своих солдат по квартирам на три четверти быстрее сержантов, которые занимались остальными ротами, и от этого испытал в душе удовлетворение. Что совершенно не помешало ему отругать сержантов на чем свет стоит: солдаты под их началом кучками толпились в начале проходов между пирамидами-призраками… Но вскоре рассосались и они, после чего Титженс с сожалением зашагал по ровной земле к деревенской улочке, образованной офицерскими хибарами. На одной из них росла дикая плетистая роза. Он сорвал с нее листок, прижал его к губам, поднял руку и пустил его лететь по ветру.

– Это мой подарок Валентайн… – задумчиво молвил он. – Зачем я это сделал?.. Или, может, не Валентайн, а Англии?.. – Потом немного подумал и добавил: – Черт возьми, разве это патриотизм?.. Хотя да, это и есть патриотизм.

Именно это, а не тот патриотизм в том виде, в каком его обычно представляют. В армии должно быть больше парадов!.. Но для ширококостного, одышливого, замерзшего йоркширца в лице Титженса, презиравшего в Англии всех, кто родился не в Йоркшире или к северу от него, стало подлинным потрясением воплотить это понятие в сорванном в два часа ночи листочке с розового куста и пустить над ним слезу, не отдавая себе отчета в совершаемых действиях и поступках. А потом еще осознать, что всему виной наполовину была курносая девушка, благоухавшая первоцветом – как ему казалось, хотя он этого и не знал, – и наполовину… Англия!.. Все это – в два часа ночи на десятиградусном морозе… Будь он проклят, весь этот холод!..

А почему это он так разволновался?.. Да потому, что Англии, как раз вовремя, дали возможность не подложить свинью своим союзникам!.. «Надо полагать, что успеха в этом славном, но таком трудном деле удалось добиться только благодаря сотне тысяч таких сентиментальных парней, как я сам, которые сходным образом слишком дали волю своему подсознанию… – подумал он. – Хотя я все равно не подозревал, что в моей душе скрывается нечто подобное!» Пылкая страсть!.. К девушке и родине!.. Это при том, что девушка выступала за немцев… Странное сочетание… Нет, она, конечно же, не выступала за немцев, а лишь не одобряла, когда офицеров с пышущей здоровьем кожей, будто быков, отправляли на бойню смитфилдского рынка… И при этом, вероятно, соглашаясь с ничтожествами, отказывавшимися вливать в Британский экспедиционный корпус новые силы… Да, сочетание действительно странное…

Назавтра, в половине второго, когда окрестности заливал благородный свет зимнего солнца, Титженс вскочил на Шомберга – гнедого, яркого окраса коня с большой, длинной головой, которого второй батальон гламорганширцев отбил у немцев в бою на Марне. Проскакав на нем всего пару минут, он вдруг вспомнил, что забыл его осмотреть. Впервые в жизни у него, перед тем как сесть в седло, напрочь выскочило из головы проверить копыта, колени, ноздри и глаза, а затем затянуть подпругу. Но он приказал оседлать Шомберга к четверти второго и хотя в страшной спешке запихнул в себя обед, как тот каннибал, все равно опоздал на три четверти часа. Поскольку его голова была забита докучливыми проблемами, он намеревался немного проветрить мозги, легким галопом проскакав мимо офицерских хибар, а потом по узкой тропе отправившись в город.

Но после этой верховой прогулки в голове у него так и не прояснилось, как раз наоборот: после утренних строевых занятий, во время которых ему удавалось гнать от себя мысли о Сильвии, его впервые после ночи одолела сонливость. Прежде чем видеться с ней, он хотел понять, чего она добивается. Поэтому наутро ему в голову пришла здравая мысль, что она вознамерилась всего лишь подергать его немного за ниточки, то есть совершить первый попавшийся сумасбродный поступок, а потом насладиться его последствиями.

Минувшей ночью ему так и не удалось хоть немного поспать. Капитан МакКекни, припасший немного какао, которого Титженс раньше ни разу не пробовал, к моменту его возвращения приготовил этот горячий напиток, а потом до половины пятого не давал ему лечь в постель, с поистине мужской страстью рассказывая свою историю, действительно весьма горестную и мучительную. Как выяснилось, незадолго до этого он получил отпуск, чтобы съездить домой и расстаться с женой, которая, пока он был во Франции, сошлась с неким египтологом, состоявшим на государственной службе. Но потом, терзаемый угрызениями совести, как последний мальчишка передумал с ней разводиться. В итоге Кэмпион пригрозил лишить его чина… А бедолага, ко всему прочему согласившийся материально поддерживать супругу с египтологом, буквально тронулся умом и осыпал достойного старика Кэмпиона невообразимым потоком бранных слов… Достойного старика, коим в действительности и был Кэмпион. А поскольку сей деликатный разговор между ними имел место в генеральских покоях, при нем не присутствовали ни дневальные, ни младшие офицеры – Кэмпион посчитал это излишним – способные засвидетельствовать выходку МакКекни. Капитан обладал поразительным послужным списком, по сути, лучшим, чем у любого другого офицера в полку. Поэтому генерал решил, что у подчиненного временно помутился разум, отправил его отдохнуть и набраться сил в подразделение, которым командовал Титженс. Такой поступок нарушал устав, однако чин генерала позволял ему идти и не на такие нарушения, если он считал, что это пойдет на пользу делу.

Оказалось, что в действительности МакКекни приходился племянником сэру Винсенту Макмастеру из Статистического департамента, с которым Титженс давно и близко дружил. Капитан был сыном его сестры, вышедшей замуж за помощника Макмастера-старшего, владевшего небольшой бакалейной лавкой в шотландском Порт-оф-Лейт… В действительности, именно по этой причине Кэмпион и проявил к нему интерес.

Решительно настроенный не оказывать крестнику на воинском поприще неоправданной протекции, генерал в то же время изъявлял постоянную готовность сделать доброе дело, которое, на его взгляд, понравилось бы Титженсу. Все эти обрывочные сведения Кристофер сложил в голове, чтобы обдумать все потом, а когда в половине пятого МакКекни, наконец, угомонился, пошел, пользуясь возможностью, проверить завтрак для солдат, отправляемых в наряд в город, которые садились за столы в разное время, от без четверти пять до семи утра. Инспекция завтрака и кухонь его порадовала, потому как возможность это сделать представлялась ему нечасто, а дежурным офицерам он ни на йоту не доверял.

За завтраком в бараке, оборудованном под клуб-столовую, его задержали командующий базой полковник, англиканский падре и МакКекни. Полковник, настолько старый и немощный, что стоило ему вздрогнуть или кашлянуть, как из него, казалось, тотчас посыплются кости, свято верил, что греческая православная церковь ради обряда причастия должна обмениваться верующими с англиканской, в то время как падре, дородный военный капеллан, питал к православной теологии мрачное, стойкое презрение. Что касается МакКекни, то он время от времени пытался определить причастие с точки зрения пресвитерианской веры. Все они, внимательно выслушав Титженса, пока он распространялся о различных раскольнических течениях католицизма, согласились с его туманным разъяснением, что при пресуществлении облатка становится средоточием божественного присутствия, в то время как во время соприсутствия самым волшебным образом приобретает пористую структуру и вбирает в себя это самое присутствие, словно губка – воду… А потом пришли к единому мнению, что поданный им на завтрак бекон со складов совершенно несъедобен, и договорились сбрасываться в неделю по два с половиной шиллинга каждый, чтобы получать к столу что-нибудь получше.

Купаясь в лучах солнца, Титженс прошелся по проходу между палатками мимо хибары с кустом плетистой розы и увидел ее уже в дневном свете, с немалой долей юмора размышляя о своей официальной вере: о Всемогущем, который, в глобальном масштабе, был великим хозяином всей Англии, этаким грандиозным герцогом, великодушным и внушающим благоговение, который никогда не покидает стен своего кабинета и поэтому никому не показывается на глаза, но при этом знает о своих владениях все на свете, от батрака в своем поместье до последнего дуба. А Христос, еще более благожелательный сын Хозяина, исполняющий обязанности управляющего имением, знает все о вверенном его заботам поместье, вплоть до последнего ребенка в домике привратника, да при этом еще привечает других его жильцов, куда более зловредных. Что же касается третьего персонажа Святой Троицы, то это дух имения, сама игра, которую никак нельзя путать с игроками: царящая там атмосфера, обстановка в Винчестерском соборе сразу по окончании антема Генделя и вечное воскресенье, зачастую с партией в крикет для молодежи. Примерно то же, что Йоркшир субботним днем; посмотрев на все обширное графство, не увидишь ни одной зеленой деревни без ее белых, бумазейных одежд. Вот почему Йоркшир всегда лидирует по всем среднестатистическим показателям… Вполне возможно, что в рай ты попадешь настолько изнуренным повседневными трудами на этой планете, что с невероятным облегчением согласишься на вечное английское воскресенье!

С учетом убежденности Титженса, что все хорошее в английской литературе закончилось вместе с семнадцатым веком, его представления о рае были обязаны носить реалистичный характер, как и у Джона Баньяна. От подобных мыслей о загробном мире он добродушно засмеялся. Им, по всей видимости, пришел конец. Как и крикету. Парадам такого рода больше не бывать. Не исключено, что им предстоит сыграть в какую-нибудь визгливую игру… Типа бейсбола или футбола… А как же рай?.. Ну, это будет животворящая встреча на каком-нибудь валлийском холме. Или на озере Шатокуа, хотя где это, один только Бог знает… А как же Всевышний? Агент по продаже недвижимого имущества с марксистскими воззрениями… Он надеялся выйти из этой игры до окончания боевых действий, а раз так, то ему следовало успеть на последний поезд в старый рай…

В дежурке его ждало огромное количество бумаг. На верхнем конверте красовалась пометка «Срочно. Лично в руки», оттиснутая огромной каучуковой печатью. От Левина. Полковник, должно быть, и сам жутко опаздывал. Его послание не касалось ни миссис Титженс, ни даже мисс де Байи. В нем Левин в частном порядке предупреждал, что вверенное капитану пополнение останется в лагере еще на неделю, а то и на десять дней. Более того, в дополнение к ним ему, по всей вероятности, придадут еще пару тысяч человек. В итоге полковник предлагал Кристоферу как можно быстрее запастись палатками в количестве, в каком только будет возможность их достать… Титженс позвал угреватого уоррент-офицера, ковырявшего в зубах острием пера в противоположном углу хибары:

– Эй, ты!.. Возьмешь две роты канадцев, отправишься на склад и заберешь оттуда все палатки, какие только сможешь… Если получится, то двести пятьдесят… Затем сложишь их вдоль линии D. Сможешь позаботиться, чтобы их установили?.. Коли так, возьми в помощь Томпсона… Хотя нет, лучше Питкинса…

Младший чин с мрачным видом ушел. По словам Левина, французские железнодорожники, по каким-то политическим причинам устроившие забастовку, привели в негодность около мили пути, после чего ночью произошел несчастный случай, а потом было перекрыто любое сообщение. Приступить аварийной команде французские гражданские власти не позволят. Устранять последствия отправили немецких пленных, но Титженсу, не исключено, придется подключить к этому и вверенные ему подразделения канадских железнодорожных войск. Поэтому их лучше держать наготове. По слухам, забастовка представляла собой хитроумный маневр, призванный побудить нас к действию, чтобы мы взяли под контроль больший участок фронта. Но если так, то они весьма милым образом сами себя и оставили в дураках: как мы можем взять под контроль больший участок передовой, если у нас нет возможности послать туда подкрепление по железной дороге? У нас готовы к выступлению полдюжины армейских корпусов. Теперь они все застряли. К счастью, на фронте установилась такая паршивая погода, что германцы лишились всякой возможности продвигаться вперед. В конце послания Левин написал: «В четыре утра, старина, à tantot[5]!» Последней фразе его наверняка научила мадемуазель де Байи. Титженс недовольно проворчал, что, если они будут наваливать на него столько работы, как сейчас, ему не удастся выкроить время для подписания их брачного контракта.

Он вызвал к себе канадского сержант-майора и сказал:

– Объявите готовность расквартированному в лагере корпусу железнодорожных войск. Оружие, чем бы они ни были вооружены, тоже пусть держат наготове. Хотя, думаю, они больше привыкли к инструментам. Их у них полный комплект? Личный состав в наличии весь?

– Гертина нет, сэр, – произнес стройный брюнет с таким видом, будто это судьба.

Гертин был тот самый уважаемый человек, которому Титженс накануне дал два часа повидаться с приехавшей к нему матерью.

– Кто бы сомневался! – с кислой улыбкой ответил на это капитан.

Произошедшее расширяло его воззрения на уважаемых представителей человечества. Они сначала шантажировали тебя трогательными, жалостливыми сказками, а потом подкладывали свинью.

– Вы пробудете здесь еще неделю, может, десять дней, – сказал он сержант-майору. – Проследите, чтобы установили палатки, а личный состав разместили со всеми возможными удобствами. Я все проверю, как только вернусь в канцелярию. Полное походное снаряжение. В два капитан МакКекни проверит у каждого комплект.

В голове у сержант-майора, явно напрягшегося, но все равно грациозного, вертелась какая-то мысль.

– У меня приказ отбыть сегодня в половине третьего. Уведомление о присвоении мне офицерского чина приказом по базе у вас на столе. Трехчасовым поездом я отправляюсь на базу подготовки офицерского состава.

– С присвоением офицерского чина!.. – воскликнул Титженс.

Для него эта новость стала самой что ни на есть досадной неприятностью.

– Мы с сержант-майором Коули подали соответствующие прошения еще три месяца назад. Сообщение о том, что они удовлетворены, как в моем случае, так и в его, у вас на столе…

– С сержант-майором Коули… – протянул Титженс. – Боже правый! Но кто дал вам рекомендации?

Вся организация этого пестрого батальона на глазах расползалась по швам. Оказывается, три месяца назад, еще до того, как Титженс взял под свое командование это подразделение, поступил циркуляр, запрашивавший сведения об опытных сержантах, способных служить инструкторами в Корпусе подготовки офицеров, с надлежащим присвоением им офицерского чина. Сержант-майора Коули рекомендовал командовавший базой полковник, сержант-майора Леду – тоже полковник, но уже его собственный, канадский. У Титженса возникло ощущение, что его подвели, хотя ничего подобного, разумеется, не было и в помине. Просто в армии все и всегда бывает именно так. У тебя есть взвод, а может, и батальон либо, если уж на то пошло, палатка или блиндаж, тяжким трудом доведенный до приличного состояния. Так продолжается день-два, а потом все рушится и летит в тартарары, личный состав расползается во все стороны, повинуясь очередному необоснованному приказу какого-нибудь штабиста, даже на грош не обладающего опытом, а оборудованное временное убежище разносит вдребезги случайно залетевший снаряд, который вполне мог угодить куда-то еще… Перст судьбы!..

Беда лишь в том, все это добавляло Титженсу прорву работы… Он отправился в соседнюю палатку, где работал сержант-майор Коули, взяв на себя львиную долю бумажной волокиты по деятельности подразделения, и сказал:

– Мне следовало заранее подумать о том, что в должности полкового сержант-майора вам было бы гораздо лучше, нежели после присвоения офицерского чина. И самому обо всем позаботиться.

Коули, весь бледный и трясущийся, на это ответил, что с его злополучной болезнью, приступы которой одолевают его при малейшем потрясении, ему лучше служить там, где не требуется такого нервного напряжения, в том числе на базе подготовки офицерского состава. Небольшие приступы случались с ним всегда, не больше минуты, а то и пары секунд. Но после того как в Нуаркуре совсем рядом разорвался фугасный снаряд, тот самый, от которого выбыл из строя и сам Титженс, они стали гораздо сильнее. Кроме того, заключил он, следовало принимать во внимание и повышение социального статуса.

– Ха!.. – воскликнул Кристофер. – Социальный статус!.. Он должен заботить человека не больше прыжка блохи… По окончании войны никаких парадов больше не будет. Впрочем, их нет уже и сейчас. Подумайте, кто будет вашими товарищами в офицерских казармах; в любой уважающей себя сержантской столовой вы найдете гораздо более приятную компанию.

Коули, по его собственным словам, понимал, что служба теперь пойдет псу под хвост. Но вот жене его повышение по службе все равно нравилось. Да и потом, ему следовало учитывать и дочь Уинни. Она всегда была немного сумасбродной, а теперь, из-за этой войны, и вовсе отбилась от рук, о чем ему не преминула сообщить супруга. И Коули решил, что, если она станет офицерской дочерью, всякие поганцы, путаясь с ней, будут вести себя осторожнее… В его словах, вполне вероятно, действительно что-то было!

Когда они вышли на открытый воздух, Коули понизил голос.

– На вашем месте полковым сержант-майором я бы назначил квартирмейстера-сержанта Моргана, – доверительно просипел он Титженсу.

– Будь я проклят, если на это пойду! – взорвался тот, но подумал, что благоразумный офицер никогда не пренебрегает мудростью и опытом старого сержанта, и спросил: – А почему вы его мне рекомендуете?

– Он вполне в состоянии взять на себя многие дела, – ответил Коули. – Морган подал прошение о присвоении ему офицерского чина и теперь будет стараться на славу… – Он еще больше понизил свой сиплый голос, погрузился еще дальше в глубины таинственности и добавил: – У вас на батальонном счету скопилось примерно двести, может, даже триста фунтов стерлингов. Вы же не хотите их потерять?

– Чтоб меня черти задрали, если это придется мне по душе… – сказал Титженс. – Но я не понимаю… Впрочем… Ну да, все ясно… Если сделать его сержант-майором, фонды ему придется передать другим… Тотчас же… А он на это пойдет?

Коули сказал, что сможет передать Моргану все дела через два дня. А пока он сам за всем присмотрит.

– Но ведь вам перед отъездом наверняка захочется поразвлечься с какой-нибудь девицей, – сказал Титженс, – не думаю, что вы должны ради меня здесь задерживаться.

Однако Коули ответил, что пока останется и проследит, дабы все было как надо. Ему и правда приходила в голову мысль отправиться в город и переспать со шлюшкой, но девушки там все вульгарные, а при его недуге это нехорошо… Поэтому он останется и подумает, как поступить с Морганом. Вполне естественно, существовала некая вероятность того, что тот пойдет напролом и предпочтет и дальше класть в карман деньги, предоставляя фонды Титженса в распоряжение других батальонов, испытывающих нехватку средств, а то и агентам из числа гражданских лиц. А потом пойти под трибунал! Хотя вряд ли. Дома в Уэльсе, неподалеку от Денби, он был дьяконом в какой-то нонконформистской церкви, а не дьяконом, так сторожем или даже священником. На место самого Моргана Коули приметил одного очень хорошего человека, самого что ни на есть первоклассного – преподавателя из Оксфорда, теперь служившего на базе младшим капралом. Полковник одолжит его Титженсу и назначит квартирмейстером-сержантом без выплаты денежного содержания… Коули уже все устроил… Младший капрал Кэлдикотт был человеком действительно первоклассным, но на плацу в упор не мог отличить правую руку от левой. В самом прямом смысле этого слова…

Таким образом, батальонные дела уладились сами по себе… Пока они с Коули торчали в канцелярии полковника, оформляя перевод на новое место преподавателя, в действительности оказавшегося лишь его товарищем по колледжу, тем самым, который не мог отличить правую руку от левой, Титженс опять втянулся с полковником в яростный спор по поводу объединения обрядов англиканской и православной церквей. Полковник, остававшийся полковником во всем, сидел в своем любимом личном кабинете – светлой, оклеенной красными обоями комнате в одном из временных домиков. На плотной, мягкой, байковой скатерти стола перед ним стояла высокая стеклянная ваза, в которой красовались бледные розы сорта, произрастающего на Ривьере, – подарок его очередной юной почитательницы из городского Отряда добровольческой помощи, преподнесенный благодаря тому, что за утонченными чертами семидесятилетнего старика скрывался прелестный, открытый, золоченый томик библейской энциклопедии в кожаном переплете. Он отстаивал свое мнение о том, что союз англиканской и православной греческой церквей представляет собой то единственное, что может спасти цивилизацию. Поэтому препятствовать такому объединению нельзя. Что же касается папского престола, то он, можно сказать, предает дело цивилизации. Вот почему Ватикан не выразил решительный протест против ужасов, практикуемых бельгийскими католиками?..

Титженс апатично выдвинул против этой теории ряд возражений. Первым, что наш посланник в Ватикане обнаружил, прибыв в Рим и выразив протест по поводу резни католических мирян в Бельгии, стали злодеяния русских, которые, едва вторгшись на контролируемую Австро-Венгрией польскую территорию, в тот же день повесили двенадцать епископов римско-католической церкви прямо перед их резиденциями.

Коули в этом время разговаривал с адъютантом, сидя за другим столом. Под занавес своей политико-теологической тирады полковник сказал:

– Мне будет так жаль потерять вас, Титженс. Даже не знаю, что мы без вас будем делать. До того, как вы сюда приехали, я ни на миг не знал покоя с вашим подразделением.

– Насколько мне известно, сэр, в ближайшей перспективе вы меня не потеряете, – ответил Кристофер.

– Ну как же, как раз наоборот. На следующей неделе вы отправитесь на передовую… – возразил полковник и тотчас добавил: – Ну-ну, не сердитесь на меня… Я самым категоричным образом втолковывал старине Кэмпиону, то есть генералу Кэмпиону, что не смогу без вас обойтись. А он в ответ вытянул свои белые изящные, тонкие волосатые ладони и демонстративно показал, что умывает руки.

У Титженса из-под ног ушла земля. Он представил, как будет карабкаться по раскисшему откосу, едва передвигая неподъемные ноги и вжимаясь одышливой грудью в грязь, и воскликнул:

– Проклятье!.. Я не пригоден для такой службы по состоянию здоровья… В моей карте отмечены хронические болезни… По прибытии сюда мне вообще было предписано жить в городе в отеле… И здесь я торчу, только чтобы быть ближе к батальону.

– В таком случае можете опротестовать приказ, обратившись к командованию гарнизона… – не без некоторого рвения произнес полковник. – Надеюсь, так оно и будет… Хотя подозреваю, что вы из тех, кто так не поступает.

– Нет, сэр… – произнес Титженс. – Опротестовывать, разумеется, я ничего не буду… Хотя это может оказаться банальной ошибкой какого-то мелкого клерка… На передовой мне не продержаться и недели…

Глубокие страдания от постоянной угрозы жизни на передовой волновали его гораздо меньше необходимости жутко напрягать ноги в условиях, когда приходится жить по шею в грязи… К тому же, пока он лежал в госпитале, из его ранца испарились все личные вещи – пара приснопамятных простыней Сильвии, – а денег что-то купить у него не было. Не было даже окопных сапог. Все его мысли поглотили фантастические финансовые проблемы.

– Покажите капитану Титженсу его командировочное предписание… – сказал полковник адъютанту, восседавшему за другим столом, тоже покрытым пурпурной байковой скатертью. – Его ведь прислали из Уайтхолла, не так ли?.. Поди сегодня узнай, что и откуда берется. Я называю их «стрелой, летящей в ночи»[6].

Адъютант, маленький, можно даже сказать миниатюрный джентльмен с нашивками Колдстримского полка и ужасающе нахмуренными бровями, вытащил из кипы бумагу в четверть доли листа, положил на скатерть и пододвинул Титженсу. Его крохотные ладони грозили в любой миг отвалиться от запястий, от невралгии без конца подергивались виски.

– Ради всего святого, если у вас есть возможность, опротестуйте приказ… Мы просто не выдержим, если нам еще добавят работенки… А майор Лоуренс с майором Холкетом не преминут переложить на наши плечи все дела вашего подразделения…

В роскошной бумаге с тисненым наверху королевским гербом говорилось, что в среду на следующей неделе Титженса переводят в Шестой батальон, где ему предстоит пройти надлежащую подготовку, дабы впоследствии занять должность начальника транспортной службы Девятнадцатой дивизии. Приказ поступил из канцелярии G14R Военного ведомства. Он спросил адъютанта, что, черт возьми, может означать это G14R, но тот, агонизируя в приступе невралгии, лишь жалобно покачал головой, сжимая ее руками и упираясь локтями в скатерть.

Напустив на себя вид помощника стряпчего, сержант-майор Коули объяснил, что в канцелярии G14R располагается отдел, ведающий гражданскими запросами в отношении действующих офицеров. А когда адъютант спросил его, какое отношение этот чертов гражданский запрос в отношении действующего офицера имеет к переводу капитана Титженса в Девятнадцатую дивизию, предположил, что за этим стоит граф Бейкен – финансист из Восточного Средиземноморья и владелец скакунов, воспылавший интересом к армейским лошадям после короткого визита на передовую. Помимо прочего, он также владел несколькими газетами. Поэтому в Военном министерстве, желая ему угодить, задействовали отдел, занимающийся армейским гужевым транспортом. Адъютанту наверняка доводилось не раз видеть этого ветеринара, лейтенанта Хочкисса… Ну или Хичкока. Того тоже прислал отдел G14R. И тоже по просьбе лорда Бейкена, заинтересовавшегося разработанными им теориями, которые он намеревался применить на практике на лошадях Четвертой армии, куда как раз входит и Девятнадцатая дивизия…

– Таким образом, – добавил Коули, – вы будете подчиняться ему в любой конюшне, где будут стоять ваши лошади. Если, конечно же, туда поедете.

Лорд Бейкен вполне мог оказаться другом капитана Титженса и похлопотать за него, потому как тот тоже слыл великолепным знатоком лошадей.

Громко сопя, Титженс поклялся, что не отправится на передовую по распоряжению такой свиньи, как Бейкен, которого в действительности звали Ставрополидес, а еще раньше – Натан.

А потом добавил, что из-за постоянного вмешательства гражданских лиц армия утратила свою прочную основу. По его словам, довести до конца программу строевой подготовки не представляется возможным, потому что по приказу гражданских в нее без конца включают все новые и новые упражнения. Любой идиотский владелец газеты… Да что там говорить, любой идиот, способный в эту газету написать, и даже романист, представляющий собой полное ничтожество, может нагнать страху на правительство и военное ведомство, чтобы отнять у солдат час воинской подготовки ради собственноручно придуманных маневров с банками варенья или нелепым нижним бельем. А не так давно его спросили, не хотели бы его подчиненные прослушать лекцию о причинах войны и не мог бы он – Боже правый, не кто иной, а именно он! – в задушевной беседе с ними разъяснить природу народов, с которыми у Англии вражда…

– Полно вам, Титженс!.. – сказал полковник. – Не злитесь!.. Нам тоже нелегко… К примеру, мы уже читаем солдатам лекции об использовании новых патентованных отопительных печей на древесных опилках. И если вам не нравится назначение, можете запросто обратиться к генералу с просьбой его отменить. Говорят, вы вполне можете обвести его вокруг вашего маленького пальчика…

– Он мой крестный отец, – посчитал уместным сказать Титженс, – я никогда не просил его ни о каких назначениях, но пусть меня черти заберут, если он, в силу своего христианского долга, не обязан ограждать меня от всяких греческо-иудейских язычников, пусть даже и пэров… Ведь он, полковник, даже не православный.

В этот момент адъютант заявил, что с Титженсом хочет переговорить приписанный к их канцелярии старший сержант Морган. Капитан тут же выразил надежду, что у того для него найдется хоть немного денег! На что адъютант ответил, что, по его разумению, Морган собрал совсем незначительную сумму из тех средств, которые Титженсу были должны заплатить доверенные агенты, но не заплатили. Во всем, что касалось цифр, старший сержант Морган считался в полку волшебником. Он словно постоянно вглядывался в далекие столбики чисел, практически постоянно держа свое слишком высокое и тощее тело параллельно поверхности стола, а когда отвечал на вопросы офицеров, приносивших ему доход, практически никогда не поднимал головы, поэтому начальство почти не знало его в лицо. Впрочем, внешне он выглядел самым заурядным, тщедушным сержантом с паучьими ногами, которые, только по особым случаям появляясь на плацу, словно уносили его прочь сродни скаковой лошади. Он сказал Титженсу, что в соответствии с его приказом и следуя инструкции Армейского совета за номером i96b, подписанной Титженсом, он установил, что денежное содержание офицера в размере двух гиней в день плюс расходы на освещение и обогрев в размере шести шиллингов и восьми пенсов еженедельно переводились Департаментом государственного казначейства на счет его, Титженса, агентов. Он предложил капитану написать агентам и сообщить, что если они не выплатят незамедлительно сумму – сто девяносто четыре фунта, тринадцать шиллингов и четыре пенса, полученную ими от казначейства, то он подаст к Короне иск о возврате имущества. А еще настоятельно порекомендовал выписать в его собственном банке на всю вышеозначенную сумму чек, чтобы подать на агентов в суд и добиться возмещения ущерба в размере нескольких тысяч фунтов стерлингов в том случае, если они ему не заплатили. Так им и надо, чертям поганым. Задерживая выплату офицерам денежного содержания, они, должно быть, заработали миллион или около того. Сам Морган очень жалел, что не может разместить в газетах объявление о предложении взыскать с агентов невыплаченные суммы. Под конец он добавил, что произвел некоторые вычисления касательно отклонения от траектории Второй кометы Гюнтера и хотел бы в ближайшие дни посоветоваться по этому поводу с Титженсом. Старший сержант слыл заядлым любителем астрономии.

Так что утро Титженса выдалось поистине штормовым… Теперь, когда в город приехала Сильвия, деньги приобрели для него основополагающее значение и даже показались ответом на его молитвы. В то же время, даже в мире, где ты не знаешь, как будешь через десять минут стоять, на ногах или на голове, Кристоферу было не очень приятно по возвращении в личный кабинет полковника увидеть Коули выходящим из соседней комнаты, где, по словам страдавшего от невралгии адъютанта, стоял телефон. Всем им троим сержант-майор объявил, что накануне генерал приказал капралу, состоявшему при нем писарем, отправить полковнику Джилламу гневное послание и сообщить, что он проинформировал компетентные власти об отсутствии всякого намерения отпускать капитана Титженса, поистине бесценного для вверенного ему подразделения. Этот капрал сообщил Коули, что ни он, ни генерал не знали компетентных властей, способных послать к чертовой матери кабинет G14R Военного ведомства, но вопрос все же следовало поднять, чтобы восстановить порядок до того, как будет отправлен рапорт…

Таким образом, пока все шло хорошо. К нынешней работе Титженс действительно проявлял неподдельный интерес и хотя не отказался бы присматривать за лошадьми дивизиона, а может, даже целой армии, все же предпочел бы отложить это до весны, учитывая погоду и состояние его легких. К тому же следовало серьезно подумать о возможных проблемах с лейтенантом Хочкиссом, который, будучи преподавателем, в жизни не видел живую лошадь или как минимум последние десять лет! Но все приняло совершенно иной оборот, когда Коули сообщил, что представителем гражданского ведомства, ходатайствовавшим о переводе Титженса, был не кто иной, как постоянный секретарь Министерства транспорта…

– Это ваш брат Марк… – ответил полковник Джиллам.

В должности постоянного секретаря Министерства транспорта действительно состоял брат Титженса Марк, которого многие считали незаменимым чиновником. На миг Кристофера охватило неподдельное волнение. Он подумал, что бедному старине Марку, который, вероятно, приложил немало стараний, дабы добиться для него этого назначения, его яростный протест может показаться звонкой пощечиной по его застывшему, не выражающему ни единой эмоции лицу. И даже если Марк никогда и ничего об этом не узнает, мужчине негоже бить родного брата по физиономии! Более того, он вспомнил, что в последний день его пребывания в Лондоне Валентайн Уонноп, не совсем оправданно считавшая транспорт на передовой безопасным, умоляла Марка назначить его дивизионным офицером… А потом представил, как она отчается, узнав, что он, Титженс, носом землю рыл, чтобы от этого отказаться… Впрочем, он вполне мог почерпнуть подобные представления из какого-нибудь романа, потому как ни разу не видел, чтобы у нее дрогнула нижняя губа. Зато видел в глазах слезы!

Он заторопился в расположение своей части и прошел в канцелярию. В вытянутой в длину хибаре МакКекни устроил суд в миниатюре над пьяницами и солдатами, уличенными в других проступках, а к моменту появления Титженса как раз приступил к разбору дела Гертина и пары других канадских рядовых… Случай Гертина представлял для него интерес, поэтому, когда МакКекни освободил стул, Титженс тут же занял его место. Арестованных только что доставил Дэвис, потрясающий сержант, винтовка которого словно приросла к его несгибаемому телу. Поворачиваясь к столу офицера, ведущего заседание трибунала, он с самым серьезным видом умудрился несколько раз подряд щелкнуть каблуками, отчего присутствующие увидели в его движениях танец индейца, вышедшего на тропу войны…

Титженс глянул в протокол задержания, судя по пометке оформленный канцелярией начальника военной полиции. И вместо обвинения в дезертирстве прочел, что Гертину вменяют в вину поведение, подрывающее порядок и дисциплину в войсках… Составляли бумагу самой что ни на есть безграмотной рукой; чтобы дать показания, вызвали слоноподобного младшего капрала в фуражке с красным околышем из военной полиции гарнизона, явно не чурающегося выпивки… Дело выглядело надуманным и неприятным. Гертин никуда не дезертировал, так что Титженсу пришлось в который раз пересмотреть свои воззрения на уважаемых представителей человечества. По крайней мере, на уважаемых рядовых солдат колониальных войск и их матерей. Мать действительно была, и Гертин решил посадить ее на последний трамвай до города. Старую, немощную леди. А младший капрал из гарнизонной военной полиции, тот, что не чурался выпивки, взялся ее подгонять, наверняка желая ему досадить. Гертин возмутился, но при этом, по его словам, все равно проявил сдержанность. После этого младший капрал стал на него орать. В их спор вмешались еще двое канадцев, возвращавшихся в лагерь, потом подтянулась пара других полицейских, которые назвали канадцев желторотыми птенцами, чего ни один из них терпеть не мог, потому как все они пошли в армию добровольцами в 1914, самое позднее в 1915 году. Стражи порядка, прибегнув к старой уловке, заговаривали им зубы еще две минуты после сигнала отбоя, а потом обвинили, что они не вернулись вовремя из увольнительной и не проявили должного уважения к их красным околышам.

Старательно отмерив положенную долю ярости, Титженс сначала подверг всех перекрестному допросу, а потом послал свидетеля со стороны полиции к чертовой матери. После чего написал на протоколе «Вопрос решен», приказав канадцам идти и готовиться к строевым занятиям. Этот его поступок означал жуткий скандал с начальником военной полиции – старым, насквозь пропитавшимся портвейном генералом О’Харой, просто обожавшим свою полицию, будто она была его единственным сокровищем.

Он поприсутствовал на занятиях по строевой, во время которых канадцы в лучах солнца выглядели настоящими солдатами, чеканя шаг вокруг расположения его части под командованием нового канадского сержант-майора, назначенного, слава богу, его собственным начальством. Затем составил рапорт о том, что читать его подчиненным лекцию о причинах войны крайне нежелательно, потому как те либо закончили тот или иной канадский университет и в силу этого знали о причинах начала боевых действий вдвое больше любого лектора, присланного гражданскими властями, либо были метисами, в жилах которых текла кровь индейцев из племени микамук, эскимосов, японцев или жителей русской Аляски, совершенно не понимающими английского языка… Кристофер понимал, что потом бумагу придется переписать, добавив толику уважения к пэру, владельцу газет, который в этот самый момент настоятельно доказывал правительству в Лондоне необходимость читать всем подданным его величества лекции о причинах войны. Но ему хотелось отправить донесение как можно быстрее, чтобы снять с души этот груз, хотя проявленное им неуважение наверняка огорчит Левина, которому и придется разбираться с его рапортами, если он, конечно же, перед этим не женится. После этого он пообедал солдатскими котлетами с картофелем, размятым в пюре вместе с кожурой, запив их восхитительным шампанским брют 1906 года, покупаемым ими на собственные деньги, а на десерт отведав отвратительного канадского сыра – и все это за штабным столом, куда полковник пригласил всех подчиненных ему офицеров, в тот день впервые отправлявшихся на передовую. Некоторые из них были не валлийцами и не опускали в произношении придыхательное «н», но говорили так, будто в носу у них выросли полипы. В то же время среди них затесался очаровательный, молоденький второй лейтенант, полукровка из Гоа, впоследствии проявивший героическую храбрость, который сообщил Титженсу целый ворох самых увлекательных сведений о принятом в Португальской Индии обычае держать женщин взаперти и прикрывать им лица паранджой.

В итоге в половине второго Кристофер вскочил на Шомберга, гнедого, яркого окраса коня с большой, длинной головой, из прусского конезавода неподалеку от Целле. Благодаря сильным, неутомимым ногам шаг этой лошадки, почти что чистокровной, обычно составлял длину обеденного стола. Однако сегодня Титженсу казалось, будто их сделали из ваты: хрипя легкими, Шомберг тяжело ступал по мерзлой земле, а у ямы на полосе препятствий Девятого Индийского кавалерийского полка, в миле за Руаном, не столько отказался совершить весьма и весьма скромный прыжок, сколько попросту остановился, сжавшись в какой-то скорбный комок. В свете веселого, красного солнца у Титженса возникло ощущение, что он оседлал убитого горем верблюда. К тому же во весь голос заявила о себе утренняя усталость и опять вернулись навязчивые мысли о Ноль-девять Моргане, от которых оказалось не так просто отгородиться.

– Что за дьявольщина? – спросил он дежурного, на удивление тихого и молчаливого рядового, скакавшего рядом на лошадке чалой масти. – Что, черт возьми, с ним случилось, с этим конем?! Ты держишь его в тепле?

Ему пришла в голову мысль, что неуклюжие шаги Шомберга еще больше усугубляли его угрюмую одержимость.

Дежурный окинул взглядом долину, битком забитую временными домиками и палатками.

– Нет, сэр, – ответил он. – По при’азу лейтенанта ’ичхо ’а лошади содержатся под от’рытым небом, привязанными к ’оновязям в лагере G. Лейтенант ’ичхо ’ с’азал, что их надо за’алять.

– Ты говорил ему, что я приказал держать Шомберга в тепле? В теплой конюшне на ферме за расположением Шестнадцатой базы подготовки пехотинцев?

– Лейтенант, – без всякого выражения стал объяснять дежурный, – с’азал, что, если я хоть в чем-то нарушу его при’аз, лорд Бре’ем, рыцарь-’омандор ордена Бани, рыцарь-’омандор ордена ’оролевы Ви’тории и ’авалер прочих орденов – будет очень недоволен.

Дежурный буквально трясся от злости.

– Послушай, – произнес Титженс, тщательно подбирая слова, – когда будешь в «Отель де ла Пост», отведешь Шомберга с твоей чалой лошадкой на ферму «Ла Волонте» за расположением Шестнадцатой базы по подготовке пехотинцев.

После этого дежурному предстояло позакрывать в конюшне все окна и законопатить паклей все щели. По возможности раздобыть на складе у полковника Джиллама новомодную печь на древесных опилках, притащить в конюшню и там растопить. А потом насыпать Шомбергу с чалой овса и налить воды, подогрев ее до температуры, при которой ее смогут пить лошади…

– Если же лейтенант Хочкисс против этого что-нибудь возразит, сошлись на меня! – резко бросил под конец Титженс. – Как на его непосредственного начальника.

А поскольку дежурный ждал разъяснений по поводу недуга лошадей, он объяснил:

– Школа лошадиных барышников, к которой принадлежит лорд Бейкен, ставит во главу угла закалку лошадей, исключая ее разве что для скаковых.

А разводили они как раз скакунов. Накрывая каждого из них сразу шестью попонами! Сам Титженс в закалку не верил и никогда не допускал ничего подобного по отношению к лошадям, оказавшимся в его власти. По результатам наблюдений, давно было установлено, что если держать животное при температуре ниже климатической нормы, то оно гарантированно подхватит болезнь, обычно для него не характерную… Если продержать курицу двое суток в воде, зараженной бациллами скарлатины или свинки, то есть недугов человека, то она ими непременно заболеет. А если вытащить ее из воды, просушить и вернуть в обычную среду обитания, скарлатина или свинка тут же пройдет…

– И какие выводы ты, как человек умный, можешь из всего этого сделать? – спросил он у дежурного.

Тот отвел глаза и посмотрел на долину Сены.

– Пола’аю, сэр, – ответил тот, – что наши лошад’и, если их постоянно держать на холоде в стойлах, заболеют болезнями, ’оторых у них обычно не бывает.

– Вот и славно, – сказал на это Титженс, – тогда держи их в тепле.

А сам подумал, что если произнесенные им слова тем или иным образом дойдут до ушей лорда Бейкена, его ждет невероятный скандал. Но он был обязан на это решиться. Лошадь, за которую ты несешь ответственность, не должна страдать… Ему надо было об очень многом подумать… и ничего не оставить без внимания. В небе сияло солнце. Долина Сены окрасилась в серо-голубые тона, будто гобелен. Над ней реяла тень убитого валлийского солдата. Носясь над пустынным полем за штабом, из-за курившегося над ним дыма похожим на крематорий, тянул свою пафосную песнь чудной жаворонок… Действительно чудной. Ведь в декабре эти пташки, как правило, не поют. Они поют, только ухаживая за самкой, или над гнездом… Этот, пожалуй, оказался не в меру сладострастный. Ноль-девять Морган представлял его полную противоположность, особенно на фоне профессионального боксера!

По грязной, узкой дороге, зажатой с обеих сторон кирпичными стенами, они поскакали в город…

Часть вторая

1

Сильвия Титженс сидела в вестибюле лучшего во всем городке отеля, великолепно обставленном, сверкающим белой эмалью, увешанном зеркалами и хвастливо выставлявшим напоказ плетеную мебель, и рассеянно слушала штабного майора, который слезно без конца умолял ее не запирать на ночь дверь спальни.

– Даже не знаю… – отвечала она. – Может, и не запру… Не знаю…

А сама рассеянно глядела в голубоватое, во всю стену зеркало, обрамленное, как и все остальное, пробковым деревом, выкрашенным в белый цвет. Потом немного напряглась и сказала:

– Смотри, это же Кристофер!

Штабной майор уронил фуражку, стек и перчатки. На его голове обеспокоенно задвигались темные волосы без всякого пробора, смазанные какой-то липкой, густой субстанцией. Перед этим он говорил, что Сильвия разрушила всю его жизнь. Разве она ничего об этом не знала? Ведь если бы не она, он мог бы жениться на юной, непорочной девушке.

– Но что ему надобно?.. – спросил он. – Боже правый!.. Что ему надобно?

– Ему надобно, – ответила Сильвия, – сыграть роль Иисуса Христа.

– О Господи!.. – воскликнул Пероун. – Да ведь из всех офицеров генерала он первейший похабник…

– Ну да, – произнесла Сильвия, – женись ты на юной, непорочной девушке, она бы… Как бы это сказать… В общем, наставила бы тебе рога, не прошло бы и девяти месяцев…

Пероун от ее слов слегка вздрогнул и пробормотал:

– Не думаю… Скорее наоборот…

– Ну уж нет, – настаивала на своем Сильвия, – сам подумай… В нравственном отношении ты муж… Или, если уж на то пошло, скорее в безнравственном… Видишь ли, он тот самый мужчина, который мне нужен… Только вот вид у него больной… Слушай, а врачи в госпиталях всегда говорят женам, что с их мужьями?

Сильвию с его кресла было видно не полностью, и под таким углом майору казалось, что она уставилась в ничем не примечательную стену.

– Я его не вижу, – сказал Пероун.

– Зато вижу я, в зеркало… – ответила Сильвия. – Смотри! Отсюда и ты его заметишь.

Пероун вздрогнул опять, на этот раз чуть сильнее.

– У меня нет ни малейшего желания его видеть… Мне и без того время от времени приходится сталкиваться с ним по служебным делам… И мне не нравится, что…

– Тебе?.. – перебила она его с глубоким презрением в голосе. – Ты же ведь только то и делаешь, что преподносишь взбалмошным девицам коробки с шоколадом, не более того… Как он может сталкиваться с тобой по службе?.. Тебя даже солдатом не назовешь!

– Что же нам теперь делать? И что будет делать он?

