Родни Уолтер, Аке Клод

Черная дыра. Как Европа сделала Африку нищей

© Родни У., Аке К., 2022

© Алёхина А, Полетаев А. В., В.Т. Рысин, 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Доктор Уолтер Родни: учёный-революционер, социалист, панафриканист и историк

«Оценивая личность Уолтера Родни, всегда выделяешь его среди остальных. Он был учёным, который не признавал различия между своими академическими исследованиями и служением обществу, между наукой и социальной ответственностью. Архивы его заботили так же, как и обычные люди, кабинетная работа – также как и преподавательская. Он находил время для того, чтобы быть и историком, и сочувствующим сторонником реформ»[1] «Общая история Африки», изданная Международным научным комитетом ЮНЕСКО.

Доктор Уолтер Родни был революционером, интеллектуалом, социалистом, панафриканистом, сделавшим огромный вклад в развитие Карибской радикальной традиции[2], целью которой было создание справедливого, свободного и равноправного общества в Карибском регионе. В октябре 2016 г. исполнилось 48 лет со дня высылки Родни с Ямайки и последовавшего затем Восстания Родни, ставшего реакцией на репрессии и на угнетение афроямайцев неоколониальным режимом.

Эта памятная дата – прекрасный повод, чтобы напомнить всем об Уолтере Родни и вдохновить людей на изучение его деятельности, идей и их актуальности для дела революции в остальном мире. Мы расскажем о некоторых важных периодах его жизни и политической деятельности. Родни не был диванным революционером, захваченным исключительно академическим теоретизированием о том, что же нужно сделать для изменения общества. Он погрузился в хаотичный, сложный и опасный мир реальной жизни, чтобы иметь возможность сопротивляться жестокому угнетению. Вопреки непреклонной позиции одного из своих университетских преподавателей, считавшего, что «учёных-революционеров не существует. Можно быть или первым, или вторым. Совместить эти вещи невозможно…»[3], Родни делом показал миру, что студенты и учёные-революционеры, желающие изменить общество, существуют.

Уолтер Родни

Идеологически заблуждавшийся преподаватель, желавший заморочить Родни голову, вероятно, не согласился бы с этим утверждением Маркса: «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[4]. Угнетённые лишены такой роскоши, как отделение радикальных или революционных взглядов от обязательной преобразовательной практики, без которой невозможно создать справедливое и свободное общество.

Очевидно, что учёных и студентов, вовлечённых в радикальные общественные движения, сегодня не хватает. Родни использовал университет как платформу для вовлечения студентов в выработку и распространение оппозиционных и просвещенческих идей. Он шёл и в более широкие слои общества, чтобы обучать рабочий класс и побуждать его к самоорганизации. Активисты и лидеры общественных движений должны хорошо осознавать принципы, согласно которым Родни определял служение обществу, активизм и его цели. Неолиберальный капитализм установил сегодня политическое и идеологическое господство, которому, казалось бы, невозможно противостоять. Он заставляет верить в то, что не существует жизнеспособных альтернатив капитализму. Родни отверг бы подобное пораженчество, побудившее многих людей прогрессивных взглядов уклониться от радикальной политики или приверженности социализму и принять либеральную демократию как единственную возможность заниматься политикой. Некоторые бывшие радикалы обратились в социал-демократию, являющуюся, по существу, «капитализмом с человеческим лицом».

Происхождение Родни и его становление

Кем же был Уолтер Родни? Он родился в Джорджтауне в Гайане 23 марта 1942 года и являлся выходцем из местного рабочего класса. Его мать Полин Родни была портнихой и несла на себе все тяжести домашней работы, которая, естественно, не оплачивалась. Отец Персиваль Родни также был портным, который сначала работал на себя, но в силу нужды ему пришлось наняться на крупное швейное предприятие[5]. Персиваль Родни был активным членом массовой межрасовой марксистской Народной прогрессивной партии (PPP).

Ещё будучи ребёнком, Уолтер разносил листовки PPP по соседним домам своей общины, что помогло ему проникнуться социализмом и идеей объединения трудящихся всех рас в единую классовую организацию. Этот активизм был своего рода политической школой, где преобладали практические занятия[6]. Родни был последовательным защитником доктрины Black power в Карибском регионе, что не мешало ему сохранять приверженность идее классового единства многорасового рабочего класса и внимательно и строго изучать потенциал местной африканской мелкой буржуазии и неоднозначный характер её взаимоотношений с трудящимися[7]. Родни отмечал влияние своего раннего знакомства с марксизмом и социализмом на взгляды, которые он начал разделять позднее, в юношестве:

«В отличие от многих писателей, поэтов и художников, которые, думаю, в конечном счёте оказались самыми заметными фигурами, лишь небольшая часть молодежи шла в университеты и формировалась в академической среде, как К.И.Томас[8] и я. Сами мы не догадывались, что заранее были готовы к тому, чтобы принять самую идею социализма/коммунизма/марксизма/классовой борьбы без заведомых предрассудков, характерных для наших университетских товарищей. Многие из тех, с кем я учился в Университете Вест-Индии – в частности, ямайцы, – формально были столь же образованны, как Клайв Томас или я, но отличилась глубоким неприятием социалистической и марксисткой мысли, которого никогда не было у нас. Это происходило потому, что PPP являлась единственной массовой партией в Гайане, и её лидеры заявляли определённо: “Мы – социалисты, мы – марксисты”. Они прямо говорили о создании нового антикапиталистического общества, основанного на новой теории или мировоззрении, иных, чем те, к коим мы привыкли. Так что задолго до того, как многие гайанцы начали предпринимать попытки разобраться в том, что такое марксизм и социализм, мы понимали, отталкиваясь от слов руководства РРР и партийной литературы: что бы эти понятия ни значили, к ним по меньшей мере нужно относиться серьёзно»[9].

Классовый и расовый опыт Родни, без сомнения, сделал его анализ расы и класса комплексным, без сведения проблем общества только к одному из этих вопросов. Другими словами, Родни не злоупотреблял ни одним из этих понятий для объяснения всех социальных феноменов как публичной, так и частной сфер. Враждебность отдельных сообществ и даже церкви по отношению к идеям и работе РРР высветила для него классовые и социальные различия и их влияние на то, как разные члены общества реагировали на деятельность РРР и содержание партийной литературы. Уолтер считал свою тогдашнюю восприимчивость к таким вещам ещё не проявлением классового сознания, а «первым реальным знакомством с классовым вопросом»[10].

Родни усердно учился в школе и смог поступить в Королевский колледж, где продолжил изучать историю под руководством Роберта Мура[11]. В 1960 году он получил стипендию в Университете Вест-Индии (UWI) (в главном отделении в Моне[12]), и через три года с отличием закончил его по курсу истории. Во время учёбы он активно участвовал в студенческом и общественном движениях. Дважды выдвигался на должность главы союза «Студенческая гильдия». Как вспоминал покойный учёный-экономист Норман Джирван, Родни «два раза проиграл президентские выборы кандидатам консервативных взглядов и нравов»[13]. Во время вторых выборов Родни сослужили плохую службу посещение Кубы в 1962 году и тот энтузиазм, с которым он делился литературой, привезённой из поездки.

Как интеллектуал-революционер он принимал деятельное участие в дебатах, проходивших в общежитии и университете, работал в совете «Гильдии» и был выбран официальным представителем Регионального профсоюза студентов UWI. Вместе со своим товарищем Э. Огастасом Родни стал автором статьи «Чёрный раб», которая была опубликована в 1964 г. в главном университетском журнале «Caribbean Quarterly». Секретная полиция Ямайки, Особая служба[14], из-за активизма Родни завела на него досье ещё в 1961 году, охарактеризовав его взгляды как радикально левые[15].

Родни начал свое докторское исследование по истории Африки в 1963 году в Школе изучения стран Востока и Африки при Университете Лондона и успешно завершил его, получив степень в 1966 году в возрасте 24 лет. Его «История побережья Верхней Гвинеи в 1545–1800 гг.» была опубликована в издательстве Оксфордского университета. Эта книга являлась итогом диссертационного исследования и стала началом его научной карьеры и публичным признанием как профессионального историка[16]. В своей работе Родни обращает внимание на классовые интересы африканских правителей, побудившие их участвовать в атлантической работорговле, на характер политической власти над населением и на то, как развитие региона испытывало негативное влияние союза африканских правителей с западными капиталистами работорговцами[17].

У Родни не возникало сомнений, что европейские капиталисты были главными получателями экономических выгод от работорговли в регионе:

«Исторически инициатива шла из Европы. Распространялась именно европейская система торговли, которая поглощала различные уровни африканской меновой экономики, чтобы встроить их на определённые места в схеме глобального производства. Это означало, что накопление капитала осуществлялось за счёт торговли в Африке, но прежде всего за счёт приобретения рабов и их использования в Новом Свете. Важно подчеркнуть, что все изменения на побережье произошли без какого-либо вреда для этой устоявшейся системы. Более того, наиболее важные социальные изменения на побережье Верхней Гвинеи показали, насколько африканское общество ориентировано на обслуживание капиталистической системы»[18].

Родни был далёк от того, чтобы оправдывать правящую верхушку африканских обществ, причастную к жестокой работорговле и эксплуатации со стороны капиталистов. К сожалению, до сих пор встречаются люди, оправдывающие участие африканских вождей в пленении и продаже соотечественников.

Во время своего пребывания в Англии Родни углубил изучение и понимание марксизма, занимаясь в семинаре под руководством C.Л.Р.Джеймса[19] и его супруги Сельмы Джеймс[20]. В работе «Walter Rodney Speaks: The Making of an African Intellectual» («Говорит Уолтер Родни: Становление африканского интеллигента») Родни утверждает, что семинарская группа собиралась постоянно в течении двух или трёх семестров и сыграла важную роль в его «освоении марксизма, углублении знаний о русской революции и законах истории. Одним из самых важных уроков, что я вынес из тех занятий, стало чёткое понимание принципов исторического анализа, ведь С.Л.Р. Джеймс был настоящим специалистом в анализе исторических событий»[21].

Революционный интеллектуал в жизни: учить, изучать и действовать

Вскоре Родни отправился преподавать в университете Дар-эс-Салама (Танзания), где с 1967 года начал читать лекции. В январе 1968 года он получил должность преподавателя африканской истории на историческом факультете UWI в Моне. Его политическая и общественная работа в среде раста, городской молодежи, включая радикальных представителей мелкой буржуазии, привлекла внимание секретной полиции Ямайки и реакционного режима премьер-министра Хью Ширера, члена местной Лейбористской партии[22]. Нищие горожане, растафари, прогрессивная интеллигенция были восприимчивы к тому, что предлагал им Родни, и власть знала, что у неё, по существу, нет прививки от проповеди в защиту эмансипации, достоинства и справедливости.

Родни определял трудовые классы африканцев и угнетённых крестьян, составлявших подавляющее большинство населения, как единственную силу, «способную вынести основную тяжесть революционной борьбы» за построение социалистического общества, что сильно отличалось от Кубинской революции, в которой африканцы не составляли большинства[23]. Попытка привить классовое сознание и вовлечь в политику угнетённых ямайцев в столице неоколониального режима не могла не привести к репрессиям, что характерно для эпохи «холодной войны», когда Латинская Америка считалась «задним двором» американского империализма. В своём выступлении «Актуальность Black Power в Вест-Индии» Родни призывал своих коллег-выходцев из мелкой буржуазии или среднего класса и студентов UWI подумать, на чью сторону они встанут в борьбе масс против капитализма и расизма: «Троцкий писал, что Революция – это праздник народа. И когда этот карнавал будет проходить в Вест-Индии, примут ли люди из университета вроде нас участие в веселье?»

Лейбористская партия Ямайки имела напряжённые, почти враждебные взаимоотношения с преподавателями Университета Вест-Индии, потому как те отказывались освещать и прославлять политику правительства и его программы[24]. Родни призывал и подталкивал студентов и преподавателей присоединяться к борьбе за освобождение и справедливость. Его деятельность породила беспокойство и страх среди членов правительства и их покровителей из метрополии. Считалось, что представители среднего класса не должны использовать свои знания и способности в интересах борьбы трудящихся за справедливость, достоинство и равенство. Работа Родни с обществами растафари рассматривалась как подрывная деятельность. Хорас Кемпбэлл отмечал, что его выступления среди раста вызвали серьёзный резонанс:

«Родни считал сообщество растафари значительной силой в деле борьбы за умы чернокожих; он нёс свои знания и свой опыт не только раста, но и всем слоям негритянского населения, которые хотели порвать с мифами белого империализма. Занятия по африканской истории, которые Родни проводил с различными коммунами, порождали тревогу и страх среди самодовольных правителей, которые никогда не воспринимали себя чёрными, в то время как Родни прямо говорил “чёрные – те, кто делает общество сильнее”»[25].

Восстание Родни

Руководство страны не терпело несогласия, оппозиции и всего, что угрожало его власти. Оно уже использовало карательный аппарат государства для атаки и разрушения рабочих самостроев в западном Кингстоне, где также в большом количестве проживали и растафари[26]. Неоколониальное государство не останавливалось перед применением силы закона, дабы ограничить и нейтрализовать тот эффект, который оказывали политическое просвещение и мобилизация масс, проводимые Родни. Родни имел возможность объединить разрозненные политические группы с Движением Black Power Ямайки, и даже Особая служба опасалась, что это претворится в жизнь.

И вот, наконец, правительство предприняло первые шаги, направленные против Родни. После возвращения из Монреаля с Конгресса чёрных писателей 15 октября 1968 года он был объявлен персоной нон-грата, и ему не дали сойти с самолёта. 16 октября 1968 года профсоюз студентов организовал демонстрации протеста против выдворения Родни из Ямайки. Впоследствии протест студентов расширился за счёт жителей рабочих районов Кингстона, что привело к Восстанию Родни (также известному как «дело Родни» или «бунт Родни»).

Массы использовали протест, чтобы выразить как солидарность с Родни, так и своё недовольство тем, что «независимая» Ямайка не в состоянии удовлетворить их материальные нужды[27]. Хотя этот подъём безработной молодежи, рабочих и бедняков был спонтанным, он показал, что впервые с момента рабочих восстаний 1938 года афроямайцы вернулись на арену истории столь массово и со столь воинственным настроем[28].

Неоколониальное правительство Ямайки, между тем, имело собрата по несчастью, который также боялся нахождения Родни на своей территории. Репрессивный и беззаконный режим Форбса Бёрнхема заставил учёный совет Университета Гайаны в октябре 1968 года отказать Родни в предоставлении работы[29]. Этот пророк революции и самоосвобождения народа не был удостоен никакого признания от государства на Ямайке. Так что не было ничего неожиданного в том холодном приёме, который режим оказал афро-гайанскому интеллектуалу, отказавшемуся пособничать политике расового разделения местного рабочего класса.

Представители афрокарибской мелкой буржуазии, захватившие власть в стране после обретения независимости, смертельно боялись этого учёного-революционера, беззаветно преданного рабочему классу и подвергавшего материалистическому анализу свойственный им антиафриканский расизм, социальное превосходство и капиталистическую эксплуатацию. Расизм и капитализм были для Родни двумя главными проблемами вследствие их влияния на жизнь африканцев.

Если бы политическая деятельность Родни пришлась на середину 1980-х и позднее, в центре его мировоззрения оказалась бы проблема патриархального давления на женщин. Родни был убеждён в том, что проводить социальный анализ и давать рекомендации нужно в контексте объективных условий конкретного общества, и поэтому его феминизм имел бы чёткий карибский «акцент» и касался бы женщин из рабочего класса. Не нужно воспринимать это замечание как свидетельство того, что Родни не заботился о гендерном вопросе и положении африканской женщины в исторической перспективе – на самом деле это не так[30].

Мысль, которую я здесь хочу донести, заключается в том, что гендер, патриархат и феминизм никогда не играли такой ключевой роли в трудах Родни, как расовый вопрос, господство белых и панафриканизм, а также класс, капитализм и империализм. Гендерный вопрос был только дополнением к его размышлениям о деле революции. Автор политической биографии Родни, Руперт Льюис, предложил такое объяснение его позиции по этой проблеме: «В гендерном вопросе растафари, как и различные представители радикальных чёрных течений, включая Родни, придерживались традиционных патриархальных ценностей»[31].

Возвращение в Университет Дар-эс-Салама

Родни удалось возобновить свою академическую карьеру в 1969 году в должности старшего преподавателя Университета Дар-эс-Салама. Там он принимал деятельное участие и вносил большой вклад в развитие теории в рамках Арушской декларации, принятой правительством Джулиуса Ньерере. Этот политический документ и программа развития уджамаа[32] являлись попыткой построения социализма, чьи ростки, согласно правительству Танзании, уже содержатся в ценностях, истории и мировосприятии танзанийского общества.

Именно в Танзании Родни подготовил и опубликовал свою известную книгу, «Как Европа сделала Африку отсталой». Работа рассказывает о подъёме Европы и её господстве в системе международной торговли; подчинении Африки европейскому развитию; нарушению траектории развития Африки, совершённому капитализмом; источникам отсталости и развития; участию и роли привилегированных классов в эксплуатации Африки со стороны Европы; образовании как культурном инструменте закрепления отсталости[33]. Африка и Карибский регион всё ещё находятся в плену невыгодных экономических и политических отношений с западным империализмом, что способствует сохранению отсталости. Родни без околичностей выдвинул решение для развития обоих регионов, подразумевающее необходимость порвать с капитализмом и принять социализм[34].

Он видел университет местом, где изучаются и предлагаются идеи, которые бы продвинули революционный процесс в Танзании. Вот что он говорил о своём университетскомм опыте:

«Несколько слов о ситуации в Танзании. Если вкратце, то она давала нам возможность изучать и развивать идеи научного социализма, и под “нами” я имею ввиду товарищей, похожих на меня, со схожим сознанием; всем мы были частью единого сообщества, что очень важно. Крайне сложно развивать какую-либо идею в изоляции, и работа, разворачивающаяся в Дар-эс-Саламе, являлась прежде всего коллективной. Хотя нас было лишь несколько человек, но мы составляли деятельный коллектив. Свобода, которой мы пользовались, была несравненно большей, чем у ученых большинства стран Третьего мира. Это позволило нам распространять идеи научного социализма в рамках политической системы, которая не всегда поддерживала их, но и не была ни в коей мере репрессивной»[35].

Являясь одним из главных её сотрудников, Родни активно содействовал развитию Школы при Университете Дар-эс-Салама, чей исследовательский и критический подход к интеллектуальной деятельности и к политике сформировали радикальный взгляд на капиталистическую отсталость, угнетение и освобождение трудящихся классов, разрыв с международной экономической системой, рабство в Африке и процесс классового развития на континенте[36]. Родни и Школа Дар-эс-Салама стремились поставить науку и подготовку студентов на службу достижению социализма и автаркии, что в целом соответствовало Арушской декларации и программе развития уджамаа, принятым в Танзании.

Ни успешное принятие в танзанийское ученое сообщество, ни влияние, оказываемое на студентов и своих коллег, ни образовательная деятельность вне стен университета не заставили Родни отказаться от мысли, что его самым важным делом должен быть вклад в освободительную борьбу Карибского региона и особенно Гайаны. Отсутствие гражданства ограничивало его участие в танзанийской политике, и случившееся с Родни в Ямайке также, вероятно, повлияло на его одержимость этой идеей. Тем не менее, трудности культурного характера – отсутствие хорошего знания языка, традиций и привычек народных масс – оказались решающими факторами. Как говорил он сам «…это действительно может занять целую жизнь – освоить язык, а затем и более высокий уровень мировосприятия, свойственный культуре». Он уехал из Танзании в 1974 году с намерением продолжить свою активистскую деятельность и академическую карьеру на родной земле Гайаны.

На родину в Карибский регион

По возвращении в Гайану в августе 1974 года Родни столкнулся с политическим преследованием в связи с его работой. Он претендовал на должность профессора истории в Университете Гайаны, и комитет учёного совета по назначениям принял решение предоставить ему это место. Он вспоминал: «Сегодня хорошо известно, что решение о моем назначении, принятое самими учёными, впоследствии было пересмотрено по политическим причинам»[37]. Учёный совет под влиянием режима Бёрнхема отменил решение комитета предоставить Родни вакантное место профессора и декана исторического факультета[38].

Родни выступает перед рабочими бокситовых месторождений

Враги социальных перемен не стеснялись применять экономические санкции, в качестве наказания лишая работы революционеров и просто недовольных. С самого момента возвращения и вплоть до его убийства 13 июня 1980 года Родни не имел постоянного или хоть сколько-нибудь надёжного источника доходов. Эта мера была своеобразным предупредительным выстрелом со стороны репрессивного правительства Бёрнхема. Всеми способами режим сообщал Родни, что тот стал мишенью. Народный национальный конгресс (PNC) Бёрнхема подавлял все прогрессивные силы в стране, дома выдавая себя за борца с капитализмом, а за границей – за борца с империализмом. Родни называл такую политическую позицию «псевдосоциализмом»[39].

Антиимпериалистическая риторика, обширный государственный сектор в экономике, зафиксированное в конституции название страны «Социалистическая кооперативная республика Гайана» – все эти меры, предпринятые режимом Бёрнхема, одурачили многих людей, заставив их поверить в то, что его правительство сформировано радикальной прогрессивной партией, шедшей по пути к социализму[40]. Тем не менее в 1974 году четыре левых организации (Индийская Ассоциация Революционной политики (The Indian Political Revolutionary Association)[41],Партия авангарда трудящегося народа (марксисты-ленинисты) (Working People’s Vanguard Party (Marxist-Leninist)), Африканское общество культурных связей с независимой Африкой (African Society for Cultural Relations with Independent Africa) и созданное при университете общество «Побеги» («Ratoon»)) объявили о создании Союза трудящегося народа (Working People’s Alliance). Эта организация должна была эффективнее бороться за общество, продвигающее и защищающее права человека, экономические интересы трудящихся и их участие в управлении, народную собственность и контроль над производственными ресурсами, интернационализм и солидарность с угнетёнными, а также «подлинную многорасовую власть трудящихся, выраженную в таких организационных формах, которые гарантируют сохранение её сущности»[42].

Родни провёл тщательный анализ организаций, действовавших в Гайане, и выбрал WPA как то политическое объединение, в рамках которого можно бороться за социальные изменения[43]. WPA проводил энергичную кампанию сопротивления и неповиновения режиму Бёрнхема и занимался просвещением и мобилизацией масс для политических перемен. Правительство применяло репрессии против активистов и лидеров WPA, не гнушаясь убийствами, экономическими притеснениями и предъявлениями ложных обвинений в поджогах.

Автомобиль, в котором был взорван Родни

Несмотря на то, что в своей деятельности WPA отстаивал принципы коллективного действия и руководства, Родни воспринимался народом как лидер «борьбы против диктатуры»[44]. Правительство же рассматривало Родни и WPA как угрозу стабильности. Их работа по агитации, активизации борьбы за справедливость и объединение индийских и африканских трудящихся заставила государство занять агрессивную позицию. Несмотря на нависшую над ним опасность Родни не оставлял своей работы[45]. Он был убит 13 июня 1980 года – так режим Бёрнхема удалил этого революционера с исторической сцены.

Заключительные мысли

Уолтер Родни своей жизнью и своими идеями показал, что интеллектуалам вовсе не обязательно присоединяться к системе угнетения и использовать свои знания и умения, чтобы поддерживать эксплуатацию. Они имеют выбор – совершить «классовое самоубийство». Родни призывал интеллектуалов бросить вызов и ударить по распространяемым в народе империалистическим и расистским лжи и предрассудкам, призывал выйти за рамки научных дисциплин и разоблачить навязываемые обществу «мифы» официальной пропаганды и присоединиться к народной борьбе за освобождение.

Прогрессивные и радикальные учёные не должны замыкаться лишь на своей академической работе. Они должны примкнуть к общественным движениям и работать вместе с народом над созданием возможности для самоорганизации и самоосвобождения. Именно на угнетённых лежит задача собственного освобождения. Если же освобождение затевается и затем протекает под руководством авангарда, узурпирующего народную борьбу, то в конце концов народ получит новых хозяев – уже на следующий день после «успеха» революции.

Своим примером Родни доказал, что возможно сочетать научную деятельность, направленную на освобождение народа, и непосредственное участие в самом процессе построения бесклассового, безгосударственного общества на основах самоуправления. Трудящиеся всего мира оказались парализованы, глядя на неолиберальный поворот капитализма, кажущийся необратимым и непоколебимым, а также слушая рассказы об отсутствии альтернативы капитализму и империализму.

Вероятно, сейчас Родни бы посоветовал политическим активистам «не терять веры в собственный народ, который сам может решить свою судьбу». Поэтому совместная организационная работа с трудящимися, передача им знаний, способностей и умений, необходимых для собственного освобождения, должна стоять во главе угла. Угнетённые имеют один выход – выработать программу контр-гегемонии и создавать проекты и институты, представляющие сегодня зачатки того свободного общества, которые мы намерены построить завтра.

Глава I

Что такое отсталость?

Второй параграф первой главы «Некоторые вопросы, касающиеся понятия “развитие”».

Обсудив понятие «развитие», проще разобраться с понятием «недоразвитие», «отсталость»[46]. Очевидно, что это не отсутствие развития, поскольку все народы развивались в той или иной мере и в том или ином направлении. «Недоразвитие» имеет смысл лишь как вспомогательное понятие для сравнения степеней развитости. Это тесно связано с тем фактом, что прогресс человеческого общества происходит неравномерно, и с сугубо экономической точки зрения некоторые группы людей продвинулись дальше, производя больше и становясь богаче.

Когда одна группа людей становится богаче, чем другие, это неизбежно влечет за собой вопрос, в чем причина появившихся различий. После того, как в XVIII веке Британия вырвалась вперед по отношению к остальной Европе, знаменитый британский экономист Адам Смит почувствовал необходимость рассмотреть причины «богатства народов». В то же время многих русских очень беспокоил тот факт, что их страна в XVIII и затем в XIX веке была «отсталой» по сравнению с Англией, Францией и Германией. На сегодняшний день нас больше всего заботит разница в богатстве между Европой и Северной Америкой, с одной стороны, и Африкой, Азией и Латинской Америкой с другой. По сравнению с первой вторая группа стран может считаться слаборазвитой или недоразвитой. Следовательно, во все времена, идея отсталости основывалась на сравнении[47]. Можно сравнивать экономические условия в одной и той же стране в разные периоды и определять, насколько она продвинулась в развитии и, что более важно, можно сравнивать между собой экономики двух стран или групп стран в определенные исторические периоды.

Второй и даже более принципиальный компонент современной экономической отсталости заключается в том, что она отражает особые взаимоотношения эксплуатации: а именно эксплуатацию одной страны другой. Все страны мира, называемые «экономически недоразвитыми», эксплуатируются другими, и «недоразвитие», которое сейчас заботит мир – это продукт капиталистической, империалистической и колониальной эксплуатации. Африканские и азиатские общества развивались независимо до тех пор, пока они напрямую или косвенно не попали под власть капиталистических держав. Затем последовало усиление эксплуатации и, как следствие, вывоз излишка[48], лишивший эти общества плодов их собственных природных ресурсов и труда. Это неотъемлемый атрибут отсталости в ее современном смысле.

В некоторых кругах привыкли считать благоразумным заменять термин «отсталый» или «недоразвитый» на «развивающийся». Одна из причин этого – желание избежать негативных коннотаций, связанных с первым термином, который может быть понят как умственная, физическая, моральная или любая другая недоразвитость. На самом деле, если бы отсталость имела отношение к чему-либо, помимо цели сравнения экономик, тогда наиболее отсталой страной в мире следует признать США, которые жестоко угнетают другие страны, тогда как их внутренняя жизнь представляет собой сплав эксплуатации, варварства и психического расстройства. Все-таки при рассмотрении дел на экономическом уровне лучше использовать термин «отсталый», нежели «развивающийся», поскольку последний создает впечатление, что все страны Африки, Азии и Латинской Америки преодолевают отставание от индустриальных государств и освобождаются от гнета. Очевидно, что это не так, и многие недоразвитые страны в Африке и в других частях света становятся все более отсталыми по сравнению с влиятельными мировыми державами, поскольку их эксплуатация странами первого мира лишь усиливается за счет все новых способов.

Экономические сравнения могут быть произведены путем обращения к статистическим таблицам или коэффициентам, указывающим, какие продукты и услуги производятся и потребляются в исследуемых обществах. Профессиональные экономисты оперируют понятиями национального дохода и национального дохода на душу населения. Эти выражения уже стали частью повседневной речи благодаря газетам, поэтому здесь не будет их детального разъяснения. Достаточно лишь заметить, что национальный доход – это оценка общего благосостояния страны, в то время как национальный доход на душу населения – это число, полученное путем деления национального дохода на количество жителей для оценки «среднего» благосостояния каждого из них. Этот средний показатель может вводить в заблуждение в случае большого разрыва между уровнями благосостояния. Один молодой житель Уганды описал это на личном примере, сказав, что доход на душу населения скрывает громадную разницу между тем, сколько зарабатывает его отец – бедный крестьянин – и тем, сколько зарабатывает самый богатый местный капиталист Мадвани[49]. При изучении вопроса развития как преодоления отсталости наиважнейшим является осознание того, что этот процесс требует устранения вопиюще неравного распределения земли, собственности и дохода, которое затушевывается цифрами национального дохода. В определенный период истории движение вперед происходило путем укрепления позиций привилегированных слоев. В наше время развитие должно означать движение вперед, которое ликвидирует эти привилегированные группы и связанные с ними непривилегированные слои. Тем не менее, доход на душу населения – это важный статистический показатель для сравнения стран между собой, и в развитых странах он в несколько раз выше, чем в любой из африканских стран, обретших независимость в недавнем прошлом.

Следующая таблица демонстрирует ясную картину разрыва по показателям дохода на душу населения между африканскими и некоторыми другими странами. Этот разрыв позволяет назвать одну группу стран развитыми, а другую – отсталыми. Информация получена из статистики ООН и относится к 1968 г., если не указано иное.

Доход на душу населения в долларах США

Канада – 2,247

США – 3,578

Франция (1967) – 1,738

Великобритания (1967) – 1,560

Конго – 52

Гана – 198

Кения – 107

Малави – 52

Марокко – 185

Южная Африка – 543

Танзания – 62

ЮАР – 156

Замбия – 225

Разрыв, который демонстрирует приведенный список, не просто огромен, он становится еще более огромным. Многие пришли к осознанию того, что развитые страны быстрыми темпами богатеют, в то время как отсталые в большинстве случаев демонстрируют стагнацию или очень медленный рост. Для каждой страны может быть подсчитана цифра, которая отражает темп экономического роста. Самый высокий темп наблюдается в социалистических странах, за ними следуют ведущие капиталистические, а колонии и бывшие колонии плетутся в самом конце списка. Доля участия отсталых стран в международной торговле падает. В 1938 г. эта доля была около 30 %, а к 1960-м гг. упала до 20 %. Это важный показатель, поскольку торговля отражает и количество произведенной продукции, и способ получения товаров, которые не производятся в стране.

Развитые страны обладают определенными характеристиками, которые контрастируют с характеристиками недоразвитых стран. Все развитые страны индустриализованы. Иначе говоря, большая часть работающего населения этих стран вовлечена в промышленность, а не в сельское хозяйство, и большая часть их благосостояния происходит из шахт, заводов и т. д. Передовые технологии и навыки обеспечивают высокую индивидуальную производительность труда в промышленности. Это хорошо известно, однако не менее примечательно, что богатые страны имеют более развитое сельское хозяйство, чем остальной мир. Там оно стало индустрией, и аграрный сектор производит больше, несмотря на то, что сам по себе он невелик. Страны Африки, Азии и Латинской Америки называются аграрными, потому что они опираются на сельское хозяйство и имеют слаборазвитую промышленность или вообще не имеют таковой, при этом их сельское хозяйство не использует научные достижения и производит гораздо меньше, чем в развитых странах. В нескольких крупнейших отсталых странах в 1966 г. и позднее имели место стагнация и снижение количества произведенной аграрной продукции. В Африке в целом в последние годы снижается производство продовольствия на душу населения. Из-за того, что развитые страны имеют более сильную промышленную и аграрную экономику, чем остальной мир, они производят значительно больше, чем бедные страны, как товаров первой необходимости, так и предметов роскоши. Можно составить статистические таблицы, демонстрирующие производство зерна, молока, стали, электроэнергии, бумаги и широкого круга прочих товаров, и в то же время показать, в какой мере каждая из этих категорий доступна населению (в среднем). И вновь окажется, что в нескольких привилегированных странах эти показатели существенно выше.

Количество стали, потребляемое в стране – прекрасный индикатор уровня промышленного развития. На одном конце показатели США с уровнем потребления 685 кг на душу населения, Швеции – 623 кг и Восточной Германии – 437 кг. На другом конце – Замбия, потребляющая 10 кг, Восточная Африка – 8 кг, и Эфиопия – 2 кг. Если сделать подобные подсчеты для сахара, окажется, что Австралия в среднем потребляет 57 кг, а Северная Америка и Советский Союз от 45 до 50 кг. Африка при этом потребляет только 10 кг сахара на душу населения в год, и это лучше, чем в Азии, где этот показатель составляет 7 кг.

Еще более мрачную статистику мы получим, если обратимся к базовым потребностям в пище. Каждому индивиду требуется определенное количество еды в день, измеряемое в калориях. Оптимальное количество составляет 3 000 калорий в день, но ни в одной стране Африки не достигнуты такие цифры. Алжирцы потребляют в среднем лишь 1 370 калорий в день, в то время как Берег Слоновой Кости находится в сравнении с остальной Африкой в очень хорошем положении с уровнем потребления в 2 290 калорий в среднем по стране. Кроме того, следует учитывать содержание белка в пище; во многих частях Африки наблюдается «белковый голод». Это означает, что даже в случае получения калорий из крахмалосодержащей пищи белка все равно недостаточно. Люди в развитых капиталистических и социалистических странах потребляют в два раза больше белковой еды, чем в недоразвитых. Указанные различия помогают прояснить, какие страны являются развитыми, а какие недоразвитыми.