– Когда портье придет передать нам его визитную карточку, я скажу, что занята… – ответила Сильвия. – А что после этого сделает он, понятия не имею. Скорее всего, поколотит тебя… В данный момент Кристофер как раз буравит взглядом твой затылок…

Пероун окаменел и вжался ниже в глубокое кресло.

– Но он не может так поступить! – взволнованно воскликнул он. – Ты же сама говорила, что он взял на себя роль Иисуса Христа. А Вседержитель не бьет никого в вестибюлях отелей…

– Вседержитель!.. – презрительно бросила ему Сильвия. – Да что ты вообще знаешь о нашем Господе Боге?.. Он был настоящий джентльмен… Кристофер играет роль Христа, явившегося с визитом к даме, застигнутой на супружеской измене… И обеспечивает мне общественную поддержку, считая, что этого от него требует статус моего мужа.

Лавируя среди кресел, расставленных друг напротив друга, чтобы вести беседу тет-а-тет, к ним подошел однорукий бородатый портье и сказал:

– Прошу прощения, мадам… Я вас не сразу заметил…

И протянул на подносе визитную карточку. Даже не удостоив ее взглядом, Сильвия сказала:

– Dites à ce monsieur…[7] что я занята.

Портье с суровым видом удалился.

– Он же размажет меня по стенке!.. – воскликнул Пероун. – И что мне теперь делать?.. Что мне теперь, черт возьми, делать?!

Уйти, не столкнувшись с Титженсом, у него не было никакой возможности.

Лицо Сильвии приняло выражение змеи, гипнотизирующей взглядом птицу. Она неестественно выпрямилась, уставилась прямо перед собой, немного помолчала и, наконец, воскликнула:

– Да не трясись ты, ради всего святого… Он ничего не сделает такой девице, как ты… Кристофер мужчина…

Все это время плетеное кресло Пероуна поскрипывало, будто они ехали в железнодорожном вагоне. Потом этот звук резко оборвался… Сильвия вдруг сжала в кулаки руки, стиснула зубы и резко выдохнула воздух, вытолкнув вместе с ним из груди всю скопившуюся там ненависть.

– Клянусь всеми бессмертными святыми! – воскликнула она. – Я заставлю его сморщить от боли это невозмутимое лицо.

За несколько минут до этого она перехватила в голубоватом зеркале взгляд агатово-голубых глаз мужа, смотревшего на нее поверх ряда кресел сквозь опахала пальмовых листьев. Он стоял, сжимая в руке стек для верховой езды, неуклюжий в мундире, который ему совсем не шел. Неуклюжий и изможденный, но при этом сохранявший полнейшую бесстрастность! Он посмотрел прямо в отражение ее глаз и тотчас отвел взгляд. А потом пошел, повернувшись к ней боком, неподвижно уставившись на голову лося, висевшую на стене над застекленной дверью, ведущую к гостиничным номерам. Когда к нему подошел портье, он извлек на свет божий визитную карточку, протянул ее и произнес три слова. Она по губам поняла, что именно он сказал: «Миссис Кристофер Титженс». И едва слышно прошептала:

– Будь оно проклято, это его рыцарство!.. О Боже!.. Будь оно трижды проклято!

Сильвия знала, что происходило в этот момент у него в голове. Увидев ее с Пероуном, он не подошел сам и не послал непосредственно к ней портье. Опасаясь поставить ее в неловкое положение! Предоставив ей право самой к нему подойти, если у нее возникнет такое желание.

Портье окольным путем подошел к ней, а потом так же вернулся обратно. Титженс тем временем все так же разглядывал голову лося. Потом взял обратно визитную карточку, сунул ее в бумажник и сказал портье несколько слов. Тот выслушал его с показным радушием, свойственным его положению, пожал плечами, потом показал рукой на ведущую к номерам дверь и, продолжая на ходу пожимать плечами, двинулся вперед, увлекая за собой Титженса. Когда Кристофер брал у него обратно свою визитную карточку, на его лице не дрогнул ни один мускул. Вот в этот самый момент Сильвия и поклялась заставить его сморщить от боли это невозмутимое лицо…

Оно казалось ей несносным. Мрачным и неподвижным. Не высокомерным, а лишь взирающим поверх голов всех живущих на земле, вглядывавшимся в мир слишком далекий для того, чтобы они могли в него войти… Но поскольку он выглядел таким неуклюжим и изможденным, Сильвия почти не находила никакого удовольствия ему досаждать. Это было примерно то же, что хлестать бульдога, который вот-вот испустит дух…

Она опять опустилась в кресло, за каждым ее движением проглядывало уныние.

– Он прошел в отель… – произнесла она.

Пероун в своем кресле взволнованно подался вперед и воскликнул, что пойдет тоже. Но уже в следующее мгновение удрученно вжался в него обратно и сказал:

– Нет, не пойду. Здесь мне, вероятно, будет безопаснее. А то еще столкнусь с ним, когда он будет выходить.

– Ты просто понял, что под моей юбкой тебе ничего не грозит, – презрительно молвила Сильвия. – Ну естественно, в моем присутствии Кристоферу даже в голову не придет кого-то ударить.

Майор Пероун перебил ее вопросом:

– Что он задумал? Какого черта он вообще забыл в этом отеле?

– А ты сам подумай! – сказала миссис Титженс и тут же добавила: – Как ты сам поступил бы в сходных обстоятельствах?

– Пошел бы и вломился в твою спальню, – быстро нашелся Пероун. – Именно это я и сделал, когда обнаружил, что ты сбежала из Исенжо.

– Ну да, так называлась та деревушка.

– Какая же ты бессердечная… – простонал Пероун. – Да-да, именно бессердечная, по-другому не назовешь. Бессердечная и есть.

Сильвия рассеянно спросила, почему он именно в этой ситуации назвал ее бессердечной. Она полагала, что Кристофер будет неуклюже топать по коридору отеля, заглядывая в каждый номер, а потом наградит портье щедрыми чаевыми, дабы поселиться с ней на одном этаже. И чуть ли не наяву слышала его мужественный, довольно приятный на слух голос, вибрировавший у него в груди и приводивший в трепет ее саму.

Пероун все ворчал и ворчал. Бессердечной он назвал Сильвию потому, что она напрочь забыла название бретонской деревушки, в которой они провели три благословенных недели. Потом она, правда, уехала оттуда с такой поспешностью, что даже бросила на произвол судьбы все свои наряды.

– Не могу сказать, что для меня это стало такой уж веселой пирушкой, – сказала Сильвия, опять переключив на него внимание. – Боже милостивый!.. Неужели ты думаешь, что наедине с таким ничтожеством, как ты, мне может быть весело? С какой стати я должна помнить название этой ненавистной дыры?

– Исенжо-ле-Перванш… – с упреком в голосе произнес Пероун. – Очень даже мило…

– Ничего хорошего, – ответила Сильвия, – ты просто пытаешься пробудить во мне сентиментальные воспоминания. Но если собираешься и дальше меня домогаться, сначала заставь забыть, как ты тогда себя вел… И имей в виду, я сижу здесь и слушаю твой гнусный голос, похожий на стрекот коростеля, только потому, что собираюсь дождаться, когда Кристофер выйдет из отеля… После чего поднимусь в номер и приведу себя в порядок, дабы отправиться на прием к леди Сакс, а ты останешься здесь и будешь меня ждать.

– Я не собираюсь ни к какой леди Сакс, – сказал Пероун. – Какого черта! Он же будет одним из главных свидетелей на подписании брачного контракта. Туда пойдет не только старый Кэмпион, но и весь его штаб… Ты меня не проведешь… Ни под каким предлогом. В самый последний момент мне неожиданно назначили встречу.

– Нет, малыш, ты пойдешь со мной, – ответила на это Сильвия, – если, конечно же, собираешься когда-либо получить от меня в награду улыбку… Я не пойду к леди Сакс одна, иначе половина французской палаты пэров, которые будут там присутствовать, решат, что я не сумела подцепить себе никого в сопровождающие… Если бы у них только была палата пэров!.. Ты меня не проведешь… Ни под каким предлогом!.. – перекривила она его скрипучий голос. – Вот приведешь меня, тогда и отправляйся на все четыре стороны…

– Господи Иисусе! – закричал Пероун. – Как раз этого я и не могу. Кэмпион пообещал отослать меня обратно в этот чертов полк, если еще раз увидит нас с тобой рядом. А этот чертов полк сейчас торчит в окопах… Вот скажи, ты можешь представить меня в окопе?

– Скорее уж в моей спальне, – ответила Сильвия, – причем в любое время дня и ночи!

– Вот-вот! – воскликнул Пероун, немало воодушевляясь. – Какие у меня гарантии, что, если я выполню твою просьбу, ты наградишь меня улыбкой, если это у тебя так сейчас называется? Я и так уже влип в прескверную историю, когда привез тебя сюда без всяких документов. А ты даже не предупредила меня, что у тебя с собой нет никаких бумаг. Генерал О’Хара, начальник военной полиции, устроил мне за это жуткий разнос… И что же я за это получил?.. Даже ни малейшего намека на улыбку… Видела бы ты, как побагровела физиономия старого О’Хары!.. Он только прилег после обеда вздремнуть, а его подняли и доложили о твоем гнусном приезде… Это при том, что он еще не оправился после несварения желудка… К тому же он ненавидит Титженса, который вечно сует палки в колеса его военной полиции… Его ребята, сущие агнцы…

Сильвия его больше не слушала и лишь слегка улыбалась, думая о своем. Пероуна это сводило с ума.

– Какую ты затеяла игру? – воскликнул он. – Нет, скажи мне, какую ты затеяла игру, чтоб тебя черти в ад утащили… Ты ведь явилась сюда совсем не для того, чтобы повидать… его. И уж тем более не чтобы повидать меня, насколько я вижу. Но если так, то…

Сильвия смотрела на него во все глаза, будто пробудившись только что от глубокого сна.

– Я и сама не знала, что куда-то там еду, – ответила она, – эта мысль пришла мне в голову неожиданно. За десять минут до того, как я взялась ее осуществлять. И вот приехала, даже не догадываясь, что с меня потребуют какие-то бумаги. Полагаю, при необходимости я бы их получила… А сам ты ни разу не спросил, есть ли у меня документы… Просто окаменел, увидев меня, и позвал в свой спецвагон… Я понятия не имела, что ты тоже поедешь.

Для Пероуна ее слова прозвучали последним оскорблением.

– Чтоб тебя, Сильвия, черти задрали! – воскликнул он. – Ты не могла не знать… Потому что в среду вечером отправилась к Кверкам. Они мои лучшие друзья и знали обо всем наверняка.

– Раз уж ты меня об этом спросил, отвечаю – я ничего не знала… – возразила Сильвия. – И на пушечный выстрел не подошла бы к тому поезду, если бы мне сказали, что в нем поедешь ты. И вообще, ты заставляешь меня говорить неприятные вещи.

Потом немного помолчала и, желая, чтобы он немного помолчал, произнесла:

– Ну почему ты воспринимаешь меня в штыки?

У Пероуна отвисла челюсть.

«Интересно, откуда у Кристофера деньги заплатить за номер в отеле?» – подумала она. Совсем недавно она начисто опустошила его банковский счет, оставив на нем один-единственный шиллинг. Поскольку это пришлось на середину месяца, денежного содержания он еще получить не мог… С ее стороны это, конечно же, была очередная попытка. Она так старалась вызвать его возмущение и гнев. А еще раньше с той же целью обвинила его в краже ее простыней. С ее стороны это было упрямством чистой воды, но потом, опять увидев его бесстрастные черты, она поняла, как сглупила… Но для нее уже наступил предел: раньше она пыталась выдвигать против мужа обвинения, но даже не думала никогда ему мешать… И вдруг до нее дошло, насколько глупо она поступала… Винить в этом можно было только саму себя. Он прекрасно понимал, что все эти мелкие пакости были совсем не в ее духе. А раз так, то понимал и то, что каждая из них с ее стороны была всего лишь очередной попыткой. «Она пытается вывести меня из себя, – вероятно, подумал он. – Но будь я проклят, если пойду у нее на поводу!»

Надо было действовать умнее.

– Нет… – произнесла она. – Я его… Я его… Я его взнуздаю…

Майор Пероун так и сидел, отвесив челюсть и размышляя. И только один раз прошептал:

– Воспринимаю ее в штыки! Надо же!

Она вдруг почувствовала, что у нее поднялось настроение – от одного вида Титженса. Ее в одночасье охватила непоколебимая уверенность, что когда-то им опять предстоит жить под одной крышей. Сильвия была готова поспорить на все сокровища своей бессмертной души, что он не сошелся близко с этой девицей Уонноп. И это пари наверняка бы выиграла!.. Но она даже понятия не имела, какими будут их отношения после войны. Поначалу, съехав с их квартиры в четыре часа утра, миссис Титженс подумала, что они расстались раз и навсегда. Это казалось ей вполне логичным. Но потом, в уединении Беркенхеда, ее стали постепенно одолевать сомнения. Один из недостатков их совместной жизни в том и заключался, что каждый из них редко выражал вслух свои мысли. Хотя порой это оборачивалось преимуществом. Сначала она действительно собиралась расстаться с ним окончательно и бесповоротно. И, разумеется, преднамеренно повысила голос, говоря шоферу такси куда ехать, в полной убежденности, что он ее услышит. Ничуть не сомневаясь: Кристофер воспримет это знаком того, что их брак во всех отношениях выдохся… Пребывая в полной уверенности… Но все же не до конца!..

Она скорее умрет, чем напишет ему; она скорее умрет, чем хотя бы намекнет, что вновь хотела бы жить с ним под одной крышей… «Интересно, а он пишет той девушке? – спросила себя Сильвия. И тут же сама ответила: – Нет! На этот счет у меня нет ни малейших сомнений». С некоторых пор она стала перехватывать на квартире всю его корреспонденцию, за исключением немногочисленных циркуляров, дабы с их помощью поддерживать в нем иллюзию, что до него доходит вся почта. И из присылаемых ему писем абсолютно убедилась, что других адресов, кроме номера в отеле «Грей Инн», он никому не давал… Однако от Валентайн Уонноп ему посланий не приходило… Два от миссис Уонноп, два от его брата Марка, одно из Портскато, пара от соратников-офицеров плюс официальная переписка… Она сказала себе, что получи он от этой девушки хоть какое-то письмо, она вообще прекратила бы перехватывать его корреспонденцию, в том числе и от Валентайн… Хотя нет, полной уверенности в том, что она действительно бы так поступила, у нее все же не было.

Сильвия в зеркало увидела, что Кристофер на деревянных ногах направился за ее спиной к парадной двери и вышел из отеля… Полная убежденность в том, что он не переписывается с мисс Уонноп, наполнила ее сердце невероятной радостью. Да, она действительно ничуть в этом не сомневалась… Если бы у него для этого оказалось достаточно рвения, он бы сейчас выглядел совсем иначе. Хотя как именно, она не знала. Но точно иначе… Живым! Пожалуй, смущенным… А может, и довольным…

Майор тем временем сетовал на свои злоключения. Говорил, что повсюду следовал за ней по пятам, как комнатная собачонка, но так ничего за это и не получил. Теперь же она хотела, чтобы он не воспринимал ее в штыки. И к тому же просила отправиться с ней на прием в качестве ее свиты. Но свиту положено чем-то вознаграждать…

Через миг он вновь завел свою старую песню:

– Послушай… Так ты впустишь меня сегодня ночью в свою спальню или нет?

В ответ Сильвия громко, пронзительно захохотала.

– Проклятье! Я не вижу в этом ровным счетом ничего смешного!.. Послушай! Ты даже не представляешь, чем я рискую… По коридорам всех отелей в этом городке ночи напролет шастают высшие чины военной полиции, а если и нет, то их помощники и подчиненные… Разве за оказанную мной услугу я не заслуживаю…

Сильвия поднесла к губам носовой платок, дабы спрятать улыбку, полагая, что, если он ее заметит, с ее стороны это будет слишком жестоко. А когда отняла его, он произнес:

– Вот напасть, а!.. У тебя вид бессердечной, заправской злодейки!.. Какого черта я вообще с тобой связался?.. У моей матери есть одна картина кисти Берна-Джонса… Живописующая свирепую женщину с отстраненной улыбкой на лице… Какую-то вампиршу… Не ведающую жалости красавицу… Вот на нее ты сейчас и похожа.

Миссис Титженс вдруг окинула его самым что ни на есть серьезным взглядом…

– Знаешь, Потти… – начала она.

– Если меня пошлют в эти чертовы окопы, тебя это похоже только порадует… Проблема только в том, что у крупного парня с такой запоминающейся внешностью, как у меня, там не будет ни единого шанса… Первый же германский залп отправит меня на тот свет…

– Ох, Потти!.. – воскликнула она. – Да постарайся ты хотя бы на минуту отбросить все твои шуточки… Говорю же тебе: я женщина, предпринимающая отчаянные попытки помириться с мужем!.. И кроме тебя, не призналась бы в этом ни одной живой душе… Да что там говорить, даже и себе… Но мужчина, с которым ты когда-то делила постель, заслуживает хоть чего-то… за неимением лучшего, хотя бы прощальной сцены…. Там, в этой деревушке… как ее… ах да, Исенжо-ле-Перванш… я ее тебе устраивать не стала… А вот сегодня… В общем, надеюсь, ты понял намек…

– Так ты станешь запирать дверь спальни или нет? – спросил он.

– Стоило этому мужчине бросить мне носовой платок, как я в одной ночной рубашке последовала бы за ним на край света!.. Вот посмотри… Одна мысль об этом бросает меня в дрожь.

Она вытянула вперед свою длинную руку, которая и в самом деле дрожала – сначала совсем чуть-чуть, потом все сильнее и сильнее.

– Вот что я тебе скажу, – сказала в довершение своих слов Сильвия, – если ты, видя мое состояние, будешь и дальше ломиться в мой номер, то беды будет не миновать и винить тебе во всем придется только себя… – Женщина умолкла, перевела дух и добавила: – Можешь приходить… Дверь я запирать не стану… Но не обещаю, что ты что-нибудь получишь… а если и получишь, то что тебе понравится… Намек яснее ясного…

Вдруг она ни с того ни с сего воскликнула:

– Хлыщ! Торгаш!.. Бери что хочешь и будь ты проклят!

Майор Пероун неожиданно покрутил ус и сказал:

– Ну да, и тогда военная полиция меня наверняка…

Сидевшая в кресле Сильвия вдруг подобрала под себя ноги и произнесла:

– Все, я поняла, зачем сюда приехала.

Майор Уилфрид Фосбрук Эддикер Пероун, владелец поместья Пероун и сын своей матери, принадлежал к числу безродных типов, у которых нет не только сильных наклонностей, но и вообще ничего. Все его знания, казалось, ограничивались сведениями, почерпнутыми из свежих газет, а его разговор так или иначе никогда не выходил за их рамки. Его нельзя было назвать ни наглым, ни стеснительным, он никогда не демонстрировал ни завидную храбрость, ни явную трусость. Мать его была непомерно богата и владела огромным замком, реявшим над скалами на западном побережье, подобно птичьей клетке, подвешенной к окну в мансарде многоэтажного дома, но почти никого у себя не принимала, а когда все же принимала, то потчевала скверными блюдами и отвратительным вином. При этом считалась стойкой поборницей трезвости и поэтому сразу после кончины мужа вышвырнула в море все содержимое своих винных погребков, обладавшее столь же богатой историей, как и сам ее замок, бросив своим поступком в дрожь всю помещичью Англию. Но чтобы прославить Пероуна, этого все равно оказалось недостаточно.

Когда еще на заре своей юности он заявил о себе шокирующими разоблачениями, мать назначила ему содержание, достойное молодого принца, которое он тем не менее никоим образом не пускал в ход. Да, Пероун жил в огромном доме в Пэлис-Гарденз в Кенсингтоне, причем совершенно один в окружении целого сонма специально отобранных матерью слуг, которым было совершенно нечем заняться, потому как он съедал все, что ему подавали, даже принимал ванну и одевался, дабы отужинать в «Клубе Бани». А во всем остальном проявлял бережливость, граничившую со скупостью.

По моде тех лет, в юности Пероун пару лет послужил в армии. Сначала его зачислили в сорок второй полк его величества, более известный как Королевский Хайлендский, но после решения отправить это подразделение в Индию перевелся в Гламорганширский, которым на тот момент командовал генерал Кэмпион, а солдат в него набирали в Линкольншире и его окрестностях. Когда старика, давно дружившего с матерью Пероуна, повысили до бригадного генерала, он взял того к себе в штаб в качестве ординарца – хоть всадник из того и был никакой, он все же обладал элементарными светскими навыками и мог надлежащим образом составить приглашение в полк какой-нибудь вдовствующей графине, в свое время вышедшей замуж за третьего сына виконта… По крайней мере, в этом на него можно было положиться… Во всех остальных отношениях, как боевой офицер, он совершенно не умел ни командовать, ни муштровать, ни вообще держать подчиненных в узде, но зато пользовался популярностью у денщиков и весьма чопорно выглядел в алом мундире или же в голубом двубортном клубном жакете офицера. Без обуви он был ровно шести футов росту, обладал очень темными глазами и довольно резким, даже скрипучим голосом, а руки и ноги, несколько массивные для такого туловища, которое никто не решился бы назвать упитанным и дородным, придавали ему слегка неуклюжий вид. На заданный в каком-нибудь клубе вопрос о том, что он за парень, его завсегдатаи, по всей вероятности, ответили бы, что у него на голове наверняка есть какие-то болячки, потому как он всю жизнь зачесывал назад волосы, лишенные даже намека на залысины. Хотя в действительности никаких болячек у него и в помине не было.

Как-то раз он отправился в экспедицию пострелять крупную дичь в Португальской Восточной Африке. Однако на месте ее участникам сообщили, что жители внутренних районов провинции взбунтовались, поэтому Пероун вернулся в Кенсингтон, в Пэлис-Гарденз. Несколько раз ему удавалось добиваться скромного успеха у женщин, но из-за привычки экономить и страха перед скандалами до тридцати четырех лет поле его амурных баталий ограничивалось лишь молоденькими представительницами нижних сословий…

Его связь с Сильвией Титженс стала интрижкой, которой вполне можно было бы похвастаться, но по натуре Пероун был не хвастлив, к тому же она, бросив его, нанесла слишком тяжелый удар, отбив у него всякую охоту рассказывать небылицы о времени, совместно проведенном в Бретани. На счастье майора, к его поездкам никто не проявил должного интереса, вопросы ему задавали самым безразличным тоном, в действительности ни разу не удосужившись дождаться от него слов о том, где он, собственно, провел лето. Стоило ему мысленно вернуться к тому дню, когда она от него ушла, как на глаза незаметно наворачивались слезы – будто вода на поверхности губки…

Сильвия бросила его, уйдя из гостиницы с одним маленьким ридикюлем в руках, и села на небольшой французский трамвайчик, довезший ее до железнодорожного вокзала. Уже оттуда она написала на почтовой открытке, впоследствии вложив ее в конверт, что бросает его, потому как попросту не может больше выносить ни его тупость, ни скрипучий голос. А потом добавила, что им еще предстоит столкнуться в городке осенью, приобрела некоторые туалетные принадлежности и отправилась прямиком в Германию на воды к матери, уехавшей туда раньше.

Впоследствии Сильвия ничуть не терзалась от того, что сбежала с таким болваном: с ее стороны это была лишь реакция на интеллект мужа в жестоком приступе сексуальной ненависти. А найти в Лондоне другого мужчину, который следил бы за собой, но при этом настолько отличался в образе мыслей от Кристофера, как Пероун, она бы не смогла. Даже потом, несколько лет спустя, сидя в вестибюле этого французского отеля, она помнила то горькое, но радостное чувство ненависти, которое испытала, впервые подумав о бегстве от мужа. Оно было сродни самовосхвалению человека, только что наткнувшегося на мучительное научное открытие, немало его воодушевившее. Во время своих былых мимолетных интрижек на стороне она обнаружила, что каким бы презентабельным ни казался мужчина, с которым у нее была связь, и сколько бы эта связь ни длилась, пусть даже всего лишь неделю, стараниями Кристофера каждый из них все равно был хуже его самого. Проведя неделю вместе с Титженсом, а всю следующую слушая любого другого мужчину, разглагольствовавшего на какую угодно тему – от облика конюшни до баланса власти и от голоса конкретного оперного исполнителя до периодического появления на небе той или иной кометы – она видела между ними ту же разницу, которая наблюдается между взрослым человеком и невероятно скучным, путающимся в словах школяром, решившим ее немного поразвлечь. Рядом с ним любой другой казался просто мальчишкой… И это омерзительное качество Титженса она считала его главным недостатком.

Буквально накануне побега с Пероуном, когда она уже дала ему свое согласие, ее вдруг совершенно поразила мысль, что большего унижения, чем бросить Кристофера, она ему не доставит… И стоило ей об этом подумать, а случилось это в зимнем саду на балу, устроенном сестрой генерала Кэмпиона, леди Клодиной Сэндбах, как Пероун бросился без конца умолять ее бежать с ним голосом, который от волнения стал не таким хриплым и противным, как обычно…

– Ну хорошо… – неожиданно ответила она. – Давайте…

От удивления ее охватило такое волнение, что она почти что посчитала свои слова шуткой и была готова отказаться от мести… Но идея унизить Титженса оказалась для нее слишком важна. Ведь когда жена бросает тебя ради привлекательного мужчины, это, само собой, уже унизительно, но если ты при этом гордишься своим умом, а она предпочитает тебе парня, у которого этот самый ум практически вовсе отсутствует, то оскорбительнее этого в жизни уже ничего быть не может.

Однако не успела она еще приступить к осуществлению плана своей эскапады, как на нее невероятной тяжестью навалилось осознание двух чрезвычайно серьезных его недостатков. Первый заключался в том, что какое бы унижение ни испытал Титженс, ее в любом случае не будет рядом, чтобы все это лицезреть. Второй же сводился к тому, что если во время их мимолетных встреч в свете Пероун казался ей просто болваном, то при повседневном общении, гораздо более тесном, он превратится в болвана почти что невыносимого. Но если раньше ей казалось, что из такого человека, как он, со временем что-то можно слепить, разумно чередуя презрение и материнскую заботу, то потом поняла, что его собственная мать уже сделала с ним все, что только было под силу женщине. Ведь во время учебы в частной школе, где он всегда был чуть ли не самым отстающим, мать настолько не баловала его карманными деньгами, что он подворовывал у других, прикарманивая по паре шиллингов, чтобы внести хоть что-то на подарок жене директора. Стараясь преподать ему спасительный урок, мать повсюду раструбила о деле, в результате которого он приобрел устойчивую склонность к застенчивости, заставлявшую его попеременно то терять всякое доверие к себе, то хвастаться напропалую. И хотя он старательно подавлял проявления любых своих тенденций, так или иначе направленных на окружающий мир, эта постоянная необходимость себя угнетать начисто лишала его способности к деятельным мыслям и поступкам…

Но после этого открытия Сильвия по отношению к нему отнюдь не смягчилась: по ее собственному выражению, это стало его похоронами, и хотя привести немного в порядок неотесанного мужлана ей казалось делом совершенно обычным, она не была готова заниматься исправлением безнадежных материнских ошибок, допущенных другой женщиной.

В итоге она, не пожелав уезжать далеко, отправилась в Остенде, где они намеревались провести пару недель за игрой. Но когда повстречала там каких-то знакомых, неожиданно для себя обнаружила, что оправдывается перед ними, объясняя, что оказалась в этом развеселом городе только проездом, следуя в Германию, в ту самую водолечебницу, где набиралась сил ее мать. Желание произнести эти слова охватило ее совершенно неожиданно, ведь до того самого момента она, совершенно безразличная к критике, даже не думала скрывать свои действия и поступки. Но когда увидела в казино хорошо известные ей английские лица, ей внезапно подумалось, что как бы Титженса ни унизило ее бегство с таким идиотом, как Пероун, оно может стать сущей ерундой по сравнению с ее собственным от того, что для этого она не нашла ничего лучше этого болвана. Кроме того… она стала скучать по Кристоферу.

В душном, но неприметном отеле на улице Сен-Рок в Париже, куда она перетащила озадаченного, но далекого от всяких жалоб Пероуна, – тот решил, что они едут весело провести время в Висбадене, – эти чувства вспыхнули в ее душе с новой силой. А Париж, если избегать самых ярких сборищ и уж тем более в отсутствие приятного спутника, может подавлять ничуть не хуже, скажем, воскресного Бирмингема.

Поэтому Сильвия прождала совсем недолго – только убедиться, что муж не намерен немедленно подавать на развод и, если уж на то пошло, вообще что-то предпринимать. Она отправила ему почтовую открытку, попросив пересылать все письма на ее имя и другую корреспонденцию в этот неприметный отель, – причем сам факт того, что ей пришлось признать всю непритязательность заведения, в котором они остановились, стал для нее страшным оскорблением. Но хотя он регулярно переправлял туда всю ее почту, каких-либо сообщений от самого Титженса там не оказалось.

На курорте для лечения заболеваний органов дыхания в центре Франции, куда они с Пероуном после этого уехали, она неожиданно для себя всерьез задумалась о том, что в сложившейся ситуации может предпринять Титженс. Хотя в своих письмах ее личные друзья косвенно и доверительно намекали, что Титженс если и не смирился, то и не отрицал тот факт, что Сильвия уехала ухаживать за матерью, которая якобы серьезно болела… Иными словами, друзья говорили: как скверно, что ее мать, миссис Саттеруэйт, одолел серьезный недуг; как скверно, что ей приходится торчать на захудалом немецком курорте в то время, как весь остальной мир развлекается; и как хорошо справляется Кристофер, если учесть, как скверно ему было остаться совсем одному…

Примерно в это же время Пероун стал раздражать ее еще больше обычного, если это, конечно же, вообще возможно. Хотя на том курорте для легочников отдыхали в основном французы, недавно там открылась площадка для игры в гольф. В этой игре Пероун демонстрировал, с одной стороны, полнейшее неумение, с другой – невероятное самомнение, что для такого человека, апатичного по своей природе, казалось весьма удивительным. Когда Сильвия или какой-нибудь француз выигрывали у него очередной раунд, он мог дуться целый вечер, хотя ей его обиды к тому времени уже стали совершенно безразличны. Но что еще хуже, в такие минуты его одолевала угрюмая подавленность и он устраивал с чужеземными оппонентами жуткие скандалы, вопя во всю глотку.

Затем в течение каких-то десяти минут произошло три события, после которых ей в голову пришла мысль бежать с этого курорта как можно дальше. Во-первых, в конце улочки она узрела английское семейство Терстонов, которых немного знала в лицо, и вдруг испытала в груди страшное волнение, свидетельствующее о том, насколько важна для нее сама возможность возвратиться обратно к Титженсу. Во-вторых, в гольф-клубе, куда она страшно заторопилась, дабы оплатить счет и забрать клюшки, ей довелось подслушать разговор двух игроков, после которого у нее не осталось ни малейших сомнений, что Пероуна во время игры несколько раз застукали на мелком жульничестве – он то незаметно пытался подвинуть мяч, то мошенничал со счетом… Этого она вынести уже не могла. В этот самый момент ее мозг, так сказать, снизошел до того, что напомнил ей слова Кристофера, когда-то надменно заявившего, что ни один мужчина не вправе не то что говорить, но даже думать о разводе с женой. И в отсутствие возможности защитить святость своего сердца, ему придется все терпеть, разве что женщина сама выразит желание с ним развестись…

Когда он произнес эти слова, ее мозг (на тот момент она уже довольно давно его ненавидела), казалось, не обратил на них никакого внимания. Но теперь, когда они опять силком в него ворвались, она подумала, что это был отнюдь не пустой звук, подняла в итоге несчастного Пероуна с постели, где он нежился в послеобеденной дреме, и заявила, что им надо немедленно уезжать. А потом добавила, что, когда они приедут в Париж либо другой город побольше этого, где официанты смогут понять ее французский, она расстанется с ним раз и навсегда. В итоге курорт им удалось покинуть только на следующий день в шесть часов утра. После заявления о ее намерении расстаться с ним, страсть Пероуна к приступам гнева и отчаяния приобрела весьма затруднительную форму: вопреки ее ожиданиям, он не стал грозить покончить с собой, а продемонстрировал угрюмую, фантастическую кровожадность, сказав, что, если Сильвия на мощах святого Антония, крохотную частичку которых она всегда возила с собой, не поклянется никогда его не бросать, он без промедления ее убьет. Потом добавил, что она разрушила ему всю жизнь и привела его к страшной нравственной погибели, и до самого их расставания повторял это каждый день. Если бы не она, он женился бы на невинной, юной девушке. Более того, пытаясь выбить из его головы привитые матерью представления, она заставляла его пить вино, причем единственно из пренебрежения к нему. В результате, по его глубокому убеждению, он нанес огромный вред своему здоровью, в том числе и мужскому… Одной из самых отвратительных черт этого человека в глазах Сильвии и в самом деле была его манера пить вино. Поднося в очередной раз бокал, Пероун, несносно хихикая, нес всякую чушь вроде того, что это еще один гвоздь в его гроб. И при этом немало пристрастился не только к вину, но и к более крепким горячительным напиткам.

Божиться святым Антонием Сильвия отказалась. У нее явно не было намерения впутывать его в свои амурные дела. И уж тем более она не хотела давать на мощах клятву только для того, чтобы при первой же возможности ее нарушить. При этом зная, что такое чрезмерный накал эмоций, и понимая, что иное бесчестье хуже смерти. Поэтому когда он бросился заламывать руки, выхватила у него револьвер, бросила его в кувшин с водой и с полным основанием почувствовала себя в безопасности.

Пероун не говорил на французском и почти ничего не знал о Франции, но давно понял, что, если убить женщину, вознамерившуюся тебя бросить, французы за это не сделают ровным счетом ничего. Сильвия, со своей стороны, ничуть не сомневалась, что безоружный он против нее практически бессилен. Если в дорогущей школе, куда ее когда-то определили, учиться особо было нечему, то занятиям ритмической гимнастикой внимания там уделяли достаточно для того, чтобы она прекрасно владела телом. К тому же она всегда поддерживала хорошую физическую форму, стараясь не растерять красоту…

– Отлично! – произнесла наконец она. – Тогда едем в Исенжо-ле-Перванш…

Об этом уголке на самом западе Франции, называя его уединенным раем, им рассказала весьма милая французская чета, проведшая там медовый месяц… А Сильвии, на тот случай, если перед расставанием Пероун закатит ей скандал, как раз такой уединенный рай и требовался…

Задуманное не внушало ей ни малейших сомнений: после долгой поездки на убогих поездах через половину Франции ее охватил приступ безудержной ностальгии! Именно так, и не иначе!.. Страдать от такого недуга было хоть и унизительно, но неизбежно, как от свинки. С ним просто надо смириться. К тому же она поняла, что хочет увидеть ребенка, хотя еще совсем недавно считала, что ненавидит его, считая источником всех своих бед…

В итоге по зрелому размышлению она написала Титженсу письмо и сообщила о своем намерении вернуться к нему, приложив максимум усилий с тем, чтобы придать ему сходство с посланием, в котором жена возвещает о возвращении из загородного дома, куда его пригласили на неопределенный срок. А потом дополнила ее достаточно суровыми распоряжениями касательно своей служанки, дабы в письме вообще не осталось ни тени эмоций. Сильвия была уверена: стоило ей выказать хоть малую толику чувств, как Кристофер ни в жизнь не станет больше жить с ней под одной крышей… И ничуть не сомневалась, что ее побег с Пероуном не вызвал никаких слухов. Уезжая, они видели на перроне майора Терстона, но с ним не говорили. Тем более что Терстон, весьма достойный парень с шоколадного цвета усами, был не из тех, кто разносит повсюду сплетни.

Покончить со всем этим оказалось нелегко: несколько недель Пероун следил за каждым ее шагом, не хуже сиделки в лечебнице для душевнобольных. Но потом, наконец, ему в голову пришла мысль, что она ни в жизнь не уедет без своих нарядов, и в один прекрасный день, когда после приличного количества выпитых за обедом крепких и весьма достойных горячительных напитков местного производства его одолела безудержная дремота, он позволил ей прогуляться одной…

К тому времени Сильвия уже смертельно устала от мужчин, а может, ей просто так казалось; настаивать на этом категорически она не могла, особенно с учетом женщин, которые на ее глазах сами создавали себе множество проблем, путаясь со всякими посредственностями. Так или иначе, но мужчины никогда не оправдывали ожиданий. По прошествии какого-то времени после знакомства они могли оказаться занятнее, чем думалось вначале, однако практически всегда, вступая в отношения с мужчиной, ей казалось, что она опять открывает много раз прочитанную книгу. Кто бы он ни был, уже после десяти минут более или менее близкого общения, ему можно было сказать: «Все это я уже читала раньше…» Знакомая завязка, скучная середина и, главное, хорошо известный финал…

Сильвия помнила, как несколько лет назад попыталась повергнуть в шок отца Консетта, духовного наставника ее матери, впоследствии убитого вместе с Кейсментом в Ирландии… Несчастного святого отца ее рассказ совсем не потряс. Более того, своим ответом он превзошел ее саму: когда она поделилась с ним своими представлениями о благоустроенной жизни – в те времена слово «благоустроенный» было в большом ходу – поведав, что, в ее понимании, это означало проводить каждый уик-энд с другим мужчиной, он сказал, что совсем скоро скука начнет одолевать ее уже в тот момент, когда очередной бедолага будет покупать ей на железнодорожном вокзале билет…

И его слова, конечно же, были чистой правдой… Поразмыслив о них, она пришла к выводу, что с того дня, когда несчастный праведник сказал об этом в гостиной ее матери в небольшом немецком курортном городке, должно быть, Лобшайде, при свете свечей, которые отбрасывали на все стены его тень, выдвигавшую против нее обвинения, до сегодняшнего, когда она сидела в окружении контрастировавших с кирпичной кладкой пальм в отеле, недавно отделанном в белых тонах в честь боевых действий, ей больше ни разу не пришлось ехать в одном поезде с мужчиной, считавшим себя вправе грубо с ней обращаться… Интересно, а отец Консетт был бы доволен, если бы заглянул сейчас в этот вестибюль со своих небес?.. Вполне возможно, что этими переменами в ее душе она была обязана не кому-то, а именно ему…

Действительно ни разу, правда, только до вчерашнего дня… Потому что бедолаге Пероуну на каких-то две минуты предоставилась возможность побыть премерзкой тварью, в которую в вагоне поезда превращается каждый мужчина, пока она не осадила его ледяным взглядом, заморозив до состояния бледного снеговика с выпученными глазами, жадно хватающего ртом воздух… Слишком бесцеремонным, но в то же время по-идиотски робким от страха, что в окошко вот-вот заглянет охранник… И это в поезде, преодолевающем больше шестидесяти миль в час, в вагонах которого нет коридоров…

– Ну уж нет, святой отец, никогда!.. – произнесла она и воздела взгляд к потолку. – Это не для меня…

Ну почему, почему нельзя найти мужчину, с которым можно провести весь-весь уик-энд… Да, весь благословенный уик-энд… Смех да и только… А то и всю благословенную жизнь… Почему нет?.. Об этом стоит задуматься… Целая благословенная жизнь со славным малым, который не будет пучить глаза, как треска, булькать горлом и вечно недомогать – до такой степени, что не сможет даже отыскать билет, когда его об этом попросят… «Мой славный отец, – вновь обратилась она к небесам, – будь у меня возможность находить таких мужчин, это был бы настоящий рай… где нет места бракам…» Она немного подумала и почти что безропотно продолжила: «Но тогда он даже не подумал бы хранить мне верность… И это пришлось бы терпеть».

Сильвия так неожиданно выпрямилась в кресле, что сидевший рядом майор Пероун чуть не подпрыгнул на своем стуле из ивовых прутьев и тотчас спросил, уж не вернулся ли Титженс.

– Нет!.. – воскликнула она. – Будь я проклята, если… Будь я проклята, будь я проклята, будь я проклята, если… Никогда! Клянусь живым Богом! Больше никогда!

Она яростно набросилась на разволновавшегося майора и спросила:

– Девушка в городе у Кристофера есть?.. Соврешь, тебе же будет хуже!

– Он… – пробормотал майор. – Нет… Он же не человек, а бревно… Его даже у Сюзетты ни разу не видели… Хотя нет, однажды он туда все же зашел, но только для того, чтобы угомонить и увести мелкого пакостника из нижних чинов, бросившегося крушить мебель мамаши Ардело…

Пероун немного помолчал и вновь проворчал:

– Зачем пугать человека, чтобы он вот так подпрыгивал!.. Ты же ведь сама говорила не воспринимать тебя в штыки…

И пошел дальше жаловаться, что со времен их совместного пребывания в Исенжо-ле-Перванш ее манеры отнюдь не улучшились… Потом рассказал, что в переводе с французского фраза yeux des pervenches означает «глаза голубого барвинка». Это единственное, что он выучил по-французски, услышав от какого-то француза, ехавшего вместе с ним в поезде. При этом ему всегда казалось, что ее собственные глаза тоже напоминают голубой барвинок…

– Но ты, вижу, меня не слушаешь… – пробурчал в заключение он. – Не очень вежливо с твоей стороны…

Сильвия вдруг подумала, что в этот город к Кристоферу приехала Валентайн Уонноп, подалась в кресле вперед и судорожно схватилась за горло. По всей видимости, это и стало той причиной, по которой он решил здесь остаться.

– А с какой стати Кристоферу оставаться в этой забытой Богом дыре?.. – спросила Сильвия. – На этой базе, которую сами ее обитатели называют безвестной…

– Да с той, что он с превеликой радостью делает все, что ему велят… – ответил майор Пероун.

– Кристофер?! – воскликнула она. – Ты хочешь сказать, что такого человека, как он, можно держать где-то против его воли?..

– Если он попытается сбежать, с него быстренько собьют спесь! – закричал майор Пероун. – Что, черт возьми, ты напридумывала о своем благоверном?! – А потом добавил голосом, в котором вдруг появилась мрачная ярость: – Да кто он, по-твоему, такой – король Англии?.. Если дезертирует, его расстреляют, как любого другого… А ты как думала?

– Но это ведь никоим образом не мешает ему завести в городе девушку?

– Да нет у него никого, – ответил Пероун, – он сидит в этом своем чертовом старом лагере, как наседка на яйцах… О нем все так и говорят… Сам я об этом парне вообще ничего не знаю…

Слушая Пероуна, хладнокровно, но злорадно Сильвия подумала, что в его бормотании явственно проглядывали нотки того смертоубийственного безумия, которыми был приправлен его голос в номере отеля в Исенжо. В Пероуне недвусмысленно присутствовало что-то от туповатого, сумасшедшего убийцы из числа тех, что постоянно мелькают в полицейских судах.

«Предположим, он захочет убить Кристофера…» – с неожиданным воодушевлением подумала она и представила, как муж ломает этому типу через колено хребет.

Эта мысль пронеслась в ее голове, как лучик света через опал, и у нее тотчас пересохло в горле. «Надо срочно выяснить, не приехала ли в Руан та девушка», – подумала она. Мужчинам свойственно держаться вместе, а раз так, то Пероун вполне может выгораживать Титженса. Быть того не может, чтобы Кристофера здесь держали какие-то предписанные уставом правила. Представителя высшего света нельзя вот так взять и запереть. Располагай Пероун хоть каплей здравого смысла, ему было бы понятно, что, прикрывая Титженса, ее ему не заполучить… Беда лишь в том, что этой капли у него как раз и не было… К тому же сплоченность в вопросах амурных похождений не зря называют нерушимой… Сильвия знала, что никогда бы не выдала тайну другой женщины, чтобы добиться расположения мужчины. Но как тогда убедиться, в городе девушка или нет? Как?.. Она представила, как каждый вечер Титженс возвращается к ней домой… Однако эту ночь ему предстояло провести с ней самой… Она это знала… Под этой самой крышей… От одной сразу к другой…

Она представила, как в этот самый момент он сидит у нее дома… В гостиной небольшого особнячка на возвышающемся над городом холме, который так хорошо виден из окошка трамвая… Да, они наверняка сейчас там… Обсуждают ее… От этой мысли она сжалась в кресле, все ее тело, мышца за мышцей, скорчилось от боли… Надо все узнать… Но как тут узнаешь, когда вокруг все вступили против тебя в заговор?.. А сама эта война напоминала собой секту агапемонитов, проповедовавших свободную любовь… Мужчина отправляется на войну из желания без конца насиловать самых разных женщин… Войны ради того и затеваются… Сколько мужчин, теснившихся на небольшом участке земли… Сильвия встала и сказала:

– Мне пора. Скоро прием у леди Сакс, и я должна припудрить личико… Если не хочешь, можешь не оставаться.

Ее переполняла решимость вглядываться в лица окружающих до тех пор, пока одно из них не выдаст тайну и не ответит на вопрос, прячет Кристофер эту девицу Уонноп в городе или нет… Она представила, как Валентайн прижимается к его щеке своим веснушчатым, курносым личиком… А как на ее взгляд, так и вовсе расплюснутым… Ну ничего, она все узнает…

2

Возможность провести следствие представилась быстро. Вечером за ужином, когда Титженс отошел поговорить по телефону с младшим капралом, напротив нее за столом оказался офицер, с виду больше похожий на мелкого лавочника, с румяным лицом и седыми, величественными, торчавшими вперед усами и таком мятом мундире, что его складки здорово смахивали на прожилки листика… Сей мелкий лавочник всецело заслуживал доверия, потому как торговал за углом бакалеей, время от времени получая заказы на поставку парафина…

– Мэм, – говорил он ей, – если умножить две тысячи девятьсот на десять, то получится что-то около двадцати девяти тысяч…

На что она восклицала:

– Вы действительно хотите сказать, что мой муж, капитан Титженс, вчера после обеда инспектировал двадцать девять тысяч обувных гвоздей и две тысячи девятьсот зубных щеток…

– А я ему говорил, – с самым серьезным видом отвечал собеседник, – что поскольку речь идет о колониальных войсках, то проверять их, эти зубные щетки, совсем не обязательно… Имперские войска будут чистить зубы теми же щетками, которыми надраивают пуговицы, чтобы те, которые они демонстрируют офицерам медицинской службы, оставались чистыми…

Сильвия слегка вздрогнула и сказала:

– Вы все здесь производите впечатление школяров, затеявших какую-то игру… По вашим словам выходит, что мой муж забивает себе голову такой ерундой…

Второй лейтенант Коули с ужасом осознавал, что новенькие офицерские погоны и портупея, купленные им сегодня на складе вещевого снабжения, не соответствуют ремню, великолепному куску кожи, который он носил вот уже десять лет, но это ничуть не помешало ему решительно ответить:

– Мадам! Некоторые говорят, что мозги армии в ее ногах, но это не так… В ногах не мозги армии, а ее жизнь… А в наши дни, по заверениям офицеров медицинской службы, в ее зубах… Ваш супруг, мэм, удивительный офицер… Он говорит, что каждый набор, прошедший через его руки, будет…

– Он целых три часа проверял… Как вы там говорили… Ах да, обмундирование и снаряжение… – сказала она.

– В этом ему, конечно же, помогали и другие офицеры… – ответил Коули. – Но вот что касается обуви, капитан все проверил лично…

– Этим он занимался от двух до пяти… Затем, надо полагать, попил чаю… А потом?.. Стал возиться с… как же это… С бумагами новобранцев…

– Если капитан и проявляет некоторое нерадение в написании писем, то… – приглушенным усами голосом сказал на это второй лейтенант Коули. – Мадам, я слышал, что… В общем, вы могли… Понимаете, я тоже женат… К тому же у меня есть дочь… А армия не самое подходящее место для того, чтобы писать письма… В этом отношении, мэм, нам остается лишь возблагодарить Господа, что у нас есть Военно-морской флот…

Не думая его перебивать, она выслушала из уст Коули еще пару предложений, полагая, что в состоянии охватившего его замешательства он выведет ее на руанский след мисс Уонноп. После чего мило произнесла:

– Мистер Коули, вы все мне объяснили, за что я вам чрезвычайно обязана… У моего супруга действительно нет времени писать подробные письма… Он ведь не юный и ветреный младший чин, не пропускающий ни одной…

Собеседник оглушительно захохотал и воскликнул:

– Капитан не пропускает ни одной юбки… Какого черта! После того как ваш супруг принял командование батальоном, он постоянно у меня на виду и случаи, когда он куда-то отлучался, можно по пальцам пересчитать.

Сильвию накрыла волна бездонной депрессии.

– Между собой мы даже шутим, что он носится с нами, как наседка со своими яйцами… – со смехом продолжал лейтенант Коули. – Ведь сколько эту армию ни хвали, от этого, как говорят, она не перестанет состоять из одних лишь оборванцев… А посмотрите, какие у нас были командиры до него… Взять хотя бы майора Брукса… Он никогда не вставал раньше полудня, а то и позже, а в лагере появлялся только к половине третьего… К этому времени ему надо было предоставить все рапорты, иначе он их вообще не подписывал… А полковник Поттер… Да благословит Господь мою душу… Тот вообще никаких чертовых бумаг не визировал… Жил в городе в отеле, а в лагере не показывался совсем… В то время как капитан… Мы всегда говорим, что… В общем, будь он адъютантом Челси, набирающим пополнение для Второго Колдстримского полка…

Красивая холодной, грациозной красотой – Сильвия знала, что источаемая ею красота действительно была грациозной и холодной, – она склонилась над скатертью, выслушивая пункты ужасного обвинения, которое теперь намеревалась выдвинуть против Титженса… Потому как мораль всего этого была такова: если у тебя на руках прекрасная женщина, не знающая себе равных, то заниматься ты должен единственно ею… Этого от тебя требует сама природа… до тех пор, пока ты не изменишь ей с курносой, веснушчатой девчонкой… хотя даже это, в качестве реакции, тоже означает заниматься той самой женщиной!.. Но изменять ей с батальоном… Это противоречит приличиям и самой природе… Да как он, Кристофер Титженс, мог опуститься до уровня тех мужланов, которых она здесь встречала!..

Когда Титженс, выйдя из телефонной будки, заковылял между столиками, вид у него был еще равнодушнее обычного. Он устало опустился на полированный стул между ней и лейтенантом и сказал:

– Я приказал устроить стирку…

Сильвия тихо зашипела сквозь стиснутые зубы, испытав в душе мстительную радость! Что ни говори, а так оно и было – он предал ее ради своего батальона.

– Завтра в половине пятого утра мне надо быть в лагере…

– Это же ведь настоящая поэма… Ах боже, как быстро приходит рассвет!.. – воскликнула Сильвия, не в состоянии сдержаться. – Ее, конечно же, читают влюбленные, нежась в постели… И кто же ее написал?

Коули покраснел до корней волос, скорее всего даже глубже. А когда возразил, что капитану не обязательно приезжать в лагерь в такую рань, потому как не найдется ни одного офицера, способного в этот час вывести пополнение, Титженс произнес перед ним целую речь. После чего неторопливо ответил:

– В период Средневековья с таким рефреном существовало множество стихотворений… Ты, вероятно, имеешь в виду обаду Арно Даниэля, точнее, ее более поздний перевод… Оба-да – это такая песнь, которую поют на рассвете, полагая, что петь в такой час могут единственно влюбленные…

– А завтра в лагере в четыре утра ты будешь петь ее один или с кем-то еще? – спросила Сильвия.

Она не могла ничего с собой поделать… Хотя и знала, что на этот медлительный, помпезный тон Титженс перешел только для того, чтобы дать этому гротескному типу за столом возможность оправиться от замешательства. И за это его ненавидела. Да какое право он имел выставлять себя напыщенным идиотом, дабы прикрыть чье-то там смущение?

Вернув самообладание, второй лейтенант хлопнул себя по бедру и воскликнул:

– Вот оно, мадам… Уж поверьте мне на слово, нашему капитану известно все на свете!.. Ни в жизнь не поверю, что в этом подлунном мире есть хоть один вопрос, на который он не знает ответа… В лагере даже говорят, что…

И он пустился в нескончаемый рассказ о том, на какие именно вопросы Титженс когда-либо отвечал за время своего пребывания на базе…

От того, что рядом сидел Кристофер, Сильвию переполняли эмоции. «Может, так будет всегда?» – спросила она себя. У нее похолодели руки, будто их сковало льдом. Пальцами правой руки она коснулась тыльной стороны ладони левой. Та тоже оказалась ледяной. Из них словно выкачали всю кровь. «Это чистой воды сексуальное влечение… – сказала она себе. – Чистой воды сексуальное влечение, и не более того… О Боже! Как же мне с этим справиться?» И тотчас обратилась к Консетту: «Святой отец!.. Когда-то вы чуть не боготворили Кристофера… Попросите Пресвятую Богородицу помочь мне это преодолеть… Я погублю и его, и себя. Хотя нет, не надо ничего просить, будь оно все проклято!.. Ведь ради чего мне тогда жить… Когда он, пошатываясь, вышел из телефонной будки, я подумала, что так и надо… Подумала, как же он похож на измотанную деревянную лошадку… На целых две минуты… А потом меня вновь все это захлестнуло… Я хочу сглотнуть, но не могу. У меня свело судорогой горло…» Она склонила к скатерти свою обнаженную, белую руку, протянула ее к моржовым усам, которые все так же гнусаво продолжали свою величественную речь, и произнесла:

– В школе его звали Старым Солом. Но есть один вопрос, на который Соломон не сможет ответить… О том, как один мужчина спутался… Скажем, со служанкой!.. Спросите-ка его, как он встретил рассвет девяносто шесть… хотя нет, девяносто восемь дней назад…

«Я ничего не могу с собой поделать… – сказала она про себя. – Боже, я не могу ничего с собой поделать».

– Э, нет! – радостно воскликнул бывший сержант. – Никто и никогда не говорил, что наш капитан умеет читать мысли… Просто он хорошо знает людей и жизнь… Это просто чудо, что он так знает людей, если учесть, что родился он не слугой… Но здесь все ваши аристократы по происхождению каждый день имеют дело с людьми, что позволяет им их познать. До самого основания, заглянув даже под портянки…

Титженс смотрел прямо перед собой, на его лице не отражалось ни единой эмоции. «Клянусь, я его все же доконаю…» – сказала она себе и обратилась к сержант-майору:

– Давайте представим себе офицера, того самого аристократа по происхождению, который возвращается из отпуска на фронт, в момент, когда поезд отходит от какой-нибудь большой станции, скажем, Паддингтон… О том, какие чувства при этом испытывают мужчины, он знает все… Но ему ничего не ведомо о том, что в такую минуту думает замужняя женщина… или же девушка…

«Черт, как-то нескладно у меня получается!.. – укорила она себя. – Раньше я могла одним-единственным словом заставить его выдать все секреты. А теперь мне для этого приходится произносить зараз целые предложения…»

После чего, без всякого перерыва, все так же обращаясь к Коули, продолжила:

– И поскольку может случиться так, что ему больше никогда не удастся увидеть единственного сына, он становится восприимчивым и ранимым… Я имею в виду того офицера на Паддингтонском вокзале…

А про себя подумала: «Клянусь Богом, если эта скотина сегодня ночью не пойдет мне навстречу, Майкла ему больше в жизни не видать… Эге, а я ведь его достала…» Титженс закрыл глаза и раздул полумесяцем ноздри, кончики которых тотчас побледнели. Все больше и больше… В ее голове вдруг прозвенел тревожный звоночек, она схватилась за край стола, чтобы не упасть… Если у мужчины таким вот образом бледнеют ноздри, он вот-вот может потерять сознание… Ей этого не хотелось… Но внимание на слово «Паддингтон» он обратил… Это случилось девяносто восемь дней назад, каждый из которых она считала… Собрав немало сведений… Слово «Паддингтон» Сильвия произнесла, выйдя из дома на рассвете, а он посчитал его прощанием. На тот момент… Решил, что теперь свободен и может делать с той девушкой все, что заблагорассудится… Только вот свободы ему никакой не видать… Вот от чего он до самого подбородка покрылся такой бледностью…

– Паддингтон!.. – громогласно запротестовал Коули. – Поезда, в которых возвращаются из отпуска на фронт, отправляются не с Паддингтонского, а с другого вокзала. И здесь еще не фронт, а Британский экспедиционный корпус… А с Паддингтонского вокзала отправляются на свою базу гламорганширцы… И ливерпульцы… У этих база в Беркенхеде… Или там базируются чеширцы? – Он повернулся к Титженсу и спросил: – Сэр, а у кого в Беркенхеде база – у ливерпульцев или чеширцев?.. Помните, мы ездили в Пенхалли набирать там пополнение… Так или иначе, но в Беркенхед поезда точно отправляются с Паддингтонского вокзала… Никогда там не бывал… Говорят, милое местечко…

– Еще какое милое… – сказала Сильвия, сама того не желая. – Но лично я не стала бы оставаться там навсегда…

– У чеширцев под Беркенхедом не база, а тренировочный лагерь. Ну и, разумеется, Королевский гарнизонный архив…

Она отвела от него взгляд.

– Вы чуть было не отключились, сэр! – весело закричал Коули. – У вас закрылись глаза… – Потом склонился к Сильвии и поднял бокал шампанского. – Вы уж простите капитана, мадам, – сказал он, – прошлой ночью ему даже прилечь не удалось… И не в последнюю очередь по моей вине… А он повел себя так любезно… Знаете, мэм, на этом свете не так много того, чего я не сделал бы ради капитана…

Коули выпил шампанское и пустился в объяснения:

– Вы, мэм, этого, может, не знаете, но сегодня для меня великий день… А вы с капитаном превратили его в величайший во всей моей жизни…

Ну да, сегодня в четыре утра во всем этом городе, то ли Руане, то ли Руине, не было человека несчастнее его… А вот теперь… Он вынужден ей признаться, что страдает от одной злосчастной, даже злополучной хвори… Из числа тех, что способны испортить любой праздник… Но сегодняшний день он обязан отметить… Только не там, где пирует сержант-майор Леду с большинством его старых товарищей… Пойти туда он просто не осмеливается.

– Не осмеливаюсь! – в заключение своих слов сказал он. – Не осмеливаюсь, и все… Так что в этот самый момент я мог бы сидеть в стылом, промозглом лагере… Но ради вас и капитана… Подумать только, в стылом, промозглом лагере… Прошу простить меня, мэм…

Сильвия вдруг почувствовала, что у нее дрогнули веки, и сказала:

– Я и сама могла сейчас оказаться в стылом, промозглом лагере… если бы не отдала себя на милость капитана!.. Знаете, так получилось, что все это время я провела как раз в Беркенхеде… И уехала оттуда лишь три недели назад… Странно, что вы его упомянули… Это послужило своего рода знаком… но вы не католик! Это вряд ли совпадение…

Она вся дрожала. Затем неловкими пальцами открыла небольшое зеркальце пудреницы из тонкого, чеканного золота, украшенной небольшим голубым камешком, который напоминал незабудку, вкрапленную посреди искусной, расходящейся концентрическими кругами резьбы… Эту вещицу ей подарил Дрейк, вполне возможно, отец Майкла… Она стала его самым первым подарком. Сегодня Сильвия захватила ее, желая бросить Титженсу вызов. Ей казалось, что он ее недолюбливает… «Эта чертова пудреница может оказаться дурным предзнаменованием… – сказала она себе, затаив дыхание. – Дрейк был первым мужчиной, когда-либо… Животное, обдающее тебя своим жарким дыханием!..» Ее лицо в крохотном зеркальце выглядело белым как мел… Она напоминала… Она напоминала… На ней было золотистое парчовое платье… Она отрывисто дышала, стиснув два ряда белых зубов… Таким же белым, как они, было и ее лицо… И… Да! И губы тоже! Почти… Как выглядело ее лицо?.. В часовне Беркенхедского монастыря была гробница из одного гипса… «Он чуть не потерял сознание… А сейчас его чуть не теряю я… Что, черт возьми, между нами происходит?! А если и правда хлопнуться в обморок… Но ведь от этого его проклятое, одеревеневшее лицо даже не оживится!..»

Сильвия перегнулась через стол и похлопала бывшего сержант-майора по поросшей черными волосками руке:

– Я уверена, – сказала она, – что вы хороший человек…

Миссис Титженс даже не пыталась сдерживать подступившие к глазам слезы. В ее голове все крутилась фраза: «В промозглом, стылом лагере»…

– Я рада, что капитан, как вы его называете, не бросил вас в том промозглом, стылом лагере… Вы ведь преданны ему, не так ли?.. Есть и такие, которых он все же оставляет… Там… В промозглом, стылом лагере… В наказание, понимаете…

– Да, у нас действительно есть немало таких, кому нельзя покидать расположение части… – ответил бывший сержант-майор, тоже со слезами на глазах.

– О да! – воскликнула она. – Таких действительно немало!.. В том числе и женщин… Ведь среди них наверняка есть и женщины, да?..

– Наверное… – ответил сержант-майор. – Я не знаю… Говорят, что дисциплина женщин ничем не отличается от нашей… У них тоже все расписано по часам!

– А вам известно, что говорят о капитане? – спросила Сильвия.

А про себя подумала: «Господи, молю Тебя, сделай так, чтобы этому идиотскому чурбану нравилось сидеть здесь и слушать наш разговор… Матерь Божья, Пресвятая Богородица, сделай так, чтобы он овладел мной… Еще до полуночи. Даже до одиннадцати часов… Как только всему этому придет конец… Впрочем, нет, он вполне достойный, маленький человек… Пресвятая Богородица!»

– Так вам известно, что говорят о капитане?.. Я слышала, что самый состоятельный во всей Англии банкир сказал о нем, что…

Сержант-майор вытаращил глаза и спросил:

– Вы знакомы с самым состоятельным в Англии банкиром?.. Хотя да, мы здесь всегда знали, что у капитана обширные связи в самых верхах…

– Говорят, что он всегда помогает другим… – продолжала Сильвия.

«Пресвятая Дева Мария! Матерь Божья! Он же мой муж… Это не грех… Еще до полуночи… Господи, пошли мне хоть какой-то знак… Или хотя бы… до окончания боевых действий… Если пошлешь мне знак, я смогу подождать…»

– Он помогал добродетельным шотландским студенткам и разорившимся мелким дворянам… Помогал женщинам, уличенным в супружеской измене… Всем… Помогал как… Впрочем, вы и сами знаете, как кто… Его вполне можно считать примером для подражания.

«Будь он проклят!.. – думала Сильвия. – Надеюсь, мои слова ему нравятся… Вы только посмотрите на него: такое ощущение, что его заботит только эта чертова утка, которую он с такой жадностью в себя запихивает…»

– Сколько раз я слышала, что он спасал других, но не смог спасти себя… – вслух продолжала она.

Бывший сержант-майор окинул ее самым серьезным взглядом и произнес:

– Вот как раз этого, мэм, мы о капитане сказать не можем… Полагаю, эти слова были высказаны в адрес нашего Избавителя. Но мы уже говорили, что если на свете найдется бедолага, которому капитан сможет помочь, он обязательно ему поможет… Так или иначе, но штаб все равно без конца налагает на наше подразделение суровые взыскания…

Сильвия вдруг расхохоталась… А когда ее разобрал смех, вспомнила гипсовую гробницу в монашеской часовне в Беркенхеде, представшeй ее взору. Там была похоронена преподобная миссис Тремейн-Уорлок… Говорили, что в молодости она немало грешила… А муж потом ее так и не простил… Так говорили монашки…

– Всего лишь знак… – вслух произнесла она.

А про себя подумала: «Святая Богоматерь!.. Ты послала мне это испытание… Но если сама не могла назвать отца своего ребенка, то я могу назвать сразу двоих… Меня одолевает безумие… Нас с ним, его и меня, одолевает безумие…»

Она подумала, что ее щеки в этот момент зарделись ярким румянцем. И еще подумала, что происходящее очень смахивает на какую-то мелодраму…

Сильвия отправилась в курительную комнату и стала ждать, когда Титженс и Коули поговорят по телефону… Еще одно соглашение… На этот раз с отцом Консеттом на небесах! Она ничуть не сомневалась, что отец Консетт, а вместе с ним, вполне возможно, и другие обитатели рая не желали доставлять Кристоферу беспокойство, чтобы он мог примириться с этой войной… Или, возможно, только потому, что он был хороший, пусть даже и скучноватый человек, каких так склонны любить на небесах… Что-то в этом роде…

К этому времени она уже вновь обрела все былое спокойствие. Вспышки эмоций нельзя контролировать по часам, она, по крайней мере, так не умела, потому что с ней такое происходило периодически и в самые неожиданные моменты, хотя более взвешенные страсти в ее душе не претерпевали никаких изменений… Поэтому когда Кристофер в тот день появился у леди Сакс, она была совершенно спокойна. Лавируя среди французских и английских офицеров в пышном, восьмиугольном, выдержанном в голубых тонах салоне, где леди Сакс устроила свою чайную церемонию, он подошел к ней и поздоровался кивком – лишь самую малость склонив голову!.. Пероун растворился за спиной противной герцогини. Одновременно с этим к ней бросился и генерал, поистине великолепный, убеленный сединой, с красными кантами и золотыми галунами… До этого он вел оживленную беседу с молодым дворянином – темноволосым малым в синем мундире с новехоньким ремнем, выглядевшим несколько театрально, служившим шофером у очередного французского маршала, приходившегося ему двоюродным братом и ближайшим родственником, если не считать бабушек и дедушек, – о его предполагаемой невесте, и вдруг, завидев рядом с Сильвией Пероуна, фыркнул и угрожающе засопел…

Незадолго до этого генерал рассказал ей, что преднамеренно организовал это мероприятие, проявив немалую волю, полагая, что это поспособствует сплочению стран «Сердечного согласия»[8]. Хотя на деле похоже ничего такого не происходило. Французы – офицеры, солдаты и дамы – сгрудились в одном конце зала, англичане – в другом. Причем французы выглядели гораздо мрачнее, чем можно ожидать от женщин и мужчин. Когда ей представили какого-то маркиза – она поняла, что все они относились к знати и выступали с позиций бонапартизма, – тот ограничился лишь заявлением о том, что герцогиня, по его убеждению, была совершенно права, причем сказал это Пероуну, который, не зная французского, чуть не подавился, будто его язык в одночасье настолько распух, что перестал помещаться во рту…

Что говорила герцогиня – пренеприятная особа, восседавшая на диване с видом варварски измученного заботами человека, – Сильвия не слышала, поэтому любезно склонялась к мысли, что в школе ту предназначали для французской монархической знати, но потом она занялась делами, государственными даже в глазах бонапартиста. С учетом этого миссис Титженс сказала, что герцогиня совершенно права… Маркиз долго смотрел на Сильвию своими темными глазами, на что она ответила ему ледяным взглядом, красноречиво свидетельствовавшим о том, что для его господ герцогиня была лакомым кусочком. После этого он сразу сник…

Встречу с ней Титженс организовал самым замечательным образом. На подобные флегматичные поступки он был большой мастак, поэтому она на десять секунд задумалась о том, а испытывает ли он вообще какие-либо чувства или эмоции. Хотя и знала, что все же испытывает… Как бы то ни было, но генерал, подойдя к ним с довольным видом, заметил:

– Насколько я понимаю, вы успели повидаться еще вчера… Хотя раньше боялся, что у вас, Титженс, не найдется для этого времени… Пополнение, должно быть, доставляет вам массу проблем…

– Да, мы действительно уже успели повидаться, сэр… – ответил Кристофер лишенным всякого выражения голосом.

Из-за этой бесстрастности Титженса, от того, что он оказался на высоте сложившейся ситуации, ее накрыла первая волна эмоций… Ведь до самой последней минуты она просто язвительно констатировала тот факт, что во всем этом зале не оказалось ни одного приличного мужчины… Здесь даже джентльменом нельзя было никого назвать… Ведь о французе составить мнение нельзя… ни в жизнь… И вдруг ее охватило отчаяние!.. В голову пришла мысль о том, как она вообще могла когда-то тратить эмоции на эту бесчувственную глыбу? Это ведь то же самое, что пытаться сдвинуть с места тяжеленный, плотно набитый пухом матрас. Ты тянешь его за конец, но остальная масса лежит мертвым грузом и не двигается с места… И так до тех пор, пока ты совершенно не выбьешься из сил… Пока они окончательно тебя не покинут… У него будто был дурной глаз… Или же его защищала какая-то неведомая сила. Он всегда был так ужасающе во всем сведущ и так ужасающе находился в центре своего собственного мира.

– Ну раз так, – весело сказал генерал, – то вы, Титженс, сможете выкроить минутку и поговорить с герцогиней! И не о чем-нибудь, а об угле!.. Ради всего святого!.. Мы оказались в отчаянном положении, и только вы можете нас спасти! Я больше не могу…

Чтобы не закричать, Сильвия закусила изнутри нижнюю губу – она никогда не закусывала ее так, чтобы было видно. Нельзя было допустить, чтобы Титженс сейчас это сделал… Генерал стал вежливо ей втолковывать, что всю эту церемонию герцогиня устроила с единственной целью: обсудить цену угля. Кэмпион отчаянно ее любил. Ее, Сильвию! В самой надлежащей для старого генерала манере… Но никогда не вышел бы за рамки ее собственных интересов, в точности как если бы она была его сестрой!

Чтобы привести в порядок чувства, она внимательно оглядела зал и сказала:

– Прямо как на полотне Уильяма Хогарта…

Нерушимая атмосфера XVIII века, которую где только можно так знатно умудряются сохранять французы, придавала картине особую целостность. На диване, в окружении склонившихся над ней родственников, сидела герцогиня. И не просто герцогиня, а обладательница одной из всем известных, совершенно невероятных фамилий: Бошен-Радигуц или что-то вроде того. Восьмиугольный, выдержанный в голубых тонах зал увенчивал свод, сходившийся вверху в красивую розетку. Английские офицеры и женщины, наружность которых свидетельствовала о принадлежности к отрядам добровольческой помощи, толпились слева, французские военные и облаченные во все черное дамы любых возрастов, наверняка вдовы, справа. Герцогиня при этом превратилась в некое подобие закатного солнца, склонившегося над морем и разделившего его на две половины. Сидевшую рядом с ней на диване леди Сакс глаза видеть отказывались, как и склонившуюся над герцогиней предполагаемую невесту. Эта дородная, невзрачная, холодная и злобная женщина в настолько потертом платье, что оно казалось сшитым из серого твида, затмевала собой всех остальных, подобно тому, как солнце скрывает в своей тени планеты. Справа от нее стоял полноватый персонаж в штатском со сверкающей бриллиантином головой и алой, собранной в розетку лентой, вытянув вперед руки, будто приглашая даму к танцу. Слева расположилась на удивление приземистая и коренастая дама, явно вдова, тоже простершая руки в черных перчатках, словно звала кого-то танцевать… Генерал с Сильвией восхитительной парой стояли посреди прохода к открытой двери, ведшей в другую комнату гораздо меньшего размера. В проеме виднелся стол, накрытый узорчатой скатертью, на нем – отделанная серебром чернильница, как дикобраз ощетинившаяся ручками, плоский и пухлый портфель для документов. Ко всему этому прилагались два нотариуса: один упитанный, лысый и облаченный во все черное, второй в синем мундире, со сверкающим в глазу моноклем и темными усами, которые он без конца подкручивал…

Окинув взором эту картину, Сильвия успокоилась, у нее тут же поднялось настроение. До ее слуха донеслись слова генерала:

– Предполагается, что она возьмет меня под ручку и мы подойдем к столу подписать соглашение… которому суждено стать первым совместным… Только никуда она не пойдет. Из-за цены угля. У нее, оказывается, на много миль протянулись теплицы. При этом она считает, что англичане взвинтили цену на уголь, словно… черт, ей кажется, что мы сделали это только для того, чтобы у нее в теплицах погасли печи.

Герцогиня, очевидно, произнесла мстительную, холодную, беспристрастную, никем не прерываемую речь о безнравственности союзников ее страны, называя их людьми, допустившими разорение Франции и увядание цветка ее юности, только ради того, чтобы взвинтить цены на топливо, столь необходимое для ее жизни. Спорить с ней никто не стал. Среди англичан не нашлось никого, кто разбирался бы в экономике и при этом говорил на французском. А она все продолжала сидеть, внешне непоколебимая и стойкая. Нет-нет, герцогиня отнюдь не отказывалась подписывать брачный контракт. Она просто не предпринимала ни малейших попыток к нему подойти, а если поднести документ ей, впоследствии брак будет признан недействительным!

– И что, черт возьми, Кристофер собирается ей сказать?! – спросил генерал. – Что-то точно придумает, не зря ведь говорят, что он способен заговорить зубы кому угодно. Только вот что, черт меня побери?!

Когда Сильвия увидела, как именно Кристофер решил исправить положение, у нее чуть не разорвалось сердце. Он зашагал по той самой дорожке, которую прочертило на море заходящее солнце, подошел к герцогине, встал в ее ореоле небольшим, размытым пятном, а потом изобразил плечами и головой поклон, больше похожий на реверанс. Как оказалось, Титженс хорошо знал герцогиню. Так же хорошо, как любого другого в этом мире. Сначала улыбнулся ей, потом, как и положено, посерьезнел. После чего заговорил на восхитительном, чрезвычайно старомодном французском с варварским английским акцентом. Сильвия даже не догадывалась, что он хоть как-то знает этот язык, которым она сама в действительности владела очень даже неплохо. И могла даже поклясться, что слушает разговор Шатобриана, если бы этот великий человек вырос в краю английских охотников… Вполне естественно, что этот акцент Кристофер в известной степени изображал преднамеренно, желая выставить себя провинциальным английским джентльменом. И при этом говорил совершенно правильно, дабы продемонстрировать, что английскому тори по плечу все, чего он только ни пожелает…

Английские лица, присутствовавшие в зале, приняли озадаченное выражение, французские, будто под влиянием электрического импульса, в едином порыве повернулись к нему.

– Кто бы мог подумать?.. – произнесла миссис Титженс.

Герцогиня вскочила на ноги, взяла Кристофера под руку и величественно проплыла вместе с ним мимо генерала и Сильвии. Говоря, что именно этого и ожидала от «милорда из Англия»… С такой английский сплин, как у него!

Если в двух словах, то Кристофер сказал герцогине, что раз уж его род владеет в Англии обширными территориями, на которых добывается уголь для отапливания теплиц, а ее семья – огромным количеством этих самых теплиц в братской Франции, то что для них может быть лучше хорошего соглашения? Он прикажет управляющему его брата проследить за тем, чтобы в течение всего времени ведения боевых действий, а по ее желанию и после их окончания, герцогине доставляли уголь в количестве, достаточном для ее стеклянных домиков, по цене его добычи в Мидлсбро-Кливлендском бассейне по состоянию на 3 августа 1914 года… «По цене добычи… livrable au prix de l’houillemaigre dans l’enceinte des puits de ma campagne[9]». К огромной радости герцогини, знавшей о ценах буквально все… Поскольку триумфа, которого добился Кристофер, Сильвии в тот момент хотелось меньше всего, она решила сказать генералу, что ее супруг примкнул к социалистам. После такого он наверняка упадет в глазах Кэмпиона, пусть даже самую малость… Ведь восхищение генерала, которому не терпелось подбежать к Титженсу, без лишних разговоров договорившемуся о цене на уголь, и по-дружески похлопать его по руке, оказалось выше ее сил… Но, обдумав все произошедшее в курительной комнате и к тому времени значительно лучше осознав, чего же, собственно, ей хочется, Сильвия уже не была так уверена, что поступила в полном соответствии со своими желаниями… В действительности, еще в том восьмиугольном зале, во время последовавшего за подписанием документов пиршества в честь экономики, она усомнилась, подумав, а не вышло ли у нее все не так, как хотелось, а с точностью до наоборот…

А началось все в тот самый момент, когда к ней обратился генерал и воскликнул:

– Знаете, ваш муж – самый непостижимый человек… Носит тот же убогий мундир, что и любой другой офицер, с которым мне приходится говорить. Ходят слухи, что он отчаянно нуждается в деньгах… Я даже слышал, что один из выписанных им чеков банк не стал оплачивать, а вернул обратно в клуб… И после этого всего он идет и делает поистине царский подарок – только для того, чтобы избавить Левина от неловкости, которая затянулась бы самое большее на десять минут… Как бы мне все-таки его постичь, этого парня… У него явно талант вытаскивать что только можно из самой поганой мути… Ну конечно, он даже мне не раз приносил пользу… Но у него также явно талант попадать в самые отвратительные истории… Вы слишком молоды, дабы слышать что-то о Дрейфусе… Но вот я всегда говорю, что Кристофер самый настоящий Дрейфус… Не удивлюсь, если в конечном итоге его с позором выгонят из армии… Избави нас от этого Бог!

В этот самый момент она и сказала:

– А вам никогда не приходило в голову, что Кристофер социалист?

Впервые в жизни Сильвия увидела, что крестный ее мужа принял гротескный вид… У него тотчас отвисла челюсть, растрепались во все стороны седые волосы, а фуражка с золотыми дубовыми листьями и красным околышем выскользнула из рук и упала на пол. Когда он поднял ее и выпрямился, она увидела, как у него исказилось побагровевшее лицо, и тут же пожалела о своих словах. Как же она о них пожалела!

– Кристофер!.. Социа…

Он стал жадно ловить ртом воздух, не в состоянии произнести это слово. Но потом все же продолжил:

– Проклятье!.. Я же его так люблю, этого мальчика… Других крестников, кроме него, у меня нет… Его отец был моим лучшим другом… Я постоянно за ним присматривал… И женился бы на его матери, если бы она изъявила такое желание… Будь оно все проклято! Я указал его своим законным наследником, ему достанется все, кроме некоторых мелочей, отписанных мной сестре, да коллекции сигнальных рожков, которые достанутся полку, состоящему ныне под моим командованием…

Сильвия – в тот момент они сидели на том самом диване, где до них восседала герцогиня, – похлопала его по руке и произнесла:

– Но, генерал… Крестный…

– Это все объясняет, – с мучительной досадой в голосе произнес он.

Его седые усы обвисли и дрожали.

– Но в этом случае все только хуже, ведь он так и не набрался храбрости поделиться со мной своими воззрениями.

Кэмпион умолк, фыркнул и воскликнул:

– Клянусь Богом, я добьюсь, чтобы его с позором вышвырнули из армии! Клянусь Богом, что добьюсь… Уж на что, на что, а на это у меня возможностей хватит…

От тоски он настолько замкнулся в себе, что Сильвия даже не могла ничего ему сказать.

– Вот вы говорите, что он соблазнил эту малышку Уонноп… Но ведь на всей земле она последняя, кого ему следовало соблазнять… На свете живут миллионы других женщин, разве нет?.. Вас, я так понимаю, он продал, а какую-то девчонку из табачной лавки оставил, так?.. Боже милостивый, а ведь я тогда чуть не одолжил ему… в общем, предложил одолжить ему денег… Молодого человека, поступающего непорядочно с женщинами, еще можно простить… Кто этим не грешит… И все в свое время путались с девушками из табачных лавок… Но будь оно все проклято, если принадлежность к социалистам придает этой истории какой-то иной окрас… Я бы даже простил ему малышку Уонноп, если бы не… Однако… Боже милостивый, да как еще мог поступить социалист, руководствующийся своими грязными мыслишками?.. Это же надо, соблазнить дочь старейшего после меня друга его отца… Хотя с Уоннопом его отец, возможно, стал дружить даже раньше, чем со мной…

К этому времени генерал, которого нельзя было назвать таким уж дураком, уже немного успокоился. Он внимательно посмотрел на нее взглядом своих голубых глаз, в которых годы не оставили ни малейшего следа, и сказал:

– Послушайте, Сильвия… Несмотря на всю вашу сегодняшнюю благовидную игру, с Кристофером у вас нелады… Мне придется со всем этим разобраться. Когда речь идет об офицере его величества, выдвинутое вами обвинение очень серьезно… А женщины, поссорившись с мужьями, имеют обыкновение свидетельствовать против них…

Потом он добавил, что совсем не пытается утверждать, будто ее действия ничем не оправданы. Если Кристофер соблазнил малышку Уонноп, этого уже достаточно, чтобы ей захотелось отомстить. Он всегда считал ее женщиной, ведающей, что такое честь, предельно откровенной и прямой, умевшей хорошо держаться в седле во время псовой охоты. И коли уж ей захотелось насолить мужу, даже если в мелочах это было не совсем верно, то на это у нее, как у женщины, есть полное право. К примеру, она сказала, что Титженс увез пару ее лучших простыней. Ну что же, его собственная сестра, с которой Сильвия дружит, устроила бы ему невероятный скандал, посмей он хоть что-то вынести из их дома. Она и так закатила ему истерику только потому, что он захватил из собственной спальни в Маунтс-бай свое зеркальце для бритья. Женщинам нравится, когда у них всего полный комплект. Может, этой пары простыней Сильвии для этого самого комплекта как раз и не хватало. У его сестры имелись льняные простыни, на которых красовалась дата битвы при Ватерлоо… Так что Сильвии, конечно же, не понравилось, когда она обнаружила некомплект… Но ведь это все в корне меняет дело.

– На данный момент мне с этим разбираться некогда… – с самым серьезным видом подытожил он их разговор. – Через минуту я должен уже быть у себя в канцелярии. Для нас настали самые суровые дни…

В этот момент он несколько сменил тему, выдал в адрес премьер-министра и Кабинета череду самых яростных проклятий и продолжил:

– Но разбираться все же придется… От мысли, что я буду вынужден тратить время на решение подобных вопросов в кругу собственной семьи, у меня разрывается сердце… Но такие вот парни метят подорвать самые основы армии… Поговаривают, что они тысячами распространяют листовки, призывая рядовой состав убивать офицеров и переходить на сторону немцев… Вы всерьез утверждаете, что Кристофер принадлежит к той или иной организации? Почему вы пришли к такому выводу? Какие у вас есть доказательства?..

– Только то, что он, являясь наследником одного из крупнейших с точки зрения обывателя состояний, отказывается взять из него даже пенни… Его брат Марк говорит, что Кристофер мог бы… В общем, получать каждый год кругленькую сумму… Но он предпочел передать Гроуби мне…

Генерал кивнул, будто мысленно отмечая в голове все эти идеи:

– Совершенно верно, отказ от имущества действительно является одним из характерных признаков этих ребят. Но мне, право, пора идти… Что же касается его нежелания жить в Гроуби, то если он вьет уютное гнездышко с мисс Уонноп, то… В общем, не может же он выставлять ее напоказ всей стране… Ну и, конечно же, эти злополучные простыни!.. Вы представили все так, будто Кристофер вел легкомысленный образ жизни, который его разорил… Но если он отказывается брать деньги у Марка, то это, конечно же, меняет дело… Ведь тот, даже глазом не моргнув, мог бы обеспечить ему несколько сот пар простыней… И Кристофер действительно говорит престранные вещи… Мне не раз приходилось слышать ваши жалобы на то, насколько безнравственно он относится к самым серьезным жизненным вопросам… Вы даже как-то сказали, что он говорил о необходимости умерщвлять больных детей… – Генерал мгновение помолчал и воскликнул: – Мне пора. Меня высматривает Терстон… Но что именно Кристофер действительно сказал?.. Пропади оно все пропадом!.. Что у него, у этого парня, на самом деле на уме?..

– Ему хочется, – ответила Сильвия, не в состоянии вспомнить, когда могла такое сказать, – сотворить себя по образу и подобию нашего отца…

Генерал откинулся на спинку дивана и снисходительно спросил:

– Отца?.. Какого еще отца?..

– По образу и подобию нашего небесного отца, Господа Бога Иисуса Христа…

Генерал вскочил на ноги с таким видом, будто его укололи шляпной булавкой.

– Нашего… – воскликнул он. – Боже праведный!.. Я всегда знал, что у него не все в порядке с головой… Однако… – Затем на миг задумался и продолжил: – Отдать все свое имущество беднякам!.. Но ведь Вседержитель не был социалистом! И Сам говорил, что «кесарю кесарево»… В то же время изгонять его за это с позором из армии совсем не обязательно… О Господи!.. Боже милостивый!.. Да, его несчастная матушка и правда была немного… Ну да ладно!.. Девица Уонноп!..

Генерал вдруг почувствовал себя крайне неуютно – в их сторону шагал Титженс, за несколько мгновений до этого вышедший из комнаты в глубине дома.

– Сэр, – сказал капитан, – вас ищет майор Терстон. У него что-то чрезвычайно срочное.

Генерал посмотрел на него как на ожившего единорога с королевского герба и воскликнул:

– Майор Терстон!.. Да-да!..

– Сэр, хотел вас спросить… – начал было Титженс, но генерал оттолкнул его, словно испугался, что крестник на него нападет, и удалился короткими, нервными шагами.

И вот теперь Сильвия сидела в курительной комнате этого отеля, битком набитого офицерами и наверняка уважаемыми, но без всякой меры хихикающими дамами, никогда не думая, что ей придется оказаться в подобном местечке и в такой атмосфере, и дожидалась возвращения Титженса с бывшим сержант-майором, который опять же отнюдь не входил в число тех, кого она когда-либо думала ждать, хотя и была вынуждена много лет мириться с протеже Титженса, мерзейшим сэром Винсентом Макмастером, на всевозможных приемах в самых разных местах… Однако Кристофер имел самое полное право приглашать в дом, который, с точки зрения морали, ей совсем не принадлежал, кого угодно, от простуженных, нервных типов с моржовыми усами до подобострастных на восточный манер протеже, которым ему вздумалось оказывать покровительство… Сама она не сомневалась, что Титженс, приглашая сержант-майора на ужин, дабы отметить присвоение ему офицерского чина, даже не предполагал, что она тоже окажется с ними за одним столом… Это стало одной из тех обескураживающих глупостей, на которые он как раз был способен, хотя в иные разы мог обескуражить еще больше своей способностью читать мысли, не допуская ни малейших ошибок… Однако, по сути, сидеть за одним столом с представителем самых низших сословий вызывало в ее душе гораздо меньше негодования, нежели ужин с банальным и гнусавым профессиональным критиком наподобие Макмастера, тем более что сержант-майор пришел как нельзя кстати, когда она решила выведать всю подноготную Кристофера… Так что, сидя в этой курительной комнате, она заключила новое соглашение, на этот раз с отцом Консеттом на небесах…

Поскольку Сильвия находилась в окружении представителей британских военных властей, которые его и повесили, отец Консетт присутствовал в каждой ее мысли… Ей никогда и в голову не приходило оказаться среди всех этих отвратительных и мерзких школяров, по поводу и без повода ржущих, как лошади. Это порождало в ее душе протест, давивший на нее тяжким грузом, потому как до этого момента она их всех напрочь игнорировала, а здесь, в этом отеле, между ними наблюдалась слаженность монолитной, почти что живой массы… С заботой на лицах они бегали из комнаты в комнату, решая какие-то свои дела, насколько непонятные, настолько и недостойные, касавшиеся обуви, стирки или свидетельств о прививках… Да даже и просроченных консервов!.. Какой-то бледный, поседевший раньше времени мужчина в кителе, пузырившемся как над, так и под его ремнем, прошел в гостиную к даме, заправлявшей в этом городе всеми лавчонками по продаже леденцов и табака, обратился к глухому человеку с жалкими остатками волос на голове и на удивление багровым носом, по которому отчетливо проходила пурпурно-сизая демаркационная линия, начинавшаяся у переносицы и тянувшаяся к ноздрям, и сказал, что эти самые просроченные консервы ему, наконец, удалось сбыть с рук. Данную фразу ему пришлось повторить красноносому дважды оглушительным криком, потому как тот, свесив голову на грудь, ровным счетом ничего не слышал. Затем глухой несколько раз хмыкнул и засопел. Дама, устроившая все это чаепитие, – миссис Эммердайн, а может, и Тарболтон, которую вполне можно было повстречать на родине дома, – сказала, что наконец сумела достать двенадцать пачек почтовой бумаги с незабудками в верхних углах, в то время как ее глухой собеседник завел нескончаемый скорбный монолог о настоятельной необходимости срочно раздобыть двенадцать тысяч тонн опилок для новых отопительных печей, установленных в офицерских хибарах…

Здесь явно не было ничего, что стояло бы на месте… Вся эта махина двигалась в каком-то одном направлении… Будто под влиянием некоей злой силы, приведенной в действие безмозглыми школярами, правда, уже старшеклассниками, еще не оперившимися, но уже страшными, затаившимися в углу площадки для игр на школьном дворе, дабы подвергнуть пыткам незадачливого, слабого бедолагу… В одном из углов этой их площадки для игр, в которую сегодня превратился весь мир, они наткнулись на отца Консетта и тут же его повесили. Несомненно, предварительно помучив. И если он, страдая, но взывая к Небесам, принес себя в жертву, то можно не сомневаться – ему нашлось место в раю… А если еще и не в раю, то наверняка в чистилище, где вершители судеб слушают слова таких вот людей, терпящих страшную муку, решая, как с ними поступить…

– Благословенный отец-великомученик, – произнесла Сильвия, – я знаю, вы любили Кристофера и всячески старались ограждать его от неприятностей. Я заключу с вами соглашение. Оказавшись в этой комнате, я все время смотрю перед собой, практически упираясь взглядом в собственные колени. Я соглашусь больше не мучить Кристофера и до конца своих дней удалюсь от мира в монастырь Урсулинок – там привечают знатных дам, а монахинь других обителей я терпеть не могу… Знаю, вам это тоже понравится, ведь вы всегда радели за благо моей души…

Свой обет она собиралась исполнить в том случае, если увидит в комнате хотя бы одного презентабельного мужчину, когда поднимет глаза и обведет ее взглядом. Да, именно презентабельного, и не более того, ведь она не намеревалась иметь с ним ничего общего. Для нее он будет не добычей, но знамением! Она объяснила покойному священнику, что не может обойти весь мир, дабы найти там хоть одного презентабельного вида мужчину, но ей будет невыносимо навсегда запереть себя в стенах монастыря с мыслью о том, что и для других женщин на всем белом свете таких днем с огнем не сыскать… Потому что Кристофер им не подойдет. Ему до конца жизни суждено грезить об этой девице Уонноп. Или хотя бы о памяти о ней, что, в сущности, одно и то же… Ему хватает одной лишь любви… Он не испытывал бы ни малейшего недовольства, если бы, находясь в индийском Хайбере, знал, что она любит его в Бедфорд-Парке, отделенная от него Гималаями… В определенном отношении это, может, и правильно, но вот другим женщинам такое вряд ли послужит утешением… Это было бы катастрофой, потому как добиться от него хоть какой-то реакции можно не больше, чем от бычка, которого поместили в стойле кормить на убой.