Система государственного социального обеспечения так же важна для благополучного и счастливого существования человека, как и материальное производство. Общепринято, что государство несет ответственность за постройку школ и больниц, но вне зависимости от того, обеспечиваются ли это государством или частными фирмами, можно оценить их количество по отношению к размеру населения. Уровень доступности товаров первой необходимости и социальных служб может быть косвенно измерен и через показатель средней продолжительности жизни, уровень детской смертности, голод, частоту болезней, которые могут быть предотвращены вакцинацией и системой общественного здравоохранения, и уровень неграмотности. Cравнение развитых и отсталых стран по всем этим пунктам показывает огромную, даже ужасающую разницу. Из каждой тысячи детей, не умерших при родах в Камеруне, 100 не доживают до первого дня рождения, а из каждой тысячи детей, проживающих в аграрной Сьерра-Леоне, не достигнув года, умирают 160. Для сравнения, в Великобритании и Голландии этот показатель составляет 12 и 18 соответственно. Кроме того, гораздо больше африканских детей умирают в возрасте до 5 лет. Нехватка врачей является существенным препятствием для решения этой проблемы. В Италии один врач обслуживает 580 итальянцев, а в Чехословакии один врач приходится на каждые 510 жителей. В Нигерии один врач должен обслужить 56 140 человек, в Тунисе – 8 329, а в Чаде – 73 460.

Для того, чтобы промышленная экономика функционировала, требуется большое количество образованных людей, в то время как в Африке имеется сильнейшая нехватка высококвалифицированного персонала. Данные о численности врачей лишь подтверждают это; подобная же проблема касается и инженеров, техников, агрономов, а в некоторых местах даже управленцев и юристов. Не хватает также работников среднего уровня квалификации, в таких областях как, например, сварка. Усугубляет ситуацию утечка мозгов из Африки, Азии и Латинской Америки в Северную Америку и Западную Европу. Это значит, что дипломированные специалисты, техперсонал, управленцы высокого уровня и квалифицированные рабочие покидают свое место жительства; тает небольшое количество образованных людей, имеющихся в распоряжении отсталых стран и соблазняемых более высокой оплатой труда и возможностями развитого мира.

Перекос современной международной экономики в высшей степени наглядно демонстрируется тем фактом, что отсталые страны должны, в свою очередь, нанимать иностранных специалистов за фантастические гонорары.

Большинство приведенных данных можно назвать количественными. Они позволяют оценить количество товаров и услуг, предоставляемых различными экономиками. Вдобавок к этому необходимо произвести качественную оценку составляющих экономики той или иной страны. Для экономического развития недостаточно просто предоставлять больше товаров и услуг. Страна должна предоставлять больше таких товаров и услуг, которые в дальнейшем будут способствовать росту экономики. Например, продовольственный сектор должен процветать, чтобы рабочие были здоровыми, а сельское хозяйство в целом должно быть эффективным, чтобы его прибыль (или накопления) могла стимулировать промышленность. Должна также существовать тяжелая промышленность, такая как производство стали и электроэнергии, чтобы обеспечивать возможность производить технику для других отраслей промышленности и сельского хозяйства. Нехватка тяжелой промышленности, недостаточное производство еды, неэффективное сельское хозяйство – все это характеристики экономики отсталости.

Типичным для экономики недоразвитых стран является то, что они не сосредотачиваются (или им этого не позволяют) на тех отраслях, которые будут способствовать росту благосостояния и достижению совершенно иного уровня производительности. Различные отрасли слабо связаны между собой, что не позволяет сельскому хозяйству и промышленности благотворно влиять друг на друга[50].

Более того, какие бы накопления ни были созданы в экономике, они в основном выводятся за пределы страны или тратятся на потребление, вместо того чтобы быть направленными на производственные цели. Большая часть национального дохода, остающегося внутри страны, уходит на оплату труда тех, кто не вовлечён напрямую в производство благ, и лишь выполняет вспомогательные задачи: чиновников, торговцев, солдат, представителей сферы развлечений. Ситуацию ухудшает то, что все больше людей занимаются именно такой работой, а не по-настоящему нужной для обеспечения эффективного удовлетворения общественных потребностей. В довершение всего эти люди не вкладываются в сельское хозяйство или производство. Они растрачивают блага, созданные крестьянами и рабочими, на авто, виски и парфюм.

С некоторой долей иронии подмечается, что главнейшая «индустрия» многих недоразвитых стран – это управление. Еще недавно 60 % внутренних бюджетных поступлений Дагомеи[51] уходило на выплату жалования чиновникам и первым лицам государства. Зарплаты, выплачиваемые выборным политикам выше, чем у членов Британского парламента, а относительное количество парламентариев в отсталых африканских странах велико. В Габоне один парламентский представитель приходится на каждые 6 000 жителей. Для сравнения, во Франции один представитель приходится на каждые 100 000 французов. Прочие подобные цифры демонстрируют что, при описании типичной недоразвитой экономики важно указать на крайнюю непропорциональность распределения местных богатств, которые поступают преимущественно в карманы привилегированного меньшинства.

Члены привилегированных слоев в Африке защищаются, говоря, что они платят налоги, которые обеспечивают управление страной. На первый взгляд, это утверждение вроде бы звучит резонно, но при более тщательном рассмотрении становится очевидной его крайняя абсурдность, демонстрирующая полное непонимание того, как работает экономика. Налоги не являются источником национального богатства и экономического развития. Блага производятся из природных ресурсов – в результате возделывания земли или добычи металлов, вырубки деревьев или производства из сырья готовой продукции для общественного потребления. Все это осуществляется большинством населения – крестьянами и рабочими.

Не было бы никаких доходов, с которых нужно платить налог, если бы работающее население не работало.

Доходы, выплачиваемые чиновникам, специалистам, торговцам и проч. обеспечиваются запасом богатства, созданным обществом. Даже не принимая во внимание несправедливость распределения благ, можно отвергнуть аргумент, что налогоплательщики способствуют развитию страны. Чтобы вступить на путь развития, необходимо начать с людей, участвующих в производстве, и посмотреть, используются ли продукты их труда рационально, с целью обретения большей независимости и благополучия нации.

Если обратить внимание на блага, производимые трудящимся населением из природных ресурсов, можно сразу же прийти к заключению, что лишь малое число недоразвитых стран испытывают нехватку природных ресурсов, которые могли бы улучшить их жизнь. И в этих случаях, как правило, имеется возможность объединения ресурсов двух или трех территорий для всеобщей выгоды. Можно легко продемонстрировать, что недоразвитые страны – это на самом деле очень богатые страны в плане ресурсов, но при этом очень бедные в плане товаров и услуг, предоставляемых гражданами для граждан.

Исследование экономических условий в Африке, проведенное ООН в 1964 г., пришло к следующему заключению относительно природных богатств континента:

«Фактически потенциал Африки увеличивается с каждый днем по мере открытия новых минеральных богатств. Что касается сельского хозяйства, африканские почвы не настолько богаты, как можно подумать, глядя на тропические леса, но здесь имеются климатические преимущества, так что при грамотной ирригации на большей части континента можно выращивать зерновые круглый год».

Проблема заключается в том, что Африка еще даже не приблизилась к освоению основного объема своих природных ресурсов, и большая часть разрабатываемых ныне богатств не остается внутри страны на благо африканцев. Замбия и Конго производят большое количество меди, но это выгодно для Европы, Северной Америки и Японии. Даже товары и услуги, предоставляемые внутри Африки и остающиеся здесь, попадают в руки неафриканцам. Южная Африка хвалится самым высоким уровнем дохода на душу населения на континенте. Но в качестве иллюстрации особенностей его распределения можно отметить: режим апартеида гарантирует, что из тысячи белых живорожденных умирают лишь 24 ребенка, и он же вполне доволен тем, что позволяет умирать 128 африканским детям из тысячи живорожденных. Для того, чтобы понять сложившуюся в настоящий момент экономическую ситуацию в Африке, надо знать, почему она так мало получает от собственных природных ресурсов и почему столь значительная часть ее нынешних благ поступает к неафриканцам, которые в большинстве своем не проживают на континенте.

В некотором смысле отсталость – это парадокс. Многие регионы мира, богатые природными ресурсами, бедны, а некоторые регионы, не столь обеспеченные ресурсами почв и недр, наслаждаются высокими стандартами жизни. Когда капиталисты из развитых стран пытаются объяснить этот парадокс, они часто озвучивают мысль, что в этой ситуации нужно вести речь о чем-то «дарованном свыше». Один буржуазный экономист в книге, посвященной развитию, согласился с тем, что сравнительная мировая статистика на сегодняшний день демонстрирует разрыв, который сейчас глубже, чем был. Он признает, что разрыв между развитыми и недоразвитыми странами увеличился по меньшей мере в 15–20 раз за последние 150 лет. Однако этот буржуазный экономист не дает никакого исторического объяснения и не говорит о существующих отношениях эксплуатации, которые позволяют капиталистическим паразитам жиреть все больше и вгоняют в нищету зависимые страны. Вместо этого он выдвигает библейское обоснование! Он говорит: «В Библии сказано: “ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет (Мф. 25:29)”. История “неимеющего” – это история современных недоразвитых стран».

Надо полагать, единственный возможный комментарий в этой ситуации – «аминь».

Толкование отсталости как чего-то предопределенного богом усиливается благодаря расистским тенденциям в европейской науке. Вполне в духе расистских предубеждений звучат открытые разговоры или намеки, что некоторые страны более развиты, потому что их люди по своей природе превосходят остальных, и что причина экономической отсталости Африки кроется в общей недоразвитости черной африканской расы. Еще бóльшая проблема заключается в том, что народы Африки и других частей колонизированного мира прошли через культурный и психологический кризис и восприняли, по меньшей мере частично, европейскую интерпретацию происходящего. Это означает, что африканец сам сомневается в своей способности преобразовывать и развивать окружающую среду. Имея такие предубеждения, он даже возражает своим братьям, которые говорят, что Африка может и будет развиваться за счет усилий собственного населения. Если мы сможем определить, при каких обстоятельствах возникает отсталость, можно будет отвергнуть устоявшиеся представления о том, что она обусловлена расой или как-то иначе предопределена, и что мы почти ничего не можем с этим сделать.

Даже когда «эксперты» из капиталистических стран не выдвигают расистские обоснования, они все равно вводят в заблуждение, выдавая за причины отсталости то, что на самом деле является ее следствием. Например, они утверждают, что Африка находится в состоянии отсталости из-за нехватки квалифицированного персонала. Это так, поскольку из-за нехватки инженеров Африка не может сама строить дороги, мосты и гидроэлектростанции. Но это не причина отсталости, разве только в том смысле, что причины и следствия срощены и подкрепляют друг друга. Наиболее существенный факт состоит в том, что самые глубокие причины экономического недоразвития африканских народов не в них самих. Все, что мы наблюдаем внутри – это симптомы отставания и вторичные факторы, порождающие бедность.

Превратные интерпретации причин отсталости обычно вытекают или из предубеждения, или из ошибочной веры в то, что можно найти ответы, взглянув на отсталую экономику изнутри. Истинное объяснение лежит в исследовании отношений между Африкой и определенными развитыми странами и в выявлении того, что они представляют собой отношения эксплуатации.

Человек всегда эксплуатировал окружающую среду для того чтобы выжить. В определенный момент появилась эксплуатация человека человеком, в результате чего немногие люди стали богатыми и благополучно жили за счет труда других. Затем наступил этап, когда люди одного сообщества, называемого народом или государством, начали использовать природные ресурсы и труд другого государства и его населения. Поскольку отсталость проявляется при сравнении национальных экономик, наиболее важен в этом контексте последний тип эксплуатации – т. е. эксплуатация государства государством. Один из самых распространенных способов, с помощью которых одна страна эксплуатирует другую, актуальный при рассмотрении внешних связей Африки, – это эксплуатация посредством торговли. Когда условия задаются одной страной целиком в собственным интересах, торговля обычно приносит ущерб торговому партнеру. Для ясности возьмем экспорт сельскохозяйственной продукции из Африки и ввоз промышленных товаров в Африку из Европы, Северной Америки и Японии. Крупные страны устанавливают цены на сельскохозяйственную продукцию и постоянно их занижают. Ими же задается цена товаров промышленного производства, равно как и грузовые тарифы – непременный атрибут морской торговли между странами. Минеральные ресурсы Африки попадают в ту же категорию, что и сельскохозяйственная продукция, поскольку ценообразование устроено схожим образом. Все экспортно-импортные отношения между Африкой и ее торговыми партнерами – это неравный обмен и эксплуатация.

Гораздо более серьезную проблему, чем торговля, представляет фактическое владение гражданами одной страны средствами производства другой. Европейская собственность на землю и рудники Африки – это самый прямой способ выкачивания ресурсов из континента. В условиях капитализма подобная собственность окончательно оформилась и была подкреплена военным подчинением. Сегодня во многих африканских странах до сих пор присутствует собственность иностранных государств, хотя их армии и флаги удалены. Пока иностранцы владеют землей, рудниками, заводами, банками, страховыми компаниями, транспортом, газетами, энергетическими станциями и т. д. богатство Африки будет утекать в их руки. Другими словами, в отсутствие прямого политического контроля иностранные инвестиции обеспечивают производство экономических ценностей, которые будут утрачены для континента, производство за счет национальных ресурсов и труда Африки.

Иностранные инвестиции часто принимают форму займов для африканских правительств. Естественно, эти займы должны быть возвращены. В 1960-е гг. сумма выплат по официальным займам в недоразвитых странах выросла с 400 миллионов долларов в год до порядка 700 миллионов долларов в год, и она постоянно увеличивается. Кроме того, по этим займам выплачиваются проценты, как и прибыль, которая полагается при прямой инвестиции в экономику. Эти два источника объясняют утечку более 500 миллионов долларов из недоразвитых стран в 1965 г. Информация на этот счет редко бывает полной. По понятным причинам получатели прибыли стараются не разглашать подробности, так что приведенные цифры скорее всего занижены. Но они позволяют оценить размах, с которым богатства Африки выкачиваются теми, кто в нее инвестирует и, следовательно, владеет большей частью средств производства. Более того, с недавнего времени формы инвестирования стали менее очевидными и более опасными. Они включают в себя «удаленный менеджмент» местных африканских компаний международными капиталистическими экспертами.

Африка в основном торгует со странами Западной Европы, Северной Америкой и Японией. При этом она расширяет свою торговлю за счет сделок с социалистическими странами, и, если эта торговля приводит к убыткам для африканской экономики, тогда развитые социалистические страны также оказываются в числе ее эксплуататоров. Однако необходимо обозначить принципиальное отличие социалистических стран от капиталистических, потому как первые страны никогда не владели какой-либо частью африканского континента и не инвестировали в местную экономику с целью выкачивания из нее прибыли. Таким образом, социалистические страны не вовлечены в ограбление Африки.

Большинство пишущих об отсталости, и чьи труды читают на африканском, азиатском и южноамериканском континентах, выступают от имени капиталистического, буржуазного мира. Они пытаются оправдать капиталистическую эксплуатацию как внутри, так и за пределами собственных стран. Один из приемов, какими они затемняют суть дела – определение отсталых стран в один лагерь, а развитых стран – в другой, невзирая на разницу социальных систем [внутри лагерей]. Таким образом термины «капиталистический» и «социалистический» никогда не вводятся в дискуссию. Вместо этого предлагается простое разделение на промышленно развитые страны и те, у кого еще отсутствует развитая промышленность. Верно, что и США, и СССР – промышленно развитые страны, также верна и статистика, показывающая, что такие страны как Франция, Норвегия, Чехословакия и Румыния гораздо ближе друг к другу, чем любая из них к африканской стране. Но совершенно необходимо установить, является ли стандарт жизни в данной индустриальной стране продуктом ее собственных внутренних ресурсов, или же он проистекает из эксплуатации других стран. США располагают небольшой долей мирового населения и природных ресурсов, пригодных к использованию, но пользуются огромной долей богатств, которые поступают от эксплуатации труда и природных ресурсов целого мира.

Превратным взглядам на отсталость и упрощению в определении различий между бедными и богатыми народами противостоят социалистические ученые, как внутри, так и за пределами социалистических стран. Эти превратные взгляды часто разоблачаются экономистами отсталых стран, которые обнаруживают, что объяснения, предложенные буржуазными учеными, удовлетворяют интересам государств, эксплуатирующих весь остальной мир посредством торговли и инвестиций. Французский автор-социалист Пьер Жале[52] предположил: для того чтобы получить истинную картину отношений между развитыми и недоразвитыми странами, должны быть введены две категории – империалистический и социалистический лагерь. Социалистический включает в себя все страны, большие и малые, которые решили оторваться от международного капитализма. Империалистический включает не только таких капиталистических гигантов, как США, Франция, Западная Германия и Япония, но также и слабые страны, в которые инвестируют промышленно развитые. Таким образом, империалистический лагерь может быть подразделен на эксплуатирующие и эксплуатируемые страны. По большей части африканские страны попадают в группу эксплуатируемых внутри капиталистической/империалистической системы. Примерно треть мирового населения уже проживает при той или иной форме социализма[53]. Оставшиеся две трети – составляют капиталистический/империалистический лагерь, в котором большинство – эксплуатируемые.

Интересно отметить, что, несмотря на попытки запутать ситуацию, буржуазные авторы, случается, говорят правду. Например, ООН (которой управляют западные капиталистические силы) никогда бы не сделала акцент на эксплуатации, осуществляемой капиталистическими странами, но ее экономические отчеты указывают, с одной стороны, на «плановую экономику», то есть социалистические страны, и, с другой, говорят о «рыночной экономике», то есть, в сущности, империалистической части мира. Последняя разделена на «развитые рыночные экономики» и «развивающиеся рыночные экономики», и при этом не упоминается тот факт, что под рынком имеется в виду капиталистический рынок. Данное исследование призвано проанализировать отношения между странами, включенными в систему капиталистического рынка.

Африка вовлекается в систему капиталистического рынка посредством торговли, колониального господства и капиталистических инвестиций. Торговля существовала несколько веков, колониальное управление установилось в конце XIX века и теперь почти полностью исчезло, а инвестиции в африканскую экономику в нынешнем столетии неуклонно увеличиваются. В течение всего периода, когда Африка участвовала в капиталистической экономике, два фактора влияли на ее отсталость. Во-первых – то, что богатство, созданное африканским трудом и на основе африканских ресурсов, было присвоено капиталистическими европейскими странами. Во-вторых – ограничения, которые были наложены на возможность Африки извлекать максимальную пользу из ее экономического потенциала, – а без этого невозможно развитие. Эти два процесса представляют собой ответы на поднятые выше вопросы: почему Африка столь слабо реализует свой потенциал и почему так много имеющихся богатств утекает за пределы континента.

Экономики африканских стран интегрированы в саму структуру развитых капиталистических экономик, притом таким образом, что это неблагоприятно влияет на Африку и закрепляет ее зависимость от капиталистических стран. В самом деле, структурная зависимость – это одна из характеристик отсталости. Самые прогрессивные авторы разделяют капиталистическую/империалистическую систему на две части. Первая – господствующие страны, или страны центра, метрополии, а государства второй группы часто называются сателлитами, потому что они находятся на орбите экономики центра. Эту же идею можно выразить проще, сказав, что недоразвитые страны зависят от экономик капиталистических метрополий.

Когда ребенок или детеныш любого животного перестает зависеть от своей матери в плане пищи и защиты, можно сказать, что он развился и стал взрослым. Так и зависимые страны не могут считаться развитыми. Конечно, современные условия заставляют многие страны быть взаимозависимыми, чтобы удовлетворить потребности своих граждан, но это не противоречит принципу экономической независимости, потому что он вовсе не предполагает изоляции. А вот что он подразумевает, так это свободу выбора при установлении внешних отношений, и прежде всего то, что рост государства в какой-то момент должен стать самодостаточным и самообеспечиваемым. Все это очевидно противоречит экономической зависимости многих стран от метрополий Западной Европы, Северной Америки и Японии.

Правда и то, что метрополии зависимы от богатств эксплуатируемых частей света. Это источник их силы и потенциальное слабое место в системе капитализма/империализма, учитывая, что крестьяне и рабочие зависимых стран приходят к осознанию, что можно обрубить щупальца империализма, протянувшиеся в их страны. Однако имеется существенная разница между зависимостью метрополий от колоний и подчинением колоний иностранному капиталистическому игу. Капиталистические страны технологически более развиты, и потому являются тем сектором империалистической системы, который задает направление изменений. Убедительным примером этого влияния является тот факт, что продукция заводов по производству синтетических тканей начала замещать ткани, сделанные из сырья колоний. Другими словами (с учетом определенных ограничений), технологически продвинутые метрополии сами решают, когда прекратить свою зависимость от колоний в той или иной сфере. Когда это происходит, именно колония или неоколония начинает умолять об отсрочке и о новых квотах. По этой причине у бывших колоний нет надежды на развитие, пока они не разорвут порочный круг зависимости и эксплуатации, который является характерной чертой империализма.

На социальном и культурном уровне существует много факторов, которые способствуют тому, что недоразвитые страны удерживаются в рамках капиталистической системы и остаются послушными марионетками, которых метрополии дергают за ниточки. Христианская церковь всегда была главным инструментом культурного вторжения и культурного доминирования, несмотря на то, что во многих случаях африканцы создали независимые церкви. Настолько же важной была роль образования в подготовке африканцев для службы капиталистической системе и согласия с ее ценностями. В последнее время империалисты используют именно новые университеты Африки, чтобы закрепить высокие позиции в академическом мире.

Даже такой фундаментальный феномен, как язык, стал служить механизмом интеграции и зависимости. Французский и английский языки широко используются в Африке, и в большей степени для общения с эксплуататорами, нежели для общения между африканцами. Да и вообще, сложно найти сферу общественной жизни, которая бы не отражала экономически зависимое положение и структурную интеграцию. На первый взгляд ничто не может быть менее вредным и более развлекательным, чем музыка, но тем не менее и она используется в качестве орудия культурного доминирования. Американские империалисты заходят настолько далеко, что превращают народную музыку, джаз или соул подавляемых черных людей в орудие американской пропаганды посредством «Голоса Америки», транслируемого в Африке.

В колониальный период формы политического подчинения в Африке были очевидны. Были губернаторы, колониальные чиновники и полиция. В политически независимых африканских государствах капиталисты метрополий должны обеспечивать принятие благоприятных для себя политических решений посредством дистанционного контроля. Поэтому они приводят к власти в разных частях Африки политических марионеток, которые бесстыдно соглашаются на компромисс с порочным южноафриканским режимом апартеида, когда их хозяева говорят им сделать это. Африканский революционер Франц Фанон долго и очень плотно занимался проблемой африканского меньшинства, которое служит посредником между капиталистами метрополий и зависимыми странами Африки. Значимость этого слоя нельзя недооценивать. Наличие в Африке изменников – это характерная черта экономической отсталости. На отсталость Африки указывают не только показатели дохода на душу населения и дефицит белка, но также и существование джентльменов, которые танцуют в Абиджане, Аккре и Киншасе под музыку, играющую в Париже, Лондоне и Нью-Йорке.

Политическая нестабильность в Африке является хроническим симптомом отсталости политической жизни в системе империализма. Военные перевороты следуют один за другим, обычно ничего не меняя в жизни народных масс, а иногда представляя собой реакционное обращение вспять попыток национального освобождения. Эта тенденция прекрасно иллюстрируется историей Латинской Америки, так что ее появление в неоколониальном Южном Вьетнаме или неоколониальной Африке не так уж и удивительно. Раз экономическая власть концентрируется за пределами национальных африканских границ, то и политическая власть, и военные силы также сосредотачиваются снаружи до тех пор, пока массы рабочих и крестьян не выступят с альтернативой системе фиктивной политической независимости. Все эти явления – следствия отсталости и эксплуатации, порожденных империалистической системой.

Большинство исследований этой проблемы либо полностью игнорируют их, либо концепции империализма и неоколониализма отметаются в них как чистая демагогия – в особенности это наблюдается у «ученых», которые претендуют на то, чтобы быть «вне политики». В остальной части данной работы будет представлено большое количество фактов, которые укажут на суровую реальность, существующую за, так сказать, лозунгами капитализма, империализма, колониализма и неоколониализма и прочего им подобного. На данный момент точка зрения, от которой действительно стоит отталкиваться, может быть вкратце обозначена нижеследующим образом.

Ответ на вопрос, в ком и в чем причина отсталости Африки, имеет два уровня ответа. Во-первых, ответ заключается в том, что за отсталость африканской экономики основную ответственность несет империалистическая система, выкачивающая богатства и делающая невозможным более быстрое освоение ресурсов континента. Во-вторых, нужно помнить о тех, кто управляет системой, и тех, кто является ее прямыми агентами или несведущими пособниками. Капиталисты Западной Европы – вот кто активно расширял свою эксплуатацию за европейские границы с целью охватить ею всю Африку.

В последнее время к ним присоединились и в некоторой степени вытеснили их капиталисты США, и уже многие годы даже рабочие из стран центра получают выгоды от эксплуатации и отсталости Африки. Ни одно из этих замечаний не должно служить поводом для снятия главной ответственности за развитие африканских стран с плеч самих африканцев. Речь не только об африканских сообщниках империалистической системы, но и о том, что каждый африканец несет ответственность за понимание работы этой системы и за деятельность по ее свержению.

Глава II

Европейская работорговля как основная причина африканской отсталости

Обсуждать торговлю между африканцами и европейцами, происходившую в течение четырех веков до начала колониального правления, – фактически значит обсуждать торговлю рабами. Хотя, строго говоря, африканец становился рабом только когда попадал в общество, где работал на положении раба. До того он был сначала свободным человеком, а затем пленником. Тем не менее, о работорговле справедливо говорить, подразумевая перевозку африканских пленников в разные части света, где они жили и работали на правах собственности европейцев. Заголовок этого раздела выбран намеренно, чтобы привлечь внимание к тому факту, что все перевозки были осуществлены европейцами на рынки, контролируемые европейцами, и что это происходило в интересах европейского капитализма и никак иначе. В Восточной Африке и Судане многие местные жители оказывались в плену у арабов и продавались арабским закупщикам. В европейских книгах это называется «арабской работорговлей». Поэтому следует однозначно сказать: когда европейцы переправляли африканцев к европейским покупателям, это была «европейская работорговля».

Без сомнения, за некоторыми исключениями – такими, как Хокинс[54] – европейские покупатели приобретали пленных на побережье Африки, и обмен между ними и африканцами имел форму торговли. Очевидно и то, что невольник зачастую продавался и перепродавался по мере продвижения из внутренних областей к порту отправки, – и это тоже имело форму торговли. Однако в целом процесс, в ходе которого добывались пленные на африканской земле, по сути не являлся торговлей. Это происходило посредством военных действий, обмана, разбойных налетов и похищений. При попытке оценить влияние, оказанное европейской работорговлей на африканский континент, очень важно осознавать, что оценивается результат социального насилия, а не торговли в каком-либо привычном смысле этого слова. Многое относительно работорговли и ее последствий для Африки остается неясным, но отчетливо вырисовывается общая картина ее губительности. Можно продемонстрировать, что эта губительность является логическим следствием способа захвата пленных в Африке. Один из неясных моментов – ответ на ключевой вопрос о количестве вывезенных африканцев. Долгое время эта проблема была объектом спекуляций. Оценки разнились от нескольких миллионов до более сотни миллионов. Недавнее исследование предложило цифру в 10 миллионов африканцев, которые высадились живыми в Америке, на островах Атлантического океана и в Европе. Поскольку эта цифра занижена, она тут же была подхвачена европейскими учеными-апологетами капитализма и долгой истории его зверств в Европе и за ее пределами. Максимальное занижение соответствующих цифр кажется им хорошей стартовой точкой для обеления европейской работорговли. Правда же заключается в том, что любая оценка количества африканцев, ввезенных в Америку, которая основывается исключительно на дошедших до нас письменных источниках, неизбежно является нижней границей, поскольку существовало огромное количество людей, имевших личный интерес в тайной торговле невольниками (и утаивании данных). Как бы то ни было, даже если при оценке влияния рабства на Африку принять за основу нижнюю границу в 10 миллионов, разумные выводы из нее все равно должны поражать тех, кто пытается преуменьшить насилие, совершенное в отношении африканцев с 1445 по 1870 гг. Любая оценка общего количества африканцев, высадившихся живыми в Америке, требует дополнений, начиная с подсчета уровня смертности во время перевозки. Трансатлантический, или «Средний путь», как он назывался европейскими работорговцами, был печально известен своим уровнем смертности, составлявшем где-то от 15 до 20 %. Многочисленные смерти в Африке имели место в период между захватом в плен и погрузкой на корабль, особенно в тех случаях, когда пленникам приходилось преодолевать сотни миль к побережью. Но важнее всего (с учетом того, что война была главным источником пополнения пленных) оценить количество людей, которые были убиты и искалечены в ходе захвата миллионов, взятых в плен живыми и невредимыми. Итоговая численность может оцениваться во много раз больше тех миллионов, кто сошел на берег за пределами Африки, и вот эта-то цифра и покажет количество африканцев, непосредственно изъятых из населения и производительных сил континента вследствие установления европейской работорговли. Огромная потеря африканских производительных сил была тем более катастрофической, что в первую очередь вывозились здоровые молодые мужчины и женщины. Работорговцы предпочитали жертв в возрасте от 15 до 25 лет, а лучше всего 20-летних; в половом соотношении двоих мужчин на одну женщину. Европейцы часто брали и совсем маленьких детей, но очень редко стариков. Они увозили в разные края самых здоровых, в особенности тех, кто переболел черной оспой и приобрел иммунитет к одной из самых смертоносных в мире болезней. Отсутствие данных о количестве населения Африки в XV веке осложняет любые научные попытки оценить результаты его оттока. Однако понятно, что на континенте в период многовековой работорговли не было сколь-нибудь заметного прироста населения, который наблюдался в остальных частях света. Очевидно, что из-за вывоза миллионов людей детородного возраста детей рождалось меньше, чем могло бы. Кроме того, важно понять, что трансатлантический путь не был единственным каналом европейской торговли африканскими рабами. Работорговля через Индийский океан так долго называлась «восточноафриканской» и «арабской», что размах, с которым в ней принимали участие европейцы, оказался забыт. Когда в XVIII и в начале XIX веков работорговля из Восточной Африки переживала расцвет, большинство пленников отправлялись на европейские плантационные владения на Маврикий, Реюньон и Сейшелы, а также в Америку – через мыс Доброй надежды. Африканский рабский труд в некоторых арабских странах в XVIII и XIX веках обслуживал исключительно европейскую капиталистическую систему, которая формировала спрос на продукты этого труда, такие как гвоздика, которую выращивали на Занзибаре под началом арабских хозяев. Никому не удалось установить цифры, демонстрирующие общие потери африканского населения вследствие вывоза рабской силы изо всех регионов в самых разных направлениях за многие века существования работорговли. Однако на всех остальных континентах, начиная с XV века, население обнаруживает постоянный, а иногда и резкий естественный прирост. Крайне показательно, что этого нельзя сказать про Африку. Один европейский ученый привел следующие оценки мирового населения (в миллионах) по континентам.

Ни одна из этих цифр не является точной, но они указывают на общий для исследователей проблем населения вывод: на огромном африканском континенте наблюдалась из ряда вон выходящая стагнация, и ничто кроме работорговли не могло ее вызвать. Поэтому она и требует особого внимания. Акцент на убыли населения играет большую роль при рассмотрении вопросов социально-экономического развития. Рост населения играл главную роль в развитии Европы, обеспечивая увеличение рабочей силы, расширение рынков и усиление активности спроса, способствовавшие дальнейшему движению вперед. Рост населения Японии имел схожие позитивные эффекты. В других частях Азии, оставшихся на докапиталистическом уровне, большое количество населения привело к гораздо более интенсивному использованию земельных ресурсов, что вряд ли когда-либо было возможным в Африке, остающейся малонаселенной. Пока плотность населения была низкой, люди как рабочие единицы были гораздо важнее прочих факторов производства, таких как земля. В разных частях континента легко найти примеры осознания африканцами того, что в их условиях население – самый важный фактор производства. У бемба[55], например, количество людей всегда считалось важнее земли. Среди шамбáла[56] в Танзании та же идея выражалась фразой «король – это люди». У балант[57] в Гвинее-Бисау сила семьи оценивается количеством рук, готовых к обработке земли.

Конечно, многие африканские правители принимали европейскую работорговлю, как они полагали, ради собственных интересов, но с любой разумной точки зрения отток населения не может быть оценен иначе как катастрофа для африканских обществ. Отток как напрямую, так и косвенно влиял на африканскую экономическую деятельность. К примеру, если население какого-либо региона, где обитала муха-цеце, уменьшалось до определенного числа, оставшиеся люди были вынуждены покинуть свое местообитание. По сути порабощение приводило к проигрышу битвы за покорение природы, – а оно служит залогом развития. Насилие также обусловливает уязвимость. Возможности, предоставляемые европейскими работорговцами, стали главным (но не единственным) стимулом для частого проявления насилия между различными африканскими сообществами и внутри них. Оно чаще принимало форму набегов и похищений, нежели регулярных военных действий, и этот факт усиливал страх и неопределенность. Все европейские политические центры в XIX веке как прямо, так и косвенно проявляли озабоченность тем фактом, что деятельность, связанная с захватом пленников, препятствует другим экономическим занятиям.

Было время, когда Британия остро нуждалась не в рабах, а в местных работниках для сбора пальмовых продуктов и каучука, а также для выращивания сельскохозяйственных культур на экспорт. Понятно, что в Западной, Восточной и Центральной Африке эти намерения вступали в серьезный конфликт с практикой захвата невольников. Европейцы признали эту проблему гораздо раньше XIX века, – сразу, как только она коснулась их собственных интересов.