– Поэтому, святой отец, – произнесла она, – сотворите чудо… Самое маленькое, больше я не прошу… Даже если в мире нет презентабельного вида мужчин, перенесите сюда все же хотя бы одного… Даю вам десять минут и поднимаю глаза…

Сильвия сказала, что поскольку ей совершенно не до шуток, так будет честно. Если в этой поганой, вытянутой в длину, отличающейся дурными пропорциями, тускло освещенной светом ламп с зелеными абажурами, но при этом, как водится, сверкающей и кичащейся пальмовыми листьями комнате сейчас появится один-единственный презентабельный мужчина, сродни тем, которые встречались до того, как начался весь этот пир, она до конца дней своих уйдет в монастырь…

Бросив взгляд на часы, Сильвия впала в какой-то непонятный транс. Такое случалось с ней довольно часто… Еще с тех пор, когда она девочкой училась в школе, а отец Консетт был ее духовным наставником!.. Ей казалось, будто он и сейчас ходит по комнате, берет книгу, потом кладет ее обратно… Ее друг в облике призрака!.. Боже правый, уж кого-кого, а его точно презентабельным назвать было нельзя – широкое, всегда какое-то замусоленное лицо; большие темные глаза; непомерных размеров рот… Но при этом святой великомученик… Она явственно ощущала в комнате его присутствие… За что его убили? Повесили, поверив на слово полубезумному, допившемуся до чертиков нижнему чину, который подслушал исповедь какого-то бунтовщика вечером перед тем, как их схватили… Он смотрел на нее из дальнего угла комнаты… Сильвия услышала его слова: те, кто его повесил, ничего не поняли. Так вот о чем вы говорите, святой отец… Призываете сжалиться над ними, ибо не ведают они, что творят…

Но если так, то сжальтесь и надо мной, потому как добрую половину времени я тоже не ведаю, что творю!.. Вы словно наложили на меня заклятие. Там, в Лобшайде, где отдыхала моя мать, когда я вернулась из той поездки, даже не захватив платья… Вы ведь сказали тогда матери, а она впоследствии передала мне, что настоящий ад для этого бедолаги, то есть для Кристофера, начнется, когда он влюбится в какую-нибудь юную девушку… Надо признать, так оно и случилось… А потом объяснили, что я всю землю вверх дном переверну, чтобы до него добраться… А когда мать заявила, что я никогда не сделаю ничего постыдного, упрямо с ней не согласились… Потому что знали меня…

Сильвия попыталась встать и сказала: «Да, он знал меня… Будь оно все проклято, но он меня знал!.. Что такое для меня, Сильвии Титженс, урожденной Саттеруэйт, постыдный поступок? Я делаю, что хочу, и для всех остальных это уже хорошо. Для всех, кроме священника. Постыдный поступок! Удивляюсь, как мать могла оказаться такой недалекой. Если я и совершаю постыдные поступки, то всегда с определенной целью. Но коли так, то это уже не постыдный поступок, а порок. Или же порочность… Но если ты с открытыми глазами совершаешь смертный грех, это уже не постыдный поступок… И у тебя есть все шансы до скончания света гореть в аду… Совсем неплохо!»

Сильвию с новой силой охватила усталость, она вновь ощутила присутствие святого отца, мысленно вернулась обратно в Лобшайд – через тридцать шесть часов после бегства от Пероуна – и опять оказалась с матерью и Консеттом в тускло освещенной гостиной, увешанной оленьими рогами и канделябрами, отбрасывавшими на обшитые желтой сосной стены и потолок колышущуюся тень святого отца… Курорт располагался в заколдованной лесной глуши, в затерянном уголке Германии. Отец Консетт сам говорил, что христианство пришло туда в самую последнюю очередь. А может быть, не пришло вообще… Наверное, поэтому немцы, вышедшие из этих глухих, населенных всякой чертовщиной лесов, творили все свои грешные дела. Хотя, может, совсем не были грешниками… Наверняка ведь не скажешь… Однако святой отец действительно мог наложить на нее заклятие… Его слова никогда до конца не выходили у нее из головы… Как говорится, постоянно маячили на задворках разума…

К ней подошел какой-то человек и сказал:

– Как ваши дела, миссис Титженс? Кто бы мог подумать, что я вас здесь повстречаю!

– Время от времени я должна присматривать за Кристофером.

Он с минуту нависал над ней с ухмылкой недоросля на лице, а потом отошел – и будто пошел ко дну в глубокой воде… Рядом с ней опять возник отец Консетт…

– Хотя на самом деле, святой отец… – воскликнула она. – Как по-вашему, это благородно?.. А если не благородно, то как?

– Как… – выдохнул тот, напомнив ей о своей невероятной способности сеять в душе сомнения.

– Когда я увидела Кристофера… Когда же это?.. Ах да, прошлым вечером… Он отвернулся от меня, чтобы подняться обратно на холм… А перед этим я говорила о нем со многими рядовыми, которые без конца ухмылялись… Просто чтобы его побесить… Негоже скандалить в присутствии слуг… Крупный, уставший человек спустился с холма, а потом неуклюже двинулся обратно… В тот самый момент, когда он повернулся, на него упал луч прожектора… Мне тут же вспомнился белый бульдог, которого я выпорола вечером перед тем, как он подох… Обессилевшая, безмолвная животина… С белым зажиревшим задом… Совершенно выбившаяся из сил… Хвост его увидеть нельзя, потому как он его поджал, этот свой обрубок… Замечательная, безмолвная животина… Ветеринар сказал, что взломщики отравили его свинцовым суриком… Как же ужасно умереть от красного сурика… Он напрочь разрушает печень… А ты тем временем думаешь, что через две недели поправишься. И никак не можешь согреться… У тебя в жилах стынет кровь… И несчастная животина выползла из конуры, чтобы ее пустили погреться у очага… Я нашла ее у двери, вернувшись с бала без Кристофера… Взяла плеть из шкуры носорога и выпорола… Когда хлещешь нагое белое животное, в душе закипает радость… Жирное и безмолвное… Напоминающее Кристофера… В ту ночь я подумала, что Кристофер мог бы… Мне это пришло в голову… Пес уронил голову на грудь… Огромную голову, способную стать вместилищем целой Британской энциклопедии ложных сведений, как любил говаривать Титженс… «Даже не надейся!» – сказали его глаза. В тот самый момент, когда я надеялась на спасение, пусть даже зная, что меня уже не спасти, собака сказала: «Даже не надейся!» Белоснежная на фоне угольно-черных кустов, под один из которых она и уползла… На следующее утро нашли ее труп… Даже представить невозможно, как она выглядела, свесив на плечо голову… Будто опять смотрела на меня и говорила: «Даже не надейся». Под темным кустом. Как же он назывался… Бе… бе… Ну да, бересклет… При морозе минус два градуса на ее обнаженной коже проступили все кровеносные сосуды… Холод – это ведь седьмой круг ада, правда?.. Последний белый бульдог той породы… В точности как Кристофер – последняя надежда породы тори из Гроуби… Сотворяющий себя по образу и подобию Господа Бога… Но ведь наш Вседержитель не был женат. И никогда не касался вопросов секса. Что для него было только хорошо…

– Десять минут на исходе, святой отец… – произнесла Сильвия и посмотрела на круглый, усеянный бриллиантовыми звездами циферблат своих наручных часов. – Боже правый!.. Минута прошла только одна, а я за нее уже передумала все, что могла… Теперь понятно, каким адом может обернуться вечность…

За пальмами замелькали силуэты Кристофера, вконец разбитого, и бывшего сержант-майора Коули, который к этому времени слишком уж разговорился.

– Это невыносимо!.. – повторял Коули. – Какой позор!.. Отдать пополнению приказ, а в одиннадцать часов его отменить.

Они опустились в кресла… Сильвия протянула Титженсу небольшую пачку писем и сказала:

– Тебе лучше их просмотреть… Не имея понятия о том, что ты предпримешь, я перехватывала приходившую на твое имя почту…

Сказав эту фразу, она вдруг поняла, что при незримом присутствии отца Консетта не может поднять на Титженса глаза.

– Давайте пару минут помолчим, пока капитан будет читать корреспонденцию… – обратилась она к Коули. – Может, еще чего-нибудь выпьем?..

В этот момент она заметила, что Кристофер взял лежавшие сверху письма от мисс Уонноп, сунул их вниз пачки и распечатал послание от Марка.

– Черт бы его побрал, – произнес он. – Я ведь дал ему все, что он хотел… И он отлично это знает… Адрес Марк тоже видел… Они до сих пор живут в Бедфорд-Парке… Наверное, теперь думает о ней… До сегодняшнего дня он не мог знать, где она… Теперь будет представлять, как будет нежиться с ней там в постели…

Из-за плеча Титженса выглядывало широкое темное, чрезвычайно далекое от лепного лицо отца Консетта, источавшее ум и благоговейную набожность святого великомученика… Он, должно быть, дышал Кристоферу в спину, как, по словам ее матери, делал всегда, когда она во время аукциона поднимала руку, а он не мог играть, потому как дело происходило после полуночи, а утром ему предстояло служить святую мессу…

– Нет-нет, я не схожу с ума… – сказала она. – Это все усталость зрительных нервов… Кристофер мне все объяснил… Он говорит, что когда у него чрезмерно утомляются глаза после государственных расчетов для всех этих крикунов, ему часто видится женщина в наряде восемнадцатого века, заглядывавшая в ящик его письменного стола… Слава богу, что у меня есть Кристофер, способный все это растолковать… Я никогда его не отпущу… Не отпущу… Никогда…

Но только несколько часов спустя Сильвия поняла, что означало это явление святого отца. И каждый из них был без остатка наполнен не только волнением, но и действием. Перво-наперво Титженс, в самых общих чертах прочтя письмо брата, поднял глаза и сказал:

– Ты действительно будешь жить в Гроуби, это само собой разумеется… Вместе с Майклом… Что же касается деловой стороны, я, конечно же, отдам все необходимые распоряжения…

И стал читать дальше, утонув в кресле в лучах лампы с зеленым абажуром…

Сильвия знала, что письмо начиналось такими словами: «Твоя… скажем так, жена, приходила ко мне и просила перевести на нее любые денежные выплаты, которые я, по зрелому размышлению, могу определить тебе. Она, конечно же, может взять Гроуби себе, потому как я не собираюсь отдавать имение кому-то чужому, а сам заниматься им не могу. С другой стороны, тебе, возможно, захочется поселиться там с той девушкой, пусть даже ценой скандала. Я бы на твоем месте так и сделал. Даже если тебя подвергнут… как это называется… да, остракизму, имение все равно стоит того, чтобы в нем жить… Но я все забываю, что эта девушка тебе не любовница, разве что с момента нашей последней с тобой встречи между вами что-то произошло… К тому же ты, вероятно, захочешь, чтобы в Гроуби рос Майкл, но тогда девушку там поселить уже будет нельзя, даже выдав за гувернантку. Я, по крайней мере, считаю, что подобного рода решения всегда оборачиваются большими проблемами: дело может оказаться с душком, хотя Кросби из Улика именно так и поступил, и ему никто даже не подумал возразить… Но детям Кросби от этого было ой как противно. Поэтому если ты хочешь, чтобы твоя жена получила Гроуби, она должна обладать достаточным капиталом, дабы доверить ей управление имением, потому как эти чертовы расходы все растут и растут. Тем более что если сейчас наши собственные доходы и на подъеме, то удача в любой момент может от нас отвернуться. Единственное, я настаиваю, чтобы ты недвусмысленно объяснил этой шлюшке, что, чего бы я ей ни позволил, она не сможет потратить ни одного лишнего пенни сверх того, что я, будем надеяться с твоего согласия, ей разрешу, – даже в том случае, если мы и далее будем получать столь высокие доходы. Иными словами, я хочу, чтобы ты растолковал этой накрашенной кукле, хотя все это может оказаться вполне натуральным, потому как мои глаза уже не те, что были раньше, что любое твое имущество никоим образом не зависит от тех сумм, которые она, как мать наследника нашего отца, может высосать для надлежащего воспитания этого самого наследника… Надеюсь, ты рад, что этот мальчик твой сын, потому что я, учитывая такую партию, не был бы в этом так уверен… Но даже если и нет, он все равно полноправный наследник нашего отца и в этом качестве заслуживает соответствующего к себе отношения…

И будь предельно откровенен с этой уличной девкой, заявившейся ко мне, скажите, пожалуйста, с предложением лишить тебя любых выплат, что я могу тебе назначить, на которые ты, ко всему прочему, в соответствии с последней волей нашего отца, имеешь самое полное право, хотя напоминать тебе об этом с моей стороны и не очень хорошо! – видите ли, в знак того, что я ничуть не одобряю твоего поведения, хотя в действительности ты не совершил ни одного поступка, которым я бы, к своей чести, не гордился. Во всяком случае, в этой истории, потому как ты где угодно мог бы принести нашей стране больше пользы, чем там, где тебе довелось сейчас оказаться. Я действительно так думаю и ничего не могу с собой поделать. Однако ты лучше меня знаешь, чего от тебя требует совесть. Впрочем, осмелюсь сказать, что эти чертовы кошки тебя до такой степени замяукали, что ты рад убраться и спрятаться в любую дыру. Единственное, не дай себе в этой самой дыре погибнуть. Тебе еще надо будет приглядеть за Гроуби, и даже если ты не будешь там жить, можешь твердой рукой править Сандерсом или любым другим поместьем. Все это безобразие, которое ты удостоил честью своего имени, – а заодно и моего, так что огромное тебе спасибо! – предполагает, что, если я разрешу ей поселиться в Гроуби, она позовет к себе мать, а та сможет неплохо приглядывать за имением. Смею предположить, что так оно и будет, хотя для этого ей придется присмотреть на собственный дом какого-нибудь арендатора. Но ведь так поступают почти все. Так или иначе, но она производит впечатление дамы благородной, да и мозги у нее если и немного съехали, то в нужную сторону. Этой негодной дочери я не сказал, что ее мать, проводив тебя, тут же пришла ко мне за завтраком. Как же она была расстроена. Все сидела с горестным видом, проливая ручьи слез, стеная на своем ланкаширском диалекте. Ну точно как наш садовник Гобблз, ты должен его помнить. Славный малый, хоть и из Ланкашира!.. Мать не питает в отношении дочери никаких иллюзий, ее сердце и душа всецело принадлежат тебе. Она страшно расстроилась, когда ты уехал. Тем более что ей кажется, будто ты решил сбежать из страны из-за ее дочери, планируя… Может, не будем больше об этом? Хорошо, давай.

Вчера видел твою девушку… Выглядела больной. Хотя она казалась больной каждый раз, когда мне приходилось видеть ее раньше. Не знаю, почему ты им не пишешь. Ее мать возмущается, что ты не отвечаешь на ее письма и не предоставляешь сведения военного характера для статьи, которую она пишет для какого-то швейцарского журнала…»

Сильвия чуть не наизусть знала содержание этого письма, потому что дважды начинала снимать с него копии, сидя в невыносимой белой келье Беркенхедского монастыря, намереваясь оставить их себе и затем каким-то образом предать гласности. Но каждый раз, когда она приступала к этому делу, ей приходила в голову мысль, что это, если хорошо вдуматься, не очень благородно. Кроме того, дальше в письме, которое она просмотрела до самого конца, говорилось почти исключительно о делах миссис Уонноп. Марк, в присущей ему наивной манере, переживал, что пожилая леди, несмотря на оставленное ей их отцом наследство, не села сразу за написание бессмертного романа, хотя сам он не понимал ровным счетом ничего в литературе, о чем и сообщал Кристоферу в своем письме…

Тот читал свою корреспонденцию дальше, сидя под лампой с зеленым абажуром. Бывший сержант-майор пару раз начинал говорить, но, когда ему напомнили, что капитан занят чтением, демонстративно умолк. На лице Кристофера не отражалось ни единой эмоции, с таким же видом он в былые времена мог бы читать за завтраком ответ из Управления статистики. Сильвия лениво размышляла о том, не сочтет ли он уместным извиниться за те эпитеты, которыми ее наградил его братец. Похоже, что нет. Наверняка посчитает, что раз она уж вскрыла это письмо, то пусть несет ответственность и за его содержание. Примерно так. В тишине, пусть даже и относительной, что-то загромыхало. «Опять летят!» – сказал Коули. Мимо, направляясь к выходу, прошло несколько пар. Ни одного презентабельного вида мужчины среди них, разумеется, не оказалось; все были либо стариками, либо неуклюжими подростками с носами, далекими от разумных пропорций, и безжизненно приоткрытыми ртами.

Мысли Кристофера, пока он читал письмо, некоторым образом увлекли ее за собой, породив в душе несколько другое настроение. Перед ее взором вдруг возникла довольно убогая утренняя столовая Марка, где между ними произошел разговор, а также фасад не менее убогого дома в Бедфорд-Парке, в котором жили Уоннопы… В то же время она даже не думала забывать о соглашении со святым отцом, взглянула на часы на своем запястье и увидела, что прошло шесть минут… Ее удивляло, что Марк, располагающий состоянием как минимум в миллион, а скорее всего, гораздо больше, мог жить в такой невзрачной квартире, главным украшением которой были подковы нескольких именитых, но уже отдавших Богу душу скакунов, использовавшиеся в качестве пресс-папье, служившие подставками для чернильниц и ручек, а на завтрак позволял себе лишь несколько кусочков скорбной, жирной ветчины, выражающей свои соболезнования бледным яйцам… Ведь она, как когда-то ее мать, приехала к Марку именно за завтраком. Однако если мать явилась к нему сразу после того, как проводила Кристофера во Францию, то Сильвия после третьей подряд бессонной ночи: во время прогулки по парку Сент-Джеймс она, проходя под окнами Марка, подумала, что вполне может доставить Кристоферу пару неприятностей, рассказав брату о его интрижке с мисс Уонноп. И тотчас придумала себе желание поселиться в Гроуби, приправив необходимостью выделить на это дополнительные средства. Да, она действительно была дамой весьма состоятельной, но не настолько, чтобы жить в Гроуби и поддерживать его в надлежащем состоянии. Это старое огромное имение было огромным не из-за особняка, хотя в нем, насколько она помнила, насчитывалось то ли сорок, то ли шестьдесят комнат, а из-за обширных родовых земель, конюшен, родников, ручьев, обсаженных розами тропинок и живых изгородей… По правде говоря, уютно там могли себя чувствовать только мужчины – среди мрачной мебели в коридорах первого этажа, выложенных большими камнями. В итоге она зашла к Марку в тот самый момент, когда он читал у камина почту, пристроив на спинке стула номер «Таймс», потому что до сих пор не отказался от популярных в сороковых годах XIX века представлений о том, что, читая влажную газету, можно подхватить простуду. За все время их разговора черты его мрачного, непроницаемого лица, будто вырезанного из старого коричневого деревянного стула, не выразили ни единой эмоции. Он предложил ей яичницу с ветчиной и задал пару вопросов о том, как она собирается жить в Гроуби, если ей позволят там поселиться. Во всем остальном он никак не прокомментировал предоставленные ею сведения о том, что девица Уонноп родила Кристоферу ребенка – ради красного словца она постоянно муссировала в беседах эту тему, по крайней мере, до того разговора с ним. Он же на это вообще ничего не ответил. Не произнес ни слова… Под конец, встав и захватив в соседней комнате зонт с котелком, Марк сказал, что должен теперь ехать в министерство и, опять же без всякого выражения, посветил ее в содержание письма, по крайней мере в той его части, которая касалась ее лично. Марк сказал, что Сильвия действительно может поселиться в Гроуби, но при этом должна понимать, что поскольку их отец умер, а он сам, бездетный чиновник, постоянно пропадает в Лондоне, занимаясь делом, пришедшимся ему по душе, то хозяином имения, по сути, является Кристофер, которому позволительно делать с ним что угодно, при том однако условии, что его будут надлежащим образом содержать, о чем его брат, конечно же, позаботится. Поэтому если она действительно хочет там жить, ей придется добиться на это у супруга разрешения.

– Если ваши слова действительно правда, Кристофер, вполне естественно, может решить поселиться в Гроуби с мисс Уонноп, – добавил он с невозмутимостью, настолько затушевавшей его предложение, что всю его поразительность она осознала, лишь когда отошла от дома и прошагала по улице приличное расстояние, открыв от удивления рот. – В таком случае ему просто придется поступить именно так, и никак иначе.

С этими словами он бесстрастно подставил ей локоток и повел по коридору, освещенному лишь круглыми окошками, за которыми наверняка располагалась его ванная. И только по тому, как это сделал Марк, Сильвия поняла, что он нервничает.

И в этот самый момент с весельем в душе, но и с замиранием сердца, поняла, с какими трудностями могла столкнуться на пути к реализации своего плана. Ведь, отправляясь к Марку, она буквально с ума сходила от того, что Кристофер в Руане оказался в госпитале, и хотя медики заверили ее, сначала телеграммой, а потом и письмом, что его положили единственно из-за болезни легких, она даже понятия не имела, до какой степени Красный Крест может – или не может – вводить родственников в заблуждение, чтобы скрыть масштаб потерь.

Поэтому стремление осыпать Кристофера любыми оскорблениями, какими на тот момент она только могла, казалось ей вполне естественным, а мысль о том, что ему сейчас могло быть больно, порождала в душе желание эту боль максимально усилить… Иначе, разумеется, она бы к Марку просто не пошла… Потому как это был стратегический просчет. Однако потом она сказала себе: «Да будь оно все проклято!.. Какой там стратегический просчет, а? Зачем мне вообще думать о какой-то стратегии? К чему я вообще стремлюсь?..»

Сильвия лишь сделала что хотела – под влиянием момента!..

Теперь она, конечно же, все осознала. Она не знала, как Кристофер уговорит Марка, да ее это мало заботило. Но как-то все же уговорит, в этом у нее не было ни малейших сомнений, хотя его отец умер от сердечного приступа, когда до него дошли слухи о сыне, которые она сама распространяла о муже, столь же эффективно, как и малый по имени Рагглз, а вместе с ним и другие, еще более безответственные любители позлословить на чужой счет. Этим сплетням полагалось раздавить Кристофера, но вместо этого они раздавили его отца…

Однако Марка, с которым они не виделись десять лет, Кристофер наверняка уговорит… А если не наверняка, то скорее всего. По сути, ее мужа никто не мог ни в чем упрекнуть, а Марк, хоть и выглядел недоумком с севера Англии, дураком все же не был. Просто не мог быть. Хотя бы потому, что поднялся довольно высоко по чиновничьей лестнице. Кроме того, хотя Сильвия, как правило, никаких чиновников даже в грош не ставила, если такой человек, как Марк, которому с самого рождения автоматически полагалось занять положение среди респектабельных господ, не только его занимал, но и возглавлял целый департамент, считаясь многими человеком поистине незаменимым, то игнорировать его не представлялось возможным… По правде говоря, во второй, более праздной части своего письма он сообщал, что ему предложили титул баронета, но вместе с тем просил Кристофера не осуждать его, если от него будет решено отказаться. Брату после смерти этот чертов титул не понадобится, что же до него самого, то он скорее подавится яблочной косточкой, чем позволит этой шлюхе, имея в виду Сильвию, его стараниями превратиться в баронессу. Потом, все с той же непостижимой заботливостью, Марк добавлял: «Но если ты подумываешь о разводе, а я молю Господа, чтобы ты о нем действительно задумался, хотя и признаю за тобой право оставить все как есть, и после моей смерти титул перейдет к твоей девушке, то я с радостью его приму, потому как после развода это может где-то помочь. Но пока я предлагаю от него все же отказаться и похлопотать о произведении в рыцари, если тебе, конечно же, не будет слишком тошно называть меня сэром… Ведь в моем понимании во времена сродни тем, которые выпали на нашу долю, никто не вправе отказываться от оказанной ему чести, как поступают некоторые мерзкие интеллектуалы, потому как это то же самое, что ударить суверена по лицу, а потом еще подпрыгнуть, на радость врагу, чего эти парни наверняка и добивались».

Сильвия ничуть не сомневалась, что Марк, а вместе с ним, вероятно, и Уоннопы, окажет Кристоферу самую мощную поддержку, если ей вздумается устроить ему публичный скандал… Что касается Уоннопов… то девушкой можно и пренебречь. Впрочем, может, и нет, особенно если она проявит норов и станет вправлять Кристоферу мозги. Но вот ее мать, дама уже в возрасте, была из тех, кого следовало опасаться, – обладала злым языком и пользовалась определенным уважением там, где велось много разговоров… благодаря как положению ее покойного мужа, так и солидному характеру публикуемых ею статей… Сильвия как-то отправилась посмотреть, как они живут, на безотрадную улочку в отдаленном предместье с так называемыми фахверковыми домами – вверху каркасная конструкция, причем далеко не в лучшем состоянии, внизу хрупкий кирпич. Дома в действительности были довольно почтенными, несмотря на кажущуюся эстетичность, но при этом утопавшими в тени огромных, старых деревьев, наверняка придававших окрестностям еще больше живописности… С тесными, убогими и, по всей видимости, очень темными комнатами… Обитель чрезвычайной бедности, если, конечно, не крайней нужды… Она поняла, что за войну доходы пожилой дамы настолько упали, что им приходилось жить единственно на жалованье учительницы, которое девушке выплачивали в школе… Она пару раз прошлась взад-вперед по улице, полагая, что Валентайн может вот-вот выйти, но потом поняла, что поступать подобным образом с ее стороны было довольно подло… Но если уж на то пошло, то подлостью был сам факт того, что у нее была соперница, прозябавшая в трущобе и чуть не околевавшая с голода… Но так уж устроены мужчины: ей надо благодарить судьбу, что девушка не жила в кондитерской… Это при том, что Макмастер, тот самый друг Титженса, утверждал, что у Валентайн неплохие мозги и отлично подвешен язык, хотя его жена называла ее не иначе как пустоголовой невежей… Последнее утверждение, пожалуй, вряд ли можно было считать истинным: так или иначе, но Валентайн не один год дружила с миссис Макмастер, вместе с супругом высасывавшей из Кристофера деньги, пока эти мещане-снобы не решили, что лесть в адрес Сильвии поможет им проникнуть в высшее общество… Тем не менее язык у девушки, по всей видимости, действительно был подвешен хорошо, к тому же она пребывала в отличной физической форме, что тоже было немаловажно… Доморощенный товар отменного качества… Сильвия совсем не желала ей зла!

Но при этом поверить не могла, что Кристофер позволял ей вести полуголодный образ жизни в такой убогой дыре, в то время как его состоянию позавидовал бы даже индийский махараджа… Однако Титженсы были люди суровые! Дабы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на комнату Марка… А Кристофер вполне мог спать и на полу с той же охотой, что и на перине из гусиного пуха. Да и потом, девушка вполне могла отказаться от его денег. И была совершенно права. Именно так его можно было сохранить… Сильвия и сама прекрасно понимала, что такое стремление покончить с нуждой… В келье монастыря она спала в таком же холоде и на такой же жесткой кровати, как любая другая затворница, а утром вместе с остальными монахинями вставала в четыре часа. По сути, Сильвия возражала не против тамошней обстановки или стола, а против самих келейниц и монахинь, принадлежавших к таким низам общества, что их компания просто не могла ей нравиться… Поэтому если ей, в соответствии с заключенным с отцом Консеттом соглашением, придется уйти в монастырь и провести там остаток жизни, она хотела отправиться не куда-то, а в монастырь урсулинок, где привечали знатных дам…

Где-то рядом, чуть ли не в соседнем саду, в руках хмельных солдат противовоздушной обороны захлопало орудие, в самом прямом смысле ее тряхнув, и почти в то же мгновение на тротуаре в конце улицы, где расположился отель, оглушительным заревом полыхнул исполинский фейерверк. Эти школьные упражнения наполнили душу Сильвии раздражением и досадой. В дверном проеме вырос высокий генерал с багровым лицом и седыми усами, из породы самых что ни на есть отвратительных, сказал потушить все огни, оставив только два, а потом предложил послушаться его совета и перейти в другое место. В отеле имелся неплохой подвал. Он пошел по залу, гася повсюду свет, мимо него к двери потянулись собравшиеся – парами и небольшими группками… Титженс оторвал взгляд от очередного письма миссис Уонноп, но увидел, что Сильвия даже не попыталась подняться, и тоже остался сидеть в кресле…

– Не вставайте, Титженс… Сидите, лейтенант… Миссис Титженс, надо полагать… Впрочем, я, вполне естественно, и так доподлинно знаю, что вы миссис Титженс… Этот еженедельник… запамятовал его название… публиковал ваш портрет…

Он сел на подлокотник большого кожаного кресла и рассказал, сколько проблем она создала ему, приехав в этот город… Едва он прилег отдохнуть после плотного обеда, как его разбудил молодой штабной офицер, до смерти напуганный тем, что она приехала в распоряжение части без каких-либо документов. С тех пор у него так и не наладилось пищеварение… Сильвия по этому поводу выразила свои глубочайшие сожаления. Ему не следует пить за обедом горячую воду и спиртное. Ей понадобилось обсудить с Титженсом чрезвычайной важности дело, и она понятия не имела, что для взрослых вообще требуются какие-то бумаги. Генерал пустился рассуждать о линиях коммуникаций, о том, насколько значима его служба и сколько вражеских агентов было арестовано в этом городе благодаря его проницательности…

Сильвия просто диву давалась искусности отца Консетта. Взглянув на часы, она увидела, что теперь, когда прошло десять минут, в этом тускло освещенном помещении вообще никого не осталось…

В качестве знамения, чтобы его точно нельзя было спутать ни с чем другим, святой отец без остатка очистил помещение. Словно потехи ради!

Сильвия встала, желая окончательно во всем убедиться. В дальнем конце зала, в полумраке, порождаемом светом еще одной настольной лампы, которую не погасил генерал, смутно маячило два силуэта. Она направилась к ним, генерал зашагал рядом, осыпая ее любезностями. Он сказал, что теперь ей здесь больше нечего бояться. К своей уловке он прибег с тем, чтобы избавиться от этих чертовых молодых офицеров, которые, стоит погасить свет, тут же бросаются целоваться с возлюбленными. На это Сильвия ответила, что желает лишь посмотреть расписание, вывешенное в дальнем конце зала…

Крохотная надежда на то, что один из них окажется презентабельным мужчиной, тотчас умерла… Первый из двух был молодой, мрачного вида младший офицер с едва пробивающимися над губой усами и чуть ли не слезами на глазах, второй пожилой, лысый, преисполненный праведного негодования господин в вечернем костюме, по всей видимости, сшитом деревенским портным. Он что-то воодушевленно говорил, в подтверждение своих слов энергично хлопая руками. Первого генерал назвал юнцом из своего штаба, которому отец устроил разнос за то, что сынок тратил слишком много денег. Эти молодые черти вечно путались с девицами, старые, впрочем, тоже. И остановить это не представлялось возможным. В итоге часть превратилась в рассадник… Доводить свою мысль до конца он не стал. Она бы просто не поверила, сколько все это доставляло ему неприятностей… Сам этот отель… Скандалы…

Затем он попросил простить его, если он приляжет немного вздремнуть в одном из мягких кресел, расположенном слишком далеко для того, чтобы вмешиваться в их с Титженсом деловой разговор. Ведь ему полночи придется провести на ногах. Сильвии он показался персонажем чертовски презренным – слишком презренным для того, чтобы через него мог действовать отец Консетт, выметая из зала всех в нем присутствовавших… Но знак он ей подал. Ей следовало подумать над создавшимся положением. Может, это означало необходимость вступить в войну, заручившись небесной поддержкой!.. Или все же нет?.. Сильвия сжала в кулаки руки…

– Должен сказать, Титженс, что нынче утром я получил ваш рапорт… – пробурчал генерал, проходя мимо Кристофера.

Капитан с трудом выбрался из кресла и вытянулся по стойке «смирно», вытянув по швам руки, больше похожие на бараньи ноги.

– Вы поступили очень смело, написав на присланном из моей канцелярии протоколе: «Вопрос решен». Мы никогда не выдвигаем обвинений без должного обоснования. Что касается капрала Берри, то из всего сержантского состава он особенно надежен. Мне стоило больших трудов их схватить, особенно после недавних волнений. Для этого, должен вам сказать, нужна смелость.

– Если бы вы, сэр, сочли уместным приказать чинам гарнизонной военной полиции не обзывать служащих колониальных войск «желторотыми птенцами», проблему можно было бы считать исчерпанной… Нам, офицерам, велели с особой осмотрительностью относиться к частям из британских доминионов. Всем известно, насколько они восприимчивы к подобного рода оскорблениям…

Генерал в мгновение ока превратился в бурлящий котел, из которого обрывками посыпались предложения: неслыханная наглость, следственная комиссия; да они и сами чертовы желторотые птенцы. А потом немного успокоился, вполне достаточно, чтобы сказать:

– Но ведь они, эти ваши люди, желторотые птенцы и есть, не так ли? Их же совсем недавно призвали в армию… И проблем у меня от них больше, чем… Хотя мне надо было предусмотреть, что вам захочется…

– Нет сэр, – возразил ему Титженс, – в моем подразделении одни только добровольцы, будь-то из Канады или из Британской Колумбии…

Генерал взорвался и закричал, что передал дело на рассмотрение в Ставку верховного главнокомандующего. Кэмпион теперь мог делать что угодно: с этого момента это было не в его власти. Изрыгая проклятия, генерал зашагал от них, остановился, повернулся, отвесил Сильвии, которая на него даже не смотрела, чопорный поклон, пожал плечами и в бешенстве ушел.

Сильвии было нелегко вернуться к своим мыслям в этой курительной комнате, потому что весь вечер оказался пронизан военными маневрами, которые производили на нее впечатление проделок школяров.

– Ей-богу, – сказал Титженсу Коули, к тому времени уже здорово нагрузившись спиртным, – если попадетесь на глаза старику Блейзсу, я вам не завидую.

– Ты хочешь сказать, – с неподдельным удивлением в голосе воскликнула Сильвия, – что такой вот старый, полоумный идиот может повлиять на твою судьбу?.. Ты же ведь не кто-нибудь, а Кристофер Титженс!

– Ты даже не представляешь, насколько все это трудно и хлопотно… – сказал он.

Сильвия ответила, что так оно, по-видимому, и было, потому как не успел он договорить, как рядом с ним уже вырос ординарец и подтолкнул ему под руку карандашом стопку мятых бумаг, которые Титженс быстро просмотрел, подписал одну за другой, в перерывах говоря:

– Времена нынче трудные… Мы как можно быстрее подтягиваем на передовую войска… И поскольку у нас без конца меняется личный состав… – Потом раздраженно фыркнул, обратился к Коули и добавил: – Этот жуткий малыш Питкинс получил должность инструктора по метанию ручных гранат. Поэтому пополнение он не поведет… Проклятье! И кому мне это теперь поручить?.. Кто, черт возьми, здесь еще остался?! Вы знаете всех низших…

Титженс осекся – его мог услышать ординарец. Умный мальчик. Практически последний умница, который у него еще остался.

Коули тяжело поднялся со стула и пообещал телефонировать в клуб-столовую, дабы выяснить, кто из младших чинов был на месте…

– Рапорты о религиозных настроениях среди пополнения составлял сержант-майор Морган? – спросил он мальчишку.

– Нет, сэр, я, – ответил тот. – Там все в порядке.

Затем робко извлек из кармана кителя бумагу и робко произнес:

– Если вы не против, сэр, подпишите вот это… Тогда я смогу воспользоваться дрезиной, которая завтра в шесть отправляется в Булонь…

– Нет, увольнительную я вам не дам, – ответил Титженс. – Мне без вас не обойтись. А зачем вам?

Мальчишка едва слышно сказал, что собрался жениться.

– Не стоит… – заявил Кристофер, все так же подписывая бумаги. – Подойдите к женатым парням и спросите, каково это.

Парень, пунцовый в мундире цвета хаки, потер подошвой одного сапога по подъему другого и сказал, что дело не терпит отлагательств, не при даме будь сказано. Все могло разрешиться со дня на день. А девушка она была действительно хорошая. Титженс подписал увольнительную и, не поднимая глаз, протянул парню. Тот тоже не отрывал взгляда от носков сапог. В этот момент их внимание привлек телефон, располагавшийся в дальнем конце зала. Коули не мог срочно отправиться в лагерь, потому как на имя уснувшего генерала поступило срочное сообщение о шпионаже в пользу немцев.

– Ради бога, не вешайте трубку! – заорал он. – Ради всего святого, не вешайте трубку… Я не генерал… Я не генерал…

Титженс велел ординарцу разбудить спавшего вояку. И если до этого тот с открытым ртом напоминал безмолвный духовой инструмент, то, когда его растормошили, разразился жуткими проклятиями. Генерал ревел, что знает, с кем говорит… С капитаном Бабблиджоксом… Или с капитаном Каддлистоксом… Да как его, черт возьми, зовут?! И кто его просил позвонить?.. Кто?.. Он сам?.. Срочное дело?.. А ему вообще известно, что в таких случаях положено подавать письменный рапорт?.. Проклятье!.. Какая там срочность?.. Он вообще знает, где находится?.. В Первой армии на канале Кассель… Ну что же… Ага, а шпион, значит, на противоположном берегу канала, в расположении части то ли Л., то ли С. Французские гражданские власти выразили по этому поводу свою чрезвычайную озабоченность… Кто бы сомневался, черт бы их побрал… Вместе с этим чертовым офицером. Французский мэр тоже может отправляться прямиком в ад. И лошадку, на которой разъезжает предполагаемый шпион, тоже пусть прихватит… Когда искомого офицера отдадут под суд, пусть напишут в штаб Первой армии, а лошадь с патронташем приложат в качестве вещественных доказательств…

Там было много чего еще. Продолжая читать бумаги, Титженс в перерывах объяснял ситуацию, о которой обрывками своего телефонного разговора сообщал генерал… Французские гражданские власти деревушки под названием Варендонк встревожились появлением одинокого всадника в английском мундире, бесцельно скакавшего по окрестностям на своей лошадке, казалось, с целью воспользоваться мостами через канал, но каждый раз обнаруживавшего, что они под охраной… Недалеко оттуда располагался полевой артиллерийский склад, по слухам, крупнейший во всей Европе, и немцы сыпали на него бомбы, как горох, в надежде его взорвать… Скорее всего, искомый офицер отвечал за охрану мостов через канал, но поскольку дело происходило в расположении Первой армии, то будить генерала, командующего контрразведкой по другую сторону канала, было невероятной бестактностью… И генерал, направляясь мимо них к мягкому креслу, стоявшему поодаль от телефона, выразил эту свою позицию со всей возможной энергичностью.

Ординарец вернулся; Коули хлебнул еще бренди и вновь направился к телефону. Титженс закончил со своими бумагами, потом еще раз быстро пробежал их глазами.

– Денег немного отложили? – спросил он мальчишку.

– Пять фунтов и сколько-то шиллингов, – ответил тот.

– Сколько именно? – уточнил Титженс.

– Семь, сэр, – отрапортовал парень.

Капитан поковырялся во внутреннем кармане, затем пошарил в кармашке под ремнем, протянул свою руку, похожую на баранью ногу и сжатую в кулак, и сказал:

– Вот, держите! Теперь у вас будет вдвое больше. Десять фунтов и четырнадцать шиллингов! Но с вашей стороны было опрометчиво тратить так много. В следующий раз постарайтесь отложить побольше. Вскоре вы и сами узнаете, что роды дело чертовски дорогое и припрятанной звонкой монеты хватает очень ненадолго!.. – Когда парень уже повернулся, чтобы уйти, он его окликнул: – Вернитесь, ординарец!.. И еще одно… Не надо трепать об этом по всему лагерю… Я не могу ассигновать всех семимесячных детей этого батальона… Если по возвращении из увольнительной вы и дальше будете проявлять себя так же замечательно, как сейчас, я буду ходатайствовать о присвоении вам чина младшего капрала с назначением соответствующего денежного содержания.

Когда ординарец опять собрался уйти, Титженс еще раз его окликнул и спросил, почему бумаги не подписал капитан МакКекни. Тот запнулся и, заикаясь, пробормотал, что капитан МакКекни… Что капитан МакКекни… Словом…

– О Боже!.. – едва слышно прошептал Титженс. – А громче добавил: – Одним словом, с капитаном МакКекни случился очередной нервный припадок…

Ординарец его фразу воспринял с благодарностью. Так оно и было. Нервный припадок. Говорят, что в клубе-столовой он вел себя странно. Что-то связанное то ли с разводом, то ли с дядей капитана. Вот ночка выдалась, хоть в могилу ложись!

– Да-да, – произнес Титженс, привстал со стула и посмотрел на Сильвию.

– Ты никуда не пойдешь! – с болью в голосе сказала она. – Я настаиваю! Ты никуда не пойдешь!

Он опустился обратно на стул и устало пробормотал, что произошедшее его очень беспокоит. Этого офицера вверил его заботам генерал Кэмпион. Поэтому ему, вполне возможно, вообще не стоило покидать лагерь. Однако МакКекни, казалось, стало лучше. Сильвия тотчас утратила существенную часть своего спокойного высокомерия. Она надеялась, что сможет мучить сидевшую напротив глыбу мяса всю ночь, наслаждаясь каждой минутой. Мучить и пленять.

– Тебе прямо здесь и сейчас надо заняться делами, которые впоследствии окажут влияние на всю твою жизнь, – сказала она. – Точнее, на нашу! А ты хочешь все бросить из-за жалкого племянничка твоего дружка… – Она немного промолчала, потом добавила, уже не на французском: – Ты даже теперь не можешь уделить внимание вопросам самым что ни на есть серьезным, потому что играешь в свои детские игры. И даже не желаешь понять, что для меня это невыносимое оскорбление.

Последние слова она произнесла, затаив дыхание.