Например, в XVII веке португальцы и голландцы сами препятствовали работорговле на «Золотом Берегу»[58], ибо осознали, что она может помешать торговле золотом. Однако, к концу века золото было найдено в Бразилии, и важность поставок золота из Африки уменьшилась. В рамках атлантической модели африканские рабы стали важнее золота, и бразильское золото предлагалось за африканских пленников в Виде (Дагомея) и Аккре. С этого момента рабство начало подкашивать экономику «Золотого Берега» и разрушать торговлю золотом. Налеты с целью захвата рабов сделали разработку месторождений и перевозку золота небезопасной, да и походы за пленниками стабильно стали приносить больше дохода, чем золотодобыча. Европеец-очевидец заметил, что «поскольку единственный удачный грабеж делает местного жителя богатым всего за один день, они скорее будут изощряться в войне, разбое и грабеже, нежели заниматься своими прежними делами – добычей и накоплением золота». Вышеупомянутый поворот с золотодобычи на работорговлю случился всего за несколько лет в промежутке с 1700 по 1710 гг., за который «Золотой Берег» начал поставлять от 5 до 6 тысяч пленников каждый год.

К концу XVIII века оттуда вывозилось гораздо меньше рабов, но урон уже был нанесен. Стоит заметить, что европейцы в разное время рассматривали различные области Западной и Центральной Африки в качестве крупнейшего поставщика невольников для американцев. Это означало, что практически каждый участок длинного западного побережья между реками Сенегал и Кунене[59] как минимум в течение нескольких лет имел опыт интенсивной работорговли – со всеми вытекающими последствиями. Кроме того, в истории Восточной Нигерии, Конго, Северной Анголы и Дагомеи есть целые десятилетия, когда годовой экспорт рабов исчислялся многими тысячами. Большей частью те области были достаточно хорошо развиты в сравнении с остальной Африкой. Они составляли ведущую силу континента, чья мощь могла быть направлена и на их собственный прогресс, и на прогресс всего континента. Занятия войной и похищения не могли не повлиять на все сферы экономической деятельности, в особенности на сельское хозяйство.

Порой в некоторых местностях производство продуктов питания увеличивалось для обеспечения продовольствием судов работорговцев, но в целом влияние работорговли на сельскохозяйственную деятельность в Западной, Восточной и Центральной Африке было негативным. Рабочая сила выкачивалась из сельского хозяйства, что создавало неустойчивые условия. Дагомея, которая в XVI веке была хорошо известна как поставщик продуктов в район современного Того, в XIX веке страдала от голода. Современное поколение африканцев хорошо помнит: когда в колониальный период трудоспособные мужчины стали рабочими-мигрантами и покинули свои дома, это привело к упадку сельского хозяйства на их родине и часто служило причиной голода. А работорговля, понятное дело, означала во сто крат более жестокое и разрушительное перемещение рабочей силы.

Одним из обязательных условий динамичного экономического развития является максимальное использование рабочей силы страны и ее природных ресурсов. Обычно оно происходит в мирных условиях, но в истории были периоды, когда социальные группы становились сильнее за счет похищения у своих соседей женщин, скота, имущества, используя награбленное на благо собственного общества. Рабство в Африке никогда не имело даже такого искупительного значения. Пленники вывозились за пределы страны вместо того, чтобы использоваться в рамках какого бы то ни было африканского сообщества для производства благ из природных ресурсов. Когда в отдельных областях африканцы, набиравшие рабов для европейцев, осознали, что лучше приберегать некоторых для себя, то был лишь внезапный побочный эффект. В любом случае, рабство препятствовало эффективному аграрному и промышленному развитию оставшегося населения и обеспечивало работой профессиональных охотников за рабами и воинов, способных скорее разрушать, нежели строить. Даже если не принимать во внимание моральный аспект и неизмеримые причиненные страдания, европейская работорговля с точки зрения африканского развития была экономически абсолютно нерациональна. Для наших целей необходимы бóльшая конкретика и рассмотрение работорговли не только в масштабах континента, но и с учетом ее неравномерного влияния на разные регионы. Сравнительная интенсивность захватнических набегов в различных областях достаточно хорошо известна. Некоторые южноафриканские народы были порабощены бурами, а некоторые североафриканские мусульмане – европейскими христианами, но это лишь незначительные эпизоды. Сильнее всего в экспорт живого товара были вовлечены, во-первых, Западная Африка от Сенегала до Анголы, вдоль пояса, протянувшегося на 200 миль[60] вглубь материка и, во-вторых, регионы Восточной и Центральной Африки, где сейчас располагаются Танзания, Мозамбик, Малави, Северная Замбия и Восточное Конго.

При этом можно отметить региональные различия и внутри каждой из этих обширных областей. Может показаться, что работорговля не повлияла негативно на некоторые области Африки – попросту из-за отсутствия экспорта или его низкого уровня там. Однако утверждение, что европейская работорговля – фактор, способствовавший отсталости континента в целом, не должно вызывать сомнений, поскольку из того, что какой-либо африканский регион не торговал с Европой, не следует его полная независимость от любого европейского влияния. Европейские товары проникали в самые отдаленные области и, что более существенно, из-за ориентации обширных областей на экспорт человеческих ресурсов стали невозможны благотворные взаимодействия внутри континента. Вышесказанное станет еще понятнее благодаря нескольким сравнениям. В любой экономике одни составляющие отражают уровень благополучия других. Это значит, что когда имеется упадок в одной из сфер, то он до определенной степени обязательно распространится на другие. Точно так же при наличии подъема в одной сфере другие тоже получают выгоду. Прибегая к аналогии из биологических наук, можно напомнить: ученые-биологи знают, что одно-единственное изменение, такое как исчезновение малого вида, может повлечь за собой негативные или позитивные реакции в сферах, которые, на первый взгляд, никак с этим не связаны. Области Африки, оставшиеся «свободными» от экспорта рабов, без сомнения, также должны были пострадать от произошедших сдвигов, и сложно определить, как именно они пострадали, поскольку неясно, как все могло сложиться иначе. Гипотетические вопросы вроде «что могло бы случиться, если бы…?» иногда приводят к абсурдным спекуляциям. Но совершенно оправданно и необходимо задаться вопросом: «что могло бы случиться в Баротселенде (Южная Замбия), если бы во всем центральноафриканском поясе, с которым на севере граничит Баротселенд, не существовало единой сети работорговли?». Или «что могло бы произойти в Буганде[61], если бы Катанга[62] сосредоточилось на продаже меди Буганде, а не на продаже невольников европейцам?».

В колониальную эпоху британцы заставляли африканцев петь:

«Правь, Британия! Правь волнами:

Британцы никогда[63] не станут рабами!»

Сами британцы начали напевать эту песню в начале XVIII века, на пике обращения африканцев в рабов. «Каким стал бы уровень развития британцев, если бы в течение четырех столетий миллионы их вывозились за пределы родины в качестве рабской силы?». Даже допуская, что эти замечательные ребята все-таки никогда-никогда-никогда не стали бы рабами, можно предположить, с какой силой повлияло бы на них порабощение континентальной Европы. При таком раскладе ближайшие соседи Британии выпали бы из сферы процветающей торговли с ней. В конце концов, именно торговля между Британскими островами и такими регионами, как Балтика и Средиземноморье, признается всеми учеными стимулом, повлиявшим на развитие английской экономики в позднефеодальное и раннекапиталистическое время, задолго до наступления эпохи заокеанской экспансии. В наши дни некоторые европейские (и американские) ученые придерживаются мнения, что хотя работорговля была несомненным моральным злом, она являлась при этом для Африки экономическим благом. Здесь мы лишь кратко рассмотрим некоторые из аргументов в пользу этой позиции, чтобы показать, насколько смехотворными они могут быть.

Значительный упор делается на том, что африканские правители и остальное население получали от Европы в обмен на пленников потребительские товары, обеспечивая тем самым свое «благосостояние». Подобная установка не учитывает тот факт, что часть европейского импорта подавляла оборот африканской продукции своей конкуренцией, не принимает во внимание, что ни один товар из длинного списка европейского импорта не имел отношения к процессу производства, т. к. в основном это были товары, которые быстро потреблялись или накапливались, не получая полезного применения. И совершенно не учитывается, что большинство ввозимых товаров, включая продукты питания, были наихудшего качества даже по стандартам массового спроса – дешевый джин, дешевый порох, дырявые горшки и котлы, бусы и прочий разнообразный хлам. Из вышеизложенной установки делается вывод, что некоторые африканские королевства стали экономически и политически сильнее в результате торговли с европейцами. В качестве примеров приводятся могущественнейшие из западноафриканских королевств, такие как Ойо[64], Бенин[65], Дагомея и Ашанти[66]. Ойо и Бенин действительно были могущественными, но только пока не вступили в конфликт с европейцами, а Дагомея и Ашанти хоть и стали сильнее за время европейской работорговли, корни их достижений уходят в предшествовавшую эпоху. Вообще – и это самое слабое место в аргументации апологетов работорговли, – если какое-либо африканское государство в период участия в ней приобрело бóльшую политическую мощь, это вовсе не значит, что именно продажа людей была тому причиной. Эпидемия холеры может унести тысячи жизней, но население страны все равно продолжит расти. Рост населения, очевидно, происходит вопреки, а не благодаря холере. Этой простой логикой пренебрегают говорящие о том, что Африка выиграла от работорговли с Европой. Ее пагубное влияние не вызывает сомнений, и даже если казалось, что государство в те времена развивалось, можно сделать простой вывод: оно развивалось вопреки неблагоприятным эффектам этого процесса, принесшего больше вреда, чем холера.

Такая картина вырисовывается при внимательном изучении, например, Дагомеи. Эта страна делала все возможное, чтобы развиваться в политическом и военном отношении, хотя и была связана узами работорговли, но в конечном итоге последняя все же подрывала экономическую основу общества и вела его к упадку. Некоторые аргументы об экономической выгоде от торговли невольниками с европейцами сводятся к тому, что вывоз миллионов пленников стал способом предотвратить голод в Африке! Попытки ответить на это были бы утомительной и пустой тратой времени. Но, вероятно, чуть менее прямолинейная версия этого же аргумента требует ответа. Она гласит: Африка получила выгоду, поскольку в процессе работорговли с американского континента завезены новые продовольственные культуры, ставшие основными продуктами питания. Эти культуры, маис и маниок, действительно основные продукты питания с конца XIX века и в нынешнем столетии. Но распространение сельскохозяйственных растений – это одно из наиболее привычных явлений в человеческой истории. Многие культуры изначально произрастали лишь на одном континенте, а затем социальные контакты приводили к их появлению в других частях света. У работорговли в этом смысле нет какого-то особого значения, обычные формы торговли обеспечили бы тот же результат.

Сегодня для итальянцев продукты из твердых сортов пшеницы, такие как спагетти и маккерони, являются главными продуктами питания, большинство же европейцев употребляют картофель. При этом итальянцы восприняли идею спагетти от китайской лапши после возвращения Марко Поло из Китая, а картофель европейцы заимствовали у американских индейцев. Ни в одном из этих случаев европейцы не были порабощены чтобы получить блага, являющиеся достоянием всего человечества. Но африканцам говорят, что европейская работорговля, принеся маис и маниок, способствовала нашему развитию. Все идеи, разобранные выше, взяты из книг и статей, опубликованных недавно, и это результаты исследований крупных британских и американских университетов. Вероятно, это не самые распространенные идеи даже среди европейских буржуазных ученых, но они демонстрируют усиливающуюся тенденцию, которая может стать новой господствующей точкой зрения в ведущих капиталистических странах, что великолепно согласуется с их сопротивлением дальнейшей экономической и интеллектуальной деколонизации Африки.

В определенном смысле лучше игнорировать подобный бред и оберегать нашу молодежь от его влияния, но, к сожалению, один из аспектов современной африканской отсталости заключается в том, что капиталистические издатели и буржуазные ученые правят бал и способствуют формированию мнений по всему миру. По этой причине работы, оправдывающие работорговлю, должны обличаться как расистская буржуазная пропаганда, не имеющая отношения к реальности или логике. Это вопрос не столько истории, сколько современной освободительной борьбы в Африке.

Глава III

Технологическая стагнация и деформация африканской экономики в доколониальную эпоху

Уже отмечалось, что Европа XV века в технологическом отношении не имела огромного преимущества по сравнению с остальными частями света. Хотя существовали крайне благоприятные особенности, характерные именно для нее – в их числе кораблестроение и морские перевозки и (в меньшей степени) огнестрельное оружие. Европейцы, торговавшие с Африкой, вынуждены были пользоваться азиатскими и африканскими потребительскими товарами, демонстрируя тем самым, что их система производства не была абсолютно превосходящей.

Особенно показательно то, что на ранних этапах торговли европейцы сильно зависели от перепродажи индийских тканей в Африке, а также заказывали ткани в некоторых частях западноафриканского побережья с целью ее дальнейшей перепродажи. Марокко, Мавритания, Сенегамбия[67], Кот-д’Ивуар, Бенин, Йорубаленд[68] и Лоанго[69] – все они экспортировали в другие части Африки при помощи европейцев. Однако ко времени вступления в колониальную эру Африка практически полностью сосредоточилась на экспорте сырого хлопка и импорте хлопкового текстиля.

Этот примечательный поворот связан с технологическим прогрессом Европы и со стагнацией технологии в Африке – благодаря той самой европейско-африканской торговле. Мировое текстильное производство в те времена проходило стадию ручного ткацкого станка и мелкого ремесленного производства. Вплоть до XVI века этот путь был общим для Африки, Азии и Европы, причем азиатские изготовители одежды были самыми искусными в мире. Индия является классическим примером того, как британцы прибегали к любым доступным средствам для уничтожения местного текстильного производства, чтобы британские ткани могли продаваться везде, включая саму Индию. Африка в этой связи не столь яркий пример. От европейцев здесь не требовалось целенаправленных усилий, чтобы разрушить производство ткани, однако тенденция была той же. Европа получала технологическое преимущество вследствие внешних торговых контактов, в то время как Африка или не получала ничего или, чаще всего, терпела убытки. Ключевые изобретения и инновации появились в Англии в конце XVIII века, после реинвестирования прибыли от внешней торговли. Именно так: новое оборудование представляло собой инвестиции первичного капитала, накопленного за счет торговли и рабства.

Африканская и индийская торговля усиливали британскую промышленность, которая в ответ разрушала всю промышленность в так называемых недоразвитых странах. Африканский спрос на ткани быстро возрастал в XV, XVI и XVII веках, то есть существовал рынок для всех тканей местного производства, где имелось место и для импорта из Европы и Азии. Но направляемая алчным капиталистическим классом европейская промышленность все увеличивала свою способность производить в больших объемах, используя энергию ветра, воды и угля. Европейское текстильное производство стало способно подражать изысканным индийским и африканским образчикам и, в конце концов, вытеснить их. Это происходило частично путем установления господствующего контроля над распространением тканей вдоль берегов Африки и частично – путем подавления местной продукции за счет импорта больших объемов тканей. Так европейским торговцам в итоге удалось положить конец распространению африканских текстильных мануфактур. Существует множество различных социальных факторов, определяющих своим переплетением момент, когда общество совершает прорыв от мелкого ремесленного производства к появлению оборудования, позволяющего использовать природные источники энергии для повышения эффективности труда.

Один из важнейших факторов – спрос на большее количество продукции, чем может быть изготовлено вручную, так что от технологий требуется отвечать на определенные общественные запросы, как, например, потребность в тканях. Начало доминирования европейских тканей на африканском рынке означало, что местные производители оказались отрезаны от возрастающего спроса. Ремесленники либо бросили свое дело, столкнувшись с дешевым и доступным европейским текстилем, либо продолжили существовать на том же уровне мелкого ручного производства, чтобы создавать фасоны и модели для местных рынков.

В связи с этим происходило то, что можно назвать «технологической задержкой» или стагнацией, а в некоторых случаях и прямо регрессом, поскольку люди забывали даже простейшие технологии своих предков. Прекращение традиционной выплавки железа во многих частях Африки, вероятно, является наиболее важным примером технологической деградации. Развитие предполагает способность к самоподдерживающемуся росту. Иными словами, экономика должна демонстрировать подвижки, которые, в свою очередь, будут способствовать дальнейшему прогрессу. Потери, понесенные Африкой в уровне производства и профессионального мастерства, могут выглядеть весьма невеликими с точки зрения современных научных достижений или даже по стандартам Англии конца XVIII века. Однако необходимо иметь в виду, что задержка на одной из стадий означает невозможность перехода на следующую. Когда человек вынужден покинуть школу после всего лишь двух лет в начальных классах, он не виноват в том, что менее образован или интеллектуально развит, чем те, у кого была возможность пройти все обучение вплоть до университета. Испытанное Африкой в первые столетия торговли являлось именно такой утратой самой возможности развития, и это оказывает большое влияние. Одна из черт, связанных с технологическим преимуществом, – это дух научных изысканий, тесно связанных с процессом производства. Он ведет к изобретательности и инновациям, свойственным времени капиталистического развития Европы.

Историки особо подчеркивают дух изобретательства, царивший в Англии в XVIII веке. Социалистические общества не оставляют изобретения на откуп случая или удачи, активно стимулируя стремления к инновациям. Например, в Германской Демократической Республике в 1958 г. молодежь организовала «Ярмарку молодых новаторов», которая привлекает социалистическую молодежь, занимающуюся созидательным творчеством. В течение 20 лет на этой ярмарке были представлены более 2 000 изобретений. Связь между Африкой и Европой, начиная с XV века, и напрямую, и косвенно блокировала этот дух технологических инноваций. Работорговля была главной преградой, поскольку вывозила миллионы подростков и юношей, а именно они наиболее расположены к изобретательности. Те, кто оставался в районах, серьезно пострадавших от работорговли, были озабочены собственной свободой, а не улучшением производства. Кроме того, даже самые активные регионы в Западной, Центральной и Восточной Африке в большей степени беспокоились о торговле, чем о производстве, ввиду характера контактов с Европой. Эта ситуация не способствовала технологическим достижениям. Наиболее динамично развивающиеся группы огромной части континента оказались связаны с внешней торговлей – особенно афро-португальские посредники из Верхней Гвинеи[70], торговки из аканов[71], аро[72] из залива Биафра, мулаты Анголы, в Восточной Африке – торговцы-яо[73] из Мозамбика, суахили[74] и ньямвези[75]. Торговля, которую они осуществляли, заключалась в экспорте рабов и слоновой кости, что не требовало внедрения машинной техники. Кроме того, они же были посредниками в распространении европейского импорта.

Когда Британия обладала самой мощной в мире экономикой, ее называли нацией лавочников, но большинство товаров в лавках были произведены самими британцами, и это, вкупе с проблемами, стоявшими перед производством, привело к тому, что их инженеры создали столько изобретений. В Африке группы торговцев не могли внести вклад в технологическое усовершенствование, поскольку их задачи и занятия полностью отвлекали умы и энергию от производства. Помимо возможности изобретать мы должны также учитывать заимствование технологий. Когда общество по каким-либо причинам обнаруживает, что в технологическом аспекте плетется в хвосте, оно догоняет не за счет собственных изобретений, а за счет заимствований. На самом деле очень малое количество значимых научных открытий было сделано независимо друг от друга разными людьми в разных местах.

Как только становится известен какой-то принцип или инструмент, он распространяется и становится известен другим народам. Почему же тогда европейской технологии не удалось распространиться в Африку за столетия контактов между двумя континентами? Основная причина заключается в сущности афро-европейской торговли, крайне неблагоприятной для проникновения конструктивных идей и технологий европейской капиталистической системы в африканскую докапиталистическую (общинную, феодальную и дофеодальную) систему производства. Единственное неевропейское общество, которое эффективно заимствовало у Европы и стало капиталистическим – это Япония.

В XIX веке она уже обладала высокоразвитым феодальным обществом, движущимся к собственным капиталистическим формам. Ее жители не были порабощены или колонизированы Европой, а внешние торговые отношения были довольно выгодными. Например, японские текстильные мануфактуры имели стимул наращивать внутренний рынок и некоторые рынки за пределами страны – в Азии и в Европе. В этих обстоятельствах молодой японский капиталистический класс (включая многих бывших феодальных землевладельцев) перенял технологии из Европы и до конца XIX века успешно их освоил. Этим примером, взятым за пределами Африки, хочется подчеркнуть, что для обретения европейских технологий нужен был спрос, исходящий из самой Африки, вероятнее всего, от класса или группы, которые видели бы в них возможности прибыли. Нужно было как желание со стороны европейцев передать технологию, так и наличие африканских социально-экономических структур, способных к использованию и внедрению этой технологии. Охота на слонов или пленников, очевидно, не стимулировала спрос на какую-либо технологию, помимо огнестрельного оружия. Направления экономической деятельности, связанные с внешней торговлей, оказывались либо разрушительными, как рабство, либо, в лучшем случае, были связаны исключительно с добычей, как охота за слоновой костью и вырубка бафии[76].

Таким образом, не было причины желать привлечения европейских профессиональных знаний. Африканские экономики все равно не имели бы простора для применения технологий, коль скоро сохранялись губительные формы экспорта. Примечательный факт, о котором редко вспоминают, заключается в том, что некоторые африканские правители в разных частях континента отчетливо понимали сложившуюся ситуацию и желали заполучить европейские технологии для внутреннего развития, что означало бы свертывание работорговли. Европейцы намеренно игнорировали запрос африканцев на определенные профессиональные знания и технологии. Это определило ситуацию в Конго в начале XVI века, о которой говорилось выше[77].

Подобное произошло и в Эфиопии, хотя работорговля с европейцами у нее не была налажена. Португальское посольство прибыло к эфиопскому двору в 1520 году. Изучив португальские клинки, мушкеты, одежду, книги и прочие вещи, император Либнэ Дынгыль[78] осознал необходимость внедрения европейских технологий в стране. Сохранилась переписка между ним и европейскими правителями, такими как португальские короли Мануэл I и Жуан III и папа Лев X, где высказывались просьбы о европейской поддержке в развитии эфиопской промышленности. Вплоть до конца XIX века эфиопские прошения подобного содержания имели очень малый эффект или не имели вовсе.

В первой половине XVIII века жили еще два африканских правителя, приветствовавших европейские технологии и заявлявших о преимуществе их занятий перед работорговлей. Когда Агаджа Трудо из Дагомеи решил остановить последнюю, он составил приглашение для европейских ремесленников и отправил с ним посла в Лондон. Один европеец, бывший при дворе Дагомеи в конце 1720-х, говорил своим соотечественникам, что «любой портной, плотник, кузнец или другой порядочный человек, который пожелает приехать сюда, получит здесь очень хорошее вспомоществование». Король Ашанти (ашантихене) Опоку Варе (1720–1750) также просил европейцев организовать в его владениях промышленное и винокуренное производства, но не получил ответа.

Принимая во внимание историю Японии, следует заметить, что первые запросы на техническую поддержку поступали из империй Эфиопии и Конго, которые в XV веке находились на уровне развития, вполне сопоставимом с большинством европейских феодальных государств – с тем важным исключением, что в них отсутствовали зачатки капитализма. В течение XVIII века могущественные африканские государства Дагомея и Ашанти переживали свой расцвет. Они прошли общинную ступень развития и имели подобие феодальной классовой стратификации наряду со специализацией производства во многих областях, таких как обработка золота, железа и текстиль. Общество Ашанти во время правления Опоку Варе уже проявило способность к инновациям, столкнувшись с задачей расплетения импортного шелка и последующего перемешивания шелковых и хлопковых нитей для создания знаменитой ткани кенте[79]. Другими словами, в подобных африканских обществах не возникло бы сложностей с освоением европейских технических навыков и восполнением довольно незначительного разрыва, существовавшего между ними и Европой в то время.

В XIX веке Европа демонстрировала то же равнодушие к просьбам о технической поддержке, исходившим из Африки, хотя к тому времени и африканские правители, и европейские капиталисты говорили об отказе от работорговли. В начале XIX века один из правителей Калабара (в Восточной Нигерии) написал британцам письмо с просьбой о сахарном заводе. А около 1804 года король Дагомеи Адандозан проявил неслыханную дерзость, попросив предприятия по производству огнестрельного оружия! Тогда многие части Западной Африки воевали европейскими ружьями и порохом. В Дагомее возникла поговорка: «Кто изготовляет порох, тот выигрывает войну», – заведомое признание участи африканцев, обреченных стать жертвой европейского превосходства в вооружениях. Конечно, европейцы и сами были полностью осведомлены о решающей силе их оружейных технологий, так что не было ни малейшего шанса на их согласие научить африканцев изготовлять ружья и амуницию.

Торговля с Европой проходила в условиях, неблагоприятных для возникновения соответствующего африканского спроса на технологии, необходимые для развития, а когда этот спрос появился, он игнорировался или отклонялся. В конце концов, развитие Африки не входило в интересы капиталистов. Не так давно западные капиталисты отказывались строить дамбу на реке Вольта в Гане, управляемой Кваме Нкрумой, пока не поняли, что иначе эту работу сделают чехословаки. Они же отказались строить Асуанскую плотину в Египте, и на помощь пришел Советский Союз. В схожей ситуации они препятствовали постройке железной дороги из Танзании в Замбию, и солидарность африканским крестьянам и рабочим выразило своей помощью социалистическое китайское государство[80]. Рассмотрение проблемы в исторической ретроспективе позволяет увидеть, что капитализм всегда подавлял технологическую эволюцию в Африке и препятствовал доступу к собственной технологии. Как будет показано в следующем разделе, капитализм принес на континент лишь те немногие элементы своей материальной культуры, что были необходимы для более эффективной эксплуатации, но главным намерением было сохранение технологического отставания Африки.

Европейская работорговля и заокеанская торговля в целом оказывали на Европу очень позитивное воздействие, известное как «эффект мультипликатора»[81]. Это означает, что выгода от внешних контактов распространялась на многие сферы европейской жизни, не связанные напрямую с внешней торговлей, и общество в целом оказывалось гораздо лучше подготовлено для внутреннего развития. Обратная ситуация сложилась в Африке, притом не только в крайне важной технологической сфере, но и в отношении объема и функционирования всех африканских экономик. В условиях нормального эволюционного процесса экономика постепенно растет, так что вскоре две соседних экономики сливаются в одну. Именно так были созданы национальные экономики в государствах Западной Европы – посредством постепенного объединения отдельных провинциальных хозяйственных систем. Торговля же с Африкой по существу помогла Европе тесно спаять друг с другом различные национальные экономики, когда в Африке происходило разрушение связей и разъединение на региональном уровне. В то же время каждая локальная хозяйственная система перестала быть направленной исключительно или преимущественно на удовлетворение потребностей местных жителей, и их усилия обслуживали внешние интересы и делали местные экономики зависимыми от внешних сил, базировавшихся в Западной Европе (осознавали это африканцы или нет). Таким образом, африканская экономика в целом оказалась разбалансирована и полностью сдвинута с прежнего пути развития.

Сейчас стало общеизвестным, что одна из главных причин, обусловливающих невозможность достижения подлинной индустриализации Африки в наши дни, заключается в том, что рынок для промышленных товаров в любой отдельно взятой африканской стране слишком мал, а интегрированные рынки на обширных пространствах Африки отсутствуют. Определенные межтерриториальные связи, сложившиеся на континенте, были разрушены после XV века вследствие европейской торговли. Несколько примеров этому можно найти на западноафриканском побережье вплоть до Анголы, поскольку в этих частях европейская торговля была наиболее масштабной, а сохранившиеся письменные источники более многочисленны.

Когда в 1470-х гг. португальцы прибыли в район современной Ганы, они мало что могли предложить местным жителям в обмен на золото, которого жаждала Европа. Однако они могли вывозить из нигерийского Бенина хлопковые ткани, бусы и рабынь, которые продавались на «Золотом Берегу». Португальцы удовлетворяли спрос, уже имевший место там, а значит, торговля между народами Бенина и народами «Золотого Берега», особенно аканами, должна была существовать и ранее. Аканы были золотодобытчиками, а в Бенине существовали специалисты-ремесленники, у которых имелись излишки ткани и бус собственного производства. Будучи государством-захватчиком с многочисленной армией, Бенин также имел в распоряжении пленников, в то время как аканы были сосредоточены на развитии своего населения и внутренней рабочей силы, так что приобретенные невольницы из Бенина быстро принимались обществом в качестве жен. Когда португальцы вторглись в этот обмен, он оказался подчиненным интересам европейской торговли. Поскольку португальцы и другие европейские народы имели достаточно товаров, чтобы быть независимыми от вторичного экспорта товаров из Бенина, все, что осталось – это связи между «Золотым Берегом» и Европой, с одной стороны, и между Бенином и Европой, с другой.

Вероятно, товары Бенина достигали «Золотого Берега» по материковым водным каналам на землях современных Дагомеи и Того. Следовательно, с установлением европейцами прямых связей через море торговля должна была стать удобнее. Как уже указывалось, превосходство европейцев на море было величайшим стратегическим преимуществом, наряду с их организационными способностями. Это было продемонстрировано во многих местах, начиная с Магриба и Мавритании. После того как португальцы завладели контролем над атлантическим побережьем Северо-Западной Африки, они смогли обеспечить перевозку лошадей, сукна и бус дальше на юг, к Западной Африке, для обмена на золото и рабов. Вплоть до начала XVI века самым важным товаром, завозимым португальцами для торговли с Сенегамбией, были лошади. В обмен на одну лошадь они получали целых 15 пленников. Североафриканское сукно также использовалось португальцами для покупки золота на реке Гамбия и далее на юге, вплоть до Сьерра-Леоне.

Необходимо напомнить, что у Западного Судана[82] имелись связи с западноафриканским побережьем и с Северной Африкой. Задолго до прибытия европейцев лошади перевозились из Северной Африки для скрещивания с местными западноафриканскими пародами. Задолго до прибытия европейцев арабы и мавританцы путешествовали по реке Сенегал и дальше на юг для встречи с торговцами мандинка[83] и передачи им таких продуктов, как бусы, произведенные в Сеуте[84], и ткани из шерсти североафриканских овец.

Обладая возможностью быстрых перевозок по морю в противовес сухопутным маршрутам, пролегающим через пустыню, португальцы разрушили экономическую интеграцию региона в целом. Как и в случае Бенина и аканов, здесь стоит отметить, что после того как португальцы заняли место посредников, у них появилась возможность развивать новую модель торговли, в которой и Северо-Западная, и Западная Африка ориентировались на Европу и забывали друг о друге.

Схожим образом события развивались на побережье Верхней Гвинеи, где росту европейской эксплуатации способствовали белые поселенцы на островах Кабо-Верде. Вместе с португальцами они с 1470-х гг. разрушали пути местной торговли, вторгаясь в перевозки сырого хлопка и красителя индиго от одного африканского сообщества к другому и создавая на Кабо-Верде процветающее хозяйство по выращиванию и обработке хлопка. Европейцы использовали труд и технологии своего континента и экспортировали готовую продукцию вдоль побережья вплоть до Аккры.

Португальцы также завладели торговлей каури[85] в Конго и на прибрежных островах, солью на побережье Анголы и высококачественным пальмовым текстилем между Северной и Южной Анголой. В ряде случаев они достигли доминирования не только благодаря наличию кораблей и умению торговать, но и применяя силу, если учесть, что они действовали на побережье и могли пустить в ход корабельные пушки. В Восточной Африке, к примеру, португальцы применяли насилие для захвата контроля над торговлей между арабами и суахили. Разрушение торговли между Кот-д’Ивуаром и «Золотым Берегом» происходило по тому же образцу. Между этими двумя регионами существовала активная прибрежная торговля на каноэ, и люди с мыса Лаху (современный Кот-д’Ивуар) огибали Мыс Три Пойнтс[86] для продажи своих тканей на восток до самой Аккры. Португальцы основали форт возле Аксима[87] у Мыса Три Пойнтс, чтобы торговать золотом с внутренними областями, и одной из его функций было сокращение африканской торговли между востоком и западом. Они запрещали жителями Аксима перемещаться на мыс Лаху и препятствовали движению каноэ из Кот-д’Ивуара на восток, дальше Аксима. Это было явное стремление превратить оба района в отдельные экономические единицы, связанные исключительно с Европой.

Указанная межафриканская торговля смогла уцелеть. Голландцы столкнулись с ней, когда в 1637 году захватили Аксим. Служащие Голландской Вест-Индской компании, действовавшей на «Золотом Берегу», старались полностью прекратить ее, и когда им это не удалось, попытались заставить народ Кот-д’Ивуара закупать определенное количество голландских товаров. Голландцы постановили, что каждый торговец на каноэ из Аксима, направляющийся к мысу Лаху, должен везти с собой их товары стоимостью минимум в 4 унции золота. Целью было превращение целиком внутреннего африканского обмена в европейско-африканскую торговлю.

Африканским попыткам объединить свои экономики был нанесен двойной ущерб, ведь когда европейцы стали посредниками в местной торговой сети, они сделали это главным образом для облегчения вывоза невольников и, таким образом, подчинили всю экономику европейской работорговле. В Верхней Гвинее и на островах Кабо-Верде португальцы и их потомки-мулаты были вовлечены в большое количество обменных операций, связанных с хлопком, красителями, «орехами кола»[88] и европейскими товарами. Все это чтобы наполнить трюмы кораблей для перевозки рабов. В Конго и Анголе наблюдается та же картина. Соль, раковины каури и пальмовый текстиль, поступавшие в руки португальцев, компенсировали нехватку их товаров и служили для закупки пленников в разных частях побережья и в глубине материка.

Элемент подчинения и зависимости является ключевым для понимания сегодняшней африканской отсталости: ее корни лежат глубоко, в эре международной [доколониальной] торговли. Стоит также заметить, что существует ложная, или псевдоинтеграция, камуфлирующая зависимость. В настоящее время она проявляется в формировании зон свободной торговли в бывших колониях. Эти зоны созданы для проникновения транснациональных корпораций. А начиная с XV века, псевдоинтеграция проявлялась в форме такой сцепки африканских экономик на больших расстояниях вдоль побережья, которая бы способствовала движению потока пленников и слоновой кости из отдаленного района к какому-нибудь порту на берегу Атлантического или Индийского океана. К примеру, невольники перевозились из Конго через территорию современных Замбии и Малави в Мозамбик, где их забирали португальские, арабские или французские купцы. Это не было подлинной интеграцией хозяйственных систем африканских территорий. Подобная торговля свидетельствовала всего лишь о степени иностранного проникновения, при том подавляя местную торговлю. Западноафриканская торговля золотом не была уничтожена, но, выбитая с северных путей через Сахару, стала полностью зависеть от европейских купцов. В поясе саванн Западного Судана транссахарская торговля золотом питала одну из самых развитых политических зон всей Африки на протяжении пяти веков. Но Европе было удобнее получать золото на западном побережье, нежели через североафриканских посредников, и теперь остается лишь фантазировать, что могло бы произойти в Западном Судане, если бы там на протяжении XVII и XVIII веков происходил постепенный рост торговли золотом. Тем не менее, есть несколько аргументов и в пользу африканско-европейской торговли конкретно этим товаром. Производство золота включает в себя добычу и упорядоченную систему распределения внутри Африки. В основном благодаря ему, вплоть до XIX века на землях аканов и в частях Зимбабве и Мозамбика существовали процветающие социально-политические системы.

Некоторые выгоды имелись и от экспорта слоновой кости. Ее добыча в то или иное время становилась самой важной деятельностью некоторых восточноафриканских сообществ, иногда в сочетании с торговлей пленниками. Танзанийские ньямвези были самыми известными африканскими торговцами, создав себе репутацию благодаря перевозке товаров на сотни миль между озером Танганьика и Индийским океаном. Когда ньямвези переключили внимание на импорт слоновой кости, это привело к некоторым позитивным изменениям, таким как увеличение объемов торговли с соседями мотыгами, продуктами питания и солью.

Однако слоновая кость – такой актив, который быстро исчерпывается в любом регионе, и борьба за обеспечение новых поставок могла привести к жестокости, сравнимой с той, что имела место в ходе добычи невольников. Кроме того, главный недостаток торговли костью заключался в том, что потребность в ней не вырастала непосредственно из местных нужд и местного производства. Столь огромное количество этого продукта не требовалось ни одному обществу внутри Африки, и ни одно из них не обращалось к охоте на слонов и добыче кости в больших масштабах до формирования спроса из Европы и Азии. Любое африканское общество, всерьез бравшееся за экспорт кости, должно было реструктурировать свою экономику, чтобы сделать эту торговлю более успешной. Это, в свою очередь, вело к чрезмерной и неоправданной зависимости от заокеанских рынков и внешней экономики. Рост объемов торговли и появление некоторых положительных побочных эффектов были возможны, но терялась способность достигнуть экономической независимости и самоподдерживающегося социального прогресса. Ко всему прочему, все время нужно помнить о диалектической противоположности африканской торговли, а именно о существовании производства в Европе или в Америке под европейским контролем. Немногие общественно значимые побочные результаты охоты на слонов были крупицами по сравнению с прибылями, технологиями и навыками производства Европы. В таких обстоятельствах разрыв между Африкой и Европой постоянно увеличивался, и только принимая это во внимание мы можем подходить к проблеме развитости и отсталости.

Глава IV

Колониализм и проникновение капитализма в африку

В данной главе рассматривается процесс проникновения капитализма в Африку и связанное с ним включение африканской экономики в мировую капиталистическую систему. Для того чтобы избежать в дальнейшем повторов, анализ связанных с этим вопросов будет ограничен лишь самыми общими замечаниями по поводу основных тенденций развития указанного процесса; детальное же его исследование неизбежно предполагает обсуждение характерных особенностей колониальной экономики, что является предметом следующей главы.

В первую очередь чрезвычайно важно правильно понимать процесс проникновения капитализма в африканскую экономику, поскольку этот процесс часто смешивают с его последствиями. В частности, он отождествляется с экономическим господством и подчинением. Экономически африканские страны всегда занимали подчиненное положение, но последнее было обусловлено особой формой включения экономики этих стран в мировую систему капиталистического хозяйствования. То же самое относится и к такому явлению, как зависимость. Зависимость африканской экономики представляется результатом особого характера ее включения в мировое капиталистическое хозяйство, а не сутью самого процесса этого включения. Отличительной чертой рассматриваемого процесса и является то, что благодаря ему африканская экономика оказалась органически «присоединенной» к экономической системе капитализма. Этот процесс был вызван колониализмом, но нельзя утверждать, что он служит неизбежным следствием колониализма; он выступает лишь как специфическая форма насаждения колониализма в Африке. Какова же была специфическая форма насаждения колониализма и каким образом она вызвала процесс такого включения? Отвечая на этот вопрос, мы выделим три проблемы: во-первых, развитие системы денежных отношений («монетаризацию» экономики), во-вторых, империалистический характер колониальной торговли и, наконец, в-третьих, осуществление странами-метрополиями инвестиций в Африке и влияние этих стран на развитие инфраструктуры в колониях.

Развитие денежных отношений

Экономика, которая характеризуется неразвитыми денежными отношениями, не может быть по-настоящему «включена» в экономическую систему капитализма. «Монетаризация» докапиталистической экономики, таким образом, служит необходимым условием ее включенности в мировое капиталистическое хозяйство. Нам известно, что капиталистический способ производства обладает способностью проникать в производственные процессы и подчинять их себе. Подчинение производства капиталу означает, что производство сводится к выпуску товаров, или, что то же самое, производство начинает осуществляться с целью обмена. Этот процесс, который может быть охарактеризован как всеобщее распространение товарно-денежных отношений, требует универсального средства обмена – денег.

Зачаточные элементы рыночной экономики, в частности, деньги, существовали в Африке задолго до ее колонизации. Среди средств обмена, использовавшихся в доколониальной Африке, были золотые динары или миткали, золотой песок, одежда, медные стержни, железо, раковины каури и манильская пенька. Существуют определенные разногласия по поводу точного определения характера и роли этих ранних средств обмена. Некоторые авторы рассматривают их как деньги в весьма ограниченном смысле, поскольку они часто использовались лишь для определенных форм обмена в отдельных местностях. Другие утверждают, что эти ранние формы обмена были не чем иным, как слегка замаскированной бартерной торговлей. В любом случае ясно, однако, что как средство обмена эти ранние формы денег обладали очевидными недостатками. Во многих случаях такие деньги имели неудобную физическую форму, затруднявшую их обращение (например, деньги в виде одежды были слишком громоздкими), и оказывалось невозможным менять их на международные деньги. Иногда же такие деньги изготавливались крупными европейскими фирмами, ведущими в Африке торговлю. Это вело к появлению монополий, сдерживало развитие торговли и вызывало нестабильность денежного обращения, поскольку фирмы, изготавливавшие деньги, иногда умышленно выпускали их в избыточном количестве, что вело к обесценению денежных единиц.

Недостатки подобных колониальных денежных систем стали слишком заметными к началу XIX в., и тогда эти системы начали быстро исчезать не только из-за присущих им внутренних слабостей, но также по ряду других причин. Благодаря техническим усовершенствованиям и появлению новых источников сырья, производство и распространение денег, о которых идет речь, стало намного более дешевым. Тенденция к перепроизводству денежных знаков усиливалась в условиях конкуренции европейских фирм на африканских рынках. Результатом явилось сильное обесценение традиционных денег, что неизбежно привело к утрате доверия к ним. В то же самое время европейские деньги, особенно английские и французские, получали все большее распространение. Это сильно ускорило процесс исчезновения доколониальных африканских денежных систем. Нисколько не удивительно, что распространение европейских денег ускорило этот процесс, поскольку они были намного более удобными. С ними было легко обращаться, они несли с собой преимущества гибкой системы, основанной на принципе стандартной кратной дробности, они были свободно конвертируемы, их производство не находилось под контролем какой-либо фирмы, и они не могли быть легко обесценены по прихоти такой фирмы. К началу третьей четверти XIX в. доколониальные деньги полностью исчезли и европейские денежные системы заняли в торговле господствующее положение. Благодаря этому денежные отношения в африканской экономике получили определенное развитие уже до начала ее колонизации.

И все-таки остается верным утверждение, согласно которому именно колониализм обусловил формирование системы денежных отношений в африканской экономике. Формирование денежной системы не означает лишь использование денег в качестве средства обмена. Подобный подход к проблеме был бы чрезмерным упрощением. Если посмотреть на дело глубже, то можно утверждать, что развитие системы денежных отношений предполагает не только распространение денег как средства обмена во всей экономике, но также и развитие институтов современной денежной системы, включая систему кредита. В этом смысле доколониальная экономика была «монетаризирована» лишь частично. Денежные отношения оставались крайне ограниченными и распространялись только на тех, кто вел торговлю с европейцами. Крупные же сектора экономики продолжали зависеть от той или иной формы бартерного обмена, и в них практически не использовались наемные работники, получающие денежную заработную плату.

Каким же образом тогда колониализм привел к развитию денежных отношений в экономике африканских стран? На первых этапах формирования денежной системы наблюдалось уничтожение доколониальных денег, использование которых представляло собой зачатки денежной системы, однако функции этих денег были настолько ограниченны, что их дальнейшее применение могло стать серьезным препятствием на пути создания настоящей системы денежных отношений. Доколониальные деньги обесценились и были заменены, в результате чего путь к созданию современной денежной системы оказался свободным. После того как доколониальные деньги исчезли и их место прочно заняли европейские деньги, начался собственно процесс развития системы денежных отношений; основным его содержанием было распространение во всех секторах экономики новых средств обращения. Прежде всего, использование европейских денег стало стимулировать распространение наемного труда (зачастую с применением насилия), например путем присвоения принадлежавших африканцам пахотных земель и превращения таким образом коренных жителей сначала в переселенцев-арендаторов, а со временем и в наемных работников. Развитие наемного труда не только способствовало распространению системы денежных отношений, но и облегчало управление экономикой, а также обеспечивало сравнительно стабильное предложение рабочей силы. Далее, экономика африканских стран «монетаризировалась» благодаря введению налогов, которые должны были выплачиваться в европейских валютах. Налогообложение не было новым для африканских стран явлением. Новым было именно требование уплачивать налоги европейскими деньгами. Принудительная выплата налогов в европейских денежных единицах (как и распространение наемного труда) послужила ключевым фактором развития системы денежных отношений в экономике африканских стран. Так, колонизация обусловила возникновение прямой конкуренции европейских и африканских торговцев и фермеров. Опираясь на мощь метрополий и достижения технического прогресса, европейцы смогли разорить многих своих африканских конкурентов, не оставляя последним какого-либо выбора, кроме как пополнить ряды наемных работников.

Вместе с установлением господства европейских валют в экономике африканских стран началось развитие кредитных отношений, связанное с попытками создать современную банковскую систему. Среди первых успешно созданных банков был «Банк дю Сенегаль», основанный в 1854 г. География и масштабы его операций расширялись, и в 1901 г. он был переименован в «Банк де л’Африк Оксиденталь». Другой известный банк, «Бэнк оф Бритиш Уэст Эфрика», был основан в 1894 г. С этими двумя событиями было связано появление новых механизмов контроля над денежным обращением, в частности над размерами эмиссии, количеством денег в обращении, величиной банковских резервов и т. д. В 1901 г. «Банк де л’Африк Оксиденталь» получил привилегию быть единственным выпускающим деньги банком во всей Французской Западной Африке. На него также была возложена ответственность за поддержание удовлетворительного уровня банковских резервов и за обеспечение конвертируемости местных денежных единиц в валюту метрополии. В Британской Западной Африке аналогичную роль играл «Бэнк оф Бритиш Уэст Эфрика», ставший эмиссионным банком. Однако британское правительство было недовольно его деятельностью. Это недовольство, в частности, было вызвано чрезмерным сосредоточением в руках одного банка слишком многих функций в области колониальной денежной системы. В связи с этим в 1912 г. британское правительство создало Западноафриканский валютный совет, который стал выпускать специальные деньги для западноафриканских колоний и управлять их денежным обращением.

Очевидно, что процесс «монетаризации» экономики африканских стран в условиях колониализма был одновременно процессом привязывания этих стран к метрополиям. На практике денежная система колоний являлась придатком денежной системы осуществляющих колонизацию государств.

Валюта колоний была тесно связана с валютой метрополий, и обе свободно конвертировались одна в другую. При этом именно колониальные власти прямо или косвенно (посредством учреждений типа Западноафриканского валютного совета) регулировали денежное обращение в колониях, устанавливая, в частности, соотношение между банковскими резервами и количеством денег в обращении и осуществляя выпуск новых денежных знаков. Путем установления такого контроля колониальная денежная система становилась составной частью механизма, обеспечивающего реализацию целей экономической политики метрополий. Этот контроль ставил колониальную экономику на службу интересам стран-метрополий в ущерб самим колониям.

Как в британских, так и во французских колониях регулирование количества денег, выпущенных в обращение, определялось состоянием платежного баланса. Если спрос на предметы колониального экспорта был значителен, а условия торговли благоприятны, то количество денег в обращении в колониях увеличивалось. Но если в колониальной экспортной торговле происходил спад и возникал дефицит платежного баланса, количество денег, обращавшихся в колониях, сокращалось. Это вело к снижению доходов и соответственному сокращению спроса на импорт и установлению равновесия платежного баланса на новом, более низком уровне. Такая система была крайне неблагоприятной для колоний. С одной стороны, она превращала денежную политику в простой инструмент обмена, не позволяя использовать ее в качестве инструмента стимулирования экономического развития. Требование сбалансированности платежного баланса жестко ограничивало рост денежного обращения, и оно становилось недостаточным для обеспечения экономического развития. С другой стороны, данная конкретная форма контроля над денежной системой колоний была создана для того, чтобы освободить страну-метрополию от какого бы то ни было бремени, например, от необходимости поддерживать уровень банковских резервов в колониях при возникновении крупного дефицита их платежного баланса. В то же самое время колонии финансировали экономическое развитие стран-метрополий за счет своих денежных резервов, которые находились в распоряжении метрополий и свободно использовались последними в собственных нуждах.

Однако наиболее существенным моментом, имеющим непосредственное отношение к обсуждаемой здесь проблеме, является не столько эксплуататорский характер колониальной денежной системы и денежной политики, столько то обстоятельство, что она являлась одновременно причиной и следствием процесса включения африканской экономики в капиталистическую систему хозяйства. Развитие системы денежных отношений шло рука об руку с развитием капиталистических отношений в сфере производства прежде всего потому, что оно вело к пролетаризации африканских крестьян и части местных мелких предпринимателей. Оно также шло рука об руку с развитием капиталистических институтов, таких, например, как денежный рынок. Денежная система помогала не просто созданию капиталистической экономики, а такой капиталистической экономики, структура которой зависела от экономики страны-метрополии. Так, колониальная валюта была привязана к валюте колонизирующей державы, и количество денег в обращении определялось в основном социальной и экономической обстановкой в метрополии, в особенности состоянием спроса на колониальный экспорт. Зависимость благосостояния колоний от спроса на их экспорт со стороны метрополий не только усиливала экспортную ориентацию колоний (в результате чего они становились придатком экономики стран-метрополий), но также заставляла их специализироваться на сырьевых продуктах, что еще больше укрепляло органическую связь колоний с хозяйственной системой метрополий.

Империализм в сфере торговли

Основным механизмом включения экономики африканских стран в систему европейского капитализма служила торговля между колониями и колонизаторскими державами. Каким образом она играла эту роль, достаточно понятно. Прежде всего, в начале периода колонизации торговля была движущей силой распространения капитализма в колониях. Она помогала создавать новые потребности у населения, стимулировала расширение денежного рынка и капиталистических финансовых институтов, расширяя сферу товарно-денежных отношений. Особенно важно то, что торговля стимулировала производство сырья. Чтобы правильно оценить важность этой проблемы, следует разграничить воздействие торговли на колониальные страны до и после их колонизации.

Торговля существовала и до колонизации, но ее воздействие на сдвиги в экономике заморских территорий было достаточно ограниченным. Торговцы разворачивали свою деятельность главным образом в районах, где были сосредоточены склады для транзитных грузов. Европейцам было сравнительно безразлично, что происходило за пределами этих районов. Их удовлетворяло, что производством и доставкой необходимой им продукции занимались местные предприниматели и посредники. Однако колонизация изменила положение дел. Следует помнить, что колонизация, в отличие от развития предшествовавших ей коммерческих связей, в значительной мере проходила под знаком соперничества между европейскими странами, их борьбы за обеспечение надежных рынков сбыта промышленной продукции, равно как и стабильных поставок сырья. Этих целей нельзя было достичь без установления контроля над экономикой африканских стран, в первую очередь контроля над тем, что производить, как, когда и в каких количествах. Это предполагало также и необходимость регулирования структуры спроса в колониях, так же как и роста их экономики.

Таким образом, в связи с колонизацией европейцы стали проявлять заинтересованность в развитии инфраструктуры, по крайней мере в той степени, в которой она должна была служить их интересам; они осуществляли капиталовложения в производство сырья, устанавливали контроль над производством и поощряли те изменения в социальной структуре, которые находились в русле экономических интересов метрополий. Все эти изменения происходили одновременно с внедрением капиталистического способа производства и являлись следствием вторжения капитализма, пытавшегося разрешить таким способом свои внутренние противоречия. Расширение производства первичного сырья и разработка новых месторождений сырьевых материалов вели к распространению капиталистического способа производства. Они также несли с собой развитие капиталистических социальных отношений в сельском хозяйстве, пролетаризацию части крестьянства и появление в «зачаточной» форме местной буржуазии. Таким путем торговля содействовала вовлечению африканской экономики в мировую систему капиталистического хозяйствования. Проникновение капитализма в экономику африканских стран привело к созданию ряда глубинных хозяйственных связей между этими странами и колонизаторскими державами. Осуществлявшийся в интересах метрополий контроль за развитием африканской экономики, шедший рука об руку с расширением колониальной торговли, вел к установлению новых структурных связей и взаимозависимостей, проявлявшихся, например, в распределении рабочей силы между производством сырья и выработкой готовых изделий, а также в усилении зависимости темпов экономического роста колоний от спроса метрополий на предметы колониального импорта. Помимо этого, формирование классовой структуры в колониях, которое стимулировалось и питалось процессом торговли, также вело к образованию важной линии связи между колониями и метрополиями. Эта связь основывалась на общности интересов буржуазии колонизаторских держав и буржуазии африканских стран. Суть той роли, которую сыграла торговля в процессе интеграции африканских стран в систему мирового капиталистического хозяйства, заключается в том, что ее развитие привело к углублению взаимодополняемости или взаимозависимости (хотя и неравноправной) между экономикой африканских стран и экономикой метрополий. Иными словами, торговый обмен способствовал созданию взаимозависимости на основе взаимодополняемости, стимулируя специализацию колоний на производстве первичного сырья, необходимого метрополиям, в то время как последние специализировались на производстве готовых изделий.

Подобная специализация наложила отпечаток и на характер разделения труда между двумя группами стран. Причины возникновения подобной взаимодополняемости и взаимозависимости экономики колоний и метрополий вполне понятны. Еще до наступления периода интенсивной колонизации западные страны испытывали нужду в тех сырьевых материалах, которыми располагали заморские территории. Одновременно европейские страны хотели найти новые рынки сбыта для своих промышленных товаров. Таким образом, обмен промышленными товарами и сырьевыми материалами шел, образно говоря, по линии наименьшего сопротивления. По мере расширения торговли между колониями и метрополиями взаимодополняемость и взаимозависимость на базе обмена промышленной и сырьевой продукцией усиливались. Во-первых, денежные доходы, притекавшие в колонии в результате колониальной торговли, в основном шли на потребление импортируемых из метрополий потребительских товаров. Возможности колоний приобретать промышленные товары определялись размером их экспортной выручки от продажи первичного сырья.

В результате рост этих доходов, обусловленный развитием торговли, непосредственно и стимулировал постоянное увеличение спроса на импорт из метрополий, а тем самым косвенно стимулировал специализацию метрополий на производстве промышленной продукции. Далее, поскольку возможности колоний импортировать промышленные товары определялись их экспортной выручкой от продажи первичного сырья, увеличение доходов колоний и рост спроса на промышленные товары вели к углублению специализации колоний на производстве сырьевых материалов. Эта тенденция еще больше усиливалась благодаря тому, что по мере роста дохода имущих слоев населения все большая его дополнительная часть тратилась на предметы роскоши (которыми в колониях являлись дешевые промышленные товары, производимые в метрополии), а вовсе не на предметы первой необходимости. Действие данной тенденции еще больше усиливала экспортную ориентацию колоний.

Последнее было связано с монополистическим характером ранней колониальной торговли, носившей отпечаток пережитков доколониальной эпохи. В ранний период колониальной торговли в ней господствовали главным образом могущественные африканские посредники, препятствовавшие появлению конкурентов. Колонизаторы, естественно, могли лишать этих посредников их монопольного положения и иногда делали это. Однако в целом колонизаторы находили систему посредников подходящей для своих целей в сфере распределения, и, хотя отдельные посредники подвергались нападкам, европейцы в целом были настроены по отношению к посредникам как к экономической группе благоприятно. Следствием монополистического характера колониальной торговли служило то, что лишь весьма ограниченное число африканцев получали львиную долю нового богатства, поступавшего от развития торговли. Поскольку более богатые люди большую часть дополнительного дохода тратят на предметы роскоши, крайне неравномерный характер распределения доходов среди африканского населения благоприятствовал потреблению товаров, экспортировавшихся метрополиями.

Во-вторых, спрос европейских стран на африканские сырьевые товары и грубо своекорыстный способ его удовлетворения обусловили такую форму развития экономики африканских стран, которая делала ее необычайно зависимой от экономики стран-метрополий. Будучи истинными капиталистами, колонизаторы стремились к минимуму затрат при максимуме результата. Для расширения торговли требовалось некоторое развитие экономики, особенно инфраструктуры.

Последнее в минимальной степени допускалось лишь в тех случаях, когда это было необходимо для увеличения производства определенных сырьевых материалов, интересовавших метрополию. Дороги, железнодорожные пути и другие средства сообщения создавались лишь для того, чтобы связать источники сырья с пунктами их отправки в Европу. Таким образом, в той мере, в какой капитализм способствовал развитию, это развитие было весьма бессистемным, носило анклавный характер и затрагивало только отдельные сферы экономики. Хозяйство африканских стран становилось «несвязным», неспособным к самостоятельному развитию, зависимым. В итоге африканские страны были лишены возможности сойти с пути развития, связанного с производством сырьевых товаров. В-третьих, колониальная торговля вела к разрушению в Африке традиционных ремесел и производств. В условиях развития такой торговли рынок наводнялся товарами, которые были дешевы в производстве, но представлялись африканскому населению более экзотичными и функциональными, по сравнению с традиционной продукцией. Колониальная торговля непосредственно стимулировала производство сырьевых материалов с его акцентом на использование неквалифицированного труда. Колониальная торговля, по сути дела, несла с собой регресс, а не развитие производительных сил. Тем самым она способствовала не только углублению разделения труда между метрополиями и колониями, но и усилению их асимметричной взаимозависимости. В дополнение ко всему этому были и другие факторы, которые усиливали взаимодополняемость и взаимозависимость экономики колоний и метрополий. Они достаточно многочисленны, и мы не собираемся здесь их детально анализировать, однако два фактора все-таки заслуживают краткого упоминания.

Действие одного проявлялось в том, что колонизаторские державы стимулировали специализацию экономики африканских стран на производстве сырья, используя систему квот и тарифов, которая сильно благоприятствовала экспорту необработанного сырья из колоний. Действие другого фактора связано с тем, что в той мере, в какой капитал из метрополий притекал в экономику колониальных стран, он в первую очередь устремлялся в производство сырьевых материалов. Одной из причин этого служило то, что подобное вложение средств с наибольшей надежностью гарантировало возмещение затрат капитала и получение прибылей. Кроме того, производство сырья в колониях оказывалось, по крайней мере в раннюю колониальную эпоху, более эффективным, чем производство там промышленных товаров.

Воздействие иностранных капиталовложений на экономику африканских стран

Характер заграничного инвестирования в колониальную экономику африканских стран усиливал взаимодополняемость между ними и экономикой стран Запада, равно как и структурную зависимость первых от вторых. Перед тем как перейти к вопросу о взаимодополняемости и зависимости, полезно отметить, что капиталовложения, способствуя распространению капиталистических отношений, ускорили интеграцию африканской экономики в экономическую систему Запада. По мере того как западный капитал притекал в колонии, там распространялся и капитализм. А по мере того как капитализм и капиталистические институты пускали в Африке корни, экономика колоний становилась все более и более «пристегнутой» к экономике стран Запада. Иностранные капиталовложения расширяли связи между экономикой метрополий и экономикой колоний. Например, стимулируя производство сырьевой продукции в колониях, эти капиталовложения «подталкивали» колонии к установлению внешних связей с метрополиями. Распространение капитализма в колониях было «интегрирующим» по своему характеру, принимая при этом и довольно эффективные формы. Оно поощряло рост немногочисленного слоя местных капиталистов, которые имели с иностранным капиталом общие интересы. Вернемся к вопросу о включенности на основе усиления взаимодополняемости и зависимости. Как уже отмечалось, интересы западного капитала вынуждали его «поощрять» инвестиции, направляемые на известное развитие инфраструктуры и административной системы в колониях. Это развитие осуществлялось главным образом за счет государственных капиталовложений. Заграничный же компонент этих государственных капиталовложений в развитие инфраструктуры обычно не списывался в качестве необходимых издержек или разумного вклада в благосостояние колоний. Упор делался скорее на окупаемость этих капиталовложений, на то, чтобы вернуть затраченные средства с хорошей прибылью и в кратчайшее время. В этой связи большое внимание уделялось поддержанию платежного баланса колоний, что в свою очередь подталкивало развитие производства сырьевых товаров. Этому еще больше способствовало и то обстоятельство, что именно производство сырьевых товаров, требующее сравнительно неквалифицированного труда, было в условиях колониальной экономики достаточно эффективным.

Производство же промышленных изделий, несмотря на низкий уровень заработной платы в колониях, оказывалось эффективным редко, поскольку реальные издержки производства этих товаров были очень высоки. Кроме того, как уже отмечалось, гарантии быстрого возмещения затрат капитала, инвестированного в производство сырьевых товаров, были намного более высокими. Действие факторов, стимулировавших производство сырьевой продукции в колониальных странах, еще больше усиливало существовавшее между колониями и метрополиями разделение труда, а также усиливало структурную зависимость колониального хозяйства oт метрополий. Возможности изменить характер разделения труда и снизить зависимость африканской экономики были весьма ограниченными. Прежде всего это связано с тем, что, как показал Рауль Пребиш, рыночные силы в мировой экономике способствуют перемещению дохода из бедных стран в страны богатые. Доходы африканских стран росли слишком медленно, чтобы обеспечить приемлемую основу для самостоятельной индустриализации или хотя бы роста экономики этих стран. Характер распределения здесь доходов (в условиях, когда склонность населения к сбережениям невысока) также не способствовал улучшению положения дел. Кроме того, капиталовложения в производство сырья не позволяли получать выгоды от кооперирования с другими производствами. Поскольку переработка сырья была практически не развита, расширение его производства, которое стимулировалось иностранными капиталовложениями, не вело к сколько-нибудь существенному накоплению знаний или совершенствованию технологических процессов, короче говоря, к развитию производительных сил. Расширение производства сырьевых товаров не требовало привлечения принципиально новой техники, основываясь главным образом на использовании традиционных методов и лишь некотором повышении их эффективности. Подытоживая сказанное, можно утверждать, что, поскольку иностранные капиталовложения увеличивали производство сырьевых товаров без существенного увеличения доходов местного населения, без ускорения развития производительных сил или хотя бы процесса накопления капитала, они не давали африканским странам практически никакой надежды на изменение роли этих стран в системе разделения труда между метрополиями и колониями, сформировавшейся на ранних этапах развития колониализма. Как можно видеть, в наших рассуждениях мы концентрируем внимание на иностранных капиталовложениях в производство всех сырьевых товаров и не выделяем отдельно сравнительно крупные капиталовложения в отрасли добывающей промышленности. Дело в том, что специальный и обширный анализ инвестиций в добывающую промышленность не дает чего-либо практически нового для наших выводов. Действительно, можно говорить о сравнительно динамичном развитии сектора добывающей промышленности.

По данным экономического обзора ООН по Африке, в 1938 г. на Африканском континенте было сосредоточено 97 % мировой добычи алмазов, 95 – кобальта, 46 – золота, 40 – хрома, 35 – марганца и 21 % меди[89]. Это не могло не требовать значительных капиталовложений, равно как и усилий по развитию данного сектора экономики. Однако влияние иностранного капитала на добывающую промышленность и интенсивное развитие этого сектора мало что меняли в той роли сырьевого придатка, которую играли африканские страны в системе европейского промышленного производства. Для того чтобы развить эту мысль, полезно разделить деятельность в сфере добывающей промышленности на два вида. Первый вид – такая деятельность, которая требует весьма ограниченных капиталовложений, например добыча алмазов. В подобных случаях расширение добычи практически не требует дополнительного квалифицированного труда. В Африке лишь некоторые операции, требующие высокой квалификации, выполнялись европейцами.

Таким образом, в данной отрасли мало что благоприятствовало развитию производительных сил. Кроме того, стимулирующие эффекты от расширения деятельности такого вида в сфере добывающей промышленности были крайне ограниченны. В этих отраслях рабочим выплачивалась низкая заработная плата, да они и не могли составлять сколько-нибудь значительную часть населения. Внешние связи добывающих отраслей такого рода были в основном ориентированы на метрополии, поскольку, перерабатывая сырье в Европе, колонизаторы получали солидную экономию. Второй вид деятельности в добывающей промышленности – деятельность, требующая весьма значительных капиталовложений. Этот вид деятельности связан с использованием сложной технологии и механизации труда. Однако этот второй вид деятельности очень похож на первый в том, что касается закрепления подчиненной роли стран Африки в международном разделении труда, равно как и в отношении воздействия на развитие производительных сил в африканской экономике. Число используемых наемных работников здесь ограничивалось относительно высокой механизацией технологических процессов; необходимые высококвалифицированные операции в этом случае выполнялись европейскими рабочими – африканцам же в основном отводилась роль вспомогательной рабочей силы. Как обычно, все связи замыкались на европейских странах, развитие добывающего сектора базировалось на ограниченном использовании местных ресурсов, влияние ориентированных на экспорт добывающих отраслей на другие сферы экономики было ограниченным из-за раздробленности экономики, сравнительной изолированности «современных» ее секторов, а также из-за неразвитости рынка, расширение которого, помимо всего прочего, сдерживалось промышленным законодательством. При этом значительные по размеру иностранные капиталовложения означали не менее значительный отток капитала. Колониальная экономика получала в свой фонд накопления ничтожно малую долю добывающей промышленности, и в целом не приобретала почти ничего, за исключением обезображенной земли.

Заключение

Подводя итоги, можно сказать, что в этой главе была сделана попытка пролить свет на процесс проникновения капитализма в Африку в период колониализма. Мы рассмотрели в связи с этим некоторые наиболее «выпуклые» черты данного процесса и показали, каким образом он способствовал структурной интеграции африканской экономики в систему мирового капиталистического хозяйства. Проникновение капитализма и включенность в мировое хозяйство оказали решающее воздействие на характер развития колониальной экономики африканских стран. Следующая глава, в которой мы проанализируем основные особенности африканской колониальной экономики, дает возможность осветить указанные процессы полнее.

Библиография

Aderibigbe A. Trade and British Expansion in the Lagos Area in the Second Half of the Nineteenth Century. – Nigerian Journal of Economic and Social Studies, 1962, № 4.

Amin S. Underdevelopment and Dependence in Black Africa – Their Historical Origins and Contemporary Forms. – Journal of Modern African Studies, 1972, № 10.

Anjorin A. European Attempts to Develop Cotton Cultivation in West Africa, 1850–1910. – Odu, 1966, № 3.

Barber W.J. The Movement into the World Economy. – M.J. Herskovits, M. Harwitz, eds. Economic Transition in Africa, Evanston, 1964.

Bohannan P. The Impact of Money on an African Subsistence Economy. – Journal of Economic History, 1959, № 19.

Brett E. A. Colonialism and Underdevelopment in East Africa. London, 1973.

Charle E. English Colonial Policy and the Economy of Nigeria. – American Journal of Economics and Sociology, 1967, № 26.

Clansen G. The British Colonial Currency System. – Economic Journal, April, 1944.

Dike K. Trade and Politics in the Niger Delta 1830–1885. Oxford, 1956.

Domar E. The Effect of Foreign Investment on Underdeveloped Countries. – Journal of Political Economy, February 1953.

Fieldhouse D. Economics and Empire 1830–1914. London, 1973.

Flint J. E. The Wider Background to Partition and Colonial Occupation. – R. Оliver, G. Mathew, eds. History of East Africa. Oxford, 1963.

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade. – A.G. Shaw, ed. Great Britain and the Colonies. London, 1970.

Gann L. H. Duignan P., eds. Colonialism in Africa, 1876–1960. Cambridge, 1969.

Gifford P., Lewis W., eds. France and Britain in Africa. New Haven, 1971.

Gould P. The Development of the Transportation Pattern in Ghana. Evanston, 1960.

Hawkins E. The Growth of a Money Economy in Nigeria and China. – Oxford Economic Papers, 1958, № 10.

Higgins B. The Dualistic Theory of Under-Developed Areas. – Economic Development and Cultural Change, January, 1956.

Hopkins A.G. Economic Imperialism in West Africa, Lagos 1880–1892. – Economic History Review, 1968, № 21.

Hopkins A.G. The Creation of a Colonial Monetary System: The Origins of the West African Currency Board. – African Historical Studies, 1970, № 3.

Hopkins A.G. The Currency Revolution in South-West Nigeria in the Late Nineteenth Century. – Journal of the Historical Society of Nigeria, 1966, № 3.

Hopkins A.G. An Economic History of West Africa. London, 1973.