Титженс спросил ординарца, где сейчас МакКекни. Тот ответил, что капитан куда-то ушел из лагеря. Командовавший частью полковник снарядил на его поиски пару офицеров. Титженс велел ординарцу пойти и найти такси. Он сам поедет в лагерь. Тот возразил, что из-за воздушного налета такси не работают. Может, приказать кому-то из гарнизонной полиции реквизировать одно из них по неотложной военной надобности? В этот момент в саду весело трижды громыхнуло зенитное орудие.

– Да! Да! – согласился Титженс.

Грохот воздушного налета приобрел более грозный характер. Титженсу протянули голубое письмо, написанное кем-то из французских гражданских. В нем герцогиня сообщала, что уголь для ее теплиц попал под запрет французского правительства. И считала излишним говорить, что, полагаясь на его честь, намерена наладить поставки через британскую военную администрацию. При этом требовала немедленно ответить. Когда капитан прочел ее послание, его охватило неподдельное раздражение. Сильвия, от грохота охваченная смятением, воскликнула, что письмо прислала Валентайн Уонноп, поселившаяся в Руане. Неужели эта девица не даст ему какой-то часок, чтобы уладить вопрос всей его жизни? Титженс подошел к стоявшему рядом с ней креслу и протянул послание герцогини.

А потом пустился в тягучие, серьезные, нескончаемые объяснения, сопровождая их такими же тягучими, серьезными, нескончаемыми оправданиями. Ей пришлось взять на себя труд приехать в такую даль, дабы оказать ему честь посоветоваться в деле, которое она имела полное право уладить сама, но из-за чрезвычайно серьезного положения на фронтах он не может уделить ей должного внимания, о чем очень сожалеет. Со своей стороны он предоставляет Гроуби в ее полное распоряжение, со всем его содержимым. Плюс, разумеется, денежные выплаты, достаточные для надлежащего ухода за имением.

Сильвию внезапно охватил приступ безысходного отчаяния.

– Это значит, что сам ты там жить не намерен! – воскликнула она.

На что он ответил, что позже все устроится само по себе. А пока идет война, о возвращении не может быть и речи. Она сказала, что в таком случае он собрался умереть. А потом предупредила, что, если его убьют, она прикажет спилить огромный кедр в юго-западной оконечности Гроуби. Дерево совершенно не пропускало свет в парадную гостиную и расположенные над ней спальни… Титженс вздрогнул, да, после ее слов он действительно вздрогнул и поморщился от боли. Она тут же о них пожалела. Вгонять его в дрожь ей хотелось несколько другими проблемами.

Кристофер сказал, что, хотя не имеет ни малейшего намерения умирать, это от него совершенно не зависит. Ему приходится ехать, куда приказано, и делать, что велено.

– Ты! – воскликнула она. – Ты! Это же позор, что тебе приходится подчиняться чужим приказам и повиноваться всем этим невежам. Уж кому-кому, но точно не тебе!

Он взялся дальше объяснять, что особая опасность ему совсем не грозила, впрочем, не грозила вообще, если, конечно же, его не отправят обратно в батальон. А обратно в батальон его, скорее всего, никто отправлять не станет, разве что он каким-то образом себя скомпрометирует или проявит нерадение на нынешнем посту. Что вряд ли. К тому же для службы в батальоне, который, конечно же, сейчас воевал на передовой, он был слишком слаб здоровьем. И ей следовало понимать, что все, кого она здесь встречала, физически непригодны для фронта.

– Так вот почему очень многие из них такие уроды… Если где-то и искать мужчину презентабельной внешности, то уж точно не здесь. Тут даже Диоген со своим фонарем не поможет.

– Да, на происходящее можно смотреть и так… Большинство твоих… скажем так, друзей, погибли в первые дни войны, а те, кто выжил, до сих пор принимают участие в активных боевых действиях… Это чистая правда.

То, что она называла презентабельной внешностью, в огромной степени зависело от физической формы… Взять, к примеру, лошадь, на которой ему приходилось скакать, это же сущая кляча… Далеко не чистокровная и к тому же германская, что совершенно не мешало ей выдерживать его вес… Мужчины, с которыми она водила дружбу до войны, в той или иной степени были профессиональными военными. И что же, все они сложили головы: одних убило, других засыпало снегом. Но с другой стороны, этот большой город, битком набитый хиляками, поддерживал боеспособность армии, в той степени, в какой это вообще было возможно. Поэтому палки в колеса вставляли отнюдь не они: если эти палки кто-то и вставлял, то ее не столь презентабельные друзья-министры, которых если и можно считать профессионалами, то только во взяточничестве.

– Так ты поэтому не остался дома, чтобы проверить, действительно ли они берут взятки?! – с горечью в голосе воскликнула она.

И добавила, что общественными вопросами на сегодняшний день в Англии занимались единственно успешные профессиональные политики. Рядом с ними можно было вообще не знать, что где-то идет война. А разве не этого всем хотелось? Разве вся жизнь сводится только к поганым, гнусным играм?.. Параллельно с нарастанием грохота и гула воздушного налета в ее душе все больше закипала злоба… Все верно, политики действительно были подлыми тварями, которых до войны приличному человеку не пришло бы в голову даже в гости пригласить… Но кто в этом был виноват, если не высшие сословия, которые ушли, а Англию оставили на поругание безрадостной толпе, не знающей ни ее традиций, ни манер? После этого Сильвия привела ряд подробностей о нравах, царивших в загородном доме одного правительственного чиновника, не внушавшего ей никаких симпатий.

– Так что это твоя вина! – довела она до конца свою мысль. – Почему ты не лорд-канцлер, не канцлер казначейства, а этот… я даже не знаю, как назвать? Учитывая твои способности и интересы, ты вполне мог бы кем-то из них стать. Если уж твой брат Марк, не обладающий и десятой долей твоих талантов, смог на постоянной основе возглавить управление Министерства транспорта, то до каких высот мог бы вознестись ты с такими дарованиями, влиянием и… такой порядочностью? Ох, Кристофер!.. – При последних словах Сильвия чуть не всхлипнула.

Бывший сержант-майор, после разговора по телефону в промежутке между оглушительными разрывами подслушавший невинную реплику Сильвии о привычках членов правительства, от чего у него тотчас отвисла челюсть, дождался следующего промежутка и воскликнул:

– Совершенно верно, мадам! Совершенно верно!.. На свете нет таких высот, до которых не смог бы возвыситься наш капитан… Он ведь делает работу бригадного генерала, а жалованье получает капитана действующей армии… При этом отношение к нему иначе как скандальным не назовешь… Впрочем, к нам ко всем относятся поистине возмутительно, обманывая и обирая на каждом шагу… А посмотрите, как он начинает с нуля, когда готовит новое пополнение…

Им приказывали приводить пополнение в повышенную боевую готовность, затем отменяли приказ, приказывали снова и снова отменяли – и так до тех пор, пока ты не переставал понимать, как стоишь, еще на ногах или уже на голове… Вчера вечером они собрались выступать, но, когда действительно выступили и направились маршем на железнодорожную станцию, получили приказ возвращаться обратно – им сказали, что на передовой они понадобятся только через шесть недель… Теперь им велели завтра утром погрузиться в кузова автомобилей и отправиться к железнодорожной ветке на Ондекетер, потому как на здешней была совершена диверсия!.. Да-да, до рассвета, чтобы их в пути не заметили вражеские аэропланы… Ужас какой-то… От такого у любого разорвется сердце и задрожат стены полковой канцелярии. Гунны разве так поступают?

Он немного помолчал, обратился к Титженсу и в приливе здорового энтузиазма сказал:

– Послушайте, старина… э-э-э… Я хотел сказать, сэр… Найти офицера, который повел бы пополнение, не представляется возможным. Стоило им услышать, о каком пополнении идет речь, как они, все как один, задали стрекача. До пяти часов завтрашнего утра никто из них в лагерь не вернется. Только не после сообщения о том, что новобранцы должны выступить в четыре… Так что…

Хриплым от волнения голосом он сказал, что готов повести пополнение сам, дабы оказать капитану Титженсу услугу. Причем капитану было известно, что отправить новобранцев бывший сержант-майор сможет ничуть не хуже его самого… ну или почти. Что касается майора, которому было поручено этим заняться, то он жил в отеле, и Коули с ним повидался. Ни о каких четырех часах утра он и слышать не хотел, потому что в семь собирался выступать по направлению к Ондекетерской железнодорожной ветке. Поэтому выводить пополнение раньше пяти не было никакого смысла. К тому же в это время было еще темно: слишком темно, чтобы аэропланы гуннов могли засечь движущуюся цель. Поэтому он будет рад, если капитан к пяти утра вернется на базу, чтобы в последний раз все проверить и при необходимости подписать бумаги, которые может подписать только командующий подразделением офицер. В то же время он знал, что капитан минувшей ночью даже глаз не сомкнул, главным образом из-за недомогания сержант-майора, поэтому он, Коули, готов принести в жертву из положенного ему отпуска полтора дня, чтобы проводить пополнение. К тому же, уезжая на побывку домой, новоявленный офицер был не прочь еще раз бросить взгляд на края, где ему в последний раз довелось бывать в 1914 году, куда он приехал туристом, воспользовавшись конторой Кука…

– Вы помните Ноль-девять Моргана, когда мы стояли в Нуаркуре? – спросил его Титженс, лицо которого заливала бросавшаяся в глаза бледность.

– Нет… – ответил Коули. – А он что, тоже там был? Надо полагать, в вашем батальоне?.. Тот самый парень, которого вчера убили. Он умер у вас на руках из-за моего недосмотра. На его месте полагалось быть мне.

Оставаясь в душе сержантом, каждый из которых злорадно считал, что женам нравится слушать, как их мужья были на волосок от гибели, он повернулся к Сильвии и сказал:

– Он умер у ног капитана, который, должно быть, испытал при этом ужасное потрясение.

Жуткое, кровавое месиво… Он умер у капитана на руках… Будто ребенок. Какой же чудесный, какой заботливый у них капитан! Когда погибает кто-то из твоих, ты вполне можешь… О чинах в такие минуты как-то забываешь.

– Вы знаете, в каком случае король отдает честь рядовому, а тот его даже не замечает?.. Когда рядовой мертв…

И Сильвия, и Титженс молчали. Лампа с зеленым абажуром струила серебристый свет. Если по правде, то Кристофер закрыл глаза. Старый сержант радовался, что ему дали слово. Потом поднялся на ноги, собираясь отправиться в лагерь, и слегка пошатнулся…

– Нет, – сказал он, победоносно взмахнув сигарой, – я не помню Ноль-девять Моргана в Нуаркуре… Зато помню…

– Просто я подумал, что он, пожалуй, проявил себя мужчиной… – вставил слово Титженс, не открывая глаз.

– Нет, – настойчиво гнул свое старик, – его я не помню… Бог мой, зато помню, что случилось с вами!

Он все так же победоносно посмотрел на Сильвию.

– Нога капитана застряла в… Вы даже не поверите, где она застряла! Ни в жизнь!.. Дело нам предстояло довольно спокойное, на небе поблескивала луна… И никакой тебе артиллерии… Похоже на то, что мы самым замечательным образом застали гуннов врасплох, потому как им для чего-то захотелось сдать нам окопы первой линии обороны… Там почти никого не оказалось… Помню, я от этого занервничал… Да у меня сердце в пятки ушло!.. Нам там почти ничего даже делать не пришлось!.. А когда ничего не надо делать, жди от гуннов какой-нибудь мерзейшей пакости… Как водится, застучали пулеметы… Особенно один, справа от нас… И эта луна, заливавшая ранним утром окрестности своим сиянием. Чудная, мирная… Стелился легкий туман… Землю крепко приморозило… До такой степени, что вы даже не поверите… Вполне достаточно, чтобы снаряды представляли опасность.

– Я думала, там всегда жидкая грязь… – сказала Сильвия.

– Если тебе не нравится, он больше не будет рассказывать, – заметил Кристофер.

– Отчего же… – монотонно ответила она. – Я хочу послушать.

Коули выпрямился, желая добиться большего эффекта.

– Жидкая грязь! – сказал он. – Когда угодно, но только не тогда… Я бы даже сказал, никоим образом… Говорю вам, мэм, мы бежали, ступая по застывшим на морозе лицам убитых германских солдат… Жуткого количества немцев, убитых нами то ли за день до этого, то ли за два… Я даже не сомневаюсь, что свои окопы они сдали нам с такой легкостью именно поэтому… Так или иначе, но они бросили своих покойников, предоставив нам право их похоронить, чтобы у них самих отлегло от сердца!.. Но какого же страху на меня нагоняла мысль об их контратаке… Контратака всегда в десять раз хуже обороны. Они напирают со второй линии окопов, по-нашему с тыла, а потом еще дают сапогом по голове. Поэтому я очень обрадовался, когда подошло подкрепление, в том числе и трофейная команда, собиравшая все захваченное в бою… Им было смешно… Уилтширцы… Знаете, моя хозяюшка, она из деревни… Я хочу сказать, миссис Коули… Я увидел, что капитан как-то странно присел и сказал: «Еще одного из лучших подбили на лету…»

Коули, слывший в полку знатным рассказчиком, немного понизил голос:

– У него застряла нога… между двух рук, торчавших из мерзлой земли… Словно в молитве… Вот так!

С этими словами он воздел к небу руки, сжимая в пальцах сигару, свел вместе запястья и слегка скрючил внутрь пальцы.

– Они торчали вверх, озаренные лунным светом… Бедолага!

– Я думал, что видел в ту ночь Ноль-девять Моргана… А сам, конечно же, выглядел покойником… Напрягался всем телом, но никак не мог сделать вдох… А потом прямо на моих глазах какой-то рядовой взял винтовку, приставил своему приятелю к плечу и выстрелил… Это когда я уже лежал на земле…

– Ага, вы видели это собственными глазами… – сказал Коули. – Мне что-то такое говорили, но, конечно же, не уточняли, ни кто это был, ни где все произошло!

– Раненого парня звали Стиличо… – сказал Титженс с фальшивой небрежностью в голосе. – Странная фамилия… Он вероятно, был из Корнуолла… И служил во второй роте, которая как раз шла перед нами.

– И вы не отдали его под трибунал? – спросил Коули.

– Нет, – ответил Титженс.

Он не мог ничего утверждать с уверенностью. Хотя в действительности был совершенно уверен. В то же время его больше волновало одно личное дело. Он переживал из-за него, когда лежал на земле, и оно не позволяло ему до конца осознать увиденное. «К тому же офицеру надо поступать рассудительно», – едва слышно добавил он. В итоге в данном случае он решил сделать вид, что ничего не видел… Его голос стал едва различим, Сильвия поняла, что для него наступила кульминация каких-то нравственных страданий. Кристофер вдруг посмотрел на Коули и воскликнул:

– Допустим, я тогда подарил ему жизнь, чтобы его убили потом, два года спустя. Боже правый! Это было бы ужасно!

Коули прогнусавил Титженсу на ухо какую-то фразу, которую Сильвия не расслышала, какие-то теплые слова в утешение. Такая задушевность оказалась уже выше ее сил.

– Полагаю, один из них спутался с девушкой другого, – самым небрежным тоном произнесла она. – Ну или с женой!

– Храни вас Бог, конечно же нет! Они обо всем заранее договорились. Чтобы одного из них отправили домой, а другого – в госпиталь. В любом случае подальше от этого ада.

– Вы хотите сказать, что такое могли сделать только для того, чтобы оказаться в тылу?.. – спросила она.

– Храни вас Бог, мэм… Если учесть, что рядовые на передовой буквально как в аду… Ведь где, как не на фронте, начинается разница между рядовым и сержантским составом, с одной стороны, и офицерами – с другой… Мэм, послушайте старого солдата, который одну за другой прошел семь войн… на этой бывали времена, когда я мог бы завопить, опустив правую руку… – Он немного помолчал и продолжил: – Как и многим другим, мне думалось, что стоит поднять над бруствером руку с зажатой в ней фуражкой, как через пару минут ее прострелит немецкий снайпер. А потом и меня – как говорят солдаты, за Англию… И если это могло случиться со мной, полковым сержант-майором, имеющим за плечами двадцать три года выслуги, то…

В зал вошел сияющий от счастья ординарец, доложил, что нашел такси, и растворился в полумраке.

– Парень рискнул, чтобы ранить друга, хотя его за это могли расстрелять… – произнес сержант-майор. – За неимением женской любви эти ребята любят своих приятелей.

– Ого! – воскликнула Сильвия с таким видом, будто у нее заболели зубы.

– Да-да, мэм, – сказал Коули, – это так трогательно…

К этому времени он уже с трудом держался на ногах, но голос оставался все таким же отчетливым. Именно так на него действовало спиртное.

– Как странно… – сказал он Титженсу. – Вы говорите, вас тогда одолели домашние проблемы… Помню, когда в афганскую кампанию мы попали в одну чертову переделку, жена, миссис Коули, прислала мне письмо, сообщив, что наша Уинни заболела корью… С миссис Коули мы расходились только в одном: я сказал, что ребенка надо закутать во фланель, а она в ответ заявила, что хватит и бумазеи. В Уилтшире шерсти не так много, как в Линкольншире. Какой длинно-рунный флис дают овечки в Линкольншире… Поэтому… Когда мы, прячась между валунами, целыми днями уворачивались от афганских пуль, я мог думать только об одном… Мэм, вы тоже мать и должны знать, что при кори самое главное – держать ребенка в тепле… Я чуть не плакал, повторяя про себя снова и снова: «Только бы она закутала Уинни в шерсть! Только бы она закутала Уинни в шерсть!..» Но вы и сами мать и знаете это ничуть не хуже меня. Я видел фотографию вашего сынишки на столе у капитана. Майкл… его зовут так… Как видите, капитан не забывает ни вас, ни его.

– Мне думается, вам не стоит больше об этом говорить! – звонким голосом произнесла Сильвия.

Хотя все ее внимание было поглощено грохотом зенитных орудий в саду, пусть даже они располагались по другую сторону отеля и позволяли услышать пару фраз до того, как пара раздававшихся время от времени взрывов размозжат тебе голову, в какой-то момент ее еще больше отвлекло неожиданное видение – воспоминание о лице Кристофера, когда их мальчик заболел корью дома у его сестры в Йоркшире и у него до 40,5 градуса поднялась температура. Он взял на себя ответственность, от которой уклонился деревенский доктор, и самолично погрузил ребенка в ванну, наполненную водой с колотым льдом… Она видела, как он, с ребенком на своих нескладных руках, бесстрастно склонился над сверкающей поверхностью, на которой плавали сверкающие льдинки… И вот она вспомнила, каким он тогда был: напряженные черты, по которым, пожалуй, нельзя было прочесть практически ничего… Будто у него в голове засела простуда – он слегка задыхался, как всегда, подавляя свои эмоции, глаза смотрели в никуда. Со стороны могло показаться, что он даже не видит ребенка – ни мало, ни много, а наследника Гроуби!.. В промежутке между грохотом зенитных орудий на нее вдруг снизошло знание: «Это именно его ребенок. И он, чтобы его спасти, спустился, если можно так выразиться, в самую преисподнюю…» Сильвия знала, что эти слова произнес отец Консетт. И знала, что это была сущая правда: Кристофер действительно спустился в преисподнюю, чтобы вернуть ребенка… В этой жуткой ванне сошлись лицом к лицу боль и безудержное желание!.. Столбик термометра прямо у них на глазах пополз вниз… И тогда Кристофер сказал: «У него отличное сердце! Отличное и бесстрашное!» После чего затаил дыхание, глядя, как сверкающая ртуть опускается до нормального уровня…

– Для него ребенок такая же собственность, как и это чертово поместье… И то, и другое принадлежат мне…

Но сейчас был не самый подходящий момент, чтобы устраивать ему из-за этого пытку. Поэтому когда громыхнуло второе орудие, она повернулась к подвыпившему старику и сказала:

– Я больше не хочу, чтобы вы об этом говорили!

– По ряду вопросов миссис Титженс с нами не согласна! – тотчас произнес Кристофер, дабы сохранить рамки приличий.

«О Господи!.. – сказала она про себя. – Не хватало мне еще с ними согласиться…»

Чем внимательнее она присматривалась ко всей этой истории, тем больше ее душу переполняло чувство ненависти. И уныния. Она видела, что Кристофер похоронил себя в массе этих идиотов, затеявших детскую игру в вымышленных персонажей.

Только вот игра эта оказалась бесконечно жуткой и чудовищной… Раскаты орудий и прочие источники адского грохота казались ей столь отвратительными и ужасными только потому, что она не видела в них ничего, кроме напыщенной игры, затеянной какими-то школярами… Может, Кэмпион, может, какой другой мальчишка говорил: «Эй, на подлете немецкие аэропланы! Давайте постреляем из зенитного орудия! Давайте что-нибудь взорвем!..» Точно так же пушки давали залпы в парке в день рождения короля. Расположить пушку в саду отеля, где могли спать или вести беседы сливки общества, было неприкрытой наглостью!

Дома она еще могла уговаривать себя, что это такая игра… Так или иначе, но на ужине дома у министра короны ей достаточно было предложить больше не говорить обо «всех этих гнусностях», как к ней тотчас присоединялись десяток, а то и дюжина голосов, соглашаясь с миссис Титженс из Гроуби, что это действительно чересчур…

Но здесь Сильвия словно оказалась в самом водовороте этой безобразной истории… Та без конца развивалась, порой таяла прямо у нее на глазах, но все равно никуда не девалась. Это было сродни попыткам следить за одним-единственным ромбом узора огромной, свернувшейся кольцами змеи, которая беспрестанно извивалась… От того, что Титженсу приходилось решать какие-то вопросы бок о бок с этим пьяницей, в ее глазах пользовавшимся весьма сомнительной репутацией, ее охватывало отчаяние. Раньше она ни разу не видела, чтобы Кристофер, этот одинокий буйвол, с кем-то советовался… Но сейчас обсуждал вопросы с кем угодно: с любым идиотским штабным офицером, с которым дома никогда бы даже не заговорил; с любым заслуживающим доверия сержантом, насквозь пропитавшимся пивным духом; с любым уличным оборванцем, напялившим на себя мундир ординарца… Стоило кому-то из них появиться, как они тут же начинали обсуждать очередной постыдный пункт своей детской игры, чуть ли не соприкасаясь головами: стирку, необходимость заботиться о солдатских ногах, вопросы религии… Все это относилось к стаду подонков, не отличимых от миллионов других… Ну и, как водится, их гибель! Но сколько же там, черт бы их всех побрал, присутствовало лицемерия и сколько трусости! Всю эту резню, весь этот пир во время чумы они проповедовали лишь для достижения собственных целей, лишая людей жизни в немыслимой бойне, сотканной из ужаса и боли. А потом в приступах агонии оплакивали смерть одного-единственного человека. Ведь ей давно стало совершенно ясно, что Титженс переживал тяжелейшее нервное истощение. Это же надо, оплакивать смерть одного человека! Прежде Сильвия ни разу не видела, чтобы он страдал; как ни разу не наблюдала за ним какой-либо тяги к симпатии, потому как он даже в дружбе оставался сдержанным и холодным! И вот теперь пребывал в состоянии агонии! В ее груди родилось ощущение водоворота боли, без конца раздвигавшего свои границы, расширявшегося до горизонта, за которым царила вечная ночь… Как там сказал этот сержант-майор?.. Рядовые на передовой буквально как в аду! Офицеры похоже тоже.

От неподдельного сострадания в голосе этого гнусавого, подвыпившего старика у нее возникло ощущение какой-то невероятной порочности… Все эти ужасы, все эти бездны боли, вся эта жестокость пришли в мир стараниями людей, которым вдруг захотелось устроить вакханалию безудержной распущенности… Именно она лежала в основе мужской чести, мужской добродетели, соблюдения соглашений и стремления любой ценой не отдать врагу знамя… Этакий магический карнавал, в котором правят бал пьянство, похоть и неуемный аппетит… Стоит единожды привести его в движение, и потом ничего уже нельзя остановить… И подобному положению вещей не видно ни конца, ни края… Ведь если организаторы этой игры вкусили ее радостей – в виде крови, то кому придет в голову ее заканчивать?.. Занимавшие их умы вопросы все эти люди обсуждали с похотью тех, кто в курительных комнатах рассказывает похабные истории своих амурных похождений… Другой параллели попросту не найти!

Да, войну было не остановить, как было не остановить и вконец захмелевшего бывшего сержант-майора. Он все говорил и говорил, даже не думая останавливаться! Вполне ожидаемо не скупясь на советы молодой чете, расходившейся во мнениях! Вино придало ему уверенности и храбрости!

На заднем плане полотна всех этих ужасов в ее разум пробивались обрывки мудрости… Но обрывки весьма странные… Они казались ей хорошей взбучкой! В соседнем зале чьи-то руки завели какую-то музыкальную механику, только добавив шума, которого и без того уже было немало.

Рас поднесет нам

Что девушку, что хлеб! —

затянул чей-то хриплый голос.

И пусть меня защекочут до смерти,

Лишь бы узнать, нельзя ли уйти,

Чтоб не остаться там навсегда…

Бывший сержант-майор дополнил ее сведения одной любопытной деталью, поведав, что, когда он уходил на войну, а делать это ему пришлось аж семь раз, его хозяюшка, миссис Коули, первые три дня и три ночи сначала распарывала, а потом зашивала обратно все простыни и наволочки в доме. По его мнению, чтобы хоть чем-то себя занять… В этих словах она, Сильвия Титженс, усмотрела для себя порицание, а может, и выговор… Ну что ж, он был совершенно прав! Человек из той же когорты, что отец Консетт, обладающий той же самой мудростью.

Гремел граммофон, добавляя собственную, хриплую нотку к какофонии, доносившейся с улицы сквозь грохот шести приглушенных орудийных залпов в саду… Когда они в очередной раз стихли, чтобы вскоре возобновиться опять, Сильвия поняла, что Коули давно произносит перед ней напутственную речь, увещевая ее не забывать о том, что накануне капитану выпала бессонная ночь.

В ее голове, лишенной любых мыслей о почтительности, всплыла фраза, которую герцогиня Мальборо написала в одном из своих писем королеве Анне. Перед этим она навестила генерала во время очередной военной кампании во Фландрии. «Милорд, – писала она, – трижды оказал мне честь, и каждый раз в сапогах!..» Такие высказывания она всегда запоминала… Надо будет опробовать его на сержант-майоре – и попробовать обязательно! – только чтобы увидеть, как у Титженса вытянется лицо, потому как Коули наверняка ничего не поймет… Но кому какое дело до того, поймет он или нет!.. Он и сам в своем подпитии ходил вокруг да около той же самой идеи…

В этот момент грохот достиг невероятного предела: даже завывание по соседству граммофона мощностью двести лошадиных сил или чего-то там еще и то превратилось лишь в легкое мерцание золотой нити, вплетенной в полотно однообразных звуков. Сильвия заорала, изрыгая проклятия, и сама удивилась, что такие знает. Потом ей пришлось заорать опять, перекрывая грохот: за эти проклятия она теперь несла ответственность не больше человека под наркозом, напрочь лишившегося собственной личности. Она ведь свою индивидуальность тоже потеряла, став одной из толпы!

Проснувшийся в своем кресле генерал окинул их злобным взглядом, будто они одни несли всю ответственность за этот гвалт. Тот вдруг стих. Воцарилась мертвая тишина! В самый последний момент о нем напомнили лишь отголосок запоздалого женского вопля да крик генерала: «Ради всего святого! Не заводите больше этот чертов граммофон!» В благословенной тишине после сиплого перелива гитарных струн зазвучал удивительный голос:

Даже не прах…

Хотя твой пепел…

Послышался шепот, песня смолкла, а когда голоса стихли, зазвучала опять:

Бледные руки,

Которые я так любил…

Генерал вскочил с кресла и ринулся в соседний зал… А когда возвратился, весь его облик выражал уныние.

– Какой-то чертов гражданский… Вроде как важная птица… Говорят, романист… Его я остановить не могу… – Потом помолчал и с отвращением добавил: – Там, в этом холле, полно молодых скотов и потаскух… И они танцуют!..

Что-то зажужжало, и мелодия действительно сменилась томными, несмолкаемыми звуками вальса…

– Танцуют в полной темноте! – добавил генерал, буквально раздувшись от отвращения. – А с минуты на минуту здесь могут появиться немцы… Если бы они только знали то, что известно мне!..

– А неплохо было бы сейчас опять увидеть синие мундиры с серебристыми пуговицами на достойных господах с отличной выправкой, правда?.. – бросила ему Сильвия.

– Лично я был бы этому только рад!.. – возопил генерал. – От этих меня уже тошнит… Они мне до смерти надоели…

Титженс продолжил прерванный разговор с Коули. О чем именно шла речь, Сильвия не слышала, но бывший сержант-майор в ответ опять бросился нудно развивать тему, которую, как думала она, они уже закрыли:

– Помню, как во время моей сержантской службы в Кветте я приказал одному парню по фамилии Херринг напоить лошадей, хотя он всячески отказывался, ссылаясь, что испытывает перед ними страх… Потом одна из них увлекла его за собой в реку, и он утонул… Она упала вместе с ним, а потом прошлась по его лицу копытами… Видок у него был еще тот… И сколько я ни объяснял себе произошедшее требованиями воинской службы, ничего хорошего из этого не выходило… У меня надолго пропал всякий аппетит… На эпсомскую соль для успокоения нервов у меня потом ушло целое состояние…

Сильвия собралась уже крикнуть, что если Титженсу не нравится, когда вокруг убивают людей, это должно отрезвить его и немного унять его жажду войны, но Коули задумчиво продолжил:

– Говорят, что эпсомская соль здорово от этого помогает… Ну, когда ты увидел покойника… Ну и конечно же, надо две недели держаться подальше от женщин… И я действительно держался. Но перед глазами все равно стояло лицо Херринга с отпечатком подковы. А там была одна смазливая девица, та еще штучка, что называется, деревенского телосложения… – Он притих и вдруг воскликнул: – Не при даме будь сказано, мэм… Я…

После этого Коули сунул в зубы окурок и взялся убеждать Титженса, чтобы тот доверил ему завтра утром пополнение, во всем на него положившись… Только пусть посадит его в такси.

И с этим удалился, держа Кристофера под локоток, шагая ногами под углом шестьдесят градусов к ковру…

«Нет, он не может… – сказала себе Сильвия. – Не может, и все… Если считает себя дворянином, то… После всего, на что намекал этот сержант… Только чертов трус может держаться две недели от… Здесь хоть кто-то не выставляет свою жизнь напоказ?..»

– О Господи!.. – вслух произнесла она.

Лежавший в кресле старый генерал отвернулся от нее и сказал:

– На вашем месте, мадам, я не стал бы говорить здесь о синих мундирах с серебристыми пуговицами… Мы, конечно, все понимаем, но…

«Все дело в том… – подумала она. – Что даже потухший вулкан, и тот… Да он буквально раздевает меня своими глазами с кровавыми прожилками. А почему бы, собственно, и нет?..»

А вслух произнесла:

– Но ведь вы генерал, сами сказали, что вас тошнит от сослуживцев!

«Да пошел он к черту!.. – добавила она про себя… Мне достанет храбрости защищать свои убеждения… И ни одна живая душа не сможет обвинить меня в трусости…»

– Я ведь говорю точно то же, что и вы, генерал, – сказала она ему, – что скорее займусь любовью с презентабельного вида мужчиной в синем мундире с серебристыми пуговицами – или в любом другом! – чем с большинством тех, кого можно увидеть здесь!..

– Ну если вы, мадам, подходите к этому вопросу с такой стороны… – ответил ей генерал.

– А с какой еще стороны к нему может подходить женщина?..

Она протянула через стол руку и щедро плеснула себе бренди. Старый генерал окинул ее неодобрительным взглядом и сказал:

– Помилуйте… Чтобы леди употребляла в таком количестве горячительные напитки…

– Вы, вероятно, католик, не так ли? – спросила она. – Шествуете по жизни с именем О’Хары на устах и выпячиваете свой провинциальный акцент… И наверняка ведете себя как сущий дьявол по отношению… в общем, сами знаете к чему… Причем ведете преднамеренно, о чем красноречиво свидетельствуют ваши отметины, будто оставленные градом…

Когда в ее груди полыхнуло жаром бренди, в тусклом свете обозначился силуэт Титженса.

– А ваша подруга немало… – сказал ему генерал, к ее мучительному удовольствию. – Здешнее общество точно не для мадам!

– Я даже не надеялся иметь удовольствие сегодня вечером ужинать с миссис Титженс… Этот офицер отмечал присвоение ему чина, и я просто не мог ему отказать.

– Вот как! Ну тогда, конечно… Осмелюсь заметить, что…

И он опять удобно устроился в кресле.

Своим массивным корпусом Титженс ее подавлял. Она все еще не могла перевести дух… Он склонился к ней и сказал, что подвыпившему генералу везет.

И добавил:

– В вестибюле танцы устроили…

Гневно, свернувшись калачиком в плетеном кресле с невзрачными голубыми подушками, Сильвия произнесла:

– Не надо меня больше никому представлять… Никому, слышишь?..

Категорично!..

– Но ведь здесь нет ни одной живой души, которой я мог бы тебя представить… – возразил он.

– Как немилосердно с твоей стороны! – воскликнула она.

– Мне подумалось, что тебе со мной может быть скучно… – ответил он. – В последний раз я танцевал полгода назад…

Сильвия чувствовала, как по всем ее членам разливалась красота. На ней было золотистое парчовое платье. Свои несравненные волосы она уложила в прическу, открывавшую уши… И теперь мурлыкала какой-то мотивчик, популярный при австрийском дворе: в музыке она разбиралась, но только в ней, и больше ни в чем…

– Слушай, – произнесла она, – казармы для женщин из вспомогательных служб вы называете «австрийскими дворами», так? Австрия – это Вена, а Вена – это Венера… Но если так, то тебе не кажется странным обладать Венерой?.. Вспомни несчастную Элизабет!

В комнате, где они танцевали, царил почти что кромешный мрак… В его руках она чувствовала себя как-то необычно… Танцоров лучше него Сильвия в своей жизни не знала… Он выглядел больным… Может, так оно и было… Несчастная Валентайн-Элизабет… В каком смешном положении они оказались… Под звуки доброго граммофона… Это судьба!.. Видите, святой отец!.. Я в его объятиях!.. Хотя в танце, конечно же, все это не по-настоящему… Но ведь до этого настоящего всего один шаг! Один-единственный! «Везение по особому случаю!..» Она чуть не поцеловала его в губы… Сдержалась в самый последний момент! Лишь слегка их коснулась, как говорят французы effleurer… Но она и не думала изображать из себя скромницу… Он прижал ее крепче… Все эти долгие месяцы без… Милорд оказал мне честь… Как мило со стороны Мальбрука, который s’en va-t-en guerre[10]. Он понимал, что она чуть не поцеловала его в губы… И что они ей чуть не ответили… Тот самый гражданский романист погасил последнюю лампу…

– Может, лучше поговорим?.. – спросил Титженс.

– Давай у меня в номере! – ответила она. – Я устала как собака… Шесть ночей не спала… Несмотря ни на какие снадобья…

– Ну конечно! – воскликнул он. – А где же еще?..

Поразительно… Ее платье из золотистой парчи напоминало колобий – длинную рубаху без рукавов, в которую король обряжался для коронации…

Когда они стали подниматься по лестнице, Сильвия подумала, каким тучным всегда был тенор Таннхаузер… В ее ушах звенела мелодия, популярная при Австрийском дворе…

– Шестьдесят шестой размер штанов! Я трезва, как тот судья… Так надо… Иначе ничего не получится!

Часть третья

1

На полоску света, струившегося через открытую дверь, упала тень, да не чья-нибудь, а главнокомандующего. Будто ниспосланная самим Провидением, она разбудила Кристофера Титженса, которому стало очень неприятно от мысли, что этот вот офицер явился к нему, когда он спал. Очень стройный, грациозный и веселый, с алыми, позолоченными дубовыми листьями и орденскими лентами, коих у него набралось немало, генерал красиво переступил порог, на ходу бросив пару фраз кому-то, оставшемуся за дверью. Значит, боги спустились на землю, вспомнив старые добрые времена! Титженса, конечно же, разбудили голоса, доносившиеся снаружи, хотя сам он предпочитал видеть в этом руку Провидения, так отчаянно нуждаясь хоть в каком-то знамении! Спросонья он не мог сказать, где в точности находился, но все же достаточно пришел в себя, чтобы ответить на первый заданный ему генералом вопрос и вытянуться по стойке «смирно».

– Капитан Титженс, – молвил генерал, – не будете ли вы так любезны проинформировать меня, почему в вашем подразделении нет огнетушителей? Вы ведь понимаете, сколь ужасные последствия может повлечь за собой пожар во вверенной вам части?

– Судя по всему, сэр, их невозможно нигде достать, – сухо произнес капитан.

– Как это? Вы что, не заказали их, обратившись в соответствующую службу? Или, может, вам неведомо, куда именно следует обращаться?

– Если бы речь шла о британском подразделении, то огнетушители следовало бы запросить у корпуса королевских инженеров.

Когда он послал королевским инженерам запрос, те ответили, что, поскольку его подразделение формировалось в доминионах, рапорт следует подавать в Службу артиллерийско-технического и вещевого снабжения. А когда он обратился туда, его поставили в известность, что не располагают запасом огнетушителей для подразделений из доминионов под командованием британских офицеров, и разъяснили, что в этом случае их следует заказать у гражданской компании из Великобритании, возложив на нее всю полноту ответственности за возможный ущерб казармам… Он списался с представителями нескольких производителей, но те, все как один, ответили, что такого рода товар им разрешалось поставлять только непосредственно Военному ведомству…

– Я до сих пор донимаю своими просьбами гражданские компании, – сказал в довершение своих слов он.

Генерала сопровождал не кто иной, как полковник Левин, которому генерал и бросил через плечо:

– Левин, окажите любезность, возьмите этот вопрос на заметку. И во всем разберитесь. – Потом опять обратился к Титженсу. – Шагая по вашему плацу, я обнаружил, что офицер, которому поручена физическая подготовка солдат, ровным счетом ничего о ней не знает. Лучше поставьте его сортиры чистить. Он был очень грязен, причем без всяких на то оснований.

– Этот сержант-инструктор, сэр, весьма и весьма компетентен, – возразил Титженс. – Он из службы тылового обеспечения. На данный момент у меня в подразделении почти нет пехотных офицеров. Но без них занятия на плацу проводить нельзя – в соответствии с инструкцией Армейского совета. Никаких приказов они не отдают.

– Я вполне могу определить по мундиру офицера, к какому роду войск он принадлежит, – сухо сказал генерал. – И совсем не утверждаю, что вы не делаете всего от вас зависящего в плане материального обеспечения вашего подразделения.

В устах Кэмпиона перед строем это было проявлением высшей милости. Левин за спиной генерала подавал Кристоферу глазами знаки, со значением то закрывая их, то открывая опять. В то же время генерал сохранял полную бесстрастность, а на его лице застыло холодное выражение той нарочитой вежливости, которая не давала двигаться ни одному мускулу на его гладкой, как вишня, поверхности. Чрезмерная вежливость чрезмерно великого по отношению к последнему ничтожеству!

Он подчеркнуто оглядел хибару, в которой располагалась личная канцелярия Титженса. Там не было ничего, кроме застеленных солдатскими одеялами столов да висевшего на стене огромного календаря, дни в котором немилосердно вычеркивались красными чернилами и синим карандашом.

– Ступайте и наденьте портупею, – сказал он. – Через четверть часа мы с вами отправимся проверять ваши кухни. Можете сообщить старшему повару-сержанту. Как вы решили вопрос с приготовлением пищи?

– Оборудовали очень хорошие кухни, – ответил Титженс.

– В таком случае вам очень повезло, – сказал генерал. – Очень!.. У половины подразделений в этом лагере есть только полковые повара да полевые кухни под открытым небом…

Затем показал стеком на открытую дверь и повторил, отчетливо проговаривая каждое слово:

– Ступайте и наденьте портупею!

Титженс слегка пошатнулся и ответил:

– Сэр, вы же знаете, я под арестом.

Кэмпион добавил в голос грозных ноток:

– Я отдал вам приказ! Выполнять! Это ваш долг!

Невероятная сила спущенной сверху вниз команды заставила Титженса шаткой походкой направиться к двери. До него донесся голос генерала:

– Мне прекрасно известно, что он не пьян.

Когда Титженс отошел на четыре шага, рядом с ним оказался полковник Левин, взял его под локоток и прошептал:

– Генерал приказал мне пойти с вами, если вам вдруг станет плохо. Вам, должно быть, уже понятно, что вы больше не под арестом!

Он умолк, но мгновение спустя в восторге воскликнул:

– Вы все делаете просто восхитительно… Я не перестаю удивляться… Все, что я ему о вас говорил… Ведь из всех пополнений нынче утром выступило только ваше…

– Да, разумеется… – проворчал Титженс. – Раз мне отдали приказ выполнить долг, то я больше не под арестом, это любому дураку ясно.

У него вдруг перехватило дыхание, но он все равно как-то сподобился сказать, что лучше пойдет один. И тут же добавил:

– Он меня заставил… Чего я уж точно не хочу, так это чтобы меня освободили из-под ареста…

– Но вы не можете отказаться… – прошептал Левин, затаив дыхание. – Его нельзя так расстроить… Что вы такое говорите, вы не можете так поступить… К тому же офицер не должен требовать, чтобы его отдали под трибунал.

– У вас вид, как у слегка увядшего букета желтофиоли… – сказал Титженс. – Прошу прощения, конечно же, но мне подумалось именно так!

Полковник немного сник, у него малость обвисли усы, под глазами чуть больше обозначились круги, а на лице, казалось бы бритом, вдруг проступила щетина.

– Проклятье!.. – воскликнул он. – Думаете, мне наплевать на то, что с вами произошло?.. Ко мне в канцелярию в половине четвертого утра как оглашенный ворвался О’Хара… Я не стану повторять вам то, что он мне наговорил…

– И правда, не надо! – угрюмо молвил Титженс. – С меня достаточно и того, что я и без вас знаю…

– Просто хочу, чтобы вы поняли!.. – в отчаянии воскликнул Левин. – Я не верю ни единому слову, когда что-то говорят против…

Титженс повернулся к нему, оскалив зубы, будто барсук, и сказал:

– Против кого?.. Так против кого же, черт бы вас побрал?!

– Против… против… Да против любого из вас… – ответил Левин, побледнев лицом.

– Тогда на этом и закончим! – сказал Титженс.

Немного пошатываясь, он дошел до главного прохода, а там уже зашагал тверже, чувствуя себя будто в чистилище. На него бросали взгляд затаившиеся в глубине хибар глаза и тут же исчезали… Но точно то же самое он всегда наблюдал и раньше – на него бросали из глубины хибары взгляд и исчезали! Именно так рядовой и сержантский состав привык смотреть на офицеров. Из двери очередной хибары выглянул и парень по имени МакКекни. А через мгновение тоже исчез… Ошибки здесь быть не могло! Новость о случившемся достигла и его… С другой стороны, над самим МакКекни тоже нависла грозовая туча. Вполне возможно, что устроить МакКекни сущий ад за то, что он прошлой ночью покинул лагерь, предстояло не кому-либо, а именно ему, Титженсу. Вот он, вероятно, и решил не мозолить ему глаза… Поди, теперь узнай… Кристофер самую малость кренился вправо. Дорога зияла ухабами. Его ноги распухли и ощущались какими-то посторонними предметами, которые ему приходилось за собой волочить. Нет, их, эти чертовы ноги, надо обуздать. И он действительно их обуздал. К нему с чашкой чаю в руке подбежал посыльный. Титженс приказал ему ее поставить и велел быстро вызвать к нему старшего повара-сержанта. Сказать, что через четверть часа генерал явится проверить кухни.

Посыльный убежал, расплескивая в лучах солнечного света чай.

В своей хибаре, тускло освещенной и богато украшенной докторскими идеалами женской красоты в любой известной форме ее образного выражения – будто цветками персикового дерева, Титженс упорно воевал с портупеей, в которую никак не мог влезть. Сначала он забыл снять фуражку, потом просунул голову не куда надо; пальцы на застежках больше напоминали сосиски. Наконец, он оглядел себя в оставленное доктором треснутое зеркальце и увидел, что отлично выбрит.