Howard R. Colonialism and Underdevelopment in Ghana. London, 1978.

Johnson M. Cotton Imperialism in West Africa. – African Affairs, 1974, № 73.

Latham A. Currency, Credit and Capitalism on the Cross River in the Pre-Colonial Era. – Journal of African History, 1971, № 12.

Marx K. Pre-Capitalist Economic Formations, translated by J. Cohen, ed., by E. Hobsbawm. New York, 1974.

Marx K., Engels F. On Colonialism, 4th ed. Moscow, 1968.

Dobb M. Studies in the Development of Capitalism. London, 1964.

Mensah A. Monetary Relations Among African Countries. – Africa Development, 1979, vol. 4, № 1.

Moseley К.P. The Political Economy of Dahomey. – Research in Economic Anthropology, 1979, № 2.

Munro J. Africa and the International Economy 1800–1960. London, 1976.

Pearson R. The Economic Imperialism of the Royal Niger Company. – Food Research Institute Studies, 1971, vol. 10, № 1.

Perham M. Colonial Sequence, 1930–1942. London, 1967.

Poulantzas N. Internationalization of Capitalist Relations and the Nation State. – Economy and Society, 1974, vol. 3, № 2.

Phimister I. Peasant Production and Underdevelopment in Southern Rhodesia, 1890–1914. – African Affairs, 1974, № 73.

Reynolds E. Trade and Economic Change in the Gold Coast 1807–1874. London, 1974.

Reynolds E. Economic Imperialism: The Case of the Gold Coast. – Journal of Economic History, 1975, vol. 35, № 1.

Szereszewski R. Structural Changes in the Economy of Ghana 1891–1911. London, 1965.

Vignes K. Etude sur la rivalité d’influence entre les puissances Européennes en Afrique equatoriale et occidentale depuis l’acte général de Berlin jusqu’au seuil du XXe siècle. – Revue Française D’Histoire d’Outre-Mer. 1961, № 48.

Wolff R.D. The Economics of Colonialism: Britain and Kenya, 1870–1930. New Haven, 1974.

Глава V

Колониальная экономика

Мы выяснили, как капиталистические противоречия в странах Запада сдерживали накопление в них капитала и почему оказался необходимым переход к империализму, особенно к колонизации чужих земель, чтобы можно было преодолеть сдерживающие капиталистическое накопление препятствия, которые были обусловлены внутренними противоречиями капиталистического способа производства. Мы выяснили также, что колонизация Африки была тесно связана с проникновением в экономику ее стран капитализма. Очерком основных особенностей экономической системы, созданной колониализмом и обусловленной проникновением в экономику африканских стран капитализма, и является данная глава. Если выразить содержание главы в нескольких словах, то можно сказать, что она представляет собой очень краткий обзор проблем, связанных с недостаточным развитием экономики стран Африки, поскольку понять, какими основными чертами характеризуется структура колониальной экономики, означает также понять причины экономической отсталости африканских стран сегодня.

Раздробленность

Отличительной чертой колониальной экономики является раздробленность, или дезинтегрированность, ее отдельных частей. Но что это означает более конкретно? Прежде всего это означает, что сектора экономик не характеризуются взаимодополняемостью. В цельной экономике наблюдается взаимодополняемость и взаимодействие отдельных регионов и/или секторов. Один регион, скажем, специализируется на производстве сельскохозяйственной продукции, тогда как другой поставляет ему промышленные товары. Наряду с обменом на общем межрегиональном или межсекторном уровнях должна существовать и система, как говорят экономисты, прямых и обратных производственных связей. Примером обратной связи может служить ситуация, когда спрос со стороны промышленности на уголь означает, что эксплуатация разведанных запасов угля экономически целесообразна. О прямых связях речь может идти, например, в том случае, когда создание черной металлургии способствует выпуску на месте мотоциклов. В идеальном случае «цельная» экономика представляет собой систему подобных связей, ее регионы и сектора взаимно дополняют друг друга и посредством обмена взаимодействуют один с другим. Колониальной же экономике, как правило, недостает таких связей, взаимодополняемости и взаимодействия. Необходимо исследовать конкретные проявления такой разобщенности и установить, какие элементы колониальной политики ее определяют. Для начала рассмотрим воздействие колонизации на развитие. Как уже упоминалось, колонизаторы не могут совершенно без всяких затрат эксплуатировать богатства колоний. В ряде случаев извлечение колониальных ресурсов предполагало определенные вложения средств в развитие инфраструктуры – строительство автомобильных и железных дорог, водных путей, налаживание электроснабжения и административных структур. Следуя капиталистическому принципу извлечения максимальной выгоды при минимальных затратах, колонизаторы инвестировали средства только в те сферы, развитие которых было им необходимо, и в тех районах, где это представляло для них наибольший интерес. Неудивительно поэтому, что колониализм в известной мере способствовал развитию именно тех районов, которые представляли собой удобные центры сосредоточения товаров, такие, как Кано, районов, из которых товары можно было транспортировать дальше, такие, как Лагос, Момбаса и Дар-эс-Салам; районов, в которых климат был европейцам по вкусу и которые можно было использовать как административные центры, например Найроби. Эти центры постепенно приобрели облик, совершенно отличный от страны, где они находились. Некоторые из них располагали фабриками для обработки сырых материалов, например пальмового дерева, такими удобствами, как водопровод, электричество, железнодорожные станции, автобусные маршруты, кинотеатры, гостиницы, асфальтовые дороги и замечательные места отдыха в кварталах, где живут европейцы. Эти центры были «кусочками» Европы в Африке. Они конкретно воплощали в себе колониализм и мучительные противоречия между колонизаторами и колонизуемыми. Контраст между благоустроенностью подобных центров и отсутствием благоустроенности в деревнях, между комфортабельной жизнью в европейских районах и невыносимыми тяготами крестьянского образа жизни отражал существо колониализма. Создание подобных центров, или анклавов, как иногда их предпочитают называть, еще больше усугубило «нецельность» колониальной экономики. Так они и стоят, чужие, враждебные и никчемные в стране, где находятся.

I. Раздробленность системы транспорта

О бессистемности развития в полной мере свидетельствует история создания системы транспорта, в частности железных дорог. Совершенно ясно, что строительство железных дорог диктовалось потребностями заготовок экспортных товаров. На территории, известной сейчас как Заир, есть дорога Шме-де-фер-де-Ба – Конго-о-Катанга, построенная с той целью, чтобы связать богатую полезными ископаемыми Катангу с морем. В Конго есть железная дорога под названием «Конго – Оушен», построенная специально для облегчения перевозки марганцевой руды, а также лесоматериалов из Габона. В Нигерии была построена дорога Кано – Анапа с целью облегчить заготовку хлопка для его последующего вывоза, заготовку арахиса и какао-бобов. А железнодорожная линия Енугу – Порт-Харкурт была построена для обслуживания торговли пальмовым маслом. Среди других железнодорожных линий, построенных специально для вывоза товаров, можно назвать Марампа – Пепел в Сьерра-Леоне, Фриа – Конакри в Гвинее, всю сеть железных дорог в Либерии, дорогу Дакар – Нигер через Мали и Сенегал, Порт-Этьенн – Форт-Гаруд в Мавритании. Как бы подчеркивая, что железные дороги предназначены исключительно для обслуживания заготовки и экспорта колониальных товаров, немецкие колонизаторы в Того действительно именовали построенные ими железнодорожные линии по названиям главных товаров и минералов, которые предполагалось по ним транспортировать. Так, существовали хлопковая линия, какаолиния, кокосовая линия, железорудная линия и линия пальмового масла. Железнодорожные сети колониальной Африки являются прекрасным примером раздробленности колониальной экономики. Ни в одной из африканских стран они не образуют цельной системы коммуникаций. Не способствуют они и созданию цельной экономики. Они строились ad hoc[90], в расчете исключительно на сиюминутные потребности метрополий и в соответствии с наличием у колонизаторов средств. Бессистемность железнодорожного строительства делала столь же хаотичным и сооружение связанных с ним вспомогательных коммуникаций. Например, порты строились, как правило, в пунктах окончания дорог, и поскольку места строительства железнодорожных путей определялись исключительно интересами размещения производства определенных товаров, а не интересами поиска перспективных мест выхода к морю, то порты сооружались не обязательно в тех пунктах, где это было бы наиболее выгодно с точки зрения той или иной страны. Сказанное верно и в отношении автомобильных дорог. Как писал Майкл Краудер в книге «West Africa under Colonial Rule», система автомобильных дорог была обычно «приложением к железным дорогам, а не их конкурентом». Коротко подытоживая свое описание хаоса, царящего в строительстве железных дорог, Краудер пишет: «Все железные дороги были проложены по направлению к побережью, они казались совершенно не связанными одна с другой, имели разную ширину колеи, и поэтому создание железнодорожной сети в Западной Африке сегодня невозможно».

II. Раздробленность экономики и развитие производства продукции на экспорт

В условиях колониализма подобное сооружению железных дорог происходило и в области производства сырьевых товаров. Колониальный капитализм был, разумеется, заинтересован в производстве только тех видов сырья, которые обеспечивали наибольшую прибыль. Чтобы обеспечить соответствующее предложение одних товаров, требовалось иногда сдерживать производство некоторых других товаров. Когда подобная необходимость возникала, она принималась без особых раздумий о судьбе стимулируемых или сдерживаемых отраслей. Исходили из того, что то, что хорошо для мирового капитала, хорошо и для колонии. В условиях колониального капитализма под влиянием силы или убеждения усилия концентрировались, как правило, на производстве отдельных экспортных культур. Это подрывало, например, в Гане, сбалансированность традиционной экономики. Производство какао-бобов в этой стране было развернуто именно после ее колонизации. Однако оно росло настолько быстро, что вскоре стало доминировать в ганской экономике. До 1885 г. Гана не экспортировала какао-бобы, а к 1901 г. она уже превратилась в крупнейшего в мире производителя этой культуры. К 1939 г. какао-бобы составляли около 80 % стоимости ганского экспорта. Такого рода сдвиги обусловили определенные диспропорции, например нехватку традиционных продовольственных культур, изменения в условиях землепользования (вызывавшие изменения в условиях землевладения), отмирание некоторых старых методов ведения сельского хозяйства, появление неудовлетворенного спроса на новые сельскохозяйственные профессии, миграцию населения и сдвиги в его структуре, неравномерное развитие различных районов, зависимость экономики от немногих экспортных культур и связанную со всем этим глубокую несбалансированность экономического роста. Раздробленность аграрной экономики, вызванная политикой колониализма, усугублялась некоторыми «естественными тенденциями к раздробленности, присущими натуральному сельскому хозяйству». Когда сельские производители ведут хозяйство главным образом для того, чтобы прокормить самих себя (т. е. когда они создают в основном потребительную, а не меновую стоимость), раздробленность экономики в известной степени неизбежна. В подобных условиях механизм рынка действует недостаточно, поскольку обмен осуществляется в крайне узких масштабах. На деле же именно действие этого механизма служит фактором, способствующим не только объединению мелких производителей, но и их интеграции в экономику. Кроме того, натуральное сельское хозяйство препятствует появлению функциональной специализации производителей, в то время как именно такая специализация в решающей степени стимулирует превращение экономики в органичное целое.

III. Сектор обрабатывающей промышленности

Остается коснуться проблем развития сектора обрабатывающей промышленности, которым в колониальной Африке более всего пренебрегали. Колониальные правительства не стремились стимулировать развитие обрабатывающей промышленности. Их интересы во всякой колонии определялись прежде всего тем, что она была источником сырья и рынком сбыта для промышленных товаров, произведенных в метрополии. Такие компании, как «Ройял Нигер компани», наделенные большой властью и привилегиями (равно как и принявшие обязательство содействовать развитию колоний), не считали, что индустриализация последних заслуживает серьезного внимания. Сотрудники учреждений, наделенных специальными полномочиями для содействия индустриализации колоний (например, Консультативный совет по развитию колоний или Имперский совет по рынкам), по-видимому, не испытывали особого энтузиазма в решении поставленных перед ними задач. По мнению Бретта («Colonialism and Underdevelopment in East Africa»), годовые отчеты консультативного совета по развитию колоний свидетельствуют о том, что к марту 1939 г. этот совет выделил всего около 8 млн. ф. ст., из которых только 151 тыс. ф. ст. предназначалась на реализацию проектов, связанных с промышленным развитием, а из этой последней суммы лишь 23 тыс. ф. ст. были освоены фактически. Прогресс обрабатывающей промышленности сдерживался как недостаточным развитием инфраструктуры в условиях колониализма, так и ограниченными возможностями обеспечить экономию, обусловленную расширением масштабов производства. Правда, обрабатывающая промышленность все же получила некоторое развитие. Ее отрасли были наиболее отсталыми; к числу их относились: пищевая промышленность и производство напитков, табачная промышленность, простейшие виды металлургии, производство товаров кратковременного пользования, текстильная, производство основных продуктов химии, строительных материалов, мебели, выработки кожи и изготовление изделий из нее. Теперь причины и проявления раздробленности сектора обрабатывающей промышленности становятся очевидными. Прежде всего можно указать на то, что люди, принимавшие решения об осуществлении капиталовложений, руководствовались при этом соображениями, связанными с ходом процесса накопления, в частности требованием максимальной отдачи от инвестиций в кратчайшее время. В подобных условиях внутренняя «нецельность» данного сектора становилась неизбежной. Среди основных факторов, определяющих раздробленность обрабатывающей промышленности, можно назвать следующие: многочисленность центров принятия решений, ad hoc и в особенности своекорыстный характер инвестиционных решений, зависимость обрабатывающей промышленности от импорта, неизбежное влияние на развитие обрабатывающей промышленности, в частности на характер и размещении капиталовложений, хаотичного развития инфраструктуры. К этому следует добавить действие не столь очевидных факторов, в особенности малочисленность промышленных предприятий и их малый размер, примитивность в большинстве случаев используемых технологических процессов, ориентацию на выпуск потребительских товаров кратковременного, а не длительного пользования, сосредоточение промышленных предприятий в изолированных один от другого современных анклавах. Действие всех этих факторов не способствовало росту обрабатывающей промышленности. Вот что следовало отметить относительно раздробленности. Перейдем теперь к другой характерной особенности колониальной экономики.

Несовершенство рынка и тенденция к образованию монополий

Колониальная экономика характеризовалась несовершенством рынка и существованием монополии. Эти особенности колониального капитализма во многом объясняют связь между колониализмом и отсталостью. С самого начала европейское экономическое присутствие в Африке было связано с процессом монополизации. В известной степени это, быть может, объясняется условиями, сложившимися в период сравнительно интенсивных контактов между Европой и Африкой. Например, при системе коммуникаций, существовавшей в XV в., только крупные предприятия могли идти на риск долгих, иногда опасных морских экспедиций в Африку за рабами или за сырьевыми товарами. Кроме того, подобные экспедиции были сопряжены с значительными расходами на оплату труда матросов, провизию, приобретение кораблей, проведением навигационных изысканий и оснащением их оборудованием, не говоря уже о строительстве временных военных укреплений у торговых факторий. Не удивительно, поэтому, что в доколониальный период вести торговлю с Африкой могли главным образом крупные государственные (или субсидируемые государством) европейские компании, такие, как «Ройял Эфрикен компани» (1672 г.), «Ройял эдвенче инту Эфрика» (1621 г.), «Компани дю Сенегал» (1673 г.), «Датч уэст Индиа компани» (1621 г.) и «Компани дю Гине» (1684). В период интенсивной колонизации в XIX в. действие подобной тенденции продолжалось. Тогда оно даже усиливалось под влиянием некоторых факторов, в частности соперничества между империалистами европейских стран; причем схватка за Африку была лишь одним из многих проявлений этого соперничества. Противоречия между Великобританией, Бельгией, Германией и Францией обусловливали необходимость борьбы между ними за устойчивое и прибыльное присутствие в Африке, позволяющее прочнее закрепить за собой источники сырья и обеспечить рынки сбыта для своих промышленных товаров. Подобные противоречия порождали сильное пристрастие монополий. В соответствии с господствовавшим общественным мнением, требовавшим защитить экономические интересы метрополий с помощью прибыльных монополий, торговые предприятия в колониях наделялись полномочиями государства. Очень ярко иллюстрирует это явление пример «Ройял Нигер компани». Вдохновителем создания компании был сэр Джордж Голди, бывший офицер британской армии. Голди был пайщиком одной из британских компаний, ведущих торговлю на территории Нигера. В 1877 г. он пришел к выводу, что британские компании в Нигере слишком слабы и, чтобы эффективно конкурировать с германскими и французскими фирмами, следует их объединить. Слияние, за которое ратовал сэр Джордж Голди, было осуществлено в 1879 г. Новая компания получила название «Юнайтед Эфрика компани», но два года спустя была переименована в «Нэйшнл Эфрикен компани».

Вскоре сэр Джордж Голди стал настойчиво добиваться от британского правительства привилегий, которые позволили бы компании действовать в сфере ее влияния от лица правительства. В 1866 г. такие привилегии были компании предоставлены, и она получила название «Ройял Нигер компани». Согласно уставу, компания получила полномочия поддерживать закон и порядок, облагать население налогами и взимать их, поддерживать свободную торговлю, осуществлять судопроизводство и контролировать соблюдение запрета на работорговлю. В современном обществе трудно представить себе коммерческое предприятие, наделенное такими государственными правами. Но, как Фэйдж показал в работе «A History of West Africa», власть «Ройял Нигер компани» простиралась еще дальше, чем это предусматривалось ее ролью как представителя государства. Компания не только управляла властью британской империи, но и помогала последней расширяться с помощью как торговли, так и вооруженной силы. Именно компания заставила султанов в Сокото и в Гванду признать ее монопольное право на эксплуатацию природных богатств этих территорий. Она захватила и подчинила себе эмираты Илора и Нупе и весьма успешно противостояла имперским амбициям Франции и Германии. Именно успехи воинствующего империализма этой компании обеспечили британскому правительству почву для установления на Берлинской конференции протектората над эмиратами Фулани. Несмотря на свои исключительные полномочия, «Ройял Нигер компани» не была единственной в своем роде в колониальной Африке. Действовали и другие могущественные компании, например «Компани дю Сенегал» и «Компани франсэз де л’Африк Экваторьяль». В Восточной Африке «Бритиш Ист Эфрика компани» играла роль, очень сходную с ролью «Ройял Нигер компани» в Западной Африке. Вслед за англо-германским соглашением (ноябрь 1886 г.) о разделе сфер влияния этих стран в Восточной Африке, этой компании было предоставлено право управления британскими территориями в данной части Африки. В 1888 г. компания получила от британского правительства королевские привилегии. Уделяя внимание огромной политической власти крупных торговых компаний в Африке в период колониализма, мы не должны забывать о том, что целью этих компаний было не установление политической власти как таковой, а экономическая эксплуатация Африки. Политическая власть в лучшем случае служила просто средством приобретения власти экономической. Вот почему так важно подчеркнуть сосредоточение у метрополий экономической власти. Сделанный вывод поистине имеет огромное значение для исследования истории Африки, поскольку именно установление экономической власти и деятельность иностранных компаний оказали на ее ход решающее воздействие. Последствия установления как раз экономической власти сказывались в действительности самое долгое время. Они продолжали сказываться еще долго после того, как осуществление политической власти потеряло свой смысл. В некоторых случаях они сказываются и по сей день, проявляясь в деятельности таких компаний, как, например, «Юнайтед Эфрика компани».

Монополистическое осуществление экономической власти в колониях компаниями метрополий было обусловлено как их политической властью, так и конкретными функциями в области экономики, которыми их наделяли национальные правительства (например, правом взимать налоги). Одной из таких функций, в наибольшей степени способствовавшей созданию и укреплению их монопольного положения в экономике колоний, было право общего контроля за экономическим развитием колонии. К числу компаний, наделенных подобным правом, относились «Империэл Бритиш Ист Эфрика компани» в Кении и Уганде, «Бритиш Саут Эфрика компани оф Родезия» (Зимбабве), «Ройял Нигер компани» в Нигерии, «Португиз Мозамбик компани», «Компани дю Конго пур ле коммерс э л’индюстри», «Комите спесьяль дю Катанга», «Компани де шме де фер дю Конго суперье о Гра-Лан Африкан», «Комите насьональ дю Киву», «Сосьете дю От-Огуе» и «Дойче Остафриканише гезельшафт». Право контролировать экономическое развитие колоний давало этим компаниям возможность вмешиваться в экономику, осуществлять регулирование и действия, способствующие дальнейшему обогащению капиталистов.

Другим аспектом монополистического характера колониальной экономики было предоставление компаниям-фаворитам концессий как национальными, так и местными колониальными правительствами. Например, в Анголе «Ангола дайеменд компани» получила исключительное право на добычу алмазов на огромной территории площадью около 1 млн кв. км. Компания «Петрангол» получила подобные концессии на добычу нефти в Кабинде. Бельгийские и португальские компании располагали концессиями, открывающими им доступ к 400 млн т угля, составляющего запасы Мозамбика. Осуществлявший инвестиции «Ист Эфрикен синдикейт», который располагался в Лондоне и Йоханнесбурге, получил в аренду в Восточной Африке 300 тыс. акров земли, на которой находилось крупное поселение племени масаи. Рассмотренный монопольный характер колониальной экономики непосредственно обусловил несовершенство рынка, противоречия его структуры и его раздробленность. Само распределение экономической и политической власти между мощными монополистическими компаниями, с одной стороны, и туземными предприятиями и туземным населением – с другой, служило источником серьезного противоречия, все более обострявшегося под воздействием различий в интересах компаний и туземного населения. Несправедливое распределение власти вело к капиталистической эксплуатации в самых грубых и злостных формах. Полезно привести несколько примеров подобных противоречий, сдерживавших свободное взаимодействие рыночных сил. Ненасытные аппетиты отдельных европейских фермеров и целых европейских компаний, стремящихся получить землю в Африке, приводили к обезземеливанию миллионов крестьян; наводнение африканского рынка дешевыми изделиями европейской промышленности разрушало местные ремесла; европейский спрос на зерновые из Африки вызывал нехватку продовольствия для африканского населения; спрос белых поселенцев и иностранных предприятий на рабочую силу означал серьезное посягательство на свободу и достоинство африканского крестьянина. Нам остается оценить значимость рассмотренных характерных особенностей колониальной африканской экономики. Почему данные особенности столь характерны? Прежде всего, понимание их природы помогает нам более глубоко понять суть африканской экономики. В слишком уж широком плане мы говорим о проникновении капитализма в Африку, о периферийном капитализме и о преобладании капиталистического способа производства в экономике колониальной и постколониальной Африки. Капиталистический характер этой экономики общепризнан. Однако, кроме того, необходимо выяснить, что определяет «неповторимость» этого капитализма. Одной из важнейших его особенностей, описанных нами, представляется тенденция к образованию монополий и несовершенство рынка. Капитализм колониальной Африки демонстрирует «нездоровую» зрелость, подобно слишком быстро растущему ребенку. Он приобретает, так сказать, болезни старческого возраста, не имея времени испытать здоровье молодости, он страдает от монополистических противоречий, не воспользовавшись выгодами свободной конкуренции. Что же это за выгоды, потерянные им, и почему они так важны? Капиталист процветает благодаря непрерывной капитализации прибавочной стоимости. Но это предполагает, что капиталист способен создать и поддерживать спрос на предлагаемые им товары и услуги. И если капиталист может «побить» своих конкурентов и захватить рынок, тем лучше для него. Чтобы улучшить свои позиции в конкурентной борьбе, капиталист старается расширить производство, получая тем самым экономию, связанную с расширением масштабов деятельности, и снизить издержки производства на единицу продукции. Он может также попытаться повысить производительность труда с помощью механизации, т. е. повышая органическое строение капитала. В этом и выражается положительная роль капитализма. Конкуренция между капиталистами ведет к развитию производительных сил, поскольку они расширяют производствo, чтобы снизить издержки; создают новые орудия труда, внедряют новые машины, позволяющие улучшить и удешевить выпускаемые товары, изыскивают новые источники сырья и разрабатывают новые технологические процессы. Капитализм в большей мере, чем все предшествующие ему способы производства, способствовал развитию производительных сил и сделал это благодаря присущей ему конкуренции. В колониальной Африке капитализм, так сказать, сократил свою историю и перешел непосредственно в монополистическую стадию. Вот свидетельство «неконкурентного» характера такого капитализма в колониальной Африке: торговля контролировалась небольшим числом могущественных компаний, в частности «Компани франсез де л’Африк Оссиденталь», «Юнайтед Эфрика компани» и «Сосьете коммерсьяль де л’Эст Африк». Эти три фирмы держали в своих руках 70 % внешней торговли Западной Африки. В 30-х годах только одна «Юнайтед Эфрика компани» контролировала около 50 % операций в этом регионе. Аналогичные монополистические тенденции проявлялись и в других областях экономической жизни, например в судоходстве и в банковом деле. В судоходстве примерно такой же монополистической властью, как «Юнайтед Эфрика компани» в торговле, обладала «Элдер Демпстер энд Ко». В Британской Западной Африке до создания в 1926 г. «Барклэйз бэнк» банковое дело было монополизировано «Бэнк оф Уэст Эфрика». Франция основала одну на все свои заморские территории огромную банковскую монополию – «Банк де л’Африк Оксиденталь». Сдерживая конкуренцию, подобная тенденция к образованию монополий тормозила развитие производительных сил. Сказанное здесь имеет важное значение для понимания устойчивости отсталости. Тенденция к образованию монополий вызывает и другие, не столь явные, хотя не менее важные, последствия. Мы о них только упомянем, так как здесь не имеет смысла обсуждать сложные вопросы, связанные с этим. Прежде всего, тенденция к образованию монополий в немалой степени способствует становлению и укреплению этатизма, т. е. выполнению тех заметных и всеохватывающих задач, которые стоят перед государством в обществе, особенно в области экономики. Как станет ясно из дальнейшего изложения, этатизм оказал в Африке серьезное влияние на процесс накопления капитала и перспективы изменения состояния, характеризующегося недостаточным развитием. Далее, тенденция к образованию монополии способствовала возникновению противоречий между осуществлением экономической и политической власти, которое приобретает большую важность в эпоху постколониализма. Кроме того, действие этой тенденции столь сильно, что может оказаться стертой граница между собственно капиталистическим и первоначальным накоплением капитала. Чтобы оценить важность этого замечания, полезно вспомнить, что капиталист действует под влиянием двух страстей: жадности и страха, стремления получить как можно больше и страха потерять все в погоне за бóльшим. Равновесие здесь зависит от нескольких факторов; среди них один из самых важных – соотношение поддерживающих противоположные интересы сил. В Африке монополии имели довольно четкое представление о соотношении этих сил, что оказывало влияние на их поведение в сфере накопления капитала. Уверенные в своем могуществе, они начали действовать грубо, шли напролом, а иногда прибегали и к неприкрытому принуждению, за которым стояла мощь государства. В результате накопление капитала зачастую выглядело как первоначальное накопление. Как мы увидим в дальнейшем, такой характер накопления капитала существенным образом сказался не только на развитии капитализма в Африке, но и на закреплении экономической отсталости.

I. Опора на экспорт ограниченного набора товаров

Колониальная экономика в странах Африки отличалась тем, что экспортные доходы и фонды развития зависели от экспорта незначительного числа товаров, что отражают данные, приведенные ниже в таблицах, которые дают также общую характеристику колониальной экономики африканских стран.

Таблица 1.Физический объем и стоимость экспорта Нигерии (1956–1958 гг.)

Прежде всего возникает мысль приписать узость базы, обеспечивающей получение внешнеторговой выручки, природным условиям колоний: здесь сосредоточены запасы полезных ископаемых, существует определенный климат,

Таблица 2. Экспорт африканских стран, целиком или главным образом основанный на монокультуре (1935–1954 гг., млн национальных денежных единиц и процентная доля в экспорте)

в тех или иных местностях культивируются известные культуры. Однако это было бы ошибкой, поскольку нельзя сбрасывать со счетов истории развития колоний. Проблема узости ресурсной базы связана главным образом с тем, что колонизация Африки осуществлялась в интересах капиталистического накопления, а не в интересах развития Африки. Обычно колонизаторы старались продать те товары, которыми она располагали, и стимулировали развитие производства экспортных товаров тогда и там, когда

Таблица 3. Некоторые основные экспортные позиции африканских стран с полудиверсифицированным экспортом (1938/1950-1957 гг., млн. национальных денежных единиц и доля в экспорте).

и где это было выгодно, не утруждая себя всерьез решением вопроса о том, как их экономическая деятельность увязывается с общим развитием колонии (в лучшем случае этот вопрос ставился как второстепенный). Типичным примером эксплуататорского характера экономической деятельности колониального капитализма была добыча англичанами золота в Гвинее и Уганде. Англичане как могли быстро выбирали золото, нанося значительный ущерб окружающей среде. Когда запасы золота истощились, англичане просто ушли. Народ Гвинеи остался таким же бедным, каким и был; единственным следом подобной деятельности остались рубцы, нанесенные природе страны.

Выращивание экспортных культур колониальный капитализм стимулировал ad hoc, в соответствии со спросом, рождаемым капиталистическим накоплением. В некоторых случаях это означало переход к совершенно новым культурам. Например, в Гане первые эксперименты с выращиванием какао-бобов были проведены членами Базельской миссии в 60-х годах прошлого века. И к 1911 г. Гана стала крупнейшим в мире производителем какао-бобов; в 1939 г. они уже составляли 80 % стоимости ее экспорта.

Таблица 4. Бюджет развития Танзании (1948-61 гг., тыс. ф. ст.)

Гана служит не единственным примером. Как правило, если та или иная страна особенно подходила для производства товарной культуры, пользующейся за рубежом хорошим спросом, то, сочетая стимулы с санкциями, эту страну заставляли направлять огромные усилия на производство данной культуры. И вскоре страна начинала специализироваться на производстве нового товара. Именно это и произошло в Гане. До того как страна перешла к выращиванию какао-бобов, в ее экспорте преобладали пальмовое масло и кокосовые орехи, на которые приходилось более половины экспорта сельскохозяйственной продукции. Однако уже к 1910 г. благодаря выращиванию какао-бобов их доля снизилась почти до 10 %. На севере Нигерии до первой мировой войны производство арахиса было весьма незначительным. В последующем же англичане предприняли большие усилия по расширению его плантаций. Производство арахиса увеличивалось столь быстро, что вскоре он стал главной экспортной культурой страны. Сенегал в середине XIX в. практически не экспортировал арахис, но под влиянием торговли с Европой и колонизации экономика страны быстро стала преимущественно «арахисовой». Аналогичные изменения произошли и в Гамбии. Пока она не была окончательно колонизирована, почти весь ее экспорт состоял из шкур и воска, на которые приходилось, вероятно, 90 % стоимости экспорта. Под воздействием торговли с Англией и США (и особенно после колонизации страны) в Гамбии настойчиво насаждалось производство арахиса, так что к середине XIX в. его доля в экспорте превысила 60 %. Такое понимание колонизаторами возможностей извлечения прибыли и стремление довести ее до высшего предела не способствовали диверсификации колониальной экономики. Можно было бы предположить, что в подобных случаях (довольно многочисленных), когда иностранный капитал находил совершенно новые возможности для прибыльного инвестирования, будет наблюдаться диверсификации экономики. Но это не так. Во внешней торговле новые товары не добавлялись к старым, а вытесняли последние, поэтому структура экспорта менялась без диверсификации экономики. Так, в Гане выращивание какао-бобов вытесняло производство пальмового масла и кокосовых орехов, а не дополняло его. То же самое случилось и в Гамбии, когда там усиленно насаждалось производство арахиса. Одним из наиболее драматичных примеров рассматриваемого явления служит вытеснение производства кокосовых орехов, пальмового масла, арахиса и какао-бобов – практически единственных экспортных товаров – добычей нефти в Нигерии послеколониальной эпохи. Тенденция к замене в условиях экономической экспансии одних экспортных товаров другими (вместо диверсификации экономики) порождалась не только капиталистической погоней за прибылью. Она усиливалась благодаря особенностям сырьевых товаров. Для последних характерны в краткосрочном аспекте колебания цен и относительная неэластичность предложения. Достаточно длительное ослабление внешнего спроса на экспортируемую культуру может легко вызвать потерю интереса экспортирующей страны к выращиванию данной культуры и использование земли, как и других ресурсов, для иных целей.

Зависимость

С понятием зависимости связано много серьезных проблем. Но здесь мы не будем останавливаться на их рассмотрении. Для наших целей достаточно просто определить данное понятие. Экономика зависима в той степени, в какой ее положение среди хозяйств других стран и связи с последними в международной системе, а также раздробленность ее внутренней структуры делают ее неспособной к самостоятельному развитию. По этому признаку экономика всех колониальных стран Африки носит в значительной мере зависимый характер. Рассмотрим некоторые конкретные проявления зависимости колониальной экономики африканских стран.

I. Зависимость денежной системы

Для начала остановимся на зависимом характер колониальной денежной системы. Такая система неизбежно служила «продолжением» денежной системы метрополии. Контроль над резервами колонии и эмиссия денежных знаков осуществлялись в метрополии. Подобный контроль оправдывался тем, что придавал денежной системе колонии стабильность и международное признание, облегчая колонии осуществление внешнеторговых операций. Однако, по существу, зависимость денежной системы колоний служила выражением эксплуатации. Например, банки колоний, мобилизуя сбережения африканских вкладчиков, кредитовали европейских предпринимателей. Эти банки избегали предоставлять кредит африканцам. Иногда подобная дискриминация даже получала законное основание. Например, в колониальной Кении пресловутый декрет предусматривал, что долговые обязательства африканцев на сумму свыше 200 кенийских шиллингов (около 12 ф. ст.) не имеет законной силы. Этот закон, естественно, стал основанием для отказа предоставлять ссуды африканцам.

Использование денежной зависимости колоний осуществлялось, по-видимому, путем манипулирования их инвалютными резервами и местной валютой. В британских колониях дело было поставлено именно так. Местные денежные знаки эмитировались Западно-африканским валютным советом (созданным в 1912 г.) или Восточноафриканским валютным советом (основанным в 1919 г.) и должны были обеспечиваться стерлинговыми резервами в Англии. Далее, иностранная валюта, которую колонии получали в обмен на свои товары, также оказывалась сосредоточенной в Англии. Затем британские власти санкционировали эмиссию национальной валюты африканской страны, соответствующей выручке от экспорта. Все это заставляло колонию оставлять валютный обмен целиком в распоряжении метрополии. В 1955 г. африканские стерлинговые резервы в Англии составляли 1446 млн ф. ст., т. е. более 50 % совокупных резервов Англии и «Общего рынка».

II. Финансовая зависимость

Таблица 5. Финансирование капитальных вложений во Французской Тропической Африке и на Мадагаскаре (1952–1957 гг., млрд. фр. франков).

В ранний период колонизации Африки туземного капитала, который можно было бы мобилизовать в целях инвестирования и развития, было мало. По причинам, на которых мы не станем здесь задерживаться, объем сбережений в колониях оставался небольшим. Значительная часть

Таблица 6. Внешняя торговля Нигерии: экспорт и реэкспорт основным покупателям (1948–1950 и 1957–1958 гг.).

средств, получаемых той или иной страной от колониальной торговли, расходовалась на импорт. Колониальный капитализм, в условиях которого накопление внешне носит характер первоначального, оставлял местному населению очень узкие возможности накапливать богатство. Все это вело к зависимости колоний от иностранного капитала, в то время как ресурсы капитала были резко ограничены, потребность в них оставалась очень большой, в частности, необходимо было развивать инфраструктуру, особенно железные и автомобильные дороги, создавать энергетические ресурсы, если страна не хотела, чтобы ее развитие сводилось к усилению эксплуатации. Нехватка собственного капитала, с одной стороны, и необходимость осуществлять капиталовложения – с другой, делали колониальную экономику африканских стран в высшей степени зависимой. Финансовую зависимость Африки иллюстрируют табл. 5 и 6.

III. Торговая зависимость

Во внешней торговле колониальные страны Африки зависели прежде всего от метрополий. Эта зависимость отражала эксплуататорскую суть производственного включения колониальных стран в капиталистическую систему метрополий. Такое включение служило также результатом осуществления принудительных мер, которые применяли государства-колонизаторы для использования экономики колоний в своих интересах. Представление о масштабах зависимости колоний от торговли с метрополиями дают приведенные ниже таблицы. Положение Нигерии, показанное в табл. 7 и 8, типично для прочих африканских стран, данные о которых приведены в таблицах 9 и 10.

Таблица 7. Внешняя торговля Нигерии: импорт из основных стран (1948–1950 и 1957–1958 гг.).

IV. Технологическая зависимость

Это одна из наиболее существенных форм зависимости колониальной экономики. Решающим фактором процесса труда служат, как известно, орудия труда. Без них физические, умственные и психические способности человека мало чем помогут в удовлетворении его потребностей. Без применяемых в процессе труда орудий человек не в состоянии выжить, несмотря на все, что может предложить ему природа. Средства труда – звено особой важности,

Таблица 8

связывающее рабочую силу и предмет труда. Именно они делают возможным приложение рабочей силы к предмету труда и тем самым освоение природы на пользу человека. Если мы установим грубое соответствие орудий труда и техники, то поймем, почему технологическая зависимость имеет столь важное значение. Фактически по любому виду техники колониальная Африка зависит от капиталистического Запада. Это ставит колониальную экономику в положение, аналогичное положению производителя, не имеющего орудий труда. Такой производитель беспомощен и целиком зависит от расположения тех, кто может обеспечить его орудиями труда. В таком именно беспомощном положении находятся рабочие, эксплуатируемые капиталом. Точно так же и техническая зависимость отражает эксплуатацию колониальной экономики метрополиями. Как и неравенство в распределении средств производства между капиталом и трудом, неравенство в распределении техники воспроизводится в бесконечном ряду неравенств в разных областях.

Запутанность и многообразие производственных отношений

Противоречивость и многообразие производственных отношений в колониальной Африке обусловлены главным образом воздействием империалистических стран Запада, в частности (что самое важное) проникновением в Африку капиталистического способа производства. Однако, если бы даже империалистические страны и не были ответственны за проникновение капитализма, а ограничились лишь первоначальным накоплением в Африке, сложностей и несоответствий все равно было бы достаточно. Колониальная Африка представляла собой конгломерат различных способов производства и общественных укладов. Простое товарное производство могло сосуществовать здесь с патриархальным, а также с теми или иными чертами феодального и рабовладельческого способов производства. Что же в действительности происходит, когда колониальное государство пытается «вылепить» экономику и социальный строй из этого конгломерата? И еще важнее, что происходит, когда капиталистический способ производства «стоит», рядом, распространяется и подчиняет себе все докапиталистические уклады? Исчезают ли докапиталистические уклады, видоизменяются или трансформируются? Или образуется новая сложная общность? Если да, то какова ее сущность? Как соединяются элементы колониального капитализма? Уникален ли колониальный капитализм или он подчиняется известным законам капиталистического развития? Все это те очень трудные вопросы, которые исследователи Африки и проблем отсталости уже давно пытаются разрешить, но лишь отчасти успешно. Эти вопросы правомерны и интересны, однако мы не будем претендовать здесь на их решение. Мы назвали их, чтобы обозначить трудность стоящей перед нами проблемы: как обрисовать производственные отношения колониальной экономики? Чтобы сделать это, вначале нужно ответить на поставленные выше вопросы. Если описание самого процесса проникновения капитализма в Африку представляет собой проблему и если описание внедрившегося капитализма также является проблематичным, то определение производственных отношений колониальной экономики и подавно будет проблематичным. В последующем мы предпримем попытку выделить основные особенности производственных отношений колониального капитализма.

Капиталистический сектор

Мы можем представить себе колониальную экономику в виде двух взаимосвязанных секторов – капиталистического и докапиталистического. Капиталистический сектор охватывает те анклавы, где капиталистический способ производства успешно распространился и стал доминирующим и даже единственным. Если ограничиться рассмотрением этого сектора, то описание соответствующих производственных отношений не составит особой трудности. В этих анклавах основные средства производства подчинены капиталу, преобладает товарное производство, производители отделены от средств производства, производство носит общественный характер, существует противоречие между трудом и капиталом – труд эксплуатируется капиталом посредством механизма обмена. Короче говоря, несмотря на воздействие, оказываемое на производственные отношения, характерные для капиталистического сектора, некапиталистическим окружением, эти отношения, по существу, соответствуют расширенному воспроизводству, для которого свойственны обобществление и концентрация производства, растущая сознательная солидарность производителей, антагонизм и отношения господства и подчинения между трудом и капиталом. Следует добавить, однако, что подобные производственные отношения опосредуются, искажаются и трансформируются под влиянием окружения капиталистических сфер экономики и особенностей колониального капитализма. Полезно указать на одно из последствий такого опосредующего влияния. Речь идет о тенденции к совпадению расы и класса: капиталистами являются в основном европейцы, а рабочий класс состоит преимущественно из африканцев. Для периода ранней колонизации это было более характерно, чем для последующих лет, когда в ходе колонизации появилась африканская мелкая буржуазия, часть которой присоединялась к правящему классу белых. Смешение класса с расой стало источником новых внутренних противоречий, характеризующих класс капиталистов. Помимо всего прочего, указанные противоречия оказывали влияние на специфичность форм, в которых осуществлялась капитализация прибавочной стоимости, но мы не будем задерживаться на этой проблеме. Совпадение класса с расой способствует формированию ложного общественного самосознания и делает возможной известную солидаризацию общества по линиям, пересекающим классовые грани, что содействует поддержанию политической атмосферы, которая благоприятствует капиталистическому накоплению. Обратимся теперь к докапиталистическому сектору.

I. Сектор докапиталистических укладов

Некоторые последствия колониального правления и проникновения в Африку капиталистического способа производства вполне ясны: в условиях колониализма те или иные докапиталистические способы производства оказались быстро вытесненными. Исчезли условия их воспроизводства. Особенно это относится к системе оброка, феодальному и рабовладельческому укладам. Исключительное право колониального режима на осуществление политической власти быстро подорвало систему стратификации власти, необходимую для воспроизводства этих укладов. Только своеобразные черты этих укладов смогли сохраниться, и надо сказать, что они не формировали некоего конкурирующего способа производства, а просто служили фактором, «искажающим» облик доминирующего капиталистического уклада. К докапиталистическим укладам, которые сохранились, хотя и в измененной форме, относятся патриархально-общинное хозяйство и простое товарное производство. Судя по всему, в докапиталистическом секторе экономики господствующим укладом является некое новое образование, представляющее собой сочетание первобытнообщинного способа производства и простого товарного производства; этот уклад характеризуется чертами, отражающими влияние капитализма. Для удобства изложения мы будем считать всех, кто живет в условиях этого своеобразного уклада, крестьянами. Для него характерны следующие основные черты:

1) базовой единицей в организации производства является семья или род;

2) основным средством производства служит земля;

3) обычно земля принадлежит общине, но находится в частном пользовании с определенными обязательствами по отношению к общине;

4) товарообмен осуществляется между приблизительно одинаковыми мелкими производителями, которые производят главным образом потребительные стоимости;

5) производство меновых стоимостей ограниченно и сочетается с привлечением некоторыми мелкими производителями наемного труда.

Теперь мы подошли к главному вопросу: каковы взаимоотношения между капиталистами из капиталистического сектора и этими крестьянами?

Может показаться, что отношения между капиталистом и крестьянином коренным образом отличаются от отношений между капиталистом и рабочим в капиталистических анклавах. Действительно, на первый взгляд между ними вообще едва ли возможны какие-либо отношения, в гораздо меньшей степени выражены отношения эксплуатации, господства и подчинения, антагонизма и борьбы, которые существуют между капиталистом и наемным работником. По видимости, крестьянин не отделен от своих средств производства и поэтому не принужден подвергаться эксплуатации. Однако это больше видимость, чем действительное положение вещей. Взаимоотношения между капиталистом и крестьянином очень схожи с теми, что характерны для капиталиста и рабочего, в том смысле, что это, по сути, отношения эксплуатации и антагонизма, господства и подчинения. Как же подобные отношения возможны, если крестьянин – независимый производитель? Ответ на этот вопрос состоит в том, что в докапиталистическом секторе колониальное государство от имени капиталистов осуществляет эксплуатацию, манипулируя условиями производства и обмена.

II. Манипулирование крестьянским производством

Капитал использует силу государства для регулирования условий крестьянского производства следующим образом: а) издавая законы, определяющие, кому что производить (как это можно было наблюдать в колониальной Уганде); б) осуществляя программы развития сельского хозяйства, в соответствии с которыми крестьяне вынуждены использовать удобрения, различную технику и оборудование. Принудительное использование этих средств имело якобы своей целью помощь крестьянам, но в действительности способствовало их втягиванию в систему эксплуататорских товарных отношений; в) издавая законы о стандартизации продукции и производственных процессов. Легко заметить, что перечисленные меры облегчают эксплуатацию крестьянина капиталистом, даже если капиталист непосредственно не контролирует производство, а крестьянин формально остается независимым, поскольку не отделен от средств производства. Во-первых, указанные меры изменяют распределение труда в пользу производства тех товаров, которые выгодны капиталистической клиентуре колониальной страны и могут быть невыгодны для крестьян. Во-вторых, из приведенного выше пункта а) следует, что в результате принимаемых мер увеличивается предложение товаров, выгодных в большей степени для капиталиста. Рост предложения этих товаров может нести в себе угрозу голодной смерти для простых товаропроизводителей (например, в случае перехода от выращивания продовольственных культур к выращиванию непродовольственных) и подрывает безопасность его положения (например, когда вследствие принуждения к использованию новой техники такой производитель попадает в долговую зависимость). В-третьих, подобные меры часто влекут за собой повышение степени эксплуатации, заставляя крестьянина-производителя расширять границы своего рабочего дня и использовать более дорогие средства труда, которые способствуют увеличению прибыли капиталиста и зачастую приносят крестьянину намного меньшую отдачу. В-четвертых, они практически обесценивают рабочее время крестьянина, направляя его труд в такие области, где снижается его конкурентоспособность по сравнению с конкурентоспособностью капиталиста. Рассмотрим несколько примеров того, как государственные меры по регулированию (проводимые в жизнь посредством таких учреждений, как торговые комитеты) ставят под контроль деятельность крестьянина и даже выбор им применяемой техники, повышая зависимость крестьянина. В Южном Камеруне какао-бобы сушили обычно в дыме костров. При такой технологии часть какао-бобов может закоптиться, поэтому какао-бобы, высушенные подобным способом, продавались со скидкой 5–12 ф. ст. за тонну. Колониальное правительство запретило использовать такой способ сушки и одновременно ввело в практику специальные сушильные печи. Вскоре всех крестьян обязали перейти на новую технику. В Нигерии колониальное правительство с помощью системы ценообразования стимулировало производство пальмового масла высокого качества, содержание свободных жирных кислот в котором не превышало 4,5 %. Такое чистое масло требовалось для производства маргарина, и менее качественное масло считалось, с точки зрения капиталистов, невыгодным. Стимулирование производства высококачественного масла с помощью цен подкреплялось внедрением ручных прессов. Сравнительно высокие цены побуждали крестьян-производителей вырабатывать масло высокого качества. Однако для этого им нужны были ручные прессы. Капиталисты преуспевали, поскольку доля масла высокого качества возросла с 0,02 % в 1950 г. до 77 % в 1958 г. Во многом то же самое произошло и с арахисом. В 1955 г. была введена надбавка к цене за арахис «специального» качества – с удельным весом скорлупы не более 30 %. Целью введения надбавки было снизить содержание свободных жирных кислот в продукции, отправляемой в Европу. Фермеры оказались вынужденными приобретать особые машины для очистки орехов от скорлупы, которые повреждали зерна меньше, чем при старом методе, предполагающем использование пестика и ступки. Крестьяне-производители должны были покупать новые машины и осваивать новые операции, особенно когда Северный региональный торговый комитет настоял на покупке только арахиса «специального» качества. Капиталисты добились своего: поставка арахиса «специального» качества возросла в 1955/56 г. в Северном регионе с 22 % общего объема до 97,7 % в 1957/58 г.

III. Обмен

Подчинение крестьян классу капиталистов и их экспроприация осуществляются также посредством механизма обмена, который насаждается властью государства. Этот механизм предполагает также определенную систему оценки качества продукции. Качество продукта определяет его цену, и те, кто контролирует систему оценки качества, могут использовать ее в целях присвоения прибавочной стоимости. Они легко могут добиться, чтобы крестьянин-производитель получал не по стоимости своей продукции, а намного меньше. Однако еще более распространенной и эффективной формой подчинения и экспроприации крестьянина-производителя в сфере обмена является принудительный сбыт продукции с помощью таких учреждений монополистического характера, как торговые комитеты. Это можно проиллюстрировать примером для колониальной Нигерии, заготовку и реализацию четырех главных экспортных культур которой осуществляли следующие комитеты: Нигерийский торговый комитет какао (1947 г.). Нигерийский торговый комитет пальмовой продукции (1949 г.), Нигерийский торговый комитет арахиса (1949 г.) и Нигерийский торговый комитет хлопка (1949 г.). Такой порядок был настолько выгоден с точки зрения интересов местного и зарубежного капитала, что его распространяли на сбыт все новых и новых продуктов. К 1954 г. четыре названных комитета были заменены четырьмя региональными торговыми комитетами (по одному на каждый из четырех регионов Нигерии). Эти новые организации были универсальными, каждая контролировала торговлю всеми продуктами, охваченными подобной системой. К 1954 г. в перечень продуктов, контролируемых торговыми комитетами, входили пальмовое масло, кунжут, соя, какао, кокосовые орехи, кунжутное семя, хлопок и арахис. Заготовку продукции производили по лицензиям агенты торговых комитетов. Торговые комитеты принимали товар в портах и передавали «Найджириэн продьюс маркетинг компани», которая на правах совместного филиала принадлежала всем четырем комитетам. Эта компания и была создана именно для того, чтобы заниматься транспортировкой продукции и ее реализацией за границей. Интересно, как проходило официальное учреждение торговых комитетов. Объявлялось, что их создание позволит избежать колебаний цен в течение сезона закупок, поскольку минимальная закупочная цена устанавливалась до наступления этого сезона и действовала на всем его протяжении. Предполагалось, что это позволит стабилизировать доходы крестьян-производителей и поможет им упорядочить свою деятельность. Объявлялось также, что регулирование качества продукции торговыми комитетами и повышенная цена за продукцию лучшего качества будут стимулировать производство высококачественной продукции, повысятся доходы крестьян. Наконец, провозглашалось, что подобная система поможет защитить крестьян от колебаний цен на их продукцию на мировом рынке. Это обеспечивалось постольку, поскольку торговые комитеты в сезон устойчивого спроса могли платить за продукцию более низкую цену, запасая часть средств, и производить доплаты из созданного таким образом фонда в то время, когда спрос на мировом рынке снижается. Вот такие объяснения и приводились при учреждении торговых комитетов. Отчасти эти объяснения были верны. Но с чем можно согласиться без доказательств, так это с тем, что система торговых комитетов носила преимущественно эксплуататорский характер. Комитеты возмещали крестьянину-производителю лишь малую часть стоимости его продукции, продаваемой на мировом рынке. Арахис, закупленный у производителей по 15 ф. ст. за тонну, продавался Западноафриканским комитетом производителей в Европе по 110 ф. ст. за тонну. Тонна пальмового масла, купленная у производителей по 17 ф. ст., в Европу продавалась за 95 ф. ст. Представление о масштабах подобной эксплуатации может быть получено из следующего. В Нигерии в середине 50-х годов стоимость продукции, сбыт которой контролировался торговыми комитетами, составляла 85 % совокупной стоимости сельскохозяйственного экспорта Нигерии и 72 % всего ее экспорта. Это значит, что львиную долю внутренних поступлений в бюджет развития составляла прибыль, изымаемая у крестьян торговыми комитетами. Однако масштабы экспроприации представятся еще более впечатляющими, если вспомнить о том, что основной объем расходов на развитие в послевоенной Нигерии приходился на внутренние источники. Согласно «Economic Survey of Nigeria 1959», из 339,1 млн ф. ст., расходуемых в целях развития и требовавшихся в период 1955–1962 гг., 264 млн ф. ст. (т. е. 78 %) необходимо было мобилизовать из внутренних источников. С теоретической точки зрения огромный избыток средств, экспроприируемых через торговые комитеты, составлял государственный доход, а не прибыль класса капиталистов. Однако большая часть его присваивалась капиталистами, осуществлявшими инвестиции в капиталистические предприятия сферы инфраструктуры. Кроме того, капиталисты использовали эту прибыль с целью реализации проектов, дающих им выгоду как подрядчикам, и т. д. Теперь мы уяснили, что капиталисты в состоянии манипулировать (во многом благодаря использованию государственной власти) условиями производства и обмена таким образом, чтобы присваивать прибавочную стоимость, производимую крестьянами. Отношения между капиталистом и крестьянином немногим отличаются от отношений между капиталистом и рабочим в капиталистической сфере экономики. Различие состоит в том, что в первом случае контроль над производством осуществляется косвенно, а присвоение прибавочной стоимости опосредуется и маскируется действием ряда механизмов, изобретенных государством. Поэтому не будет ошибкой сказать, что, несмотря на то что крестьяне не отделены от средств производства и остаются независимыми производителями, они вовлечены в отношения эксплуатации, господства и подчинения. Они также вовлечены в отношения антагонизма и борьбы, как об этом свидетельствует распространение незаконного сбыта продукции, случаи сокращения производства, выход производителей из системы товарно-денежных отношений, их миграция, нарушение ими качественных стандартов и организация ими отдельных бунтов. Вот и все, что необходимо было отметить в связи с исследованием основных черт и особенностей колониальной экономики. Наш главный интерес к особенностям колониальной экономики определяется их значением для понимания того, что происходило, происходит и может произойти в Африке. Возможно, уместно было бы теперь обсудить значение этих особенностей. Однако мы не станем этого делать, чтобы избежать повторения, поскольку большая часть дальнейшего изложения будет прямо и косвенно посвящена понятию структуры колониальной экономики. И еще одно соображение. Если бы в данном разделе мы рассматривали значение особенностей колониальной экономики, их анализ был бы слишком абстрактным. Полезнее рассмотреть этот вопрос конкретно, в том контексте, в котором мы пытаемся проанализировать такие специфические явления, как противоречия и движущие силы колониальной экономики, проблема слаборазвитости.

Библиография

Amin S. Underdevelopment and Dependence in Black Africa. – Journal of Modem African Studies. 1972, vol. 10, № 4.

Amin S. Unequal Development: An Essay on the Social Formations of Peripheral Capitalism. New York, 1976.

Bauer P. West African Trade. Cambridge, 1954.

Charle E. An Appraisal of British Imperial Policy with Respect to the Extraction of Mineral Resources in Nigeria. – Nigerian Journal of Economic and Social Studies, 1964, № 6.

Chinweizu. The West and the Rest of Us. White Predators, Black Slavers and the African Elite. New York, 1975.

Crowder M. West Africa Under Colonial Rule. London, 1968.

Crowder M. Colonial West Africa. London, 1978.

Dos Santos T. The Structure of Dependence. – The American Economic Review, 1970, vol. 60, № 2 (рус. пер.: Дус Сантус Т. Структура зависимости // Скепсис, № 5 (2008); http://scepsis.net/library/id_2297.html).

Fage J. A History of West Africa. Cambridge, 1969.

Frank A.G. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. New York, 1976.

Furtado C. Development and Stagnation in Latin America: A Structuralist Approach. – Studies in Comparative International Development. 1965, vol. 1, № 11.

Hance W. African Economic Development. New York, 1967.

Hveem H. The Extent and Type of Direct Foreign Investment in Africa. – C. Widstrand, ed. Multinational Firms in Africa. Uppsala, 1975.

Jalee P. The Pillage of the Third World. New York, 1968.

Jalee P. The Third World in the World Economy. New York, 1967.

Jewsiewicki B. The Great Depression and the Making of the Colonial Economic System in the Belgian Congo. – African Economic History, 1977, № 4.

Kamarck A. The Economics of African Development. New York, 1967.

Кaу G. The Political Economy of Colonialism in Ghana. Cambridge, 1972.

Leubuscher C. The Processing of Colonial Raw Materials: A Study in Location. Colonial Office, London, 1951.

Leys C. Underdevelopment in Kenya: The Political Economy of Neo-Colonialism. London, 1974.

Liedholm C. The Influence of Colonial Policy on the Growth and Development of Nigeria’s Industrial Sector. – С. Eicher, Liedholm C., eds. Growth and Development of the Nigerian Economy. East Lansing, 1970.

Lugard F. The Dual Mandate in British Tropical Africa. Edinburgh, 1922.

McPhee A. Kenya. New York, 1968.

McPhee A. The Economic Revolution in British West Africa. London, 1926.

Mungeam G. British Rule in Kenya 1895–1912. Oxford, 1966.

Murray R. Colonial Congo. – New Left Review, 1962, Winter, № 17.

Rey P. Colonialisme, neo-colonialisme et transition au capitalisme: Example de la «camilog», 1971, au Conge-Brazzaville. Paris, 1971.

Rodney W. How Europe Underdeveloped Africa. London, 1972.

Stahl K. The Metropolitan Organization of British Colonial Trade. London, 1951.

Suret-Canale J. French Colonialism in Tropical Africa. London, 1971.

Szereszewski R. Structural Changes in the Economy of Ghana, 1891–1911. London, 1965.

United Nations. Department of Economic and Social Affairs: Economic Commission for Africa. – Economic Survey of Africa since 1950. New York, 1959, E/CN 14/28.

Wayne J. Some Notes on the Sociology of Dependence: The Underdevelopment of Kigoma Region Tanzania. East Africa Social Science Conference Paper. Dar es Salaam, 1973.

Williams G. The Pol and Neocolonialism in Nigeria. – Gutkind P., Waterman P., eds. African Social Studies: A Radical Reader. London, 1976.

Wolff R. The Economics of Colonialism: Britain and Kenya, 1870–1930. New Haven, 1974.

Udo R. British Policy and the Development of Export Crops in Nigeria. – Nigerian Journal of Economic and Social Studies, 1967, № 9.

Глава VI

Противоречия колониальной экономики

В предыдущей главе мы дали, по существу, статическое описание колониальной экономики. Мы просто рассмотрели ее основные особенности и указали их значение. В данной главе колониальная экономика рассматривается в динамике – с точки зрения ее противоречий и влияния этих противоречий на состояние колониальной системы, ее изменение или сохранение. Колониальная экономика была пронизана противоречиями, отражавшимися на ее стабильности. Противоречия оказывали активное воздействие на колониальную экономику и способствовали ее разрушению и изменению. Однако они вели к изменению лишь ее надстроечной структуры – политической системы, тогда как экономическая структура колониальной экономики осталась, в сущности, прежней. Прежде чем подробно рассмотреть данные противоречия сами по себе, полезно коротко остановиться на общих моментах колониальной экономической истории Африки. Эту историю можно разделить на три этапа.

Этап первый: до 1930 г

Именно этот этап характеризуется внедрением и настойчивым расширением в колониях новых производств, в результате чего экспорт колоний значительно вырос, а некоторые страны (например, Сенегал) переживали даже, можно сказать, периоды подъема. Тем не менее это было время конфликтов и озлобленности. Прежде всего, продолжался процесс военных захватов. В Северной Нигерии Лагэрд по-прежнему воевал с эмиратами Фулани, и эти действия продолжались до 1906 г. Французские эмираты (в частности, Берег Слоновой Кости и Французская Гвинея) оказались полностью оккупированными к 1915 г. вооруженными экспедициями. Германия вплоть до начала первой мировой войны продолжала бороться за подчинение Того и Камеруна. Конфликт между колонизаторами и колонизируемыми усиливался под влиянием политики, проводимой колониальными правительствами и направленной на резкое расширение экспорта; она выражалась в принуждении африканцев к труду, отчуждении земли и повышении товарности сельского хозяйства. Приведем два примера принуждения к труду: французские войска брали в плен тысячи африканцев и посылали их на строительство железной дороги Браззавиль – Пуа-Нуар, начавшееся в 1921 г. Рабочие-африканцы находились здесь в нечеловеческих условиях – фактически на положении рабов; ежегодно умирал примерно каждый четвертый. Англия в этот период также практиковала принуждение африканцев к труду. О злоупотреблениях англичан по отношению к африканским рабочим свидетельствуют архивы министерства транспорта Золотого Берега за 1908 г… Согласно этим документам, носильщики-африканцы находились в пути круглый год, проходя в месяц по 400 миль. Естественно, многие доходили до истощения, «почти полностью стирали» ноги. С характерной бесчувственностью английские чиновники решали проблему просто: мазали ступни носильщиков смолой. Составитель отчета хвастливо отмечает, что «результаты были вполне удовлетворительными, и многие носильщики, которые в противном случае слегли бы, могли продолжать работу». Принудительный труд был настолько распространен в английских колониях и сопровождался такими злоупотреблениями, что в 1923 г. был издан закон, ограничивающий его применение. Однако этот закон не соблюдался, и неизвестно, предполагалось ли вообще его соблюдать. Протест против колониального правления в этот период усиливался под влиянием трудностей и ограничений, связанных с первой мировой войной. Затем за небольшим послевоенным подъемом последовали экономические неурядицы. Таковы были условия, в которых росли опиравшиеся на города силы сопротивления, добившиеся в конечном счете свержения колониальных режимов. В 1923 г. забастовали рабочие железной дороги Дакар – Нигер. Это было эхом стачки портовых рабочих Конакри, проведенной в 1919 г. По Порто-Ново в 1923 г. прокатились бунты. В 1919–1921 гг. в Сьерра-Леоне и Нигерии прошла серия забастовок железнодорожных рабочих. Наиболее грозной для судеб колониализма была всеобщая забастовка государственных служащих Золотого Берега в 1919 и 1921 гг. Таким образом, даже на этом первом этапе – в период широкой экономической экспансии – противоречия колониальной системы проявились в полную силу.

Этап второй: 1930–1945 гг

На этом этапе, включавшем период глубокой депрессии, противоречия, связанные с «включенностью» африканских колоний в мировую капиталистическую систему, проявились особенно ярко. Воздействие Великой депрессии на экономику Африки можно кратко обобщить следующим образом: она вызвала огромные изменения к худшему в меновых условиях торговли и в размерах дохода, получаемого от ведения торговли. Это нуждается в пояснении. Меновые условия торговли характеризуются соотношением экспортных и импортных цен. Изменения размеров дохода, получаемого от торговли, определяются произведением индекса меновых условий торговли на индекс объема экспорта. Этот показатель дает возможность измерять способность страны оплачивать импорт. О влиянии Великой депрессии на экономику стран Африки говорит в известной степени тот факт, что в 1939 г. экспортных доходов хватало лишь на оплату 60 % того импорта, который они оплачивали в 1870–1880 гг. Почему упадок мировой торговли в период Великой депрессии имел для колониальной Африки особенно тяжелые последствия? Во-первых, потому, что главным (если не единственным) источником доходов колониальных правительств африканских стран был доход от таможенных пошлин. В некоторых районах, например во Французской Западной Африке, он снизился на 47 %. А при том, что доход упал столь резко, расходы по таким фиксированным обязательствам, как заработная плата, оставались неизменными или росли, тем самым экономический спад углублялся. Действовал и другой фактор, имеющий непосредственное отношение к деятельности колониальных правительств: их господство над экономикой осуществлялось посредством контроля над экспортом. Поэтому резкое снижение государственных доходов, обусловленное сокращением экспорта, сказалось на положении дел во всей колониальной экономике: пострадали все ее сектора, связанные с экспортом. Так, упали доходы занятых в сфере экспорта, фермеры стали получать за свою продукцию меньше, сократился спрос на ремесленные изделия и продукты животноводства, вследствие чего уменьшилась выручка торговцев, и т. д. Во-вторых, логика положения дел в колониях диктовала такую реакцию на экономический спад, которая привела в конечном счете к обострению проблемы. Например, одной из ответных мер правительства колониальной страны в условиях депрессии было повышение импортных пошлин. Это было естественной реакцией для стран, в которых сфера экспорта занимает в экономике главенствующее положение, а иных, кроме взимания таможенных пошлин, значительных источников дохода не существует. Однако повышение импортных пошлин принесло колониальному правительству лишь немного больше денег, главным же следствием такого повышения явилось ухудшение жизни африканцев в результате соответствующего роста цен на импортные товары. Другим направлением политики, проводимой в тот период колониальными правительствами, было сокращение государственных расходов. Повторим, это служило при сложившихся обстоятельствах естественной реакцией: правительства не получали дохода тем путем, который был им известен, а «благотворительный» перевод капитала из метрополии в колонию противоречит принципу капиталистической рациональности. Подобная реакция усиливала отрицательные последствия депрессии, поскольку означала сокращение социальных программ, доходов, спроса на услуги и занятости. Третьим направлением политики, к которой прибегали колониальные государства в условиях экономической депрессии, было регулирование торговли. Например, создавались торговые комитеты, монополизирующие торговлю колониальными товарами. Устанавливались квоты на импортируемые в колонии иностранные товары, вводилась система преференций – защитная мера, с помощью которой колония и метрополия облегчали друг другу экспорт. Рассмотренные меры отвечали интересам стран-колонизаторов, а направленность этих мер становилась еще определеннее в условиях военных приготовлений метрополий. Структура колониальной экономики и ее привязанность к экономике метрополий намного усложняла проблемы, порождаемые депрессией. Система квот не позволяла африканцам воспользоваться выгодами от удешевления товаров из других стран, например из Японии, а доходы колоний падали. Преференциальная система способствовала дальнейшей интеграции колониальной экономики в мировую капиталистическую систему, делала ее более зависимой от капиталистических стран Запада и повышала степень ее эксплуатации. Так, торговые комитеты обернулись орудием грабежа, поскольку они заставляли африканских производителей продавать товары по ценам более низким, чем мировые. Остается рассмотреть влияние Великой депрессии на положение европейских компаний в Африке. Они сократили капиталовложения и масштабы своей деятельности. Впоследствии они смягчили конкуренцию между собой, разделив рынки. Одним из соглашений о разделе рынков было Торговое соглашение 1937 г. Сокращение инвестиций вело лишь к усилению спада, в то время как торговые соглашения позволяли европейским компаниям экономить средства за счет африканцев. События этого периода значительно способствовали углублению и «политизации» противоречий общественного строя, утвердившегося в колониях. К концу его было уже ясно, что колониализму предстоит поспешное отступление.

Этап третий: 1945 г. – 60-е годы

Это был период послевоенного процветания. Однако воздействие подъема в капиталистических странах на экономические условия в Африке оказалось ограниченным. Во-первых, его влияние ощущалось прежде всего в тех районах Африки, которые производили продукцию преимущественно в расчете на европейский спрос; большей частью такие районы были немногочисленны. Во-вторых, выгоды от экономического подъема смогли монополизировать с помощью установлений военного периода крупные иностранные компании. Что же касается африканского населения, то улучшение его положения в послевоенный период было слишком незначительным и запоздалым. В лучшем случае у него появились новые потребности, что обостряло неравенство и делало особенно нетерпимым эксплуататорский характер колониальной системы. Протест против колониализма рос быстрее, чем расширялись масштабы экономики. Период послевоенного экономического процветания был также периодом повышения боевитости антиколониальных выступлений. Произошло несколько серьезных забастовок и волнений во Французской Западной Африке, например стачка железнодорожных рабочих в Дакаре (1947–1948). В Нигерии воинственность и экономическая борьба углекопов вызвали кровопролитие в Энугу (1949). В английской колонии Золотой Берег прокатились волнения и был организован бойкот европейских компаний. Забастовки принимали и общенациональные масштабы, как в Нигерии в 1945 г. К этому времени противоречия колониальной системы полностью раскрылись, и Африка начала борьбу за независимость. Мы остановились на общей характеристике экономической истории Африки после периода ее колонизации и на их отражении в противоречиях колониальной экономики. Теперь обратимся к конкретным видам этих противоречий. Мы проанализируем их как с теоретической, так и с эмпирической точки зрения, а также попытаемся выявить политическое значение данных противоречий и их роль в противостоянии колониальной системе или по крайней мере политической системе колониализма. Противоречия колониализма как колониальной общественной структуры можно разделить на три вида: а) между колониальным капиталом и зарождающейся африканской мелкой буржуазией; б) между колониальным капиталом и наемным трудом; в) между колониальным капиталом и крестьянством.