Побрился Кристофер в половине седьмого утра: через пять минут после того, как отправил пополнение. Грузовики, как водится, на час опоздали. В том, что он с такой тщательностью выскоблил на лице всю растительность, угадывалась рука судьбы. Из зеркала на него взирал спокойный до наглости человек, лицо которого делила пополам трещина: две половинки белокожей от природы физиономии с ярким румянцем на скулах, взъерошенной шевелюрой с проседью, в которой бросались в глаза серебристые прядки. За последнее время он здорово поседел. Но при этом мог поклясться, что уставшим отнюдь не выглядел. То есть измученным заботами.

– Ради всего святого, что вы возитесь! – донесся до него из-за спины голос МакКекни. – Генерал же меня в клочья порвет за то, что я не привел свой стол в порядок!

– Стол надо содержать в чистоте, – все так же глядя в зеркало, произнес Титженс. – В батальоне только за это и наказывают.

Значит генерал, должно быть, отправился в канцелярию, порученную заботам МакКекни.

– Говорят, вы ударили генерала… – произнес тот и затаил дыхание.

– Вы что, не пропускаете ни одной сплетни, о которой говорит этот город? – сказал Титженс. – Вам мало того, что вы знаете и так?

Потом подумал, что произнес эти слова с презрительной ноткой в голосе и мысленно добавил: «Ну и ладно!» После чего обратился к запыхавшемуся старшему повару-сержанту – тоже тучному, седоусому и уже в годах младшему чину – и сказал:

– С минуты на минуту прибудет генерал, дабы проинспектировать кухни… Вы уверены, что ни в одном шкафчике не висит грязная одежда какого-нибудь чертового повара?

Кристофер даже не сомневался, что во всем остальном кухни его подразделения в полном порядке, потому как лично проверял их не далее, как утром третьего дня. Или все же вчера?..

Это было после той ночи, которую ему пришлось провести на ногах, когда командование отменило приказ об отправке пополнения… Впрочем, неважно.

– Лично я бы не стал выдавать поварам белые халаты… Бьюсь об заклад, что вы припрятали пару таких в укромном местечке, хотя это и противоречит приказам.

Сержант отвел взгляд, посмотрел куда-то вдаль и губы под его моржовыми усами расплылись во всеведущей улыбке.

– Генерал любит, когда повара в белом, – сказал он, – и ничего не знает о приказе эту форму одежды отменить.

– Проблема в том, – ответил Титженс, – что эти чертовы повара так и норовят сунуть свою чертову грязную одежку в дальний угол шкафа, вместо того чтобы просто переодеться и забрать ее с собой в казарму.

– Титженс, – отчетливо произнес Левин, – генерал дал мне вот это и отправил к вам. Понюхайте, если чувствуете себя не лучшим образом. Вы ведь уже две ночи на ногах.

С этими словами он протянул ладонь, на которой лежал небольшой пузырек нюхательной соли в серебристом тюбике. И добавил, что у генерала время от времени случаются головокружения. В действительности же полковник сам постоянно таскал с собой это тонизирующее средство для мисс де Байи.

Взглянув на пузырек, Кристофер спросил себя, почему сам вид этого тюбика с нюхательной солью напоминает ему о бронзовой дверной ручке… Он сначала глазам не поверил, когда та едва заметно повернулась. В основе этой ассоциации наверняка был тот факт, что на освещенном туалетном столике Сильвии лежал, отражаясь в зеркале, похожий серебристый тюбик… Неужели теперь все, что попадется ему на глаза, неизменно будет напоминать неуловимое вращение той ручки?

– Вы можете делать все, что заблагорассудится, – произнес старший повар-сержант, – но когда к вам с инспекцией заявится главнокомандующий, в том или ином шкафчике все равно обнаружится грязная одежка. А проверяющий непременно направится именно к нему и прикажет открыть. Генерал Кэмпион у меня на глазах проделывал такое три раза.

– Если он обнаружит ее и сегодня, то владелец шкафчика пойдет у меня под трибунал, – ответил на это Титженс. – Проследите, чтобы на доске объявлений в клубе-столовой вывесили норму раскладки продуктов.

– Генералы обожают отыскивать грязную одежду, – сказал старший повар-сержант, – это дает им пищу для разговоров, потому как ничего другого о кухнях они не знают… Что касается нормы раскладки продуктов, то я все сделаю сам, сэр… Надеюсь, вы сможете задержать генерала минут на двадцать? Больше я у вас не прошу.

– А малый не дурак, – бросил Левин в его удаляющуюся, раскачивавшуюся из стороны в сторону спину.

Потом вспомнил, сколько проверок в свое время ему пришлось выдержать самому, пожал плечами и бросил:

– Сущая напасть…

– Да, он не просто не дурак, а даже чертовски умен! – сказал Титженс и добавил в адрес МакКекни: – Ступайте и проверьте завтраки – на тот случай, если генералу вздумается устроить ревизию и им.

– Послушайте, Титженс, кто командует этим подразделением – вы или я? – мрачно спросил МакКекни.

– Это еще что такое?! – резко бросил ему Левин. – Что вы себе…

– Капитан МакКекни выражает недовольство, – ответил на это Титженс. – Говорит, что подразделением должен командовать именно он, как старший офицер.

– Ради всего… – взвился Левин и самым суровым голосом устроил МакКекни взбучку. – Послушайте, приятель, назначение командиров этих воинских формирований – прерогатива штаба. И на сей счет не должно быть никаких заблуждений!

– Утром капитан Титженс попросил меня принять командование батальоном, – заупрямился МакКекни. – Я так понял, что его аресто…

– Вас, – перебил его Левин, – откомандировали в эту часть по причине дисциплины и пайков. И вы, черт бы вас побрал, должны четко понимать: если бы генерал не ведал, что ваш дядя, или кто там еще, пользуется покровительством капитана Титженса, вы бы сейчас уже находились в сумасшедшем доме…

У МакКекни судорожно дернулось лицо, он сглотнул с таким видом, с каким, если верить слухам, сглатывают те, кто страдает от водобоязни. Затем сжал в кулак руку, замахнулся и закричал:

– Мой дя…

– Еще одно слово, и я немедленно отправлю вас в лазарет. Приказ у меня в кармане. Все, свободен. Чтоб через секунду вашего духу здесь не было!

Когда МакКекни нетвердой походкой направился к двери, Левин добавил:

– Вы вольны сегодня же вечером отправиться на фронт. Либо обратиться в следственную комиссию, дабы получить отпуск для развода, а потом этот самый развод не получить. Ну или придумать что-нибудь другое. Но не забудьте при этом поблагодарить капитана Титженса за ту благосклонность, которую по отношению к вам проявил генерал!

Хибара в глазах Титженса немного закружилась, он открыл пузырек с нюхательной солью и поднес его к носу. Когда в ноздри ударил резкий запах, хибара замерла по стойке «смирно».

– Нам нельзя заставлять генерала ждать, – сказал он.

– Он велел мне дать вам десять минут, – ответил на это Левин. – Кэмпион сейчас у вас в канцелярии. Он очень устал. Все это дело его страшно обеспокоило. О’Хара первый офицер, под командованием которого он служил. И на своем посту человек очень даже полезный.

Титженс прислонился к туалетному столику, под который приспособил ящик из-под мясных консервов.

– Эко вы, право, отбрили этого парня, МакКекни, – сказал он, – не подозревал в вас таких способностей…

– Ну… – ответил Левин. – Побудешь все время рядом с генералом… Я перенял его манеры, и это пошло мне только на пользу… Хотя мне, конечно же, ни разу не доводилось слышать, чтобы он кого-то подобным образом распекал. По правде говоря, здесь никто не смеет ему перечить, что вполне естественно… Но нынче утром я исполнял у него в кабинете обязанности личного секретаря, пока он брился, разговаривая с Пе… И вот тогда-то он и произнес: «Вы можете вечером отправиться на фронт либо обратиться в следственную комиссию…» И я почти слово в слово повторил их вашему дружку…

– Давайте уже лучше пойдем.

В лучах зимнего солнца Левин взял Титженса под локоток, весело прильнул к нему, и они неспешно двинулись вперед. Кристоферу такого рода показной жест был невыносим, хотя он и признавал его необходимость. Ясный день словно пестрел предметами с острыми краями, порождая довольно жестокую определенность… Человек!..

Мимо них, будто подгоняемый ветром, пронесся небольшого росточка адъютант из их учебной части. Когда он отдал честь, Левин в ответ лишь махнул рукой, без остатка поглощенный разговором с Титженсом, и сказал:

– Нынче вечером вы и… миссис Титженс ужинаете у генерала. Там также будет присутствовать командующий Западной дивизией и генерал О’Хара… Мы понимаем, что вы с миссис Титженс окончательно расстались…

Кристофер изо всех сил сдерживал левый локоть, который так и норовил сбросить ладонь полковника. Его разум превратился во взнузданного скакуна с длинной и вытянутой, как у Шомберга, головой. И скакать на нем, на этом разуме, было то же самое, что скакать на Шомберге в момент неуклюжего прыжка через препятствие в виде ямы с водой.

– Эко вы, право… – произнесли его губы.

Рук он больше не чувствовал.

– Я понимаю, что это необходимо, – сказал Титженс, – особенно если генерал видит все именно в таком свете. Хотя в моих глазах это выглядит немного иначе.

В его голосе сквозила смертельная усталость.

– Хотя Кэмпион, несомненно, знает лучше меня! – добавил он.

На лице Левина отразился неподдельный энтузиазм.

– Вы достойный человек! – воскликнул он. – Чертовски достойный! Мы же все в одной лодке… Ну, и что вы мне теперь скажете? Что-то такое, чтобы я мог передать ему. Прошлой ночью О’Хара заявился к вам пьяный или нет?

– Думаю, он не был пьян, когда ввалился в номер вместе с майором Пероуном… Я и сам об этом размышлял… Мне кажется, он захмелел, когда я сначала попросил, а потом приказал ему убираться вон… Он же в ответ схватился за дверной косяк… В этот-то момент его и разобрало – вдрызг! После чего я сказал, что, если он не уйдет, мне придется посадить его под арест…

– О-хо-хо… – протянул Левин.

– В этом, разумеется, заключался мой долг… Уверяю вас, что в тот момент я был абсолютно спокоен… Поверьте, я действительно был абсолютно хладнокровен и спокоен…

– Я не ставлю под вопрос правомерность ваших действий… Но… Мы ведь одна семья… Я признаю отвратительный и даже невыносимый характер этого поступка… Но вы тоже должны понять, что О’Хара имел полное право войти к вам в номер… Как начальник военной полиции!..

– Я ничуть не сомневаюсь, что поступил правильно. И если заверил вас, что в тот момент был совершенно спокоен, то только потому, что генерал удостоил меня чести поинтересоваться моим мнением касательно того, в каком состоянии находился генерал О’Хара…

Они давно миновали проход, ведущий к временному домику, в котором расположилась канцелярия Титженса, и теперь, стоя рядом друг с другом, взирали на величественный гобелен простиравшегося перед ними французского пейзажа.

– Его действительно очень заботит ваше мнение. Настолько, что он даже задумывается, не слишком ли О’Хара злоупотребляет горячительными напитками, чтобы и дальше оставаться в своей должности!.. К тому же Кэмпион обещает поверить вам на слово… О большей благосклонности вам и мечтать нечего…

– Поскольку он хорошо меня знает, ничего другого от него я и не ожидал, – с нарочитой уверенностью в голосе произнес Титженс.

– Боже правый, старина, только не сыпьте ему соль на рану! – сказал Левин и быстро добавил: – Он хочет, чтобы я избавил его от рассмотрения данного аспекта проблемы. И поверит на слово как мне, так и вам. Поэтому вам придется простить, что…

Титженсу начисто отказал разум: лежавшая внизу Сена превратилась в объятую опаловым огнем змею.

– Что?.. – сказал он. – Потом немного помолчал и добавил: – А… ну да! Я прощу… Хотя это и больно… Похоже вы сами не знаете, что делаете. – Он вдруг осекся, а через секунду продолжил: – Боже правый!.. А железнодорожные войска канадцев тоже ушли с моим пополнением? Им было приказано отремонтировать здешнюю колею. Вместе с другим распоряжением – выступать… Я оставил их в лагере… Оба приказа датированы одним днем и часом. Ни отсюда, ни из отеля я со штабом связаться не мог…

– Да все в порядке, – ответил ему Левин. – Он будет безмерно рад и обязательно с вами об этом поговорит!

Из груди Титженса вырвался вздох невыносимого облегчения.

– Я вспомнил, что буквально накануне мой приказ вступил в противоречие с другим… И меня это жутко потрясло… Если бы я отправил их вместе с пополнением на грузовиках, ремонт пути мог бы здорово затянуться… А если нет, мне устроили бы кошмарную взбучку… В итоге меня охватило страшное беспокойство…

– Надо же, вы все это запомнили… Точно так же, как увидели ту дверную ручку, которая вдруг стала поворачиваться… – сказал Левин.

– Верно… – как в тумане, произнес Титженс. – Вы ведь и сами знаете, как погано себя чувствуешь, когда забываешь отдать тот или иной приказ… Возникает ощущение, будто у тебя под ложечкой…

– Если я когда-то что-то и забывал, то мне в голову приходила только одна мысль: что это прекрасный повод послать адъютанта… А когда служил офицером в полку…

– Послушайте, а вы откуда знаете? – вдруг настойчиво спросил Титженс. – Я имею в виду, про дверную ручку? Сильвия точно не могла ее видеть… – И через мгновение добавил: – И о мыслях, которые крутятся у меня в голове, тоже ничего ведать не могла… Сама она стояла спиной к двери… А заодно и ко мне… Смотрела на меня в зеркало… Даже не могла понять, что, собственно, произошло… Так что у нее не было ни малейшей возможности увидеть, как повернулась та ручка!

Левин застыл в нерешительности, потом сказал:

– Я… Мне, пожалуй, не стоило этого говорить… Вы сами нам сказали… В смысле сообщили…

Солнечный свет высветил на его лице бледность.

– Послушайте, старина… – стал объяснять он. – Вы, наверное, и сами не знаете… Или, может, такое случалось с вами в детстве?

– Э-э-э… «Такое»? Что вы имеете в виду?

– Вы разговариваете… во сне! – сказал Левин.

– И что из этого? – к его удивлению, спросил Титженс. – Тоже мне сенсацию нашли! С учетом бессонницы и огромного количества свалившейся на меня работы…

– Но ведь это означает, что… – произнес Левин, патетично взывая к энциклопедическим знаниям Титженса. – В детстве мы говорили… что если человек разговаривает во сне, то, по сути, он… немного чокнутый… Разве нет?

– Не обязательно, – бесстрастно ответил Кристофер. – Это лишь означает, что человек испытывает умственные перегрузки, но далеко не все из них толкают его в пропасть. Никоим образом… Да и потом, что это, собственно, меняет?

– Вы хотите сказать, что вам все равно… Боже милостивый!

Он как-то поник, уныло уставился на открывавшийся взору вид и сказал:

– Чертова война! Будь она проклята!.. Вы только посмотрите на эту красоту…

– Да, картина действительно вдохновляет, – ответил Титженс. – Жестокость человеческой натуры считается явлением вполне нормальным. Мы лжем, предаем, страдаем от недостатка воображения и обманываем себя – всегда примерно в одинаковых пропорциях. Что в мирное время, что в военное! Но среди этого пейзажа где-то затаились огромные подразделения, состоящие из великого множества людей. Если же раздвинуть горизонт и окинуть взором всю линию фронта, то эти подразделения и вовсе примут колоссальные размеры… От семи до десяти миллионов человек… И все движутся туда, куда им отчаянно не хочется… Отчаянно! Каждый из них отчаянно боится, но все равно идет и идет. К этому его принуждает безграничная слепая воля, в попытке довести до конца единственное достойное дело, имеющееся в активе человечества за всю его историю. То самое, в которое вовлечены и мы. Это усилие является единственным достойным поступком во всей их жизни… В то время как во всем остальном их жизнь, жизнь всех этих людей, сводится к грязным, мелким, порочным делишкам… В том числе ваша… А заодно и моя…

– Боже праведный! – воскликнул Левин. – Какой же вы пессимист!

– Напротив, оптимист! – возразил Титженс. – Как вы не можете этого понять!

– Но ведь… – сказал Левин. – Нас громят по всем фронтам… Вы даже не знаете, сколь отчаянно наше положение.

– Отчего же, очень даже знаю, – сказал Титженс, – и как только наладится погода, нас, вероятно, добьют.

– Да, – ответил Левин, – похоже нам не удержать эти позиции. И даже не похоже, а наверняка.

– Но ведь успех или провал, – продолжал Кристофер, – не имеют ничего общего с доверием к истории. А уважительное отношение к человеческим добродетелям ничуть не отрицает обратную сторону медали. Если проиграем мы, значит, выиграют они. И если для ваших представлений о добродетели, или, как говорили римляне, о virtus, необходим успех, они же вместо нас этот успех и обеспечат. Вопрос лишь в том, чтобы сохранять целостность характера, какое бы землетрясение ни грозило обрушить нам на голову дом… И мы ее, слава богу, сохраняем…

– Как вам сказать… – произнес Левин. – Если бы вы знали, что происходит дома…

– А я и знаю… – ответил Титженс. – Уж где-где, а в этой области я как рыба в воде. И тамошнюю жизнь могу мысленно воссоздать, не имея в наличии ни единого достоверного факта.

– В этом я даже не сомневаюсь… – сказал Левин и добавил: – Разумеется, можете… Но пользу из вас мы можем извлечь только одним способом – подвергнуть пытке только за то, что два пьяных скота ворвались в спальню к вашей жене…

– Таким красноречием вы предаете свое происхождение, не имеющее ничего общего с англосаксами… – ответил Титженс. – А заодно и такими поучительными преувеличениями!

– О чем таком мы, черт возьми, говорим?! – воскликнул вдруг Левин.

– Я здесь в полном распоряжении компетентных военных властей, в вашем лице, которые расследуют мой недавний поступок, – мрачно ответил ему Титженс. – И буду расточать банальности до тех пор, пока вы меня не остановите.

– Ради всего святого, прошу вас, помогите мне, – сказал на это Левин. – Для меня это сплошная мука. Он – я имею в виду генерала – поручил мне разобраться в том, что произошло минувшей ночью. Сам он этим заниматься не будет, потому что одинаково привязан и к вам, и к нему.

– Вы слишком многого от меня требуете, прося вам помочь… – сказал Титженс. – Что я там наговорил во сне? А миссис Титженс? Что она сказала генералу?

– С миссис Титженс генерал не говорил, – ответил на это Левин. – Он сам в себе не уверен. Потому как знает, что она запросто обведет его вокруг своего маленького пальчика.

– Стало быть, чему-то стал учиться, – произнес Титженс. – В июле прошлого года ему исполнилось шестьдесят, но ведь учиться никогда не поздно.

– Итак, я уже рассказал вам, каким образом мы почерпнули имеющиеся у нас сведения. Плюс к этому, конечно же, рассказ О’Хары. Перо… в общем, второму парню генерал, когда брился, не позволил даже рта раскрыть. Так и сказал: «Вас я слушать не буду. Не буду, и все. Можете сесть в первый же поезд и отправиться на фронт, в противном случае я вас просто разжалую, лично обратившись к соответствующим властям».

– Я не знал, что генерал высказался столь прямолинейно, – сказал Титженс.

– Он ужасно потрясен, – ответил Левин, – если вы с миссис Титженс расстаетесь, то это развеет все его иллюзии, особенно если против вас в действительности ничего нет. К тому же… – Он на миг умолк и спросил: – Вы знаете майора Терстона? Артиллериста, приданного расчетам наших зенитных орудий?.. Генерал с ним на короткой ноге…

– Ну да, Терстон из Лобден Мурсайда… Лично я его не знаю…

– Так вот, он страшно огорчил генерала… Кое-что ему сказав…

– Боже милостивый! – воскликнул Титженс. – Против меня генералу он ничего сказать не мог… Но раз так, то против…

– А вы хотите, чтобы генералу всегда говорили плохо только о вас и никогда о… другом человеке? – спросил Левин.

– Слушайте, а вам не кажется, что эти ребята на кухне уже чертовски заждались проверки… Во всем, что касается генерала, я полностью в ваших руках… – ответил Титженс.

– Генерал в вашей хибаре, – сменил тему Левин, – слава богу, один, чего с ним в жизни не бывает. Сказал, что собирается написать личную докладную записку государственному секретарю, и не стал ограничивать меня по времени, чтобы я вытянул из вас любые возможные сведения…

– Чтобы проверить слова майора Терстона… – сказал Титженс. – Большую часть жизни тот провел во Франции… Но лучше бы вы мне ничего этого не говорили…

– Он прикомандирован к расчетам наших зенитных орудий для обеспечения взаимодействия с французскими гражданскими властями, – произнес Левин. – Такие действительно долго живут во Франции. Человек весьма достойный и спокойный. Играет с генералом в шахматы, попутно обсуждая те или иные вопросы… Но генерал намерен поговорить с вами лично о том, что он ему рассказал…

– О Господи!.. – простонал Титженс. – Значит, меня будете пытать не только вы, но и он… Такое ощущение, что вокруг меня смыкается кольцо…

– Дальше так продолжаться не может… – сказал Левин. – Я сам виноват, что не высказал все напрямую. Но на целый день это затягивать нельзя… Тем более что я почти что закончил…

– А если по правде, откуда родом ваш отец? – спросил его Титженс. – Не из Франкфурта случайно?..

– Из Константинополя… – ответил Левин. – Его отец, мой дед, состоял при султане советником по финансам; а моего отца ему родила одна армянка, которую тот подарил ему во время Селямлика, торжественного приема в байрам, попутно наградив орденом Меджидие первой степени.

– Это объясняет ваши наидостойнейшие манеры, а заодно и здравый смысл. Будь вы англичанином, мне давно следовало бы сломать вам шею.

– Благодарю вас! – ответил Левин. – Надеюсь, я всегда веду себя как английский джентльмен. Но прямо сейчас мне придется пойти на откровенную грубость… – Он чуточку помолчал и продолжил: – Самое странное в том, что вы всегда должны обращаться к мисс Уонноп на языке грамотного сочинителя писем Викторианской эпохи. Прошу простить, что я упоминаю это имя, но так будет короче. Вы сами упоминали мисс Уонноп каждые полторы минуты. И это лучше любых заверений убедило генерала, что ваши с ней отношения в полной мере…

– Я говорил с мисс Уонноп во сне… – не открывая глаз, произнес Титженс.

– И это было очень странно… Будто где-то рядом стоял призрак… Вы сидели, положив на стол руки. И без конца говорили. Словно писали ей письмо. В хибару лился солнечный свет. Я собирался вас разбудить, но он меня остановил. Решил, что это для него сродни расследованию, и так будет легче все узнать. А еще раньше вбил себе в голову, что вы социалист.

– С него станется, – прокомментировал его слова Титженс. – Разве я не говорил вам, что он стал учиться?..

– Но ведь в действительности вы никакой не со… – воскликнул Левин.

– Разумеется, – ответил Кристофер. – Если ваш отец из Константинополя, а мать грузинка, то это в полной мере объясняет вашу внешнюю привлекательность. Вы человек чрезвычайно красивый и статный. К тому же еще и умный… И если генерал поручил вам выяснить, следует ли считать меня социалистом, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы.

– Нет… – сказал Левин. – Это один из тех вопросов, которые он намерен задать вам сам. Судя по всему, если вы действительно признаетесь в принадлежности к социалистам, он намерен исключить вас из завещания…

– Значит, из завещания… – сказал Титженс. – Ну да, он же ведь действительно вполне может мне что-то оставить. Но разве для меня это не повод в самом деле признаться в симпатиях к социалистам? Ведь никаких его денег я не хочу.

Левин буквально подпрыгнул и попятился назад. Деньги, в особенности полученные в наследство, в его глазах выглядели священными.

– Не понимаю, как вы можете шутить на эту тему! – воскликнул он.

– Ну вы же не думаете, что я стану заискивать перед пожилым джентльменом только для того, чтобы заполучить его злополучные стариковские деньжата, – с юмором ответил ему Титженс и тут же добавил: – Может, поставим на этом точку?

– Вы уже полностью овладели собой? – спросил Левин.

– Всецело и без остатка… – ответил Титженс. – Надеюсь, вы простите меня, что я так далеко зашел в своих эмоциях. Вы не англичанин, а раз так, то никаких неудобств вам это не доставит.

– Подите вы к черту! – возмущенно закричал Левин. – Я англичанин до мозга костей! Что, по-вашему, со мной не так?

– Да все в порядке… – успокоил его Титженс. – С вами все в полном порядке. И именно поэтому вы не можете называть себя англичанином. Потому как мы все… ладно, это с нами кое-что не так, но это уже не имеет значения… И что же вы узнали о моих отношениях с мисс Уонноп?

Вопрос прозвучал совершенно бесстрастно, а все мысли Левина настолько поглотило его происхождение, что, когда Титженс произнес свою фразу, он поначалу даже ничего не понял. И даже запротестовал, что воспитывался сначала в Винчестере, а потом в оксфордском колледже Магдален. Потом ахнул и умолк, чтобы подумать.

– Если бы генерал, – наконец произнес он, – не проговорился, что она привлекательна и молода… я, по крайней мере, полагаю, что она обязательно должна быть привлекательной… мне бы не оставалось ничего другого, кроме как посчитать, что в ваших глазах она выглядит старой девой… Вам, разумеется, прекрасно известно, каким потрясением для меня стала мысль, что у вас появился кто-то еще… Что вы позволили себе… Так или иначе… Полагаю, что я просто…

– Так что же все-таки узнал генерал?

– Он… – сказал Левин. – Он встал над вами, склонив набок голову. С довольно лукавым видом… как сорока у норы, в которую ей довелось уронить орешек… Сначала расстроился, но уже совсем скоро очень обрадовался… Самой незамысловатой радостью. Понимаете, обрадовался, и все… Когда же мы вышли из вашей хибары, он сказал: «Полагаю, in vino veritas», а потом спросил меня, как будет по-латыни «спать»… Но я тоже забыл…

– Что я там болтал? – спросил Титженс.

– Э-э-э… – нерешительно начал Левин. – Передать в точности, что вы говорили, очень и очень трудно… Я не стану утверждать, что могу слово в слово запоминать долгие речи… Во многом ваши фразы выглядели бессвязными и путаными… Должен сказать, что вы говорили молодой леди то, чего молодым леди обычно не говорят… И при этом явно пытались не слишком обидеть миссис Титженс… Равно как и объяснить, почему решили окончательно с ней расстаться… Да еще полагали, что у молодой леди это расставание… может вызвать беспокойство и тревогу…

– Картина весьма неприглядная, – беззаботно бросил Титженс. – Будет неплохо, если вы позволите мне объяснить, что же именно произошло минувшей ночью…

– Уж сделайте милость! – ответил Левин и робко добавил: – Только прошу не забывать, что я представляю здесь военную следственную комиссию. Если вы изложите события сухо и в порядке их следования, мне будет легче отправиться с рапортом к генералу.

– Благодарю вас, – сказал Титженс и через мгновение продолжил: – Прошлым вечером в… точное время я вам, пожалуй, не скажу, но мы с женой уехали отдыхать, думаю… где-то около половины второго. Обратно в лагерь я вернулся в половине пятого, чтобы добраться пешком, мне понадобилось больше получаса. Поэтому все, о чем я собираюсь сейчас поведать, произошло до четырех.

– Время в данной ситуации – фактор второстепенный, – сказал Левин. – Нам известно, что инцидент произошел ближе к утру. Генерал О’Хара обратился ко мне с жалобой без четверти четыре. Чтобы дойти до штаба ему, вероятно, понадобилось пять минут.

– И в чем же конкретно он меня обвинил? – спросил Титженс.

– В действительности жалоба была далеко не одна… – ответил Левин. – Я даже не все их еще просмотрел. Если вкратце, то поначалу он обвинил вас, что вы в нетрезвом виде ударили старшего по званию офицера, но потом переменил мнение и вменил в вам в вину поведение, порочащее офицера, заключающееся в том, что вы ударили… Кроме того, по его утверждению, вы совершили еще один порочащий офицера поступок, ненадлежащим образом завизировав у себя в канцелярии протокол… Я даже не понял, что он имел в виду… Похоже, вы еще до этого сцепились с ним из-за военной полиции…

– Так именно с этого-то все и началось, – сказал Титженс и тотчас задал вопрос: – А офицером, которого я, по его утверждению, ударил, был…

– Пероун… – сухо ответил Левин.

– Вы же сами прекрасно знаете, что это не он. Я готов признаться, что ударил генерала О’Хару, но…

– О том, чтобы вы признали вину, речь не идет. В чем-то подобном вас никто не обвиняет и вам прекрасно известно, что вы не под арестом… Приказ приступить к исполнению обязанностей, последовавший после ареста, сам по себе отменяет предыдущее решение и освобождает вас из-под стражи.

– Да, мне это и в самом деле прекрасно известно, – холодно ответил Титженс. – Как и то, что генерал Кэмпион приказал мне сопровождать его во время инспекции кухонь… Но я боюсь, что… Словом, обращаю на сей факт ваше самое серьезное внимание, хотя и сомневаюсь, что это лучший способ замять данное дело… Словом… На мой взгляд, мне целесообразнее признаться в том, что я ударил генерала О’Хару. И, конечно же, в нетрезвом виде. Потому что когда офицер трезв, он никогда не надает по физиономии генералу. Тогда это дело перейдет в категорию самых обыденных. Офицеров чуть ли не каждый день лишают чинов за выходки в пьяном виде.

Сначала Левин дважды сказал: «Погодите минутку». А потом, не без доли ужаса в голосе, воскликнул: – От этой навязчивой мании принести себя в жертву вы теряете, что только можно… В том числе и чувство соразмерности. Забывая, что генерал Кэмпион джентльмен. В состоящем под его началом подразделении ничего не решается исподтишка…

– Да все и так уже решено, причем самым несносным образом… Если бы меня понизили в чине за пьянство, ничего страшного со мной не случилось бы, но без конца копаться в этом деле – это сущий ад.

– Генералу очень хочется узнать, что же случилось в действительности. Поэтому будьте так добры, выполните приказ и поведайте обо всем, что произошло.

– Вот это как раз поистине ужасно… – сказал Титженс и где-то на минуту умолк.

Левин тем временем лихорадочно отбивал стеком по крагам нервный ритм. Титженс набрался твердости и начал свой рассказ:

– Генерал О’Хара пришел в номер моей жены и вломился в дверь в тот момент, когда там был я. Поначалу мне показалось, что он пьян. Но после его восклицания я пришел к выводу, что всему виной не столько горячительное, сколько заблуждение, в которое его ввели. Когда я вышвырнул его в коридор, там лежал другой человек. Генерал О’Хара закричал, что это майор Пероун. Поскольку этого человека я знаю не очень хорошо, я даже не понял, что это он, тем более он был без мундира. Мне вообще показалось, что это французский официант, который пришел позвать меня к телефону. Я увидел только его лицо, когда он заглянул в дверь… Понимаете, он заглядывал в дверь. Моя жена была… скажем, почти нагая. Я ударил его в челюсть, и он вылетел в дверь. Физической силы мне не занимать, к тому же раньше я ее всячески тренировал. И прекрасно это осознаю. Я разволновался, но не больше положенного в подобных обстоятельствах…

– Но ведь… Какой телефон может быть в три часа ночи! – воскликнул Левин.

– Я всю ночь звонил в штаб, что к себе, что к вам. А мне, соответственно, несколько раз звонил лейтенант Коули, ответственный за отправку пополнения. Я тревожился по поводу служащих канадских железнодорожных войск, не зная, как с ними поступить. После того как мы с миссис Титженс поднялись к ней в номер, меня трижды звали к телефону и один раз из лагеря прибыл посыльный. К тому же у нас с женой был очень непростой разговор о праве распоряжаться моей семейной собственностью, надо сказать, довольно обширной, поэтому в детали я вдаваться не буду, потому как в них вполне можно запутаться. Мой номер расположен по соседству с тем, где остановилась миссис Титженс, дверь между ними до этого самого момента оставалась открытой, поэтому я слышал, когда ко мне стучался официант или посыльный. Ночной портье в отеле произвел впечатление человека угрюмого, грубого и грязного… До Пероуна ему далеко.

– А в эти подробности обязательно вникать? – прокомментировал его слова Левин. – Мы…

– Если я даю показания, то это, по-видимому, действительно необходимо. Хотя мне было бы лучше, если бы вы задавали вопросы.

– Продолжайте, пожалуйста… – ответил Левин. – Мы примем к сведению ваше заявление о том, что майор Пероун был без мундира. По его словам, он был в пижаме и халате. Искал уборную.

– Вот как… – произнес Титженс, умолк, немного подумал и продолжил: – Вы не могли бы передать мне суть рассказа майора Пероуна?

– Он настаивает на том, – ответил Левин, – что я вам только что сообщил. По его словам, он искал уборную. И раньше никогда не останавливался в этом отеле. Только открыл дверь, заглянул в нее, мгновенно получил жестокий удар, вылетел обратно в коридор и стукнулся головой о стену. Пероун утверждает, что был оглушен, и, не понимая, что в точности произошло, выкрикнул в адрес напавшего на него человека несколько обвинений… Затем из своего номера вышел генерал О’Хара…

– И какие же именно обвинения выкрикивал майор Пероун? – спросил Титженс.

– Э-э-э… – замялся Левин. – В своих показаниях он их приводить не стал.

– Полагаю, это очень даже существенно, поэтому мне хотелось бы знать, к чему они сводились, – произнес Титженс.

– Этого я не знаю… – сказал Левин. – Прошу меня простить… Майор Пероун пришел ко мне через полчаса после генерала О’Хары. Страшно нервничал и, судя по всему, сходил с ума от беспокойства. Осмелюсь предположить… за миссис Титженс. Еще он очень хотел выгородить себя!.. Может показаться, что он кричал что-то вроде «Пожар!» или «Держи вора!»… Но когда из своего номера вышел генерал О’Хара, майор вне себя заявил, что ваша жена сама позвала его к себе в номер и что… О-хо-хо… прошу меня простить… Я чрезвычайно вам обязан… вы даже не представляете как… Словом, он кричал, что вы пытались его шантажировать!

– Вот оно что!.. – сказал Титженс.

– Как вы понимаете, – сказал Левин таким тоном, будто пытался себя защитить, – эти слова он сказал генералу О’Харе в коридоре. И даже признался, что это безумие… А когда пришел ко мне, ни в чем подобном вас обвинять уже не стал…

– Иными словами, он больше не настаивал, что миссис Титженс сама разрешила ему прийти?.. – спросил Титженс.

– Нет, я больше так не могу… – со слезами на глазах произнес Левин. – Лучше подать в отставку, чем мучить вас и изводить…

– Ни в какую отставку вы подать не можете, – возразил Кристофер.

– Зато могу отказаться от назначения, – ответил Левин и добавил, горестно сопя носом: – Чертова война!.. Ох уж эта чертова война!..

– Если вам так мучительно сообщить мне, что, по вашему мнению, майор Пероун действительно явился с разрешения моей жены, то я и без вас знаю, что это чистая правда. С другой стороны, моя жена точно знала, что я к ней поднимусь. Она не собиралась мне изменять, а всего лишь хотела поразвлечься. В то же время я в курсе того, о чем, по всей видимости, сообщил генералу Кэмпиону майор Терстон – что миссис Титженс в свое время ездила вдвоем с майором Пероуном во Францию. Они отправились в деревушку под названием Исенжо-ле-Перванш…

– Нет, то место называлось совсем не так, – чуть не взвыл Левин. – Какой-то Сен… Сен… Словом Сен и что-то еще. В Севеннах…

– Нет-нет, точно там!.. – возразил Титженс. – Да не убивайтесь вы так…

– Но я ведь… – продолжал Левин. – Так вам обязан…

– Давайте я лучше сам поставлю в этом деле точку, – сказал Титженс.

– И у генерала случится разрыв сердца. Он же так безоговорочно верит в миссис Титженс. Да и как в нее не верить?.. Как вы, черт возьми, догадались, что ему сообщил майор Терстон?!

– Он суровый, заслуживающий доверия человек, прекрасно разбирающийся в такого рода вещах, – ответил Кристофер. – Что же до веры генерала в миссис Титженс, то она вполне оправданна… Проблема лишь в том, что никаких парадов больше не будет. Рано или поздно мы все должны были к чему-то такому прийти… – Он на миг умолк и добавил: – Кроме вас. Турок или еврей, вы человек восточный, простой, сторонник единобрачия, неизменно хранящий верность… – И тотчас сменил тему: – Надеюсь, старшему повару-сержанту хватит ума не мешкать с завтраком только потому, что к нам с инспекцией заявился генерал… Хотя он, конечно же, сделает все наоборот…

– Да какая, к чертовой матери, разница?! – в ярости закричал Левин. – Он сам заставляет людей ждать по целых три часа. Я имею в виду – на параде.

– Ну конечно, – сказал Титженс. – Если майор Пероун действительно так сказал генералу О’Харе, то это в значительной степени развеивает мои сомнения в том, что последний был трезв. Вдумайтесь в диспозицию. Генерал О’Хара решительно выбил ногой камень, который я положил, чтобы держать открытой дверь, ворвался в номер и закричал: «Где он, этот шантажист?» Чтобы избавиться от него, мне понадобились целые три минуты. У меня хватило ума выключить свет, а он настойчиво твердил, что хочет еще раз взглянуть на миссис Титженс. Понимаете, если хорошенько поразмыслить, то он всегда спит как убитый. И вот его вдруг будят, наверняка после пары стаканчиков. Он слышит, как майор Пероун орет о ворах и шантажистах… Осмелюсь сказать, что последних в этом городке найдется немало. И О’Харе, вероятно, до жути захотелось хотя бы одного схватить за руку. После той истории с представителями военной полиции он меня возненавидел. В его глазах я ничтожество, тем более что он почти ничего обо мне не знает. А Пероун выдает себя за миллионера. Осмелюсь предположить, что так оно и есть: по слухам, он на редкость прижимист. Вот как, по всей видимости, ему в голову пришла мысль выдать меня за шантажиста, с помощью которой он буквально загипнотизировал генерала… – Кристофер немного помолчал и повел свой рассказ дальше: – С другой стороны, я не знал, что… В общем, Пероуна мне пришлось вышвырнуть в дверь, даже не зная, что это Пероун. Я и правда подумал, что это ночной портье, пришедший позвать меня к телефону. И видел перед собой лишь разбуянившегося сластолюбца. Вот что я в тот момент подумал об О’Харе… При этом уверяю вас, что держал себя в руках…

Прислонившись к дверному косяку и требуя еще раз показать ему миссис Титженс, он без конца называл ее «этой женщиной» и «этой потаскухой», но только не «миссис Титженс»…

Вот тогда-то мне в голову и пришла мысль, что происходит что-то странное. Я несколько раз повторил, что это номер моей жены. Он ответил мне в том духе, что откуда, мол, ему знать, жена она мне или нет, и… поскольку в вестибюле отеля она строила глазки и ему, то на месте Пероуна вполне мог оказаться и он сам… Осмелюсь предположить, что он вбил себе в голову, будто я нанял какую-то шлюшку с целью шантажа… Но понимаете… Меня все больше охватывало изнеможение… Выглянув в коридор, я увидел там одного из младших офицеров его штаба и сказал: «Если вы тотчас же не уведете генерала О’Хару, я прикажу арестовать его за пьяные выходки». Генерал от этого словно сошел с ума. Когда я подошел к нему ближе, полный решимости выставить за дверь, то ощутимо уловил исходивший от него запах виски. Причем пахло от него здорово… Вместе с тем осмелюсь выдвинуть предположение, что в действительности он подумал, что сам нарушил закон. И, вероятно, немного образумился. Поскольку мне ничего не оставалось, я стал тихонько выталкивать его из номера. На ходу он закричал, что я могу считать себя арестованным. Вот я и посчитал… Иными словами, уладив с миссис Титженс ряд деталей, отправился в лагерь, куда меня определили квартировать, хотя на самом деле военная полиция, с учетом заболевания моих легких, предписала мне оставаться в отеле. Прямо на моих глазах выступило пополнение, и никаких дополнительных приказов мне отдавать не пришлось. Примерно в половине шестого я отправился в хибару, где имел обыкновение ночевать, разбудил МакКекни, попросил его принять для утреннего построения под командование батальон вместе с моим адъютантом и канцелярией.

Там же позавтракал и отправился в личную палатку ждать дальнейшего развития событий. Думаю, что не могу больше добавить по данному делу ничего существенного…

2

Лорд, генерал Эдвард Кэмпион, рыцарь Большого Креста ордена Бани, рыцарь-командор ордена Святых Михаила и Георгия (награжден на воинском поприще), кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» и прочее и прочее, сидел за накрытым солдатским одеялом рабочим столом, на ящике из-под мясных консервов, лучась счастьем, и сочинял конфиденциальное послание военному министру. Внешне он в этот момент пребывал в прекрасном расположении духа, хотя на самом деле, из-за того, что в его голове крутилось множество других мыслей, не имевших отношения к письму, был озадачен и подавлен. В конце каждого написанного им предложения – а с каждой строкой в его груди нарастало удовлетворение! – какая-нибудь частичка разума, не задействованная в этом процессе, вопрошала: «И что мне, черт возьми, делать с этим парнем?!» Или: «Как, черт возьми, не приплетать ко всей этой истории имя той девушки?!»

Когда его попросили составить конфиденциальную докладную записку британскому правительству касательно причин, которые, на его взгляд, сподвигли французских железнодорожников устроить забастовку, он придумал хитроумную уловку и вместо собственных соображений сослался на мнение большинства тех, кто служил под его началом. Это было опасно, потому как грозило конфликтом с властями в Лондоне, но он ничуть не сомневался, что любые попытки выяснить это с помощью местного населения, которые может предпринять родина, всецело подтвердят его слова, помимо прочего, подбираемые самым тщательным образом, чтобы их никто не принял за его личные умозаключения. К тому же ему было глубоко наплевать, что с ним сделает правительство.

Своей военной карьерой Кэмпион был доволен. На первом этапе войны он, существенно поспособствовав мобилизации, немало отличился на Востоке, в основном командуя драгунскими подразделениями. А впоследствии настолько хорошо зарекомендовал себя в организации переброски войск через море, особенно в деле налаживания коммуникаций, приобретших под его началом огромное значение, что по праву считался единственным генералом, которому этот участок можно поручить. Столь колоссальная их важность – из этого никто не делал секрета! – объяснялась тем, что мнения членов Кабинета по многим вопросам разделились и в любой момент они могли принять решение отправить большую часть армии его величества куда-нибудь на Восток. Лежащая в основе этого допущения идея, в том виде, в каком ее понимал генерал Кэмпион, в любом случае имела отношение к потребностям Британской империи и в плане стратегии включала в себя как мировую политику, так и боевые действия, о чем многие нередко забывали. В пользу подобного предположения говорило многое: зона преобладания интересов Британской империи, включавшая в себя Ближний Восток и Юго-Восточную Азию, могла распространиться, скажем, к востоку от Константинополя. Подобную гипотезу можно было отрицать, но это никоим образом не умаляло ее правдоподобия. Нынешние боевые действия на Западном фронте, в последнее время изнурительные, но иногда даже похвальные, велись бесконечно далеко от наших владений в Юго-Восточной Азии, и не столько повышали наш престиж, сколько, напротив, работали против него. К тому же злополучный спектакль на Константинопольском фронте в начале войны почти полностью уничтожил наш престиж в глазах магометанских народов. Следовательно, демонстрация огромного могущества в любом регионе от европейской Турции до северо-западных границ Индии могла показать магометанам, индусам и другим восточным племенам, насколько подавляющую мощь Великобритания может бросить в бой по первому желанию.

По правде говоря, это привело бы к определенным потерям на Западном фронте и, как следствие, к утрате авторитета среди стран Запада. Однако уничтожение Французской Республики мало повлияло бы на народы Востока, в то время как мы, несомненно, могли бы договориться с враждебными по отношению к нам державами в обмен на отказ от своих союзнических обязательств, что не только позволило бы обеспечить целостность и сохранность империи, но и расширить границы колоний, потому как вражеские империи вряд ли захотят какое-то время обременять себя колониями.