Противоречия между колониальным капиталом и африканской мелкой буржуазией

Борьбу против колониализма вела именно африканская мелкая буржуазия, которая сама была его порождением. Ее возникновение отражает одно из тех противоречий колониализма, которые представляют наибольший интерес. Конечно, колонизатор предпочел бы избежать сотворения собственного могильщика, но это не было в его власти. Как же в условиях колониальной системы появилась в Африке мелкая буржуазия? Важнейшим фактором формирования мелкой буржуазии в колониальном обществе служило, по-видимому, образование. Колониальная политика в области образования отражала типичные противоречия колониализма. Отношение колонизаторов к образованию было двойственным. С одной стороны, они хотели избежать вложения средств в образование. Они пришли в Африку для того, чтобы получать прибыль, а не для того, чтобы делать добро; поэтому капиталовложения в образование могли стать оправданными в глазах колонизаторов только в очень ограниченной степени – как путь минимизации издержек, с которыми связано освоение колоний. Образование африканца могло уменьшить его благоговение перед европейцем, побудить его отстаивать свои права и не всегда смиряться с унижениями и эксплуатацией, характерными для колониализма. В то же время находились и достаточно веские причины для обучения африканцев. Без этого господство колонизаторов не могло быть полным: нужно было «пропитать» всю культуру колоний чувством подчиненности. И такого результата оказалось возможным достичь не столько путем принуждения, сколько с помощью образования. Сказанное верно и по отношению к эксплуатации. Без обучения невозможно эксплуатировать всесторонне. Необученный и неподготовленный человек – инструмент очень ограниченного применения; когда он обучен и ему привиты необходимые навыки, от него можно получить больше. Кроме перечисленных, существовали и более практические соображения, способствующие тому, чтобы колонизаторы уделяли внимание образованию. Одно из наиболее актуальных соображений такого рода заключалось в том, что колонизаторы не обладали достаточными человеческими ресурсами, чтобы управлять колониями. Нехватка работников была особенно острой в британских колониях. Например, в Северной Нигерии на одного администратора-англичанина приходилось около 100 тыс. человек африканцев, в Южной Нигерии – 70 тыс. человек. Кроме администраторов, требовались технические специалисты и квалифицированные рабочие, а также работники, занятые надзором за выполнением работ. Например, для наблюдения за железнодорожными рабочими требовались мастера, в строительстве и для эксплуатации машин нужны были техники. Требовалось также большое число мелких чиновников, бухгалтеров, землемеров, медицинских работников и т. д. Было бы слишком накладно «ввозить» всех этих работников из метрополии. В подобных обстоятельствах колонизаторы неизбежно должны были пойти на определенные уступки в области образования африканцев. Однако они делали это очень неохотно. Бюджеты образования в колониальных странах оставались чрезвычайно скудными. Ниже приведены такие бюджеты за 1929 г. для трех крупнейших британский колоний в Западной Африке:

Нигерия 304 626 ф. ст.

Сьерра-Леоне 44 141 ф. ст.

Золотой Берег 218 052 ф. ст.

По оценке Майкла Краудера, на книгу которого мы уже ссылались, «в 1934 г. в государственных и средних колледжах Французской Западной Африки обучалось меньше 600 человек». К середине XIX в. в Сьерра-Леоне насчитывалось всего 42 школы с 6 тыс. учеников. К 1948 г. в БСК[91] из каждых 20 детей, достигших школьного возраста, начальную школу посещал только один. Положение со средним образованием было еще хуже. Например, во всей Федерации Французской Западной Африки было лишь одно учебное заведение – средняя школа Уильяма Понти в Сенегале. Образование в колониях преследовало две цели: пополнить численность полуквалифицированной рабочей силы и сформировать культурную и политическую атмосферу, благоприятную для сохранения колониальной системы. Об этих двух целях необходимо все время помнить, так как они позволяют раскрыть участие системы образования в развитии противоречий колониальной системы. Содержание системы образования в колониях и было направлено на достижение этих двух целей. Во-первых, она служила для внедрения начальных знаний в области западной культуры, т. е. привития минимальных навыков чтения и письма, развитие мышления на западный образец и внедрение идеологии колонизаторов. В учебных программах всегда подчеркивалось превосходство культуры колонизаторов, благодетельность подчинения и послушания, а также необходимость сотрудничества с колониальной системой. Хорошим примером в данном случае может служить следующий отрывок из широко известного французского сборника рассказов для африканских деревенских школ, опубликованного в 1919 г.: «С одной стороны, для местного населения выгодно работать на белых, поскольку они лучше образованны, и поэтому благодаря белым коренное население сможет развиваться быстрее, лучше и быстрее учиться, больше узнать и в один прекрасный день стать действительно полезными людьми. С другой стороны, черные будут оказывать услуги белым, предоставляя им помощь своих рук – обрабатывая землю (что позволит им выращивать для европейцев зерно), а также воюя за Францию в составе туземных армий. Таким образом, две расы будут связаны друг с другом и станут трудиться вместе во имя общего процветания и счастья. Вы, мои смышленые и усердные дети, всегда поможете белым в этом их деле. Это – долг»[92].

Во-вторых, колониальное образование давало африканцам технические знания, точнее, начальные навыки, необходимые вспомогательному «техническому» персоналу: бухгалтерам, мастерам, санитаркам, слесарям, водопроводчикам, электрикам и т. д. Техническое образование большей частью использовалось для подготовки к конкретной работе тех людей, которые уже получили общее начальное образование. Как же колониальное образование способствовало формированию африканской мелкой буржуазии? Люди, способные воспользоваться преимуществами даже ограниченных возможностей, предоставляемых колониальным образованием, немедленно оказывались на особом положении. Они получали известную возможность для продвижения и приобретали все более высокий статус путем приближения к культуре колонизаторов. Новое положение и новые знания выдвигали их на ведущие позиции в обществе и в то же время позволяли накапливать известное богатство. Это воздействие колониального образования, происходившее само собой, сознательно усиливалось колониальными правительствами. Последние намеренно использовали образование для создания африканской элиты. Однако они стремились сформировать элиту, целиком «пропитанную» их собственными ценностями и поэтому готовую способствовать осуществлению их планов. Например, циркуляр, изданный в 1910 г. генерал-губернатором Французской Западной Африки Понти, гласил:

«После того как мы сформируем элиту молодых людей, предназначение которых – помогать нашим усилиям, мы должны заняться образованием всей расы и попытаться если не ассимилировать ее с нами, то по меньшей мере сделать копиями французов как можно большее число наших подопечных».

Формирование подобной элиты, предназначенной для сотрудничества с колонизаторами, осуществлялось различными путями. Одним из них было создание привилегированных школ и колледжей. Примерами таких специальных учебных заведений могут служить колледж Бо в Сьерра-Леоне, созданный в 1906 г., колледж Ачимотэ в Гане, Королевский колледж в Лагосе, средняя школа Уильяма Понти во Французской Западной Африке, колледж Кисуби и Королевский колледж в Уганде. Второй способ – предоставление возможности получить образование прежде всего тем, кто уже занимал высокое социально-экономическое положение в существовавшем обществе – в частности, детям вождей. Так, прежний генерал-губернатор Нигерии лорд Лагэрд уделял большое внимание образованию сыновей правителей Фулани – эмиратов Северной Нигерии, стремясь привить им «понятия чести, лояльности и прежде всего ответственности “ученика английской государственной школы”… [чтобы] они стали действительно полезными, преданными и честными участниками сотрудничества с англичанами…».

Некоторые колониальные учебные заведения, например колледж Бо, основывались специально для того, чтобы дать образование сыновьям вождей и других влиятельных людей. Задачей было гарантировать: а) обучение потенциально влиятельных людей и б) тем, кому предоставляется возможность получить образование, также возможность играть в обществе ведущие роли и продвигаться по службе. Наконец, само ограничение образования способствовало осуществлению целей колонизаторов: преимущества тех немногих, кто мог получить такое образование, становились все больше и поэтому возрастала способность колониального режима гарантировать выдвижение обученных потенциальных правителей на первые роли. Так система и работала на практике. Например, на пороге независимости почти все наиболее видные лидеры Французской Западной Африки окончили единственное в этом регионе высшее учебное заведение: президент Мали Модибо Кейта, президент БСК Феликс Уфуэ-Буаньи, премьер-министр Верхней Вольты Уэззен Кулибали, премьер-министр Нигера Джибо Бакари, премьер-министр Сенегала Ммаду Диа, президент Дагомеи (Бенина) Юбер Мага. Именно такими путями колониальное образование породило классовую дифференциацию среди туземного населения. Были и другие факторы, способствовавшие такой дифференциации. Эксплуатация ресурсов колоний, переориентация колониальной экономики на внешние рынки, рост связанной с этим международной торговли открывали возможности, позволявшие некоторым представителям местного населения становиться мелкими капиталистами, например путем посредничества (на низших уровнях) в сфере внешней торговли. Концентрация рабочей силы в тех или иных географических районах с насаждением здесь капитализма порождала спрос на такие услуги, как мелкая торговля, индивидуальный пошив одежды, снабжение продуктами, домашней утварью. Некоторые африканцы смогли извлечь выгоды из подобных возможностей и стать мелкими капиталистами. Система управления, привнесенная колонизаторами, также обеспечивала аналогичные возможности. Примером может служить администрация на местах. Несколько полновластных вождей и других ставленников колонизаторов, занимавших ответственные должности, получали сравнительно высокое жалованье.

Например, эмир Кано в 1960 г. получил 7700 ф. ст. И даже более важными, чем высокая оплата, были их власть и влияние, предоставляемые новым статусом – налагать взыскания, собирать налоги, следить за соблюдением таможенных законов и выполнением общественных работ, обеспечивать некоторые общественные услуги, например снабжение населения медикаментами. Власть и патронаж, связанные с выполнением этих обязанностей, очень часто давали возможность соответствующим людям обогащаться. Прежде чем продолжить обсуждение, заметим, что ни колониальная, ни африканская мелкая буржуазия не были однородными социальными общностями. Это были противоречивые общности, причем противоречия в среде африканской мелкой буржуазии оставались острыми до завоевания странами независимости. С самого начала периода колонизации сформировались серьезные противоречия в среде колониальной буржуазии. Она делилась на три социальные группы: к первой относились высшие служащие колониального государства, поддерживавшие политические условия, благоприятствующие накоплению; ко второй – европейские капиталисты, живущие в Европе и вложившие в экономику колоний крупные капиталы; к третьей – европейские капиталисты, живущие в колониях. Отношения представителей каждой группы также были противоречивы; например, существовали противоречия между теми, кто занимался торговлей, теми, кто вел операции в сфере услуг, и теми, кто занимался сельским хозяйством. Поэтому, если речь идет об интересах колониальной буржуазии как единого целого, это представляется упрощением.

Такой взгляд не всегда позволяет уделить внимание противоречиям, которые мы здесь рассматриваем. Однако его нельзя считать совершенно ошибочным, если помнить, что в тех случаях, когда речь идет о буржуазии, это не значит, что наши выводы относятся ко всем ее группам и слоям. Противоречия в Африке между всей буржуазией и мелкой буржуазией были обусловлены прежде всего монополистическим характером колониального капитализма. Как мы видели в предыдущей главе, концентрация экономической и политической власти в колониальной Африке оставалась высокой. Во многом благодаря этой концентрации капиталистическое накопление осуществлялось в особенно грубых и резких формах; высокомерие власти усиливалось ее презрением к туземному населению и питалось расистской колониальной идеологией, которая утверждала, будто африканцев следует колонизировать в их же интересах, поскольку они «не вполне люди». Поэтому колониальная буржуазия с трудом приходила к пониманию, что африканцы могут иметь свои собственные интересы, и еще менее могла представить себе, что эти интересы могут быть направлены против колонизаторов-хозяев. Чтобы понять природу антагонизмов и борьбы между колониальной буржуазией и зарождающейся африканской мелкой буржуазией, нужно выявить их основу. Процесс формирования классов, развитию которого не мог не способствовать колониализм, все больше затруднял сохранение колониальной системы, так как лишь немногие представители местного населения, получившие образование, становились квалифицированными специалистами, знакомыми с культурой колонизаторов, и, «пропитавшись» ее ценностями, стремились утвердить себя. Их образование, профессиональный успех и приобщенность к культуре колонизаторов придавали им уверенность и вселяли известные надежды: ведь в большинстве случаев они воспринимали капиталистические ценности своих колонизаторов-хозяев и надеялись, что их образование и явные способности принесут им те привилегии и тот образ жизни, которыми наслаждалась европейская буржуазия. Однако эти люди разочаровались в своих ожиданиях. «Справедливое» отношение к ним противоречило самой логике колониальной идеологии. На пути их продвижения воздвигались непреодолимые препятствия. Те из них, кто стал профессионалом, очутились позади европейцев, обладавших гораздо более низкой квалификацией. Амилкар Кабрал, прославленный лидер ПАИГК, так сказал об этом:

«Если говорить обо мне самом – представителе мелкой буржуазии, бросившемся в борьбу в Гвинее, – то я был агрономом, работавшим под началом европейца, который был всем известен как один из самых больших идиотов в Гвинее, я мог бы с закрытыми глазами научить его работе, но начальником был он. Этот вопрос действительно существует, и он особенно важен, когда исследуешь, откуда приходит идея борьбы».

Африканская мелкая буржуазия, представляющая частный сектор экономики, также была разочарована. Несколько десятилетий бизнесмены-африканцы сталкивались с необходимостью бороться с колониальным правлением. Банки не были расположены предоставлять ссуды предпринимателям-туземцам. Они выдвигали перед африканскими предпринимателями трудновыполнимые условия; кроме того, будущие заемщики-африканцы вынуждены были считаться с традиционными правами собственности, которые затрудняли обращение за кредитом. Они также стояли перед необходимостью борьбы с расистскими предрассудками по отношению к методам африканцев-промышленников, к их компетентности и надежности. Эти предрассудки и другие факторы, достаточно неблагоприятные для предпринимателей-африканцев, в некоторых случаях усиливались действием дискриминационных законов. Например, в Кении был принят пресловутый Закон о кредитовании африканцев (1948 г.), который предусматривал, что долги африканцев свыше 200 шиллингов не могут быть взысканы по суду. При таком законодательстве кредитным учреждениям было бы весьма опрометчиво предоставлять существенные ссуды африканцам.

Предпринимательские начинания африканской мелкой буржуазии наталкивались на действие законов, призванных защищать европейцев или создавать последним монопольное положение, а также вообще исключить участие африканской мелкой буржуазии в определенных видах экономической деятельности. Например, Закон о регистрации кофейных плантаций (1918 г.) препятствовал выращиванию кофе, наиболее прибыльного экспортного товара страны, фермерами-африканцами. Любопытны основания этого закона: разрешение африканцам выращивать кофе может сделать слишком многих из них независимыми производителями и сократить предложение труда на фермах, принадлежащих европейцам; если, как считалось, африканцы будут выращивать кофе, тем самым они получат возможность доступа к нему, что усилит воровство кофе с плантаций европейцев. Участие африканцев в производстве кофе, далее, может-де ухудшить качество продукции и снизить продажную цену. Другим примером законодательства, носящего дискриминационный характер в отношении африканских производителей, служит действовавший в Кении Закон о торговле местной продукцией (1935 г.). Этот закон ограничивал торговлю (особенно оптовую) африканцев с европейцами и азиатами. Европейцы и азиаты могли использовать данный закон, чтобы закрыть африканцам доступ к производству практически любой культуры в коммерческих масштабах простым отказом покупать их продукцию. Меры, подобные этим, неизбежно превращали часть африканской мелкой буржуазии в непримиримого противника колониализма. Монополистические тенденции колониального общества по природе своей сказывались не только в сфере экономики, но в равной степени и в сфере политики. Строгое ограничение участия африканской мелкой буржуазии в экономической деятельности сочеталось с ее политической дискриминацией. Логика колониализма заставляла колонизаторов претендовать на исключительную политическую власть. Сколько-нибудь значительное участие африканцев в политике не дозволялось, потому что, как только их допустили бы к политике, предпосылка о том, будто они «не вполне люди», – предпосылка колониализма, столь сильно ущемлявшая достоинство африканцев, – потеряла бы право на существование.

Претензии колонизаторов на исключительную политическую власть диктовались также экономической необходимостью. Экономическая и политическая власть – это единый сплав. Если бы туземное население получило доступ к политической власти, это вскоре усилило бы и его способность завоевывать экономическую власть, тем самым все больше затрудняя эксплуатацию и сохранение колониальной системы. Исключительное право на осуществление политической власти, столь необходимое колонизаторам, порождало в колониальной системе острое противоречие. Когда противоречие между колониальной и африканской мелкой буржуазией приобрело политический характер, перед последней возникла необходимость выдвинуть требование передачи ей политической власти. И если бы африканская буржуазия предпочла постепенно расширять свое участие в политике, тем самым она признала бы расистскую предпосылку о недостаточном развитии африканцев. Принять эту предпосылку она не могла. Однако отвергнуть ее было равносильно тому, чтобы отвергнуть право колонизаторов управлять своими силами или с участием африканцев. Итак, одним претензиям на исключительную политическую власть были противопоставлены другие.

Что это означало с точки зрения колониальной политики? Это означало, кроме всего прочего, что важнейшим вопросом стал вопрос о том, кто будет править, а не как править. Это означало, что политика становится игрой с ничейным исходом. Тогда возникло противоречие: монополизация колонизаторами власти породила их собственное диалектическое отрицание, создала условия, при которых требования политических аутсайдеров нельзя удовлетворить посредством проведения реформ и усовершенствований, но только полной заменой тех лиц, кому принадлежала политическая власть. Итак, мы выяснили, каким образом колониальная система «произвела» мелкую буржуазию, которая, исходя из собственных интересов, начала борьбу против колониализма. Вначале в ее сознании не хватало идеологической ясности, но со временем положение стало меняться, и постепенно сформировался широкий политический фронт. Например, в Сьерра-Леоне буржуазия боролась с колониализмом, не будучи организованной в единое целое: там было несколько групп, представляющих интересы различных слоев: Объединение гражданских служащих (основано в 1907 г.), Африканский союз прогресса (1919 г.), Общество защиты коренного населения (1909 г.), Ассоциация адвокатов Сьерра-Леоне (1919 г.). Постепенно эти группы объединялись, по мере того как борьба проясняла их объективное положение и самосознание и по мере того как для них становились ясными общность их интересов и вопрос о том, кто их общий враг. Одним из проявлений такого объединения послужило создание в Сьерра-Леоне отделения Национального конгресса Британской Западной Африки – транстерриториальной организации поднимающейся буржуазии, задуманной в 1913 г. и основанной в 1920 г. Достаточно привести еще один пример связи между набирающей силу буржуазией и националистическим движением. В Береге Слоновой Кости среди самых преуспевающих фермеров-африканцев все больше росло недовольство их экономической дискриминацией. В 1944 г. они объединились в организацию, названную Синдикатом африканских сельскохозяйственных производителей. Организация быстро росла {благодаря проницательному лидерству Уфуэ-Буаньи, и ее численность достигла 20 тыс. человек. Уже в 1945 г. она превратилась в открытую политическую силу и объединилась с Коммунистической исследовательской группой (Communist Study Group), сложившейся в Абиджане. Две эти организации создали политическую партию, названную Демократической партией Берега Слоновой Кости. Опираясь на широкие народные выступления против колониализма, особенно против практики принудительного труда, эта буржуазная партия быстро стала массовой. Именно эта партия привела страну к независимости и правит ею по сей день[93].

Противоречия между трудом и капиталом

Возникновение африканского пролетариата во многом свидетельствовало о противоречиях капитализма, как и зарождение в Африке мелкой буржуазии. Проникновение в Африку капиталистического способа производства повлекло за собой формирование пролетариата. Этот пролетариат со временем стал основой политического движения африканской мелкой буржуазии против колониализма. Ниже мы рассмотрим развитие противоречий между трудом и капиталом. Начнем с противоречий, связанных с урбанизацией и отсутствием системы социального обеспечения. Процесс капиталистического накопления способствовал обобществлению производства и пространственной, а также социальной концентрации производителей. В Африке распространение капиталистического способа производства шло рука об руку с урбанизацией.

В книге «West African Urbanisation» Кеннет Литл приводит статистические данные по Абиджану, весьма типичные для процесса быстрой урбанизации в условиях колониализма. Бывший в 1910 г. рыбацкой деревней с 720 жителями, к 1921 г. Абиджан уже насчитывал 5371 жителя. С 1939 по 1960 г. население его выросло с 18 тыс. до 180 тыс. человек. Население Дакара увеличилось за тот же период с около 99 тыс. до 400 тыс. человек. В Лагосе в 1936 г. насчитывалось почти 99 тыс. человек, а в 1962 г. – 673 тыс. человек. Урбанизация населения сопровождалась его пролетаризацией. Картину пролетаризации дают следующие статистические данные. В 1953 г. источником дохода 57 % семей Аккры служила заработная плата, в Кумаси в 1955 г. – примерно 34 % семей. В Секонди-Такоради эта доля была еще выше – 69 % для 1955 г. Каким образом концентрация населения и процесс его пролетаризации способствовали разрушению колониальной системы, понять легко. Они вскрывали эксплуататорский характер колониализма и со всей ясностью подчеркивали противоречия между колонизаторами и колонизируемыми. На состоянии городских центров с грубой откровенностью отражался классовый характер колониального общества. С одной стороны, существовал европейский сектор города с огромными кондиционированными зданиями, ухоженными садами, теннисными кортами и площадками для гольфа, прекрасными дорогами, светлыми улицами и т. д. С другой стороны – африканские кварталы, загроможденные лачугами без всяких удобств. Поскольку эти городские районы были расположены рядом и между ними наблюдался разительный контраст, обитателям африканских городов оказалось легко оценить эксплуататорский характер колониализма. Управление колониями не требовало расходов. Стоящая перед колонизаторами задача максимизации прибыли не стимулировала вложение капитала в освещение улиц, прокладку канализации и разработку дренажных систем, строительство комфортабельного жилья, хороших дорог, водопроводов и создание других удобств для африканского населения. Еще более серьезной, чем нехватка «физических» удобств, была недостаточность социального обеспечения – страхования по безработице, медицинской помощи, системы кредита для нуждающихся семей и рекреационных ресурсов. Горожане-африканцы выходили из положения кто как мог. Удивительно широко распространенным по всей колониальной Африке стало формирование городских ассоциаций, в сущности заменявших систему социального обеспечения. Характер этих ассоциаций отчасти выражен в их названиях: в Нигерии – Союз обеспечения в Ибибио, Лига улучшения жизни в Калабаре, Государственный союз в Ибо и Прогрессивный союз в Игбарре. В БСК такими организациями были: Братский союз коренных жителей шести округов Запада, Союз защиты интересов коренных жителей Берега Слоновой Кости. Распространенность этого явления можно подтвердить следующими данными: в 1925 г. район Фритаун – Шербо – Бонте в Сьерра-Леоне насчитывал 23 подобные ассоциации с числом членов примерно 13 440 человек. Это значит, что они включали значительную часть взрослого населения района, поскольку общее население Фритауна в начале 20-х годов не достигало и 44 тыс. человек. Как показывает Кеннет Литл, эти ассоциации выполняли много различных функций.

Среди наиболее важных было «осовременивание» сельских общин, выходцами из которых являлись члены ассоциации. Они собирали деньги на строительство школ, дорог, аптек и т. д. Однако целям нашей книги больше соответствует анализ роли, которую играли подобные ассоциации в развитии городских центров. В общем виде можно сказать, что ассоциации пытались обеспечить предоставление социальных услуг, о которых не заботилось колониальное государство. Говоря более конкретно, они ссужали деньгами своих членов на ведение предпринимательской деятельности, облегчали жителям финансовое бремя гражданских обрядов, безработицы, болезней и т. д. Например, задачей Юбилейного общества – добровольного объединения, созданного в Сьерра-Леоне в 1865 г., – было «предоставление помощи членам общества по случаю болезни, в связи со смертью или пожаром». Кроме того, они организовывали отдых для своих членов, улучшали своими силами среду обитания, присуждали стипендии детям своих членов. Союз обеспечения в Ибибио учредил несколько стипендий для обучения в Англии и США и помог получить образование многим впоследствии известным политикам из района Калабара. Хотя подобное явление и служило естественным результатом развития, опирающегося на капиталистическую логику колониализма, оно противоречило колониальному режиму. Во-первых, ассоциации занимались тем, что входило в число наиболее существенных функций государства, а именно социальным обеспечением граждан. Они некоторым образом «вытесняли» колониальное государство, лишая его возможности маскировать свою природу как враждебной, отчужденной и эксплуататорской силы; они облегчали мобилизацию туземного населения на борьбу против колониальной системы. Помимо этого, городские ассоциации обеспечивали организационно обучение лидеров для националистического движения[94] в Африке.

Большинство первых из таких лидеров были людьми, получившими образование благодаря программам городских ассоциаций. Многие из них приобрели первый политический и организаторский опыт, участвуя в деятельности подобных ассоциаций. Вклад городских ассоциаций в националистическое движение Африки этим не исчерпывается. Они представляли собой готовые организационные структуры для африканской мелкой буржуазии, возглавлявшей оппозицию колониализму. Например, националистическая партия Ннамди Азикиве и Национальный совет Нигерии и Камеруна начинали свою деятельность как коалиция городских ассоциаций взаимопомощи. Большинство националистических партий как Западной, так и Восточной Африки строилось на основе подобных ассоциаций. Назвав Партию народного конгресса, Африканский демократический союз Кении и Африканский национальный союз Кении, мы упомянем лишь некоторые из них. Ясно, таким образом, что, давая толчок урбанизации и одновременно отказываясь от социального обеспечения африканцев, колониальные режимы создавали условия для своего уничтожения. Прежде чем мы разберемся в этом вопросе, полезно обсудить еще один аспект создания условий для противодействия колониализму, так как он тоже связан с ролью городских ассоциаций и отсутствием социального обеспечения. Мы отмечали, что городские ассоциации занимались социальным обеспечением своих членов не только в городах, но и в сельских общинах. Многие из них ставили перед собой задачу нести развитие в сельские районы. Они брали на себя роль попечителей, несущих ответственность за предоставление сельским общинам удобств современной жизни. Эта деятельность ассоциаций способствовала поддержанию очень тесных связей между городскими и сельскими жителями. Такие связи усиливались в условиях интенсивной эксплуатации городского пролетариата, представители которого зачастую были вынуждены содержать небольшое хозяйство в деревне, чтобы выжить; подобное «окрестьянивание» городских рабочих было довольно широко распространенным явлением при колониализме. Связи между крестьянством и наемными работниками облегчали мелкой буржуазии сплочение их в единое националистическое движение. Доверие и законность, приобретенные городскими ассоциациями благодаря своим замечательным достижениям в области предоставления таких благ, как водопровод, школы и клиники, означали, что, как только ассоциации станут на сторону националистического движения, оно легко победит в тех сельских районах, выходцами из которых является члены ассоциации.

Противоречия между капиталом и крестьянством

Анализ этого вопроса опирается главным образом на исследование колониального опыта Кении, потому что в этой стране был большой контингент белых поселенцев, многие из которых занимались сельским хозяйством. Наличие аграрных общин белых поселенцев позволяет наглядно показать, как воздействует на крестьянство колониализм в целом и аграрный капитализм в частности. Одним из главных факторов, способствующих возникновению противоречия между колониальной буржуазией, в данном случае преимущественно белым фермерством, и крестьянами служил спрос буржуазии на землю и рабочую силу. Рассмотрим вначале спрос на землю. В Кении интересы африканцев в сфере землевладения защищались Установлениями о протекторате (1897 г.), которые запрещали отчуждение земли, регулярно используемой африканцами.

Однако эта защита продержалась недолго. Закон о коронных землях 1902 г. и земельное законодательство 1901 и 1902 гг. распространили юрисдикцию государства на всю землю, хотя она была ограничена правом занимать землю, которой обладали африканцы. Однако на деле это, разумеется, означало, что право собственности африканцев более не признается. Затем Закон о коронных землях 1915 г. ясно дал понять, что африканцы больше не имеют прав на землю, юридических или прочих. Так был проложен путь для присвоения колонизаторами земель африканцев и сселения последних в резервации. Наиболее разительным примером в данном случае является экспроприация 16 700 кв. миль лучших земель в Кении и предоставление их в исключительное пользование белым фермерам. Следом за этим массовым присвоением колонизаторами земель африканцев шли земельный голод, гражданское неповиновение и, наконец, восстание Мау-Мау – одно из самых кровавых событий в колониальной истории Африки. Колонизаторы нуждались не только в земле, но и в рабочей силе. Причем эта последняя потребность была намного острее, поскольку использование наемного труда – поистине основа капитализма. У колониальной буржуазии потребность в рабочей силе была еще сильнее, так как в рабочих руках нуждался не только аграрный сектор, но и торговля, сфера услуг и промышленность. Надлежащее обеспечение рабочей силой было для колониального капитализма в Африке хронической проблемой. К несчастью для колониального капитала, обеспеченности самыми необходимыми видами труда не предвиделось, и необходимо было прибегнуть ко всем имеющимся средствам принуждения, чтобы гарантировать предложение рабочей силы. Ввели налогообложение, причем платежи принимались только деньгами. Отказываясь принимать налоги в натуральной форме, колониальное правительство принуждало африканцев «включаться» в денежную экономику и продавать свою рабочую силу. Связь между установлением налога на жилища в Кении (1902 г.) и предложением рабочей силы была ясно видна из официальных дебатов, предшествовавших его введению. Например, предлагалось, чтобы вместо налога засчитывалось определенное время труда. Позднее был введен также налог на право голосования. Тем не менее к 1907 г. нехватка рабочей силы в Кении стала настолько острой, что многие фермеры-европейцы приступили к энергичным действиям, чтобы выправить положение. В 1910 г. был принят Закон о хозяевах и слугах, регулирующий условия найма африканцев. Он устанавливал нормы питания, удобств, а также санитарные нормы. Появилась надежда, что предложение труда удастся увеличить, улучшив плачевные условия жизни африканских рабочих. Характерно, что колониальные правительства больше всего полагались на принудительные меры.

Закон о местном населении (принятый также в 1910 г.) устанавливал, при каких условиях африканцы могли оставлять резервации и селиться как сквоттеры на пустующих участках ферм европейцев. В 1912 г. был издан Закон о местных властях, который давал правительству право заставлять африканцев участвовать в общественных работах в течение шести дней ежеквартально. Затем вышел самый одиозный Закон о регистрации местных жителей 1915 г., который требовал от африканцев, покидающих резервации в поисках работы, обладания квитанцией с отпечатками пальцев, удостоверяющей проработанное время. Эти квитанции, получившие название «kipande», хранились в маленьких жестяных коробках, которые обычно подвешивали на шею. «Kipande» вызывали ожесточенное сопротивление у населения и служили символом колониального угнетения. В 1937 г. Закон о рабочих из числа коренных жителей был усовершенствован. Согласно усовершенствованию, предусматривалось (с 1940 г.), что сквоттеры, живущие на фермах европейцев, не являются более арендаторами и получают соответствующие права только в том случае, если работают на фермера-европейца. Это, конечно, неполный перечень мер, которые принимались в целях гарантированного обеспечения капитала рабочей силой. Трудно сказать, можно ли было обеспечить достаточное предложение рабочей силы без подобного принуждения и унижения африканцев.

Однако при всех насильственных мерах обеспечение предложения рабочей силы оставалось делом сложным. Принуждение независимых производителей в то же время породило у сельского населения сильную антипатию по отношению к колониальной системе и проложило тем самым дорогу к мобилизации крестьян на борьбу. Другим заметным фактором, способствующим возникновению противоречия между капиталом и крестьянством, послужило стремление капитала вовлечь крестьян в товарные отношения и изымать созданную ими прибавочную стоимость, манипулируя условиями производства и обмена. Некоторые примеры, свидетельствующие о подобном стремлении, мы уже рассмотрели. В сфере производства принимались программы, направленные на улучшение агрикультуры, и законодательные меры, с помощью которых стремились заставить крестьян производить определенные товары определенного качества, в определенном количестве и с применением определенных орудий труда. Это делалось отнюдь не в интересах крестьян, а в интересах тех людей, которые устанавливали правила и составляли программы сельскохозяйственного развития. Они-то и побуждали крестьян использовать новые методы, которые в большинстве случаев действительно шли последним на пользу. Однако в то же время усиливалась зависимость и эксплуатация крестьян. В сфере обмена крестьяне эксплуатировались посредством контроля над сбором и реализацией товаров, осуществлявшегося такими монополистическими учреждениями, как торговые комитеты, которые позволяли капиталу эксплуатировать крестьян, уплачивая им только часть стоимости товаров, продаваемых на мировом рынке. Однако множество мер, применявшихся для вовлечения крестьян в товарные отношения и установления контроля над условиями производства и обмена, были весьма непопулярны. Капиталисты получали прибыль, порождая одновременно враждебность по отношению к самой системе, позволявшей получать эту прибыль. Заслуживает упоминания еще один фактор, способствующий возникновению противоречий.