Идея отказаться от обязательств перед союзниками генерала Кэмпиона волновала не очень. Да, они действительно заслужили его уважение в качестве боевых соединений, что для строевого солдата уже немало, но как кадровый солдат он не мог презрительно отвергать мысль о расширении границ Британской империи ценой бесчестья, в любом случае относящегося к сфере эмоций. Такого рода сделки заключались между многими народами и в ходе предыдущих войн и в обязательном порядке будут заключаться в будущем. К тому же подобным образом правительство сможет заполучить голоса небольшой, но крикливой и в силу этого представляющей собой угрозу части населения Великобритании, питающей благосклонность к враждебным нациям.

Однако когда дело доходило до тактики, которая, не надо забывать, напрямую касается передвижения войск, осуществляющих непосредственный огневой контакт с силами противника, генерал Кэмпион ничуть не сомневался, что такие планы могли рождаться только в головах сумасшедших. Их неосуществимость не оставляла ни малейшей надежды, а позор, порожденный подобными шагами, нельзя было упускать из виду. Гражданскому населению полагалось либо оставаться в неведении, либо сознательно игнорировать кошмарную натуру нашего фиаско, которое постигнет нас при малейшей попытке снять Западный фронт. Но генерал чуть ли не наяву видел картину всех этих ужасов и как кадровый военный мысленно от нее содрогался. В эту страну были стянуты огромные боевые подразделения, до настоящего времени не вступавшие в боестолкновение с силами противника. И попытайся их кто-нибудь отвести, то для начала местные жители в мгновение ока превратятся из друзей в фактор самый что ни на есть враждебный, а для энных властей переброска войск по враждебно настроенной территории представляет дело куда более трудное и долгое, чем продвижение по стране, население которой протягивает им дружескую руку или как минимум не чинит никаких препятствий. К тому же все эти огромные силы надо было чем-то кормить, а снабжение амуницией и боеприпасами наверняка пришлось бы налаживать с боем, преодолевая сопротивление врага. Без использования местных железных дорог наладить его не представлялось возможным, а на их использование неизменно наложат запрет. С другой стороны, если бы они попытались приступить к эвакуации, сокращая линию фронта, то осуществить подобную операцию было бы очень трудно, потому как войска к тому времени практически полностью состояли из солдат, подготовленных единственно к позиционной войне, а офицеры совершенно не могли поддерживать между подразделениями связь, которую с полным основанием можно назвать дыханием и самой жизнью отступающей армии. По сути, подготовку в лагерях в этом отношении почти что свели на нет, обучая солдат лишь метать гранаты да стрелять из пулемета, равно как и прививать им прочие навыки, навязанные военному ведомству гражданскими краснобаями, – напрочь пренебрегая обращением с винтовкой. Таким образом, при малейшем намеке на отступление враг просто не мог не прорваться, выйти на огромный оперативный простор, никоим образом не организованный, а если и организованный, то из рук вон плохо, и зайти нашим войскам в тыл…

Для профессионального солдата соблазн сводился к тому, чтобы воспринимать подобное положение вещей с полнейшим хладнокровием. Генералы нередко проявляют себя с наилучшей стороны, защищая отступающие войска с тыла, в то время как те, кто командует авангардом, терпят катастрофические неудачи. Но генерал Кэмпион этому соблазну противился, отвергая любую надежду на то, что ему вообще представится шанс отличиться. Он не мог хладнокровно взирать на массовую бойню в состоявших под его началом частях, понимая, что даже самое успешное отступление такого рода никогда не обходится без ужасного кровопролития. И при этом не тешил себя иллюзиями, что ему в самом спешном порядке удастся филигранно произвести переброску армии, которая хоть и прошла базовую подготовку ведения окопной войны, но по своей сути по-прежнему состояла из гражданских лиц. Поэтому хоть у него и имелся собственный план на случай такого развития событий – в своей личной канцелярии он повесил четыре огромные школьные доски, приказал обтянуть их бумагой и ежедневно отмечал на них названия соединений, отправляемых на передовую и поступавших в его распоряжение, – он каждый вечер, перед отходом ко сну, молился за то, чтобы подобная задача никогда не легла на его плечи. Генерал очень дорожил своей повсеместной популярностью в приданных ему частях, и думать о том, какими глазами на него будет смотреть армия, когда он ввергнет ее в состояние такого напряжения и заставит так жестоко страдать, было ему невыносимо. Более того, в своей докладной записке, которую ему пришлось готовить на запрос лондонского правительства касательно возможной модели эвакуации, этот аспект он выделил самым категоричным образом. В то же время Кэмпион считал, что гражданскому блоку правительства настолько безразличны страдания задействованных в таких операциях солдат и настолько неведомо само понятие военных требований, что попросту полагал напрасными все слова, высказанные им по этому поводу в адрес военного ведомства…

Поэтому у него было предостаточно причин, чтобы написать военному министру конфиденциальную докладную записку, которая, как он прекрасно понимал, очень не понравится многим джентльменам из числа тех, кто ее внимательно прочтет. В действительности, склонившись над ней, он широко улыбался, и солнечный свет, лившийся в открытую дверь у него за спиной, озарял его радостную физиономию.

– Садитесь, Титженс, – сказал он и добавил, продолжая писать, не поднимая головы: – Левин, в ближайшие десять минут вы мне не понадобитесь. – Потом краем глаза увидел, что капитан остался стоять, разозлился и раздраженно повторил: – Да садитесь же, вам говорят…

А сам стал писать дальше:

«Местное население повсеместно считает, что нынешние перебои в транспортном сообщении, весьма и весьма серьезные, правительство страны если и не поощряет теми или иными активными действиями, то, по меньшей мере, закрывает на них глаза. Цель этого заключается в том, чтобы показать нам, что произойдет, если я на месте предприму какие-то действия с целью отвода того или иного крупного соединения, дабы вернуть его домой или отправить куда-то в другое место. Кроме того, это еще и демонстрация в пользу единого командования, переход к которому здесь многие просвещенные умы считают жизненно необходимым для скорейшего и успешного завершения боевых действий…»

Написав это предложение, генерал замер, потому как этот вопрос задевал его за живое. Сам он категоричным образом поддерживал идею единого командования, считая его обязательным шагом к тому, чтобы вообще хоть как-то положить конец этому вооруженному противостоянию. Вся военная история, особенно в части операций союзников, – от походов Ксеркса и боевых действий в ходе завоеваний греков и римлян до кампаний Мальборо и Наполеона, равно как и прусских наступлений 1866 и 1870 годов – указывала на то, что сравнительно небольшие силы, действующие согласованно в интересах энной власти, демонстрируют гораздо большую эффективность по сравнению с крупными союзническими подразделениями, которые едва координируют свои усилия, если, конечно, координируют вообще. Нынешнее развитие ситуации на фронтах не содержало в себе даже намека на изменение стратегии, а разница сводилась единственно ко времени и применяемой тактике. Сегодня, как и во времена греческих Союзнических войн, успех зависел от своевременного вывода войск на заданные позиции, безотносительно к тому, каким оружием они пользовались, стрелявшим с расстояния тридцать миль или же сжимаемым в руках, и от чего умирали, от сыпавшихся на голову снарядов, разрывавшихся под ногами мин или ядовитого, удушливого газа. Победы в боях, сражениях и в конечном счете войнах одерживал ум, вовремя дислоцировавший на заданных позициях войска, причем ум единый, а не полдюжины командиров, каждый из которых требует проведения боевых действий, возможно соответствующих, но, возможно, и нет, представлениям кого-то другого из этой полудюжины и уж тем более его предрассудкам…

В хибару бесшумно вошел Левин и тихонько положил на солдатское одеяло, рядом с бумагой, на которой писал Кэмпион, какую-то записку. Генерал прочел: «Сэр, Т. Совершенно согласен с вашей оценкой фактов, с той лишь разницей, что он в большей степени готов считать действия генерала О’Х. обоснованными. И всецело отдает себя в вашу власть».

Из груди лорда вырвался непомерный вздох облегчения. Вливавшийся внутрь солнечный свет приобрел ослепительную яркость. Когда он разбудил Титженса и увидел, что тот на миг застыл в нерешительности, перед тем как надеть портупею, у него не на шутку защемило сердце. Офицер не может требовать для себя трибунала или проявлять в этом деле настойчивость. Однако он, Кэмпион, ради приличия не мог отказать Кристоферу в подобном судебном разбирательстве, буде тот проявит принципиальность. У него есть полное право публично снять с себя любые обвинения. И лишить его этого права будет нельзя. Это только подольет масла в огонь. Ведь, зная О’Хару по службе лет двадцать пять, а то и все тридцать, Кэмпион ничуть не сомневался, что тот сам был в стельку пьян. Вместе с тем он был очень привязан к этому генералу из породы грубоватых, но отличных вояк, которые вполне могут проесть на голове плешь, но при этом обладают множеством талантов и способностей!.. Так что у него отлегло от сердца.

– Титженс! – резко бросил он. – Вы сядете, наконец, или нет!

А про себя добавил: «Вот упрямец… Эге, да он, оказывается, ушел!» Хотя его глаза и разум занимало написанное им предложение, чувство раздражения никуда не делось… Он еще раз перечитал заключительную фразу: «…единого командования, переход к которому здесь многие просвещенные умы считают жизненно необходимым для скорейшего и успешного завершения боевых действий…»

Генерал окинул свое творение взглядом и тихонько присвистнул. Знатно. Мнения о едином командовании у него никто не спрашивал, тем не менее он категорично решил включить его в свой рапорт и всецело был готов понести ответственность за последствия. А последствия эти имели все шансы оказаться весьма плачевными: его могли отправить домой. Такое было вполне возможно. Но это все равно лучше того, что случилось с бедолагой Паффлзом, которому больше никто не присылал подкрепления. С Паффлзом они вместе были в Сэндхерсте, да и чины получили в один день в одном и том же полку. Чертовски замечательный солдат, только слишком вспыльчивый. И даже в условиях нехватки людей совершал настоящие подвиги, о которых много говорили в армии. Но для него самого это оборачивалось пыткой, а для его людей невероятным напряжением всех сил.

В один прекрасный день, как только наладится погода, враг обязательно сломит их сопротивление. И тогда Паффлза отправят домой. Именно этого добивались те, кто окопался в Вестминстере и на Даунинг-стрит. Паффлз слишком давал волю языку. Раньше, чем с ним случится беда и он впадет в немилость, отсылать его обратно никто не станет, по той простой причине, что в этом случае он будет всем занозой в боку. Но стоит ему себя дискредитировать, как его больше никто не станет слушать. Умная тактика… Умная и суровая!

Он бросил исписанный лист через стол Титженсу и сказал:

– Не соблаговолите взглянуть?

Кристофер грузно восседал посреди хибары на ящике из-под говяжьих консервов, который незадолго до этого церемонно внес посыльный. «Вид у него и правда потрепанный, – сказал про себя генерал, – у него на мундире три… даже четыре жирных пятна. К тому же ему давно пора подстричься!» Потом немного подумал и мысленно добавил: «Вопрос, о котором я пишу, заслуживает всяческого порицания. И кроме этого парня, в нем никому не разобраться. Он же возмутитель спокойствия. Да-да, именно так. Самый настоящий возмутитель спокойствия!»

Проблемы, с которыми столкнулся Титженс, и правда немало потрясли генерала. Его будто подвесили в воздухе. Большую часть жизни он прожил с сестрой, леди Клодиной Сэндбах, а потом в основном обитал в Гроуби, по крайней мере по возвращении из Индии, когда в имении заправлял еще отец Кристофера. Мать крестника Кэмпион боготворил, считая ее святой! И по зрелому размышлению, если в его жизни и были радостные события, то в действительности все они произошли не где-то, а именно в Гроуби. В Индии тоже было неплохо, но наслаждаться этой страной можно только молодым…

По сути, еще позавчера ему в голову пришла мысль, что, если докладная записка, которую он теперь обдумывал, действительно повлечет за собой последствия и его отошлют домой, ему надо будет выставить свою кандидатуру на выборах в Парламент от той половины избирательного округа Кливленд, в которой располагался Гроуби. Если учесть влияние Гроуби и его собственного племянника в сельских округах, хотя владений там у Каслмена осталось совсем не много, и добавить сюда заинтересованность семейства Сэндбахов в железообрабатывающих районах, у него будут все шансы пройти. И тогда он сам для некоторых станет занозой в боку.

Еще совсем недавно генерал подумывал о том, чтобы поселиться в Гроуби. Добиться увольнения Титженса из армии не составило бы никакого труда, и тогда они все – он, Кристофер и Сильвия – могли бы жить вместе. Тогда он получил бы идеальный дом, в котором можно было бы идеально проводить время…

Потому как для воинской службы генерал, разумеется, был уже староват: чего еще мог ожидать от карьеры шестидесятилетний человек, если, конечно же, под его командование не отдадут действующую армию? Если же его действительно поставят ею руководить, то можно будет не сомневаться в присвоении титула пэра, и тогда у него появится возможность заняться трудоемкими политическими делами в Палате лордов. Он вполне сможет заявить свои права на Индию и, как следствие, умереть фельдмаршалом.

С другой стороны, под свое командование он мог получить только армию бедолаги Паффлза, если, конечно же, кого-нибудь не настигнет смерть, а все высшие офицеры в войсках отличались отменным здоровьем! Причем вести ее за собой, людей, изрубленных на куски, будет делом самым безрадостным. В итоге он решил переложить все это на Титженса, который, напоминая гору мяса, в этот момент смотрел на него поверх черновика только что прочитанной им докладной записки.

– Ну, что скажете? – спросил генерал.

– Сэр, я безмерно рад видеть, сколь решительно вы высказались по данному вопросу, – ответил Кристофер. – Так и надо, мямлить здесь нельзя, иначе мы проиграем.

– Вы полагаете? – сказал Кэмпион.

– Совершенно в этом уверен, сэр… – произнес капитан. – Если вы только не откажетесь от командования армией и не уйдете в политику…

– Вы самый необыкновенный человек из всех, кого я знал! – воскликнул генерал. – Потому как буквально минуту назад мне в голову пришла точно такая же мысль.

– Ничего необыкновенного здесь нет, – заметил Титженс. – Парламент отчаянно нуждается в деятельном не на словах, а на деле генерале, с таким мышлением, как у вас. Поскольку ваш зять, стоит ему захотеть, может в любой момент получить титул пэра, тем самым освободив вакансию в Западном Кливленде, а с его политическим весом и влиянием вашего племянника Каслмена, пусть и растерявшего множество своих тамошних владений, но по-прежнему пользующегося огромным уважением в сельских избирательных округах, можно… Давайте не забывать и о Гроуби, которое вы можете использовать в качестве штаб-квартиры…

– План так себе, правда? – сказал генерал.

– Почему же, сэр, как раз наоборот. Сильвия вскорости заполучит Гроуби, и вы, вполне естественно, сможете устроить там штаб-квартиру… Тем более что ваши егеря оттуда никуда не делись…

– Сильвия заполучит Гроуби… – протянул генерал. – Боже правый!

– Никакого трюка здесь нет, я знал, что вы не станете возражать… – заверил его Кристофер.

– Клянусь спасением собственной души! – воскликнул Кэмпион. – Я скорее поступился бы шансом попасть на небеса… хотя нет, не на небеса, а в Индию… в общем, я скорее поступился бы шансом попасть в Индию, чем отказался от Гроуби.

– Что касается Индии, то у вас есть все шансы там оказаться… – ответил Титженс. – Вопрос только в том, каким образом… Если вам отдадут шестнадцатый сектор…

– Мне ненавистна сама мысль ждать возможности влезть в сапоги бедняги Паффлза. Мы с ним вместе были в Сэндхерсте…

– Вопрос в том, – развивал свою мысль капитан, – что будет лучше всего для вас и для страны. Полагаю, любому генералу понравится получить под свое начало армию на Западном фронте…

– Не знаю… – ответил Кэмпион. – Для карьеры это самое логичное завершение… Только вот у меня нет ощущения, что моя карьера подходит к концу… Я здоров как бык. А через десять лет, какая кому будет разница?

– Многие были бы рады видеть вас на этом посту… – сказал Титженс.

– Да ни одна живая душа не узнает, чем именно я командовал – действующей армией или этим чертовым тыловым складом, где заправляет Уайтли… – произнес генерал.

– Но мне-то, сэр, это известно… – заявил Кристофер. – В то же время, если генерала Перри отошлют домой, шестнадцатому сектору отчаянно понадобится хороший командир. В особенности генерал, пользующийся доверием всех без исключения чинов… Вы самым замечательным образом укрепите свое положение. А после войны за вас будет горой каждый, кто служил на Западном фронте. Можете считать, что титул пэра у вас в кармане… Так или иначе, но это гораздо лучше, чем состоять на вольных хлебах в Палате общин, а именно в этом качестве вы и будете там состоять.

– И что мне тогда делать с этой докладной запиской, которая получилась чертовски замечательной? – спросил генерал. – Я не люблю писать письма, а потом их не отправлять.

– Вы хотите таким образом продемонстрировать, что всячески поддерживаете идею единого командования, но при этом не хотите прямо указать, что говорите об этом лично? – спросил Титженс.

– Совершенно верно, – ответил Кэмпион. – Именно этого я и хочу… – Потом на миг умолк и добавил: – Полагаю, вы разделяете мою точку зрения по этому вопросу. Вполне возможно, что поползновения правительства уйти с Западного фронта и отправить войска на Ближний Восток представляют собой чистой воды блеф с целью напугать союзников и добиться их отказа от идеи единого командования. Точно так же эта забастовка железнодорожников могла быть устроена специально, дабы показать нам, что случится, если мы действительно начнем отвод войск…

– Все выглядит так, словно… – произнес Титженс. – Я, конечно же, не посвящен в тайны Кабинета и даже не поддерживаю, как раньше, с его членами контакт… Но должен заметить, что за экспедицию на Восток ратует совсем незначительная его часть. Ее еще называют «партией одного человека» – с кучкой прихлебателей. И говорят, что все проволочки вызваны попытками его от чего-то подобного отговорить. Вот как я это себе представляю.

– Боже праведный!.. – воскликнул генерал. – Но как это вообще возможно? Ведь этот человек разгуливает по коридорам власти с кровью миллионов на руках! Да-да, именно миллионов. Под таким бременем ему не выстоять… Медля с нами сейчас, он бесконечно затягивает войну… При этом постоянно гибнут люди!.. Я не могу…

Он вскочил и принялся мерить шагами хибару.

– В Бондерстроме я потерял половину своих людей… Надо признать, по моей собственной вине. Мне предоставили неверные сведения. – Генерал остановился, немного постоял и продолжил: – Боже милостивый!.. Боже милостивый!.. Теперь я все понимаю… Но это невыносимо… Даже теперь, спустя восемнадцать лет. Тогда я состоял в чине бригадного генерала… А полк был Гламорганширский, тот самый, в котором служили вы… Их загнали в небольшое ущелье и накрыли плотным артиллерийским огнем. Почти всех до одного… Я видел все это собственными глазами, но наши орудия не добивали до батарей буров, и мы не могли их остановить… Это был ад… – сказал он. – Самый настоящий ад… После этого я до конца войны не провел ни одной инспекции в Гламорганширском полку. Мне была невыносима сама мысль посмотреть им в глаза… То же самое и Буллер… С ним вышло даже хуже, чем со мной… Он потом так и не смог от этого отойти…

– Сэр, если вы не против, давайте больше об этом не говорить… – сказал Титженс.

Генерал, уже занесший ногу для следующего шага, вдруг замер на месте и спросил:

– Что?.. В чем дело?.. Что с вами случилось?

– Вчера по моей вине убило человека. В этой самой хибаре, на том самом месте, где я сейчас сижу… От этого я чувствую себя… В общем, это как-то… Сложно, как сейчас любят говорить…

– Боже милостивый! – закричал генерал. – В таком случае, мой мальчик, прошу прощения… Мне не надо было… Я не должен был так себя вести в присутствии другого человека, кем бы он ни был… И уж тем более в присутствии Буллера… Или Гэтакра, с которым он близко дружил… После сражения при Спион-Копе я никогда… – Он осекся, помолчал и произнес: – Я ничуть не сомневаюсь, что вам можно доверять, и знаю доподлинно: вы никогда не станете распространяться о том, что увидели… И не проболтаетесь никому о том, что я только что сказал… – Он опять умолк, принял вид подслушивающей сороки и продолжил: – В Южной Африке меня прозвали Мясником Кэмпионом, а Гэтакра – Радикулитом. Я не хочу, чтобы меня как-то там называли, потому что выставил себя перед вами сущим ослом… Хотя нет, черт возьми, никаким не ослом. Я так был привязан к вашей святой матушке… Это самая гордая награда, которую только может удостоиться любой военачальник… Зваться Мясником, но, невзирая на это, вести за собой людей. Это свидетельствует о доверии, в итоге ты сам начинаешь верить в себя, как в их командира!.. В надлежащий момент ты должен быть готов пожертвовать сотнями человек, чтобы не потерять десятки тысяч из-за несвоевременных действий!.. Успешные военные операции сводятся не к захвату и удержанию позиций, а к их захвату и удержанию с минимальным количеством жертв среди личного состава… Как мне хотелось бы, чтобы вы, гражданские, вбили себе это в головы. Мои люди это знают. Им известно, что я использую их без всякой пощады, но при этом не приношу напрасно в жертву ни одну жизнь… Проклятье!.. – воскликнул он. – Во времена вашего отца я даже подумать не мог, что столкнусь с подобными проблемами!.. Но вернемся к нашим баранам… Точнее, к моей докладной записке на имя военного министра… Боже мой!.. – взорвался генерал. – Интересно, что этот парень думает, читая шекспировские строки «Ведь в судный день все ноги, руки, головы, отрубленные в сражении, соберутся вместе…». Что там дальше Генрих V говорит, обращаясь к своим солдатам?.. «Каждый подданный должен служить королю, но душа каждого принадлежит ему самому… Ни один король, как бы ни было безгрешно его дело…» Боже мой! Боже мой!.. «Не может набрать войска из одних безгрешных людей…»[11] Что вы об этом думаете?

Титженса охватила тревога. С генералом явно творилось что-то неладное. Но что было тому причиной? Однако сейчас было не время об этом думать. Кэмпион, конечно же, жутко переутомился…

– Сэр!.. – воскликнул он. – Может, лучше вернемся к вашей докладной записке?.. Я всецело готов составить рапорт в поддержку ваших заявлений касательно позиции французского гражданского населения. В результате на меня ляжет вина за…

– Нет-нет!.. – взволнованно сказал генерал. – Против вас и так уже достаточно обвинений. В конфиденциальном рапорте, приобщенном к вашему личному делу, высказываются подозрения о том, что у вас слишком много общих интересов с французами. Вот почему ваше положение в целом выглядит таким невозможным… Я велю Терстону что-нибудь написать. Он хороший человек, Терстон. И надежный…

Кристофер слегка вздрогнул. Генерал продолжал, повергая его в изумление:

– Но за моей спиной, я слышу, мчится; Крылатая мгновений колесница; А перед нами – мрак небытия; Пустынные, печальные края[12]. В этой ненавистной войне для генерала заключена вся жизнь… Вы полагаете, что все генералы безграмотные дураки… Но вот я очень много читал, хотя только то, что было написано не позже семнадцатого века.

– Я знаю, сэр… Когда мне было двенадцать, вы велели мне прочесть «Историю мятежа и гражданских войн в Англии» Кларендона.

– На тот случай, если мы… – произнес генерал. – Мне не понравится, если… Одним словом…

Он судорожно сглотнул; видеть, как он сглатывает, было странно. Если смотреть на человека, а не на мундир, то Кэм-пион был кожа да кости.

«Почему он так нервничает? – подумал Титженс. – С самого утра на взводе».

– Я хочу сказать, хотя это и не совсем в моем духе, что, если мы с вами больше никогда не увидимся, не считайте меня невеждой, мне это не понравится.

«Никакой серьезной хворью он не страдает… – подумал Титженс. – Да и меня вряд ли считает настолько больным, что я вот-вот умру… В действительности, такие, как он, не умеют себя выражать. Генерал пытается проявлять доброту, но совсем не знает, как это делается…

Кэмпион помолчал и сказал:

– Впрочем, у Марвелла есть строки получше…

«Он пытается выиграть время… Только вот зачем ему это надо?.. Что все это значит?»

Происходящее ускользало от его понимания. Генерал смотрел на свои руки, покоившиеся на одеяле, которым был накрыт стол.

– Например вот такие, – произнес он. – В могиле не опасен суд молвы; Но там не обнимаются, увы…

При этих словах Титженс вдруг подумал о Сильвии в тот момент, когда ее великолепное тело с длинными руками и ногами прикрывала единственно тонкая вуаль… Она пудрила подмышки в ярком свете двух электрических ламп по обе стороны от туалетного столика. И смотрела на него в зеркало, слегка подрагивая губами… Приподняв их уголки вверх…

«Вот как раз туда, где не опасен суд молвы, кто-то сейчас и направляется… – сказал себе он. – Но почему нет?»

В ее духах ощущался аромат сандалового дерева. Он слышал, как она мурлыкала что-то себе под нос, припудривая пуховкой из лебяжьего пуха свои сокровенные места. Явно с каким-то намерением! Именно в этот момент он увидел, как едва заметно повернулась дверная ручка. Когда Сильвия протягивала руки к одной из своих бесчисленных, отливающих серебром косметических принадлежностей, ее запястья выглядели просто невероятно. Она казалась такой похотливой! И вместе с тем такой целомудренной! Сильвия сидела на стуле, и шитый золотом халат плотно облегал ее бедра…

Ну что же! Ей не в первый и не в последний раз было дергать за ниточки!

Кэмпион сиял и лучился счастьем, но при этом выглядел каким-то сморщенным, напоминая Титженсу увядшее яблоко в вороненой, стальной каске. Он опять сел на ящик из-под мясных консервов за покрытый солдатским одеялом стол и стал теребить в пальцах свое огромное золотое вечное перо.

– Капитан Титженс, – молвил он, – я буду чрезвычайно рад, если вы предельно внимательно меня выслушаете!

– Слушаюсь, сэр! – с замиранием сердца ответил Кристофер.

Генерал сказал, что Титженс сегодня же получит приказ о переводе. И сухо добавил, что новое назначение капитан не должен считать немилостью. На самом деле это не что иное, как повышение. Он, генерал-майор Кэмпион, просил командовавшего частью полковника внести в его личное дело наилучшие рекомендации. Он, Титженс, проявил невероятный талант в поиске решений трудных проблем, и полковнику обязательно надо это упомянуть! К тому же он, генерал Кэмпион, просил своего друга генерала Перри, командовавшего шестнадцатым сектором…

«Боже мой, – подумал Титженс, – меня отправляют на фронт. Он отсылает меня в армию Перри… Это же верная смерть!..»

Чтобы назначить Титженса заместителем командира шестого батальона в его полку!

– Полковнику Партриджу это вряд ли понравится. Он молится, чтобы МакКекни вернулся обратно!

А про себя добавил: «Против столь чудовищного обращения со мной я буду бороться до последнего вздоха».

– Ага, вот они… – внезапно закричал генерал. – Еще одна чертова проблема, с которой вы столкнулись…

Он сделал самую примечательную паузу и сухо спросил, как особо важная персона у последнего ничтожества:

– А какова ваша медицинская категория?

– Годен для службы на пункте постоянной дислокации, сэр, – ответил Кристофер. – У меня больная грудь!

– На вашем месте я бы об этом забыл… – сказал на это Кэмпион. – Заместитель командира батальона должен делать только одно – сидеть в мягком кресле и ждать, когда убьют полковника. Это все, что я могу для вас сделать… – добавил он. – У меня было время все тщательно обдумать. Больше я помочь вам ничем не могу.

– Разумеется, сэр… – произнес Титженс. – Я забуду о своей медицинской категории…

Ни с каким дурным обращением он, вполне естественно, бороться не будет!

Но если так, то именно он с ним и случился: природный катаклизм!

Его разум сражался с ветряными мельницами. Что в его представлении представляло главный ужас? Грязь? Шум? Страх, неизменно присутствующий на задворках сознания? Или тревога? Да, точно тревога! Всегда напряженно сведенные брови… И мучительная усталость в глазах!

Генерал рассудительно продолжал:

– Вы и сами признаете, что ничего более я для вас сделать не могу.

– Совершенно верно, сэр, – ответил капитан, – я, конечно же, признаю, что ничего более вы для меня сделать не можете.

Его слова, казалось, Кэмпиона рассердили: тот ждал бунта и жаждал, чтобы Титженс вступил с ним по данному вопросу в спор. Генерал напоминал римлянина-отца, советующего сыну совершить самоубийство, но при этом хотел, чтобы Кристофер выразил свое несогласие. Дабы он, генерал Кэмпион, до конца убедился, что Титженс тип совершенно бесчестный… Но ничего такого не произошло.

– Вы должны понять, что я – как и любой другой командир – не могу допустить подобных происшествий во вверенном мне подразделении…

– Раз вы, сэр, так говорите, я тоже должен это признать, – произнес Кристофер.

Генерал зыркнул на него исподлобья и сказал:

– Я уже говорил вам, что это повышение. Меня немало впечатлило то, как вы командовали этой учебной частью. Вы, разумеется, не солдат, но станете отличным офицером ополчения, из которого сейчас состоят почти все наши войска… Хочу подчеркнуть мои слова… На свете нет другого офицера, безупречного во всем, что касается армии, у которого была бы так запутана и непонятна личная жизнь, как у вас…

«В самую точку!..» – подумал Титженс.

– Личная жизнь офицера и его поведение на плацу отличаются так же, как стратегия с тактикой… Я не хочу вникать в ваши семейные дела, если у меня есть возможность этого избежать. Это ставит меня в крайне неудобное положение… Но позвольте вам заметить, что… Я хочу быть как можно деликатнее. Однако вы человек светский, к тому же умудренный жизненным опытом!.. А ваша жена настоящая красавица… Разразился скандал… Да, согласен, не по вашей вине… Но если вдобавок ко всему меня заподозрят в покровительстве вам…

– Не стоит продолжать, сэр… – вставил слово капитан. – Я все понимаю…

Он силился вспомнить, что сказал этот задумчивый, противный МакКекни… всего две ночи назад… И никак не мог… Ах да, конечно, он предположил, что Сильвия была любовницей генерала. Ему вспомнилось, что тогда это показалось фантастикой… А что еще могли подумать? «Это самым категоричным образом запрещает мне оставаться здесь!» – подумал он.

А вслух произнес:

– Это, разумеется, моя вина. Если мужчина позволяет своим женщинам отбиваться от рук, то винить в этом ему позволительно только себя.

Генерал развивал свою мысль дальше, указав, что один из его предшественников был отстранен от командования этим самым воинским соединением из-за скандала с участием женщин. Потому что превратил его в чертов гарем!..

Он пристально посмотрел на Титженса своим своеобразным, пучеглазым взглядом и воскликнул:

– Если вы думаете, что я потеряю должность командующего из-за Сильвии или другой чертовой светской дамы, то… Прошу меня простить… – добавил он и продолжил, теперь уже рассудительнее: – В расчет всегда следует принимать мужчин. Они считают, и если им так хочется, то у них на это есть полное право, что мужчине, не способному справиться с женщинами, нельзя доверять свою жизнь… – Он чуточку помолчал и добавил: – И при этом, вполне вероятно, правы… Мужчина, на деле не способный справиться с… Я совсем не имею в виду тех, кто знакомится с девицами в чайных лавках… Но если он продает жену или… Так или иначе, но в нашей армии… У французов все может быть иначе… Понимаете, как правило, такие мужчины в бою трусоваты… Не скажу, что всегда, но обычно, да… Помню, был один парень по имени…

И Кэмпион взялся рассказывать какую-то историю.

Титженс отдал должное его трогательной попытке отвлечься от мучительного текущего момента и вернуться мысленно в Индию, где была настоящая воинская служба, настоящая кожа, а если парады, то тоже самые настоящие. Но у него не было никакой охоты слушать этот рассказ. И не только охоты, но и возможности. Ему предстояло отправиться на передовую…

Он подумал о своих мыслительных способностях. Что они подскажут ему теперь делать? Усилием воли перед его глазами прошла история его военной карьеры: как эти самые мыслительные способности подсказывали ему поступать в сходных условиях?.. Проблема лишь в том, что раньше подобных моментов у него попросту не было! Да, ему приходилось решать страшные или отвратительные задачи, сводившиеся к тому, чтобы уничтожить цель, разделаться с врагом и удержать объект, пусть даже это пункт эвакуации раненых!.. Но поскольку он всегда был сообразительнее, ему не полагалось впадать в такую депрессию или потрясение.

– Должен признать, – обратился он к генералу, – что я действительно не могу остаться в этом подразделении. К моему сожалению, потому как мне нравилось им командовать… Но почему именно шестой батальон?

Кристофер на миг задумался о том, каким мотивом сам сейчас руководствовался. Почему он спросил об этом генерала?.. Перед глазами сама по себе возникла картина того, как он на рассвете неуклюже сходит с высокой подножки французского поезда. Свет выхватывает из сумерек большие, в полбуханки, ломти хлеба для войск, которые от него скрыты. Овалы света на фуражках офицеров и солдат, большая их часть прибыли с юго-запада Англии. Хлеба им похоже требуется немного… Длинная полоса света над укрепленной досками насыпью. И вдруг – неожиданный, пробирающий до мозга костей звук!.. В точности как в прачечной рядом с сельским домом на вересковой пустоши, где крестьянин кипятит в медном котле белье… Бульк… Бульк… Бу-у-ульк… Бульк… Не так, чтобы слишком громкий, но зато оттягивающий на себя все внимание!.. Массированный налет!..

– Если бы у меня в запасе было для вас что-нибудь еще, я так бы и сделал… Но эти невероятные скандалы с вашим участием… Они отрезают мне все пути… Вы понимаете, что я потребовал до этого самого момента отстранить генерала О’Хару от исполнения служебных обязанностей?..

Титженса поражало, насколько Кэмпион не доверял своим подчиненным – и вместе с тем доверял!.. По всей видимости, именно это превращало его в столь успешного офицера. Служить ради тех, кому ты доверяешь, но в то же время постоянно им не доверять в плане ряда недостатков и пороков: горячительные напитки, женщины, деньги!.. Ну что же, он хорошо знал людей!

– Должен признать, сэр, что у меня сложилось неверное представление о генерале О’Харе, – произнес Титженс. – То же самое я сказал и полковнику Левину, попутно объяснив почему.

– Да, ситуация сложилась далеко не простая… – со злорадной иронией сказал генерал. – Сначала вы посадили под арест генерала и вот теперь заявляете, что составили о нем ложное представление!.. Я весьма далек от мысли, что вы не выполнили свой долг…

Затем он завел рассказ о классическом случае одного младшего офицера, приведенном в «Королевском регламенте» времен правления Уильяма IV, которого отдали под трибунал и разжаловали за то, что он не посадил под арест своего полковника, явившегося на построение в пьяном виде… Демонстрируя при этом поистине чувственный восторг от подобной неуместной эрудиции.

Кристофер вдруг услышал свои собственные, донельзя растянутые слова:

– Сэр, я категорически отрицаю, что посадил генерала О’Хару под арест! Этот вопрос мы самым тщательным образом рассмотрели с полковником Левиным.

– Клянусь Господом! – рявкнул генерал. – Эту женщину я считал святой… Клянусь, она святая и есть…

– Но миссис Титженс, сэр, никто ни в чем не обвиняет! – возразил на это капитан.

– Еще как обвиняют, клянусь Господом! – воскликнул Кэмпион.

– Я готов взять всю вину на себя, сэр, – заверил его Титженс.

– Это ни к чему… – сказал генерал. – Я полон решимости во всем этом до конца разобраться… Вы относились к жене на редкость скверно… И должны признать, что…

– При всем моем уважении, сэр… – начал Кристофер.

– Вы ведь несколько лет жили с ней практически в разводе! – перебил его Кэмпион. – И не станете отрицать, что всему виной было ваше ненадлежащее поведение. Как долго это продолжалось?

– Не знаю, сэр… – ответил Кристофер. – Лет шесть-семь.

– Тогда давайте подумаем… – резко бросил генерал. – Все началось, когда вы признались мне, что вас обвела вокруг пальца девица из табачной лавки, так? Это было в городке под названием Рай в тысяча девятьсот двенадцатом году…

– Да, сэр, с тысяча девятьсот двенадцатого года мы действительно с ней в ссоре, – ответил Кристофер.

– Но почему?! – воскликнул Кэмпион. – Она же красивейшая из женщин. Просто восхитительна. Чего вам еще желать?.. К тому же мать вашего ребенка…

– А нам обязательно об этом говорить, сэр? – спросил капитан. – В основу разлада между нами легло… несоответствие темпераментов. Она, как вы только что сказали, прекрасная и безрассудная женщина… Причем ее безрассудством можно восхищаться. Я же, со своей стороны…

– Вот-вот! – воскликнул генерал. – В вас-то все и дело… Что вы, черт бы вас побрал, собой представляете?! Солдатом вас не назовешь, хотя вы и демонстрируете задатки просто замечательного офицера. И порой меня поражаете. Что совершенно не мешает вам превращаться в катастрофу для каждого, кому приходится иметь с вами дело. Тщеславны, как боров, и упрямы, как бык… От вас с ума можно сойти… При этом вы загубили жизнь этой прекрасной женщины… Я утверждаю, что раньше у нее был характер святой… А теперь – жду ваших объяснений!

– До войны, сэр, – сказал Титженс, – я служил статистиком. Вторым секретарем Департамента статистики…

– И они вас оттуда вышвырнули! – обличительно воскликнул генерал. – За загадочные скандалы с вашим участием…

– Нет, сэр, – возразил Титженс, – просто я выступал за единое руководство…

Генерал тотчас вступил с ним в продолжительный спор:

– Но почему вы? Какое отношение этот вопрос имел к вам?

Разве Титженс не мог дать Департаменту статистики все, что от него хотели, – пусть даже ценой искажения фактов? И если каждый рядовой работник будет действовать по собственному разумению, то зачем тогда вообще нужна дисциплина? Правительство в Лондоне всячески подталкивало искажать статистику и в таком виде преподносить союзникам… И что же?.. Кем был Титженс – англичанином или французом? Сколько же чертовых поступков он насовершал… И чем больше совершал этих чертовых поступков, тем меньше для него можно было что-то сделать! С такими достижениями его следовало прикомандировать к штабу французского главнокомандующего. Однако именно это в его личном деле было категорично запрещено. Более того, даже специально оговорено. И куда еще, во имя Господа, его можно было послать? Кэмпион посмотрел на капитана своими пронзительными синими глазами:

– Куда еще, во имя Господа… Я отнюдь не богохульствую и не упоминаю имени Всевышнего всуе… Ну вот куда еще вас можно направить? Отправляя вас на передовую, я понимаю, что, возможно, посылаю собственного крестника на смерть – с учетом состояния вашего здоровья. Тем более в армию бедолаги Перри. Стоит наладиться погоде, как германцы тотчас пойдут на прорыв… Вы должны меня понять: я не Военное министерство… – опять начал он. – И не могу послать любого офицера куда заблагорассудится. У меня нет возможности отправить вас на Мальту либо в Индию. Или в какую-то другую часть, расквартированную во Франции. Я могу вернуть вас домой, но тогда с позором. Или же отправить в ваш батальон, но уже с повышением. С повышением!.. Вы понимаете, в каком я оказался положении?.. У меня попросту нет другого выхода.

– Не совсем, – ответил на это Титженс.

Генерал тяжело сглотнул, покачнулся в одну сторону, затем в другую и сказал:

– Ради всего святого, сделайте милость… Я ведь в самом деле за вас очень тревожусь. И никогда даже виду не покажу, что вы попали в немилость… Да будь я проклят, если такое допущу… Я не пошел бы на это, даже если бы речь шла не о вас, а о МакКекни! Достойную работу я могу вам дать единственно при моем штабе. Но оставаться здесь вам больше нельзя. Из-за людей, которые на вас смотрят. В то же время…

Кэмпион немного помолчал, и в голосе его появилась какая-то тяжеловесная робость:

– Я верю в существование Бога… Верю, что зло может процветать, но победит в конечном итоге добро!.. Если человек невиновен, то в один прекрасный день его невиновность будет доказана… Я же самым смиренным образом просто хочу помочь Провидению… Хочу, чтобы по прошествии времени кто-нибудь сказал: «Генерал Кэмпион, знавший всю подноготную этого дела…» повысил вас в должности! И не просто повысил, а в самый разгар скандала… Впрочем, это совсем не много… – произнес он. – Но о кумовстве речь здесь не идет. То же самое я сделал бы для любого другого человека в вашем положении.

– Так или иначе, – произнес Титженс, – но вы поступаете, как христианин-джентльмен!

В глазах генерала промелькнул проблеск радости.

– Такого рода ситуация для меня непривычна… – произнес он. – Надеюсь, я всегда старался помогать офицерам из числа моим подчиненных… Но такой случай, как этот… – Он помолчал и добавил: – Проклятье!.. Генерал, командующий Девятой армией французов, мой близкий друг… Но с учетом конфиденциального рапорта, приобщенного к вашему личному делу, я не могу за вас перед ним хлопотать. Этот путь нам отрезан!

– Сэр, я совсем не хочу, чтобы кто-то, и в первую очередь вы, считали меня человеком, способным поставить интересы другого государства выше интересов его собственной страны. Внимательно ознакомившись с упомянутым вами конфиденциальным рапортом, приобщенным к моему личному делу, вы обнаружите, что все неблагоприятные отзывы в нем подписаны инициалами Г. Д. Это инициалы майора Дрейка…

– Дрейк… Дрейк… – озадаченно произнес генерал. – Где-то я слышал его имя.

– Это не имеет значения, сэр… – сказал на это Титженс. – Майор Дрейк – джентльмен, который меня не любит…

– И не он один! – воскликнул Кэмпион. – Должен заметить, вы отнюдь не стремитесь укреплять свою популярность!

«Старик все чувствует!.. – сказал про себя капитан. – Но при этом вряд ли ожидает услышать от меня, что Сильвия считает отцом их ребенка не его, Титженса, а Дрейка. Считает и жаждет моей погибели!» Однако это совершенно не мешает старому генералу что-то подобное чувствовать. Их с Сильвией он считал практически своими сыном и дочерью. Самый очевидный ответ на вопрос Кэмпиона о том, куда еще можно было послать Кристофера, сводился к тому, чтобы напомнить о подготовленном Марком приказе, предусматривавшем назначение брата командиром дивизионного транспорта… Только вот мог ли он сам напомнить об этом старику? И можно ли вообще о чем-то подобном было напоминать?

В то же время мысль о том, чтобы командовать дивизионным транспортом, в глазах Титженса превратилась в этакое видение рая. Сразу по двум причинам: во-первых, заботиться о табунах лошадей было относительно безопасно… А во-вторых, Валентайн Уонноп, узнав о его переводе на эту должность, тотчас успокоится.

Рай!.. Но может ли в принципе человек после трудной работы заполучить синекуру? Какой-то другой бедолага, скорее всего, страстно этого желал бы. С другой стороны, надо было подумать о Валентайн Уонноп! Он представлял, как ее изводили тревожные мысли, как она бродила по Лондону, полагая, что он оказался на самом гибельном участке обреченной армии. Она обязательно об этом узнает. Ей скажет Сильвия! Он мог поспорить, что Сильвия позвонит ей и все расскажет. Предположим, он напишет Марку и скажет, что получил в свое распоряжение транспорт! Да тот уже через полминуты поставит девушку об этом в известность. Да что там говорить, он, Титженс, телеграфирует ей сам! Пока генерал говорил, Кристофер представил, как будет царапать телеграмму, а по окончании их разговора отдаст ее посыльному… Только вот мог ли он вложить эту мысль в голову старику? Тот еще не принял окончательного решения?.. Да и потом, поступил бы так на его месте, скажем, какой-нибудь святой англиканской церкви?

К тому же… А он вообще годился для этой работы? Как с ней, к примеру, согласуются навязчивые, время от времени одолевавшие его мысли о Ноль-девять Моргане? Когда он накануне скакал на Шомберге, ему все казалось, что Ноль-девять Морган без конца маячит вровень с плечом лошади с большой, длинной головой. Он все боялся, что его верный конь вот-вот упадет!.. И далеко не один раз из последних сил сдерживал неистовый порыв его остановить. Плюс эта нескончаемая, жуткая депрессия! Какое страшное бремя! От мысли, что Морган, тот самый малый, которому он в Нуар-куре сохранил жизнь, вчера вечером в отеле Кристофер чуть не потерял сознание… Дело могло оказаться самым что ни на есть серьезным. Произошедшее могло означать, что мозг Титженса дал трещину. Если так пойдет и дальше… Ноль-девять Морган, как всегда грязный и с озадаченным выражением представителя вассальных народов на лице, без конца маячил вровень с плечом его лошади! Но только живой, а не со снесенным наполовину черепом… Если так будет продолжаться и дальше, о том, чтобы заведовать транспортом, ему придется забыть, потому как в этой должности надо много скакать верхом.

Но он все равно бы на это решился… К тому же какой-то чертов идиот из гражданских писак без конца строчил в газеты письма, настойчиво призывая упразднить в армии всех лошадей и мулов… Из-за их фекалий, разносящих всякую заразу!.. Поэтому Армейский совет мог в любую минуту издать распоряжение больше не использовать никаких лошадей!.. Сей гений – даже подумать страшно! – хотел, чтобы все снабжение батальона осуществлялось в ночное время грузовыми автомобилями!.. Титженс вспомнил, как раз или два, пожалуй, в сентябре 1916 года, перебрасывал батальонный транспорт из Локра в штаб, на тот момент располагавшийся в замке деревушки Кеммель… Тогда приходилось обматывать тряпками, дабы заглушить звук, все, что так или иначе было сделано из металла: удила, оси, цепи, с помощью которых лошади тащили за собой телеги… Но, несмотря на это, хотя все едва осмеливались дышать, в плотном мраке обязательно ударялась обо что-нибудь очередная железка; банки с мясными консервами при этом гремели почище старых утюгов… Потом с протяжным воем прилетал немецкий снаряд и с оглушительным бабаханьем ложился в аккурат на повороте дороги, где она огибала холм, в том самом месте, где инструкции запрещали собираться вместе больше двух человек… А если бы вместо лошадей были грузовики, которые слышно на пять миль в округе?.. Даже подумать страшно!.. В батальоне наверняка возникла бы серьезнейшая нехватка пайков!.. Тот же самый антилошадник выражал мнение, что пусть скорее союзники проиграют эту войну, только бы не позволить кавалерии отличиться в том или ином сражении!.. Для того чтобы избавиться от фекалий, страсть поистине поразительная! Впрочем, ненависть к лошадям могла распространяться на все общество… Ведь кавалеристы носили длинные усы, напомаженные макассаровым маслом, а завтракали икрой, шоколадом и шампанским «Поммери-Грено»… Но раз так, то их следовало упразднить!.. Что-то в этом роде…

– Боже мой! – воскликнул Титженс. – Как же у меня разбегаются во все стороны мысли! Сколько еще так будет продолжаться? – И тут же добавил: – У меня больше нет сил.

С какого-то момента он даже не слышал, что говорил генерал.

– Ну. И что же он…

– Что вы сказали, сэр?.. – переспросил его Кристофер.

– Вы что, глухой? – спросил Кэмпион. – Я выражаюсь предельно ясно и ничуть в этом не сомневаюсь. Вы только что сказали, что к этому лагерю не приписано никаких лошадей. На что я возразил, что лошадь есть у полковника, командующего учебной частью… И лошадь, понятное дело, германская!

«О Господи! – подумал Титженс. – Мы ведь с ним что-то обсуждали. Знать бы только что?»

У него возникло ощущение, будто его разум катится вниз по склону холма.

– Совершенно верно, сэр… Шомберг. Но поскольку этот конь – военный трофей, отвоеванный у германцев на Марне, в наших списках он не значится, а является личной собственностью полковника. Я и сам его время от времени седлаю…

– Вы бы лучше… – сухо воскликнул генерал и еще суше добавил: – А вам известно, сколько чертовых претензий к вам накопилось у некоего второго лейтенанта из службы тылового обеспечения по фамилии Хочкисс?..

– Если это, сэр, касается Шомберга… то… он же неудачник. Отдавать в отношении этой лошади распоряжения у лейтенанта Хочкисса прав ничуть не больше, чем предписывать мне, где расположиться на ночлег… И я скорее умру, чем допущу в отношении любой доверенной мне лошади те адские пытки, которым армейских коней так жаждут подвергнуть Хочкисс и эта свинья лорд Бейкен…

– Судя по всему, – злобно заметил генерал, – именно от этого вам вскоре и суждено умереть! – и тотчас добавил: – Вы совершенно правы, что препятствуете дурному обращению с лошадьми. Беда лишь в том, что это отрезает путь к единственной возможной для вас должности.

Кэмпион немного успокоился и продолжил:

– Вам, вероятно, неизвестно, что ваш брат Марк…

– Да нет, я в курсе… – ответил Кристофер.

– А вы знаете, что Девятнадцатая дивизия, куда вас желает направить брат, теперь придана Четвертой армии, с лошадьми которой играет в свои игры Хочкисс?.. Как я могу послать вас туда служить под его началом?

– Совершенно верно, сэр, – произнес Кристофер. – Вы больше ничего не можете для меня сделать…

Ему конец. Делать было нечего, теперь оставалось лишь узнать, как на это отреагирует его разум. Титженсу хотелось быстрее отправиться инспектировать кухни.

– О чем мы говорили?.. – спросил генерал. – Я чертовски устал… Такого ни одна живая душа не выдержит…

Он вытащил из внутреннего кармана мундира небольшой бумажник с короной, цветом напоминавший лазурит, достал из него несколько раз сложенный листок, сунул его за пояс и сказал:

– Как будто мне мало той огромной ответственности, которую мне приходится нести! – и тут же спросил: – Вам никогда не приходило в голову, что поскольку я служу своей стране, то вы, растрачивая попусту мою энергию, – выматывая меня своими делами! – помогаете врагам вашего государства?.. По факту, я не могу позволить себе больше четырех часов сна… Мне надо задать вам несколько вопросов…

Он вытащил из-за пояса бумажку, заглянул в нее, свернул и сунул обратно. Титженс опять на миг мысленно выпал из происходящего… Навязчивой идеей его одолевал неотступный страх перед раскисшей землей. Но самое любопытное в том, что ему еще не доводилось оказаться под плотным огнем в грязи… Со стороны могло показаться, что его это никоим образом не занимало. Но в его ушах раздались слова, произнесенные невероятно утомленным, отчаянным шепотом: «Es ist nicht zu ertragen; es ist das dasz uns verloren hat…» С немецкого их можно было перевести так: «Это невыносимо: нас погубила именно она… Грязь!..» Эти слова он слышал, стоя меж вулканических кратеров грязи, в липкой жиже, в краю, где из чудовищной слякоти, казалось, состояло все – лощины, холмы и сами расстояния… То ли из любопытства, то ли по приказу он из Вердена, где его прикомандировали к французам, в выходной день, лишенный сколь-нибудь значимых событий, вместе с проводником отправился на аванпост… Домон?.. Нет, Дуамон… Отбитый у врага за неделю до этого… Когда же это было? Кристофер напрочь перестал чувствовать хронологию… В ноябре… В общем, где-то в начале ноября… Солнышко на совершенно безоблачном небе казалось настоящим чудом: громоздившаяся повсюду грязь проникновенно норовила обрушить на землю небо, которому так хотелось быть прозрачным… И вся эта муть двигалась… за французским капралом, который, к своему позору, грыз на ходу орехи, то поднимая, то опуская плечи… Дезертиры… Движущаяся муть была германскими дезертирами… На них нельзя было смотреть: у их командира – офицера! – были настолько забрызганы грязью очки, что за ними не представлялось возможным разглядеть цвет его глаз, полдюжины наград превратились в некое подобие ласточкиных гнезд, а бороды напоминали сталактиты… У остальных можно было увидеть единственно глаза – на удивление живые и, в большинстве своем, голубые, как небо!.. Дезертиры! Во главе с офицером! Из Гамбургского полка! Будто на их сторону переметнулся офицер из Королевского Восточнокентского полка «Баффс»… Картина выглядела просто невероятно… Когда он мимо них проходил, эти слова произнес именно тот офицер, не столько стыдливо, а так, будто в нем не осталось ничего человеческого… «Все кончено!..» Потом эти двигавшиеся ископаемые ящеры, плотно обросшие грязью, шли мимо него целый день… И Титженс, не в состоянии ничего с собой поделать, потом еще два месяца рисовал в воображении их ближайших предков… В дотах на передовой… Хотя нет, дотов тогда еще не было… В лужах грязи на передовой, в жутком одиночестве посреди всех этих оврагов… Застывших в вечности в последний день на земле. Его ужасно шокировало опять услышать немецкий язык, довольно тихий и слегка сальный… Больше похожий на похабный шепот… Наверняка голос проклятых: для этих несчастных зверей в аду не было ровным счетом ничего интересного… Его проводник-француз язвительно сказал: «On dirait l’Inferno de Dante!..»[13] И вот теперь эти германцы вновь возвращались к нему. На этот раз, чтобы превратиться в навязчивую идею! Или, как любят ныне говорить, в комплекс…

– Полагаю, вы отказываетесь отвечать? – холодно произнес генерал.

Для Кристофера эти слова стали жестоким потрясением.

– Я должен был положить конец сложившемуся положению вещей, невыносимому для обеих сторон. В интересах моего сына!

Зачем, ради всего святого, он это сказал?.. Его же сейчас стошнит. Ему вспомнилось, что они с генералом уже обсуждали его расставание с Сильвией. Минувшей ночью, когда это все случилось.

– Возможно, я прав… – произнес он. – Но, может, и нет…

– Если вы решили устраниться… – ледяным тоном молвил генерал.

– Хотелось бы… – ответил Титженс.

– Этому нет ни конца, ни края… – сказал генерал. – Но есть ряд вопросов, задать которые мне велит долг… Если не хотите заниматься отношениями с вашей супругой, заставить я вас не могу… Однако… Слушайте, может, у вас что-то не в порядке с головой, черт бы вас побрал?! Вы вообще человек ответственный? Неужели вознамерились поселиться с мисс Уонноп под одной крышей еще до окончания войны? Может, она уже в этом городе? Это из-за нее вы расстаетесь с Сильвией? И это сейчас, в такой неподходящий момент!

– Нет, сэр, – ответил Титженс. – Поверьте, я вообще не состою в каких-либо отношениях с этой молодой леди. Ни в каких! И состоять не намерен. Ни в каких!..

– Я вам верю, – произнес генерал.

– Обстоятельства минувшей ночи, – произнес Кристофер, – прямо там, на месте, убедили меня, что я вел себя несправедливо по отношению к жене… Потому что поставил леди в затруднительное положение, а это непозволительно. Мне унизительно об этом говорить! Ради будущего нашего ребенка я выработал некую линию поведения. Но она оказалась до ужаса неверной. Несколько лет назад нам пришлось расстаться. Потому что в итоге леди стала дергать за свои любимые ниточки…

– Дергать за… – озадаченно повторил генерал.

– Данная метафора, сэр, выражает это лучше всего… Прошлой ночью она как раз дергала за свои ниточки. Совершенно оправданно. Да, я настаиваю – совершенно оправданно.

– Тогда зачем вы отдали ей Гроуби? – спросил генерал. – Вы же ведь не мягкотелый рохля, не так ли?.. И не навоображали в своей голове, что на вас… скажем, возложена некая миссия? Или что вы не такой, как все… Что вам обязательно нужно прощать…

Кэмпион снял свою замечательную фуражку, вытер лоб крохотным батистовым платком и сказал:

– Ваша бедная матушка была немного не в… – и неожиданно добавил: – Я надеюсь, что вы, когда явитесь ко мне сегодня на ужин, поведете себя достойно. С чего вам было так запускать внешний вид? Ваш мундир представляет собой отвратительное зрелище…

– У меня был другой, сэр, гораздо лучше этого… – ответил Титженс. – Но пришел в негодность от крови того парня, которого минувшим вечером здесь убили…

– Вы хотите сказать, что у вас только два мундира?.. – сказал генерал. – А что-нибудь поприличнее в вашем распоряжении имеется?

– Да, сэр, – произнес Кристофер. – У меня есть синий костюм. Так что этим вечером я буду в полном порядке… Но почти все остальное, что у меня было, украли во время моего пребывания в госпитале… Даже ту пару простыней, о которой без конца говорит Сильвия…

– Тьфу ты, пропасть! – воскликнул генерал. – Вы же не хотите сказать, что промотали все, оставленное вам отцом?

– С учетом того, как все это было сделано, я не счел для себя возможным принимать наследство отца… – сказал Титженс.

– Но… Боже правый!.. – воскликнул генерал. – Вот, прочтите!

С этими словами он бросил через стол клочок бумаги, в который до этого несколько раз заглядывал. Титженс вчитался в мелкий почерк генерала.

– Лошадь полковника. Простыни. Иисус Христос. Девица Уонноп. Социализм.

– С обратной стороны… с обратной… – подсказал ему генерал.

На обороте красовались начертанные заглавными буквами слова «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН», отпечатанный с помощью гравюры на дереве серп и что-то там еще. А потом на целую страницу текст о государственной измене.

– Раньше вы что-нибудь подобное видели? – спросил генерал. – Вам известно, что это такое?

– Совершенно верно, сэр. Я сам посылал вам эту бумагу. Чтобы ею занялась ваша разведка.

Кэмпион с силой грохнул кулаками по застланному солдатским одеялом столу и закричал:

– Вы!.. Это непостижимо… Я не могу поверить…

– Да нет же, сэр… – продолжал Титженс. – Вы сами разослали приказ командирам подразделений вскрывать любые попытки социалистов подрывать воинскую дисциплину среди нижних чинов… Я, вполне естественно, обратился к своему сержант-майору, и тот воспользовался этой листовкой, которую ему кто-то дал для общего развития. Бывшему владельцу ее протянули на улице в Лондоне. Наверху, как видите, стоят мои инициалы!

– А вы… – произнес генерал. – Прошу меня простить, но… Вы сами не социалист?

– Сэр, – сказал Кристофер, – я так и знал, что вы к этому придете. Но мне не нравятся политические течения, пережившие восемнадцатый век. Вы же ведь сами предпочитаете семнадцатый!

– Надо полагать, это еще одна ниточка из тех, за которые дергает Сильвия… – сказал Кэмпион.

– Ну разумеется, – согласился с ним Кристофер. – Если социалистом меня окрестила Сильвия, то ничего удивительного в этом нет. Поскольку я принадлежу к вымирающему типу тори, она может выставить меня кем угодно. Этакий последний мегатерий. Ее вполне можно простить…

Генерал его больше не слушал.

– А почему вы отказались от денег отца? – спросил он. – Что именно вам не понравилось?

– Мой отец, – сказал Титженс, и генерал увидел, как у него чуть ли не свело судорогой челюсть, – покончил с собой из-за того, что некий парень по имени Рагглз сообщил ему, что я… французы называют таких типов maquereau[14]… Английского соответствия этому слову я подобрать не могу. С таким поступком, как самоубийство моего отца, смириться нельзя. Если у джентльмена есть наследники, он не должен сводить счеты с жизнью. На жизнь моего мальчика это может оказать самое пагубное влияние…

– Мне… – произнес генерал. – Мне никогда в этом не разобраться… Зачем этому Рагглзу, черт бы его побрал, было говорить это вашему отцу?.. И как вы после войны собираетесь зарабатывать на жизнь? В Департамент статистики, насколько я понимаю, вас обратно не возьмут, так?

– Вы совершенно правы, сэр, – ответил на это капитан. – Обратно в Департамент меня не возьмут. Каждый, кому довелось служить на этой войне, еще очень долго по ее окончании будет носить на себе ее метку. И это вполне нормально. Мы же с вами здесь веселимся.

– Какую чушь вы несете, – сказал Кэмпион.

– Как правило, сэр, все, что я говорю, имеет обыкновение сбываться, – произнес Титженс. – Может, закончим с этим? Рагглз сказал так моему отцу только потому, что, если на дворе двадцатый век, никому негоже оставаться в семнадцатом или восемнадцатом. По факту, только потому, что никому не стоит принимать всерьез этическую систему чьей-либо общественной школы. По своей сути, сэр, я и есть ученик английской общественной школы. То есть продукт восемнадцатого века. Вместе с любовью к истине – да поможет мне Бог! – в Клифтоне мне вбили в голову тот же постулат, который Арнольд так навязывал Регби, – что самый страшный грех заключается в наушничании директору школы! Это я и есть. Другие вышли из стен школы и двинулись дальше. А вот я в них так и остался, застряв в подростковом возрасте. И подобные вещи превратились для меня в манию. В комплексы, сэр!

– Все это выглядит каким-то жутким бредом… – отозвался на его слова генерал. – И при чем здесь наушничание директору школы?

– С точки зрения лебединой песни, сэр, никакого бреда здесь нет. А вы как раз предлагаете мне спеть лебединую песню. Я отправляюсь на передовую, дабы мораль вверенных вам войск не пострадала от созерцания моих семейных неурядиц.

– Возвращаться в Англию, насколько я понимаю, вы не хотите? – спросил Кэмпион.

– Конечно нет! – воскликнул Титженс. – Ни под каким предлогом! Я не могу поехать домой. Мне надо залечь где-то на дно. По возвращении в Англию мне останется только одно – навсегда залечь на дно, сведя счеты с жизнью.

– Вы представляете себе все именно так? – спросил генерал. – Я могу дать вам рекомендации…

– Разве кто-то решил, что это невозможно? – спросил Титженс.

– Но… Покончить с собой! – продолжал Кэмпион. – Вы этого не сделаете. Сами сказали: надо думать о сыне.

– Верно, сэр, не сделаю, – сказал Кристофер. – Вы ведь сами видите, как плохо влияет на наследников самоубийство. Вот почему я никогда не прощу отца. До того, как он наложил на себя руки, я никогда не рассматривал эту идею. А вот теперь рассматриваю. Это не что иное, как упадок морального духа. И возведение заблуждений в ранг возможностей. Потому как в запутанной ситуации с ярко выраженной психологической составляющей самоубийство не может быть выходом. Как и в случае банкротства либо катастрофы на поле боя. Не для мыслителя, а для человека действия. Встреча кредиторов несет погибель. Военные операции сметают с лица земли. Но вот моя проблема не претерпит никаких изменений, независимо от того, буду я здесь или где-то еще. Только потому, что у нее нет решения. Это не что иное, как глобальная проблема взаимоотношений между полами.

– Боже милостивый!.. – воскликнул генерал.

– Нет, сэр… – сказал Титженс, – я совсем не спятил. И в этом моя проблема!.. Но говорить так много, с моей стороны, чистой воды глупость… А все потому, что я даже не знаю, что сказать.

Генерал сидел, уставившись в покрывавшее стол одеяло: его лицо побагровело от прилившей к нему крови. У него был вид человека, пребывающего в чудовищно дурном расположении духа.

– Вы бы лучше говорили только то, что действительно хотите сказать, – молвил он. – О чем, черт возьми, вообще идет речь?! Что за разговоры мы с вами здесь водим?..

– Сэр, я приношу свои самые искренние извинения, – произнес Кристофер. – Мне трудно изъясняться предельно ясно.

– Мне тоже, – согласился с ним Кэмпион. – Для чего вообще существует язык? На кой он вообще нужен, черт бы его побрал?! Мы без конца ходим по кругу. Все ходим, ходим и ходим. Полагаю, я просто старый дуралей, не понимающий всех этих современных манер… Вопрос только в том, что назвать современным вас никак нельзя. Здесь я отдаю вам должное… Вот этот чертов малыш МакКекни, тот действительно современен… Я назначу его заведовать дивизионным транспортом, чтобы он не путался у вас под ногами в батальоне… Знаете, что натворил этот чертенок? Получил отпуск, чтобы развестись. А потом взял и не развелся. Вот это уже по-современному. Сказал, что терзается угрызениями совести. Я понимаю, что он, его жена и… какой-то третий грязный мерзавец… спали в одной постели. Вот что такое угрызения совести на современный лад…

– Нет, сэр, в действительности все не так… – не согласился с ним Титженс. – Вот что делать мужчине, если жена ему изменяет?

– Развестись со шлюхой! – воскликнул генерал с таким видом, будто эти слова его оскорбили. – Ну или жить с ней!

А потом пустился продолжать в том духе, что только тупая скотина может полагать, будто женщина всю свою жизнь проживет в какой-нибудь мансарде! Рано или поздно она умрет. Или пойдет на панель… Ну кому это непонятно? Неужели на свете есть тупая скотина, считающая, что женщина будет жить… бок о бок с мужчиной… Она ведь… обречена на… И что бы ни случилось, ему придется смириться с последствиями.

– Что бы ни случилось! – повторил он. – Пусть даже она станет дергать за все без исключения ниточки, какие только есть на белом свете!

– Однако, сэр… – сказал Кристофер. – В знатных семьях… Существует… Во всяком случае, существовал когда-то… некий…

Он умолк, так и не доведя до конца свою мысль.

– Ну что же вы, продолжайте… – молвил генерал.

– Со стороны мужчины… некий… с позволения сказать, парад…

– Тогда больше никаких парадов… – ответил Кэмпион. – Так будет лучше. Проклятье!.. Рядом с нами все женщины поистине святые… Подумайте о том, каково это – вынашивать ребенка. Я знаю этот мир… Кто такое выдержит?.. Вы?.. Я… Да лучше я пойду на передовую к Перри последним бедолажным солдатом! – Он с какой-то оскорбительной хитростью посмотрел на Титженса и спросил: – А почему вы не разводитесь?

Капитана охватила паника. Он знал, что во время их разговора это последний ее приступ и других уже не будет. Большего не выдержит ни одна голова. Перед его мысленным взором поплыли фрагменты картин боев, в ушах зазвучали фамилии и голоса… Трудные проблемы… Перед ним распростерлась глобальная карта сражающегося мира – огромная, как поле. Рельефная карта из зеленоватого папье-маше – целое поле из рельефного папье-маше площадью десять акров, на котором яркими пятнами расплывалась кровь Ноль-девять Моргана. Несколько лет назад… Сколько с тех пор прошло месяцев?.. Если точно, то девятнадцать… Он сидел на табачном поле у горы Кэтс… Хотя нет, у Монтань Нуар. В Бельгии… Что в тот момент делал?.. Пытался уяснить для себя положение дел… Нет… Ждал, чтобы указать позиции какому-то жирному генералу из Лондона, который так и не появился. Зато появился бельгиец, которому принадлежало табачное поле, и долго орал, сетуя, что ему помяли весь урожай…

Но оттуда можно было увидеть всю войну… На бесконечные мили вокруг тянулась поруганная, удерживаемая врагом земля, уходившая в саму Германию. Казалось, что можно даже вдохнуть воздух этой самой Германии… По правую руку виднелся пенек огромного дуба. Торговые ряды в Ипре, расположенные внизу под углом пятьдесят градусов… И темные линии за ними… Немецкие окопы перед Витшетом!

Это было еще до того, как огромные мины порвали Витшет в клочья…

Но каждые полминуты, судя по его наручным часам, над темными линиями – немецкими окопами перед Витшетом – хлопьями белой ваты расцветали клубы дыма. Это набивала руку наша артиллерия… Отличная была стрельба. Просто чертовски отличная!

Где-то совсем далеко слева… сквозь туманную дымку, которой все вокруг затягивалось в пасмурный день, пробивался лучик света и отражался от серой голубизны стеклянного козырька огромного аэроплана!

Эта здоровенная рукотворная птица, самая большая из всех, какие ему только доводилось видеть, плыла по небу, в виде эскорта ее сопровождали еще четыре размером гораздо меньше… Они летели над простиравшимися на большие расстояния терриконами в окрестностях Бетюна – высокими, голубовато-пурпурными кучами, напоминавшими колпаки паровых машин либо женские груди… Голубовато-пурпурными. Больше голубыми, чем пурпурными… Как на всех без исключения франко-бельгийских гобеленах… Застывшими в тиши… Под гигантским покровом молчаливой тучи!..

В Поперинге сыпались снаряды… В пяти милях от него, можно сказать, под самым носом… Сыпались снаряды. В небо поднимался пар, белые султаны которого уносил ветер… Какие именно снаряды?.. Их насчитывалось два десятка видов…

Гунны обстреливали Поперинге! Какая бездушная жестокость. В пяти милях за линией окопов! Звериная прусская натура… В Поперинге две девушки держали чайную лавку… Румяные-румяные… Они нравились генералу Пламеру… Старому, доброму генералу… Обеих убили снаряды… С ними мог бы переспать любой мужчина, к удовольствию и выгоде для обеих сторон… Должно быть, шести тысячам офицеров его величества по поводу этих румяных лавочниц приходила одна и та же мысль. Хорошие девушки!.. Но снаряды гуннов отправили их на тот свет… Как им выпала такая судьба – каждую из них жаждали шесть тысяч мужчин, но снаряды гуннов разорвали их плоть в мелкие клочья?

Вести артиллерийский огонь по Поперинге – безобидному городку с чайной лавкой в пяти милях за Ипром – казалось чистым проявлением воинственного прусского духа: вот она, бессмысленная жестокость гуннов! Под спокойным пологом бледно-бурого неба вверх безмолвно взмывали султаны дыма, туманясь перед защитными козырьками аэропланов, над терриконами Бетюна плыли огромные летающие машины… Какое все-таки ужасное название – Бетюн…

Впрочем, немцы могли и прознать, что мы стягивали в Поперинге войска. Поэтому подвергать массированному артиллерийскому обстрелу город, в котором оказались такие силы, было вполне логично… Мы ведь тоже вполне могли сровнять с землей их городки, в которых расположились армейские штабы. Поэтому в этот тихий пасмурный день они стреляли по Поперинге… В полном соответствии с правилами военного дела… Генерал Кэмпион, хладнокровно принимавший все, что германские аэропланы творили с больницами, лагерями, конюшнями, публичными домами, театрами, бульварами, шоколадными лавками и отелями в его городе, страшно разозлился бы, сбрось гунны бомбы на дом, где квартировал лично он… Правила войны!.. Противники взаимно щадят друг у друга штабы, но при этом рвут на куски девушек, которых поголовно желают шесть тысяч мужчин…

С тех пор прошло девятнадцать месяцев!.. Теперь, растратив немалую долю своих эмоций, он воспринимал воюющий мир в виде карты… Рельефной карты из зеленоватого папье-маше, на которой яркими пятнами расплывалась кровь Ноль-девять Моргана. Вдали, за горизонтом, лежала территория, обозначенная как «Белые русины». И кто они такие, эти несчастные бедолаги?

«Господи! – мысленно воскликнул он. – Неужели это эпилепсия?» И взмолился: «Святые небеса, избавьте меня от этого!» А в следующую секунду подумал: «Да нет, ничего подобного!.. Ведь я всецело контролирую свои мысли. И свой разум, который для меня главнее всего!»

– Я не могу развестись, сэр, – сказал он генералу. – Для этого у меня нет оснований.

– Не врите, – возразил ему тот. – Вы не хуже меня знаете, что известно Терстону. Или, может, хотите мне сказать, что тоже внесли свой вклад в разлад между вами, совершив супружескую измену?.. А?.. И при этом у вас нет оснований развестись! Ни в жизнь не поверю.

«А почему я с таким рвением защищаю шлюху? – спросил себя Титженс. – В моем поведении нет ничего разумного. Это превратилось в какую-то манию!»

Белые русины – это несчастный народ, проживающий к югу от Литвы. И к кому они больше тяготеют – к немцам или полякам – неизвестно. Этого не знают даже сами немцы… На тот момент германцы отводили подразделения с передовой на тех участках, где мы проявляли слабость: чтобы надлежащим образом подготовить их и сделать из каждого настоящего пехотинца. Благодаря этому у него, Титженса, появлялся шанс. В ближайшие два месяца, это как минимум, они не будут считать себя сильными. С другой стороны, это означало крупное наступление весной. Здравого смысла этим парням не занимать. Томми, окопавшиеся в грязных, жалких окопах, умели только одно – бросать гранаты. Это делали обе стороны. Только вот германцы решили сложившееся положение дел изменить! Встать на расстоянии сорока ярдов от врага и швырнуть в него гранату. Винтовка стала пережитком прошлого! Ха-ха! Пережитком прошлого!.. Психология гражданских!

– Нет, я в это не верю, – молвил генерал. – Потому как знаю, что никакой девушки ни в какой табачной лавке у вас не было. И помню каждое слово, которое вы произнесли в тысяча девятьсот двенадцатом году в городке под названием Рай. Тогда я никоим образом в вас не сомневался. Не сомневаюсь и сейчас, хотя вы и постарались подкинуть мне такую мысль. А дом свой заперли на ключ из-за никудышного поведения жены. Давали мне понять, что вас окрутили, хотя на самом деле ничего такого и в помине не было.

…Ну почему, руководствуясь гражданской психологией, надо обязательно в восторге гоготать от смеха, когда кто-то продвигает идиотскую идею о том, что винтовка стала уделом прошлого? С какой стати общественному мнению обязательно навязывать Военному ведомству подготовку в лагерях, которая никоим образом не содержит наставлений по обращению с винтовкой и осуществлению связи между подразделениями? Все это выглядело странным… Странным и, разумеется, катастрофическим. А еще подозрительным и жалким. Отнюдь не пустяком…

– Любовь к истине! – сказал генерал. – Разве она не подразумевает ненависть ко лжи во спасение? Вероятно, нет, иначе ваши слуги не сказали бы, что вас не было дома…

«…Да, все это действительно выглядело подозрительным и жалким», – подумал Титженс. Гражданское население, вполне естественно, жаждало, чтобы солдаты выглядели дураками, да при этом еще вконец обессилевшими. Всем хотелось, чтобы войну выиграли те, кто под занавес либо натерпится унижений, либо вовсе умрет. Либо то и другое вместе. Конечно же, за исключением их собственных кузенов да родственников приглянувшихся им невест. Вот до чего все дошло. Вот чем оборачивались слова знатных господ, предпочитавших проиграть войну, но не дать кавалерии отличиться ни в одном сражении!.. Однако частью тому виной была господствовавшая в тот период банальная, умиляющая иллюзия, что великие дела можно творить только новыми изобретениями. Можно было упразднить лошадь, придумать что-то предельно простое и превратиться в Бога! Самое настоящее патетическое заблуждение. Наполняешь порохом цветочный горшок, швыряешь его в лицо другому парню, и вуаля! Война выиграна. Солдаты, все как один, падают замертво! А человек, навязавший свои идеи военным, которые приняли их с большим скрипом, становится победителем в войне, заслуживая любовь и ласку всех женщин, какие только живут на белом свете. И… в итоге их получает! Как только на его пути больше не будет кавалерии!..

– Директор школы! – сказал генерал.

Его слова всецело вернули Титженса с небес на землю.

– По правде говоря, устроенный вами нагоняй затянулся до такой степени, будто мне приходится держать ответ за всю свою жизнь, – сдержанно молвил он.

– Ну уж нет, у вас не получится ввести меня в заблуждение… Я говорил, что в тысяча девятьсот двенадцатом году вы считали меня чем-то вроде директора школы. А сейчас я ваш вышестоящий офицер – что одно и то же. Заниматься доносительством вам совсем не обязательно. Это и есть та метка, которую после себя оставляет знакомство с Арнольдом из Регби… Но кто сказал такие слова: magna est veritas et prev… prev и что-то там еще!

– Не помню, сэр… – ответил Титженс.

– Какая тайная печаль была на сердце у вашей матушки? – спросил генерал. – Тогда, в тысяча девятьсот двенадцатом году? Это от нее она умерла. Буквально перед смертью написала мне и сообщила, что у нее огромные проблемы. И попросила меня за вами приглядеть, немало меня удивив! Почему она это сделала? – Он умолк, немного подумал и продолжил: – Как бы вы определили англиканскую святость? Других вон канонизируют, в полном соответствии с установленным порядком, как на экзамене в Военном пехотном училище в Сэндхерсте, но только не у нас, сторонников англиканской реформации… При мне полсотни человек называли вашу матушку святой. Она ею и была. Только вот почему?

– Святость, сэр, это такое свойство, как гармония, – ответил ему Титженс. – Свойство пребывать в полной гармонии с собой. А поскольку Господь наделил нас своей собственной душой, то мы, следовательно, пребываем в гармонии с небесами.

– Это уже выше моего понимания… – произнес Кэмпион. – Вы, полагаю, откажетесь от любых денег, которые я оставлю вам по завещанию?

– Почему это? – удивился Кристофер. – Конечно нет, сэр.

– Но вы же отказались от денег отца. Только потому, что он считал вас в чем-то виновным. В чем тогда разница?

– Друзья человека должны верить в то, что он джентльмен. По определению. Именно поэтому он пребывает с ними в гармонии. По всей видимости, ваши друзья выступают по отношению к вам в этом качестве только потому, что по определению воспринимают жизненные ситуации точно так же, как вы… Мистер Рагглз знал, что я оказался в непростом положении. Эту ситуацию он предвидел. А как на моем месте поступил бы он сам, окажись в такой ситуации? Вот он стал бы жить аморальными доходами женщин… В правительственных кругах, в которых он вращается, это означает выставить свою жену или любовницу на продажу. И он, вполне естественно, решил, что я тоже из тех, кто продаст свою жену. О чем и рассказал моему отцу. Вопрос лишь в том, что отец не должен был ему верить.

– Но я… – начал было Кэмпион.

– Вы, сэр, – перебил его Кристофер, – никогда не верили, когда обо мне говорили что-то дурное.

– Я знаю только одно – что всегда ужасно волновался за вас… Так, что мог даже умереть…

Буря чувств в груди Титженса немного улеглась, хотя в его глазах по-прежнему стояли слезы. Он мысленно шагал в окрестностях Солсбери, глядя на вытянутые в длину пастбища и распаханные поля, убегающие к высоким, темневшим вдали вязам, приютившим… – да-да, именно приютившим! – церковь Джорджа Герберта, шпиль которой проглядывал сквозь их листву… Ему бы родиться в XVII веке, во времена возрождения англиканской святости, да стать священником… и, пожалуй, начать писать стихи. Впрочем нет, не стихи. Прозу. Как средство выражения она гораздо достойнее!

Да это же не что иное, как ностальгия!.. Он больше не вернется домой!

– Послушайте… – произнес генерал. – Ваш отец… Меня до сих пор беспокоит то, что с ним произошло… А Сильвия не могла сказать ему что-то такое, что ввергло его в пучину страданий?

– Нет, сэр, – решительно ответил Титженс. – Этот грех на плечи Сильвии перекладывать нельзя. Мой отец поверил словам, которыми в его глазах меня очернил совершенно посторонний человек… Ну или почти… – и добавил: – По сути, мой отец вообще не общался с Сильвией. Не думаю, что за последние пять лет его жизни они обменялись хотя бы парой фраз.

Генерал вперил в Кристофера донельзя суровый взгляд и внимательно вгляделся в его лицо, начиная от крыльев носа с побелевшими, как мел, ноздрями. «О господи!.. – подумал он. – Парень понял, что проговорился и выдал жену!» На лице Титженса, без единой кровинки, странно выделялись глаза, будто сделанные из голубого фарфора. «Как же он некрасив! – подумал Кэмпион. – У него напрочь исказилось лицо!» Они все так же неподвижно смотрели друг на друга.

В наступившей тишине до их слуха шепотом донеслись голоса, болтавшие за партией в «хаус» – в примитивную карточную игру, в которой сдающий получал самые чудовищные преимущества. Когда раздавались такие вот голоса, можно было с уверенностью сказать, что рядом играют в «хаус»… Стало быть, личный состав уже позавтракал.

– Сегодня же не воскресенье, правда? – спросил генерал.

– Нет, сэр; четверг, семнадцатое… надо полагать, января… – сказал Титженс.

– Какой же я глупый… – протянул Кэмпион.

Звучавшие неподалеку голоса напомнили ему о воскресном перезвоне церковных колоколов. О его юности… Он мысленно вернулся в тот день, когда сидел у гамака миссис Титженс под огромным кедром на углу каменного дома в Гроуби. Ветер, подувший с северо-востока, донес до них из Миддлсбро колокольный звон. Миссис Титженс было тридцать, столько же и ему самому. Титженсу, имеется в виду отцу, около тридцати пяти. Человеку самому спокойному и могущественному. Удивительному землевладельцу, как все его предшественники в течение многих поколений. Уж не у него ли парень позаимствовал свой… свой… Что же, собственно, он позаимствовал?.. Может, мистицизм?.. Да, именно мистицизм, еще одно верно подобранное слово! Сам он приехал домой в отпуск из Индии и все его мысли занимала игра в поло. Отец Титженса слыл знатным лошадником, и они с ним часами обсуждали экстерьер имевшихся у него пони.

Однако этот парень был во сто крат лучше!.. Да, свои качества он унаследовал именно от отца, но не от матери!.. Они с Титженсом по-прежнему не сводили друг с друга глаз. Будто загипнотизированные. В унылом ритме звучали мужские голоса. Генерал подумал, что, вероятно, тоже побледнел, и сказал себе: «Мать этого парня умерла от разрыва сердца в тысяча девятьсот двенадцатом году. А через пять лет наложил на себя руки отец. Не разговаривая с женой сына последние то ли четыре, то ли пять лет! Все это возвращает нас в тысяча девятьсот двенадцатый год… И когда я отчитывал Кристофера в городке под названием Рай, его супруга развлекалась во Франции с Пероуном».

Генерал опустил глаза и посмотрел на одеяло, которым застелили стол, через несколько мгновений намереваясь опять поднять на Титженса преисполненный преувеличенного внимания и заботы взгляд. В этом заключалась его тактика общения с людьми. И успешным генералом ему удалось стать только благодаря хорошему знанию окружающих. Он знал, что любой человек отправится прямиком в ад из-за трех страстей: горячительных напитков, денег… и секса. Но к стоявшему перед ним парню это явно не относилось. Оно и к лучшему!

«У него не осталось ничего… Ни матери, ни отца, ни Гроуби! Он буквально выброшен за борт жизни. Здорово ему досталось… Но он имеет полное право делать то, что считает нужным».

Он приготовился поднять на Титженса глаза… А потом вдруг неуверенно протянул руку. Капитан, сидевший на ящике из-под мясных консервов, положив на колени ладони, отшатнулся. Отшатнулся импульсивно – как старая лошадь, рядом с которой разорвался осколочно-фугасный снаряд. Потом замер, а через миг выпрямился обратно. Все это – не сводя с генерала своего взора. Тот осторожно посмотрел на крестника и сказал, тоже с величайшей осторожностью:

– На тот случай, если я решусь вступить в предвыборную борьбу в Западном Кливленде, вы разрешите мне использовать Гроуби в качестве штаба?

– Сэр, я даже нижайше попрошу вас это сделать! – ответил Титженс.

Из груди каждого из них будто вырвался невероятный вздох облегчения.

– Тогда я вас больше не задерживаю… – молвил Кэмпион.

Титженс поднялся на ноги и щелкнул каблуками, хотя и без особого энтузиазма. Генерал тоже встал, одернул мундир, подтянул пояс и сказал:

– Можете идти.

– Мои кухни, сэр… – напомнил ему Титженс. – Старший повар-сержант Кейс очень расстроится… Он сказал, что, если дать ему на подготовку десять минут, вы не обнаружите ни одного нарушения.

– Кейс… Кейс… – протянул генерал. – Когда мы стояли в Дели, Кейс состоял барабанщиком. Теперь ему полагалось бы дослужиться самое меньшее до интенданта… Но у него была какая-то женщина, которую он называл сестрой…

– Он до сих пор посылает сестре деньги, – произнес Титженс.

– В чине старшего сержанта он самовольно покинул расположение части и был разжалован… С тех пор, должно быть, прошло двадцать лет!.. Хорошо, я проинспектирую ваших поваров!

В блистательной компании полковника Левина генерал отправился осматривать кухни, сверкавшие безупречной чистотой беленых известью стен и блеском надраенных до зеркального состояния крышек походных котлов. Рядом с ним шагал Титженс. Они двинулись сквозь строй облачившихся в белые халаты солдат, которые замерли по стойке «смирно», сжимая в руках черпаки. Те ели начальство глазами, страшно их пуча, но при этом едва заметно улыбались, потому что любили как генерала, так и его восхитительно бесстрастных спутников. Кухни напоминали собой кафедральный неф с крыльями, отделенными друг от друга трубами, которые возвышались над плитами. Закопченный пол сверкал слоем надраенной скипидаром политуры.

Здание затаило дыхание, будто на землю сошел бог. Затаив дыхание и глядя во все глаза, присутствовавшие увидели, как божество, сияющее и эфемерное, мелкими шагами подошло к верховному жрецу с моржовыми усами и семью медалями на груди, который смотрел куда-то в сторону, будто пытаясь пронзить взглядом вечность. Кончиком стека генерал коснулся ленточки медали «За безупречную службу» на груди сержанта. Навострив уши, все услышали его слова:

– Как ваша сестра, Кейс?..

Сержант, все так же глядя в сторону, ответил:

– Я подумываю сделать ее миссис Кейс, сэр…

Отойдя от него и сделав шаг к лакированным панелям из желтой сосны, генерал произнес:

– Как только пожелаете, я в любой день подам ходатайство о присвоении вам офицерского чина интендантской службы… Помните, как в Кетте инспектировал кухни сэр Гарнет?

Все эти создания в белых цилиндрических колпаках напоминали когорту печальных Пьеро из старых французских пантомим, явившихся на Рождество в детском кошмаре.

– Вольно!.. – скомандовал Кэмпион. – Разойтись!

Они зашевелились, как шевелятся в детском сне белые фигуры. Все это было чистой воды ребячество. У них опять пришли в норму и задвигались глаза.

Сержант Кейс все так же глядел куда-то вдаль.

– Моей сестре, сэр, это может не понравиться, – ответил он, – лучше я останусь уоррент-офицером первого класса!

Генерал легкой поступью стремительно подошел к лакированным панелям в восточном крыле собора. Белая фигура рядом с ними тут же замерла на месте, выпучила глаза и стала похожей на трубу. На панелях были начертаны слова: ЧАЙ! САХАР! СОЛЬ! КАРРИ! МУКА! ПЕРЕЦ!

Кончиком стека генерал ткнул в дверцу ящичка с надписью «ПЕРЕЦ!». Затем обратился к стоявшему рядом с ним белому цилиндрическому силуэту, евшему его глазами, и сказал:

– Любезный, не соблаговолите открыть?..

Титженсу в этот момент вдруг показалось, будто он во время стремительного полкового марша перешел на обычный шаг – как переходит на обычный шаг оркестр с барабанщиками, после похорон с воинскими почестями возвращающийся обратно в казармы.

Примечания

1

Имеется в виду сражение при деревне Гелувельт, состоявшееся 29–31 октября 1914 года в ходе Первой битвы при Ипре (здесь и далее примеч. переводчика).

2

«Ты как цветок» (нем.).

3

«Что мне делать без Эвридики?» (итал.) – строка из оперы К. В. Глюка «Орфей и Эвридика».

4

Право первой ночи, в соответствии с которым при женитьбе вассала господин получал возможность первым провести ночь с его молодой женой (франц.).

5

До скорого! (франц.)

6

Автор немного перефразировал библейскую фразу из 90 псалма: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем».

7

Передайте этому господину… (франц.)

8

«Сердечное согласие» (Entente Cordiale (франц.)) – соглашение о мире и дружбе, подписанное Англией и Францией в 1904 г. и положившее конец многолетним распрям между двумя странами.

9

С доставкой по цене угля марки «Т», добываемого на шахтах моего угольного бассейна (франц.).

10

Отправляется на войну (франц.).

11

Шекспир У. «Генрих V».

12

Марвелл Э. «К стыдливой возлюбленной». Перевод Г. М. Кружкова.

13

Прямо ад Данте! (франц.)

14

Сутенер, сводник (франц.).

Content

Форд Мэдокс Форд
Конец парада. Том 2. И больше никаких парадов

Часть первая

1

2

3

4

Часть вторая

1

2

Часть третья

1

2

Примечания