Это монополистическая мощь класса капиталистов, которая позволяла ему налагать на крестьян чрезмерное бремя: платить за процветание капиталистов создаваемой крестьянами прибавочной стоимостью, испытывать влияние экономических депрессий, «переходящих» в колонии из метрополий, платить за развитие инфраструктуры, способствующей капиталистическому накоплению, платить за поддержание административной системы, узаконивающей угнетение крестьян. Мы уже приводили пример такого непомерного бремени, говоря о положении дел в Нигерии. Рассматривая деятельность торговых комитетов в этой стране, мы видели, что львиная доля внутреннего дохода, идущего на финансирование бюджета развития, поступала из прибыли торговых комитетов. Однако для осуществления всех практических целей эта прибыль представляла собой прибавочную стоимость, изъятую у «независимых» производителей. В периоды финансовых кризисов колониальная администрация стремилась больше усилить тяготы африканцев, чем европейцев. Например, когда в 1900 г. Кения столкнулась с финансовыми проблемами, был введен налог на голосование, который помог администрации получить от африканцев значительные средства. Доля налога в государственных доходах подскочила с 4,5 % в 1901/02 финансовом году до 22 % в 1903/04 финансовом году. К 1920 г., когда экономика Кении переживала другой финансовый кризис, налог на право голосования и налог на жилище (оба выплачивали только африканцы) были немедленно удвоены. Эти меры вызвали у населения протест и сопротивление. Введенный в тот же период подоходный налог на землю, который затронул интересы европейцев, вызвал их неистовое сопротивление, и его быстро отменили в 1922 г. В 1928–1933 гг., когда экономика Кении переживала спад, вновь была предпринята попытка переложить большую часть тягот на плечи африканцев (например, путем снижения заработной платы). Чем сильнее становилось притеснение африканского населения, тем быстрее росло и его недовольство.

Противоречия колониальной идеологии

Мы выяснили, что колониализм явился прямым следствием возникновения капиталистических противоречий на Западе и что вторжение в Африку западного империализма, который постепенно привел к ее колонизации, был вызван потребностью в накоплении капитала. Как и можно было ожидать, колонизаторы оправдывали насаждение колониализма совсем другими причинами. Аргументом в данном случае служила якобы взаимная выгода как для колонизаторов, так и для колонизируемых. Доктрину взаимной выгодности от «колонизации» мы находим в книгах «Dual Mandate in British Tropical Africa» (1922) и в «La Mise en Valeur des Colonies Fraçaises» (1923). В этих книгах утверждалось, что колониализм выгоден колонизуемой стране тем, что обеспечивает источники дешевого сырья, дешевую рабочую силу и рынок для экспорта продукции, а также тем, что стимулирует международное разделение труда, которое позволяет производить дешевле все товары – ко всеобщей выгоде. Оправдание «выгодности» колониализма для колонизируемой страны было столь же необходимым для колонизаторов, сколь и лживым. Оно было необходимо колонизаторам, поскольку правительства колонизирующих стран должны были учитывать взгляды своих избирателей, а колонизация представлялась им серьезным делом, затрагивающим интересы части избирателей. Например, некоторые государственные служащие «вырывались» из своей среды и направлялись в колонии, часть флота приходилось направлять на защиту колониальной торговли, а часть солдат – на подавление «туземных» бунтов. Оно было лживым, потому что колонизация осуществлялась не во имя широких национальных интересов (хотя попутно могла служить и им), но во имя интересов класса капиталистов колонизирующей страны. Еще больший упор делался на оправдание колониализма как своего рода «услуги» колонизируемому народу.

Какой услуги?

Естественно, услуги по приобщению его к цивилизации. Вот почему колонизаторы популярно «толковали» колониализм как миссию цивилизации. Согласно этой теории, цивилизация местного населения предполагает, помимо всего прочего, развитие образования, использование преимуществ западной технологии, предоставление возможности африканцам вступить в общий поток истории человечества, отбросив свою «варварскую» культуру и избавившись от образа жизни, где господствуют невежество, нищета и страдания. Подобное оправдание колониализма содержало множество противоречий, из которых мы рассмотрим лишь самые важные. Во-первых, как примирить мысль о цивилизирующей миссии колониализма с его варварством? Хорошо известно, что процесс колонизации Африки протекал особенно жестоко: военные экспедиции уничтожали непокорных туземцев, иногда целыми деревнями (как это случилось во время восстаний Мау-Мау и Маджи-Маджи в Восточной Африке), безжалостное разрушение народной культуры, применение силы, чтобы заставить людей работать в нечеловеческих условиях, иногда ведущих к их вымиранию, ограбление ресурсов слабых народов, хищническое отношение к окружающей среде. Как примирить все это с лозунгом цивилизирующей миссии? Разве колониализм низводил до животного состояния не больше, чем привносил цивилизацию? Для колонизаторов подобные вопросы не имели большого значения, так как их позиция состояла в том, что колонизируемые «нецивилизованны». Низводя колонизируемых до уровня животных, лишая их чувства собственного достоинства, их превращали в ничтожество, и ничтожество человека становилось основанием, чтобы относиться к нему как к «не вполне человеку». В то же время варварские преступления колонизаторов преподносились как средства осуществления цивилизирующей миссии.

Так, Феликс Чатемпс, французский министр колоний, писал в 1913 г., что колонизируемым африканцам «потребуется некоторое время для того, чтобы понять, что мы грабим и убиваем их с целью научить их жить все более человеческой жизнью». Итак, скотская жестокость больше не противоречит цивилизирующей миссии, находится в полной гармонии с ее лозунгами. Но только в сознании колонизаторов. Что же касается колонизируемых, их мнения противоположно. Варварство колониализма полностью противоречит сути цивилизирующей миссии и вызывает сильные антипатии к колониальной системе. Обратимся к другим противоречиям в аргументах, выдвигаемых в защиту колониализма, которые связаны с его цивилизаторской миссией. Если она была действительно такова, как утверждают известные теоретики, она должна была выражаться в больших затратах на развитие колоний, массовых вложениях средств метрополиями в колонии. На деле же происходило совершенно противоположное. Колониальные режимы не были заинтересованы в развитии Африки, и это подтверждает статистика: было проложено лишь 2850 миль железных дорог в Британской Западной Африке к 1957 г., насчитывалось только 2300 миль железных дорог и 289 человек учащихся в высшем учебном заведении во Французской Западной Африке в тот же период. Колониальные государства не только не вкладывали ресурсы в развитие колоний, но и эксплуатировали эти колонии. Как мы говорили выше, Африку колонизировали потому, что европейский капитал изыскивал лучшие возможности для максимального расширения накопления, и по мере такого расширения в огромной степени усиливалась и эксплуатация населения. Поэтому африканское население в конечном счете получило не помощь, а эксплуатацию.

Идеология колониализма основывалась на том, что африканцы – неполноценные люди и, как таковых, их можно низводить до уровня животных и отрицать за ними право управлять своей жизнью. Это откровенно расистская предпосылка. Довольно часто расизм проявлялся и открыто. Например, лорд Лагэрд утверждал, что африканцам «не хватает силы организации и они явно неспособны к управлению и контролю как над людьми, так и над предприятиями». Расизм служил источником противоречий, о характере которых дает представление следующая цитата из упомянутой выше книги лорда Лагэрда: «Вот истинные понятия о взаимоотношениях цветных с белыми: полное единство идеалов, абсолютное равенство в приобретении знаний и культуры, равные возможности для тех, кто борется, восхищение теми, кто достиг успеха; в социальных и расовых вопросах – каждый идет своим путем, поддерживая свои традиции, чистоту расы и ее достоинство; равенство в духовной жизни, согласованное расхождение в физической и материальной». Эта цитата дает прекрасный пример противоречий колониальной идеологии. Колонизаторы внушали африканцам идеалы культуры белых и еще ожидали от них согласия; они забыли, что идеалы обещали равные возможности для тех, кто боролся и достиг успеха, но логика колониальной системы исключала такие возможности для африканцев и обманывала их законные надежды. Колониальный расизм только обострял и воспроизводил в народном сознании противоречие между общественным производством и частным присвоением. Изолированные расистами в жалких лачугах резерваций африканцы не могли не осознавать отчуждения от продуктов своего труда и паразитический характер колониального правящего класса. Миссионеры и администраторы колониального режима надеялись, что Африка будет довольствоваться духовным равенством и терпеть «расхождения в материальной жизни». Они могли бы и понять, что громадное различие в физических и материальных условиях жизни налагает заметный отпечаток на сознание.

Заключение

Таковы противоречия, поднявшие волну националистических движений и освободительной борьбы в колониальной Африке. Благодаря им эти движения сделались ведущими, благодаря им были созданы условия, позволившие мобилизовать массы и придать политический характер невзгодам их жизни. Вскоре националистические движения набрали достаточную силу. Остальное известно.

Библиография

Аке С. The Congruence of Ideologies and Economies in Africa. – P. Gutkind, I. Wallerstein, eds. The Political Economy of Contemporary Africa. Beverly Hills, 1976.

Barnett D., Mjama K. Mau Mau from Within: An Analysis of Kenya’s Peasant Revolt. New York, 1965.

Betts R. Assimilation and Association in French Colonial Theory, 1890–1914, New York, 1961.

Cabral A. Revolution in Guinea. London, 1969 (рус. пер.: Кабрал А. Революция в Гвинее. Избранные статьи и речи. М., 1973).

Сliffe L. Nationalism and the Reaction to Enforced Agricultural Change in Tanganyika during the Colonial Period. – L. Сliffe, J. Saul. Socialism in Tanzania. Nairobi, 1972.

Coleman J. Nigeria: Background to Nationalism. Berkeley, 1958.

Cohen R., Gutkind P., eds. Peasants and Proletarians: the Struggle of Third World Workers. New York, 1978.

Crowder M. West African Resistance: The Military Response to Colonial Occupation. London, 1978.

Deschamps H. Methods of Doctrines: Coloniales de la France. Paris, 1953.

Fanоn F. The Wretched of the Earth. New York, 1963.

Gann L.H., Duignan P. Colonialism in Africa, 1870–1960, vol. 1. The History and Politics of Colonialism 1870–1914, Cambridge, 1969.

Gerry C. African Responses to French Mercantilism and Colonialism 1700–1975. – West African Journal of Sociology and Politics, 1976/77, vol. 1, № 1/2.

Goode K. Settler Colonialism. – Journal of Modern African Studies, 1976, vol. 14, № 4.

Gouldbourne H., ed. Politics and the State in the Third World. London, 1979.

Hamzi, Alavi. The Post-Colonial State. – New Left Review, 1972, № 74.

Hodgkin T. Nationalism in Colonial Africa. London, 1956.

Hopkins A. Economic Aspects of Political Movements in Nigeria and in the Gold Coast, 1918–1939. – Journal of African History, 1966, № 7.

Iliffe J. Tanganyika Under German Rule, 1905–1912. Cambridge, 1969.

Innes D. Imperialism and the National Class Struggle in Namibia. – Review of African Political Economy, 1978, № 9.

Kakonen J. The Political Economy of Colonialism in Ghana. Cambridge, 1972.

Kay G. Development and Underdevelopment. London, 1974.

Kenyatta J. Facing Mount Kenya. London, 1938.

Кilson M. Nationalism and Social Classes in British West Africa. – Journal of Politics, 1958, № 20.

Kosmin B. The Lukoya Tobacco Industry of the Shangwe People: A Case Study of the Displacement of the Precolonial Economy. – African Social Research, 1974, № 17.

Little K. West African Urbanisation: A Study of Voluntary Organisation in Social Change. Cambridge, 1966.

Lugard F. The Dual Mandate in British Tropical Africa. Edinburg, 1922.

Maguire G. Towards Uhuru in Tanzania. Cambridge, 1969.

Mamdani M. Politics and Class Formation in Uganda. New York, 1976.

Meillassoux C. The Social Organisation of the Peasantry. – Journal of Peasant Studies, 1973, vol. 1, № 1.

Miller R. Elite Formation in Africa. – Journal of Modern African Studies, 1974, vol. 12, № 4.

Mondlane E. The Struggle for Mozambique. Harmondsworth, 1969 (рус. пер.: Мондлане Э. Борьба за Мозамбик. М., 1972).

Mwase G. Strike a Blow and Die: A Narrative of Race Relations in Colonial Africa. Harvard, 1967.

Petras James. Critical Perspectives on Imperialism and Social Class in the Third World. New York, 1978.

Pоst K. On «Peasantisation» and Rural Class Differentiation in Western Africa. The Hague, 1970.

Ranger T. O. Revolt in Southern Rhodesia 1896–1897. London, 1967.

Rodney W. European Activity and African Reaction in Angola. – T. O. Ranger, ed. Aspects of Central African History. London, 1968.

Roseberg G. Nottingham J. The Myth of Mau Mau: Nationalism in Kenya. New York, 1960.

Rudebeck L. Guinea-Bissau: A Study of political Mobilisation. Uppsala, 1974.

Saul J. African Peasants and Revolution. – Review of African Political Economy, 1974, № 1.

Simensen J. Rural mass action in the context of anti-colonial protest: the Asafor movement of Akin Abuaka. – Canadian Journal of African Studies, 1974, vol. 8, № 1.

Wallerstein I. The Colonial Era in Africa: Changes in Social Structure. – L. Gann, P. Duighan, eds. Colonialism in Africa, 1870–1960. Cambridge, 1970.

Wallerstein I. Classe-Formation in the Capitalist World Economy. – Politics and Society, 1975, vol. 5, № 3.

Wasserman G. Continuity and Counter-Insurgency: the Role of Land Reform in Decolonising Kenya, 1912–1970. – Canadian Journal of African Studies, 1973, vol. 7, № 1.

Wilson H. S. Origins of West African Nationalism. London, 1969.

Yоuе С. Peasants, Planters and Cotton Capitalists in Colonial Uganda. – Canadian Journal of African Studies, 1978, vol. 12, № 2.

Zakine D. Classes and Class Struggle in Developing Countries. – International Affairs, 1968, № 4.

Глава VII

Постколониальная экономика

Термин «постколониальная» может быть понят неправильно, поэтому имеет смысл начать изложение с его разъяснения. Это понятие не означает, что экономика деколонизирована, т. е. что те особенности колониальной экономики, которые мы рассмотрели выше, уже не характерны для нее. В соответствии с общепринятым употреблением оно просто служит удобным средством отграничить в истории развития экономики определенный исторический период, а именно период после завоевания странами Африки формальной политической независимости. Вероятно, следует упомянуть также о периодизации развития экономики, связанной с использованием термина «постколониальная» экономика. При сравнении структуры африканской экономики на стадиях колониализма и постколониализма неявно предполагают, будто завоевание странами Африки политической независимости явилось водоразделом в истории Африки, послужило изменением такого рода, от которого можно было с полным основанием ожидать, что оно окажет главное, если не решающее, воздействие на все развитие экономики африканских стран. Такое допущение небезосновательно. Представители националистической мелкой буржуазии, воевавшие за независимость, утверждали, что политическая независимость – существенное предварительное условие коренной перестройки колониальной экономики; далее, многие исследователи Африки, по-видимому, были согласны в том, что политическая гегемония колонизаторов послужила важнейшим фактором недостаточного развития общественных структур в африканских странах. Прошло два десятилетия политической независимости африканских стран, однако доказательства достоверности упомянутого предположения неубедительны. Очевидно, что революционных изменений в структуре экономики африканских стран не произошло, темпы их экономического роста остались далеко не высокими. Однако наблюдались некоторые очень важные изменения (не обязательно к лучшему), особенно в производственных отношениях. Задача настоящей главы и состоит в том, чтобы выявить, в чем экономика африканских стран изменилась, в чем осталась прежней, а также определить, почему это произошло.

Раздробленность экономики

Усилия, направленные на уменьшение раздробленности экономики африканских стран, дали в лучшем случае минимальный эффект. Главная причина этого состоит в том, что в постколониальную эпоху экономическое развитие стран Африки шло по пути наименьшего сопротивления, который обычно является наименее желательным с точки зрения его последствий для общества, сбалансированности развития и максимально благоприятных в долгосрочном аспекте результатов процесса развития. К моменту политического освобождения колониальная экономика, так сказать, достигла зрелости: структура этой экономики прочно утвердилась и ее было не так-то просто изменить. Новые правительства уже не могли себе позволить формировать экономику заново. Унаследованная ими полностью сформировавшаяся экономика диктовала определенную логику и жесткую направленность будущего развития, и эта логика во многом предполагала сохранение и даже усиление действия синдрома раздробленности.

Прежде всего продолжается развитие анклавного типа, особенно в том смысле, что деятельность по развитию и возможность пользоваться социальными благами сосредоточиваются в немногих городских центрах. Это отражается соотношением доходов городских и сельских жителей, которое зачастую выражается величиной 4:1. Во многих странах Африки появились единственные городские центры, доминирующие как экономически, так и политически, поэтому точнее всего их следовало бы называть городами-государствами.

Правительство Хофойе-Бойни, пришедшее к власти после завоевания страной независимости, знало о существовании этой «проблемы» и явно намеревалось что-то предпринять для ее решения. Однако тенденция, о которой идет речь, продолжает действовать. Согласно отчету Мирового банка, «на протяжении 60-х годов промышленность страны все больше сосредоточивалась в Абиджане. Несмотря на некоторую стабилизацию этой тенденции с начала 70-х годов, предполагаемое снижение доли Абиджана по показателю добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности с 65 % в 1968 г. до 50 % в 1975 г. осталось недостигнутым. Такие крупные проекты, как строительство бумажно-целлюлозного и шинного заводов за пределами Абиджана, оказалось невозможно выполнить, и отсутствие эффективных стимулов для децентрализации продолжало влиять на их реализацию». В отчете далее приводятся обоснованные экономические объяснения сохранению тенденции и централизации. «Промышленный город – притягивающий магнит с точки зрения условий быта, развития инфраструктуры и сферы услуг; за его пределами инфраструктура развита в меньшей степени, региональные рынки узки, а минимальная заработная плата одинакова как в городе, так и вне его».

Все это верно. Однако один – и, быть может, наиболее важный – фактор в отчете не рассматривается: развитие этого промышленного центра служит проявлением классовых противоречий в условиях постколониальных социально-экономических структур. Представители же мелкобуржуазного руководства африканских националистических движений были, за редким исключением, заинтересованы больше в получении наследства, нежели в свершении революций: следовательно, политика этого руководства неизбежно подчиняла процесс развития соображениям удобства господствующего класса. Это следует осознать, чтобы понять, почему так трудно будет преодолевать раздробленность экономики в данном аспекте. Даже когда правительство официально признает необходимость что-то предпринять для решения этой проблемы, его зачастую ограничивает (а иногда и расхолаживает) перспектива ущемления интересов правящего класса. Поэтому-то развитие и следует чаще всего курсом наименьшего сопротивления, обусловливая увековечение раздробленности, и, таким образом, создаются условия, облегчающие концентрацию бытовых удобств и различных проектов в городских центрах.

Взглянем теперь на проблему раздробленности с более широкой точки зрения. До сих пор мы затрагивали ее, по существу, в географическом аспекте, хотя, как мы видели, нерешенность проблемы раздробленности в данном аспекте обусловлена общественными отношениями по поводу производства. Теперь мы посмотрим на проблему с точки зрения структурной дифференциации и структурной интеграции экономики. Львиную долю экспортной выручки дает ограниченное число видов экономической деятельности, в большинстве случаев – сельское хозяйство, иногда – добывающая промышленность. В пределах этого узкого диапазона видов экономической деятельности ассортимент конкретных продуктов очень узок; в большинстве случаев подавляющую часть выручки дают какие-нибудь два продукта. В экономике африканских стран уже началась структурная дифференциация, которая даст экономике органичную цельность и эластичность благодаря взаимодополняемости отраслей. Раздробленность экономики усугубляется тем, что отраслевые связи тянутся в основном за рубеж. Очень важным фактором является в данном случае также незначительный объем (за редким исключением, например, тогда, когда речь идет о производстве, предположим, пальмового масла) внутреннего потребления производимых продуктов, которое иногда практически ничтожно. Это подчеркивает внешнюю ориентацию экономики. И в условиях, когда внешний спрос резко падает, экономика переживает серьезные затруднения. Разителен контраст между такой экономикой и экономикой, например, Японии или США.

Япония экспортирует автомобили, но внутри страны спрос на автомобили так устойчив, что даже резкое сокращение внешнего спроса не создает для нее большую проблему. Низкая доля продукции обрабатывающей промышленности в ВВП и промышленных рабочих в совокупной рабочей силе показывает, что африканские страны не продвинулись далеко вперед в преодолении раздробленности экономики. Ведь индустриализация, которая позволила бы постколониальной экономике той или иной африканской страны стать единым целым, способным в процессе роста к опоре на собственные силы, – это становление поистине целого комплекса прямых и обратных связей. Мы не будем здесь вдаваться в детальное объяснение причин столь медленной индустриализации, отметим лишь несколько основных моментов. Жесткость международного разделения труда не позволила африканским странам выйти из роли производителей сырьевых товаров; прежде всего это было связано с отсутствием доступа этих стран к технологии, относительным опережением развитых стран в промышленном производстве и ограниченностью внутреннего рынка африканских стран. Эти и другие ограничения оказались столь сильными, что попытки осуществить индустриализацию иногда приводили к неудачам. Например, попытка индустриализации путем проведения политики импортозамещения вела к чрезмерному расширению ввоза средств производства, которое в свою очередь порождало рост кредитной задолженности и дефицит платежных балансов, что затем вызвало интенсификацию производства сырьевых товаров для оплаты импорта.

Сравнительно недавние попытки провести индустриализацию путем расширения экспорта также привели к возникновению серьезных проблем. Среди таких проблем можно назвать расширение импорта товаров производственного назначения и его неблагоприятное воздействие на состояние платежного баланса, ограниченность доступа африканских стран на рынки развитых стран. Под воздействием более высокой конкурентоспособности развитых стран развивающиеся страны стали приходить к мысли об отказе от экспорта, основанного на поддержке высокими протекционистскими пошлинами неэкономичного производства для внутреннего потребления. Мы выяснили, что в конечном счете проблему раздробленности экономики можно решить только путем развития производительных сил, или, более конкретно, путем осуществления индустриализации.

Вопрос о возможности преодолеть раздробленность распадается на два других вопроса. Первый из них: возможно ли капиталистическое развитие стран, о которых идет речь? Этот вопрос обсуждается очень долго и бурно, но длинные и нудные доказательства пролили не много света на его решение. Подобные дискуссии, хотя и интересны, не занимают нас здесь. Что уже вполне ясно, так это следующее: пока капитализм развился не столь уж значительно, есть признаки, что в обозримом будущем темпы его развития не обнаружат заметного роста. Второе, что также стало ясно: если бы развитие капитализма и наблюдалось, оно было бы сопряжено для африканских стран с привнесением значительного элемента зависимости. Но тогда капиталистическое развитие не решит полностью проблемы раздробленности, поскольку в той степени, в какой оно означает привнесение зависимости, оно с необходимостью обусловливает и значительную раздробленность экономики. Другая проблема, связанная с развитием капитализма, – существование тенденции и раздробленности социально-экономических структур.

Под раздробленностью такого рода я разумею обострение противоречия между трудом и капиталом в ходе капиталистического развития. Если читатель сделает из этих рассуждений вывод, что в конечном счете капиталистическое развитие не решает проблему раздробленности, он будет прав. Вопрос о преодолении экономической раздробленности можно также свести к вопросу о возможности социалистического развития в Африке – форме развития, предполагающей, так сказать, усеченную историю, поскольку социализма общество достигает, минуя стадию капитализма. Проходит общественно-экономический строй в своем развитии стадию капитализма или нет, социализм невозможен (если не смешивать его, конечно, с первобытным коммунизмом) без высокого уровня развития производительных сил. Из-за структуры мировой экономики, особенно из-за монополистического характера рынка технологий, социалистическое развитие тоже может привести к определенной степени зависимости и раздробленности. Тем не мене, по самой своей природе путь социалистического развития позволяет избежать того, что мы назвали раздробленностью социально-экономических структур.

Монополистические тенденции

Общепризнано, что националистическое движение, питаемое противоречиями колониальной экономики, позволило африканским странам добиваться политической, но не экономической независимости. Конечно, смена политической власти в той или иной стране не остается без последствий и для «распределения» экономической власти. Однако эти изменения (часто неуловимые) становятся заметными не сразу, и только с недавних пор об их существовании можно говорить. Несовершенство рынка и монополистические тенденции – это такие особенности колониальной экономики, которые изживаются очень медленно. Объяснить все это нетрудно. Способность к выживанию – необходимое качество монополистических предприятий и организаций. Ведь, по определению, подобные организмы сильны по отношению к своим конкурентам, обладают преимуществами в конкурентной борьбе и занимают положение, которое позволяет им предупредить появление новых соперников. Крупные монополии колониальной эпохи использовали свои преимущества, чтобы эффективно функционировать и выжить, о чем свидетельствует мощь таких компаний, как «Левентис», «Юнайтед Эфрикен компани», «Элдо Демпстер», «Юнион трейдинг компани», «Джон Холт», «К. Челэрэмс», «Г. В. Олива», «Патерсон Зохонис». Выживание крупных монополистических предприятий колониальной эпохи и устойчивость монополистических тенденций в условиях постколониальной экономики объясняются многими причинами.

Однако главная причина в данном случае следующая: такие монополии более, чем какие-либо иные образования, олицетворяют действующий международный капитал в Африке, которая оставалась и остается его клиентом. Поэтому объяснение устойчивости монополистических тенденций в африканской экономике сводится к объяснению устойчивости господства международного капитализма, к чему мы приступим ниже. Но почему же все-таки функционирование капитализма и даже установление его господствующего положения предполагают специфическую форму образования монополий? Мы уже затрагивали этот вопрос. Возвращаясь к нему, заметим, что ответ нужно искать в истории проникновения капитализма в Африку. Теперь капитализм насаждается в разных странах как империализм, точнее, как колониализм; он вступил уже в монополистическую стадию развития, и это сказалось на развитии колониального капитализма. «Монополистический характер» капитализма в странах Африки усиливается во многом в условиях враждебной африканским странам политической атмосферы, окружающей накопление капитала при колониализме. Если мы будем иметь это в виду, нам окажется нетрудно понять тот факт (который может показаться парадоксальным), что, несмотря на изгнание из африканских стран отдельных монополистических предприятий, монополистический характер экономики сохраняется. Те или иные монополии оказываются неспособными выжить (и таких примеров множество), но это не означает, что конкурентоспособность местных предприятий, реальная или потенциальная, высока.

Взлеты и падения в деятельности отдельных монополий, скорее всего, отражают объективные условия, в которых функционирует экономика метрополий, в частности условия олигополистической конкуренции между многонациональными корпорациями, уровень развития производительных сил и конкуренцию между империалистическими государствами. Эти действительные условия, в целом отражающие болезненную скороспелость колониального и постколониального капитализма, переросшего в монополистическую стадию, предполагают, что возможно вытеснение отдельных монополистических предприятий, но невозможна замена монополий конкуренцией. В постколониальную эпоху анализ следует вести еще в одном измерении. Речь идет о формировании монополии нового типа, обусловленном государственным капитализмом, т. е. выполнении государством функции предпринимателя. Одну из наиболее ярких иллюстраций сказанного являет собой развитие экономики Танзании. Здесь теперь господствует четкая система государственных корпораций (parastatals). В правительственном документе «Accounts of Parastatals 1966–1974», они официально определяются как «коммерческие предприятия, находящиеся в полной или преимущественной собственности государства и функционирующие на коммерческих началах; предприятия, бюджеты которых не входят непосредственно в государственный бюджет». Число таких предприятий в Танзании стало быстро расти после принятия в 1967 г. Арушской декларации, в которой была провозглашена цель социалистического развития. К 1967 г. таких предприятий насчитывалось всего 43, но к 1970 г. – уже 85, а к 1974 г. – 139, и их число продолжает расти. Предприятия такого типа есть в любой отрасли экономики. В сельском хозяйстве это «Букоба ти комп.», «Басуто плантэйшнз лимитед», «Танзания сайсэл корп. Т» «Аруша плантэйшнз лимитед» и «Диндира ти эстейт». В добывающей промышленности к ним относятся «Нянза солт майнз», «Танзания джемстоннз» и «Танзания петролеум осорити».

Среди многочисленных государственных корпораций обрабатывающей промышленности можно назвать такие, как «Нэшнл миллинг корп.», «Френдшип текстайлз», «Нэшнл сигарет комп.», «Танганьика портленд цемент», «Мтиба шуга компани», «Убанго фарм инструменте», «Танзания фертилайзерс», «Танзания шу компани», «Танзания тэннериз» и «Тебора Мситу продактс». На транспорте в число таких компаний входят «Замбия – Танзания роуд сервисиз», «Танзания – Чайна шиппинг лайн» и «Тачошили». Большим числом такого рода предприятий может похвастать сфера торговли: «Танганьика пиретрум боад», «Танганьика сайсэл осорити», «Агрикалчерэл энд индастриал сэплаез», «Дженерал фуд компани», «Нэшнл фармацевтикалс», «Билдинг хадвэе энд электроник сэплаез», «Танганьика котн осорити» и «Серенгети сафари лоджиз». Много предприятий такого рода и в финансовой сфере, в том числе «Нэшнл бэнк оф коммерс», «Тзи бэнк оф Танзания», «Танзания инвестмент бэнк», «Нэшнл дивелопмент корп.», «Нэшнл иншуэрэнс корп.», «Танзания хаусинг бэнк» и «Танзания хотелз инвестментс». Есть они и в сфере услуг: «Танзания уайлдлайф сафариз», «Танзания туэз», «Нэшнл боад оф экаунтэнтс энд одитэз», «Танзания нэшнл паркс» и «Танзания лигэл корп.».

Как отмечалось выше, тенденция к огосударствлению предприятий не исчерпывается теми странами, которые, подобно Танзании, стремятся построить социализм. Она очень сильна и в таких странах, как Кения, тяготеющая к капитализму. Например, Кения также создала сеть такого рода предприятий под эгидой Корпорации промышленного и торгового развития Кении: «Кения нэшнл пропетиз», «Кения индастриал эстейт лимитед», «Кенатко транспорт комп.», «Ист африкен файн спиннез лимитед», «Флуоспа компани оф Кения», «Сомерсет Африка лимитед» и «Кения майнинг индастриз лимитед». Может показаться, что государственный капитализм возникает прежде всего из желания национальной мелкой буржуазии, наследующей политическую власть колонизаторов, подвести под нее экономическую базу.

Национальная буржуазия, пришедшая в государственные учреждения на волне освободительных движений, скоро обнаружила, что ее власть формальна, поскольку контролем над экономикой она не обладает. Однако она поняла также, что политическая власть предоставляет определенные возможности приобрести власть экономическую; и эти возможности, «заложенные» в ее политической власти, были лучшим, а возможно, и единственным средством создания экономической основы для бюрократической[95] национальной буржуазии. И она не колеблясь использовала эти возможности. То, что она сделала, было, в сущности, максимально быстрое расширение экономической роли государства. Она основывала государственные предприятия, используя общественные средства, иногда на паях с частными инвесторами. Эти предприятия получали такие привилегии, как лицензии на импорт, кредиты, государственное обеспечение кредита, налоговые льготы, правительственные контракты и патронаж, приоритет в области внешней торговли. Многие из них приобретали откровенно монополистический статус в самом глубоком смысле этого слова, получая исключительное право деятельности в определенной отрасли или право обеспечения населения определенными товарами либо услугами.

Почему правительства создавали подобные предприятия? Во-первых, чтобы способствовать индустриализаций, экономическому росту и развитию производительных сил. Исходили из того, что интересы частных инвесторов, доминировавшие в колониальной экономике, едва ли могут полностью соответствовать потребностям национального развития, в частности необходимости индустриализации, диверсификации экономики и т. п. Тот, кто знакомился с планами развития, составлявшимися африканскими правительствами, легко согласится, что в любой африканской стране создание государственных предприятий рассматривалось как необходимый элемент процесса индустриализации, развития производительных сил и достижения национальной экономической независимости. Вторая причина расширения государственного предпринимательства состоит в том, что оно становится решающим орудием борьбы за контроль над экономикой и за экономическую независимость. Необходимо было стимулировать развитие предприятий, контролируемых представителями страны, чтобы эти предприятия могли конкурировать с фирмами, созданными иностранным капиталом, и по возможности вытеснять последние. Однако, поскольку практика дискриминации, характерная для колониального режима, затрудняла местным предпринимателям накопление капитала, развитие национальных предприятий нельзя было предоставить местной буржуазии, не располагавшей ресурсами, необходимыми, чтобы вступать в конкурентную борьбу с иностранным капиталом. Фактически у государства не было иного выбора, кроме как выступать в роли предпринимателя. Государственным предприятиям необходимо было не просто конкурировать с капиталом метрополий за осуществление контроля над экономикой, а также вкладывать средства, которые были бы нужны для развития, но которые капитал метрополий вовсе не был склонен предоставлять. Государственные предприятия по большей части вначале использовались как средство для расширения экспорта и сокращения импорта. Отчасти поэтому они и были наделены привилегиями монополий. Как ожидалось, подобные привилегии помогут государственным предприятиям выжить и со временем стать конкурентоспособными и даже прибыльными. Некоторые государственные предприятия появились в результате национализации иностранных частных компаний.

В постколониальной Африке такие случаи национализации наблюдались регулярно. Важно усвоить, что осуществление национализации не обязательно мотивируется идеологическими соображениями. В странах, выбравших путь капитализма, национализация проводится почти столь же часто, как и в странах, стремящихся к социализму. Однако во всех случаях национализация свидетельствует о желании национального правительства установить контроль над экономикой. Она отражает также стремление мелкой национальной буржуазии, пришедшей к власти на волне освободительного движения, создать материальную основу для своей политической власти. Национализация служила особенно эффективным средством для достижения политической власти и для расширения контроля над экономикой в самые короткие сроки. С помощью национализации мелкая буржуазия ставила под контроль все новые и новые сферы экономики, получая тем самым возможность контролировать процесс накопления к собственной выгоде. Монополистические тенденции и несовершенство рынка – самые явные особенности постколониальной экономики. Они сказываются на характере накопления, перспективах ликвидации отсталости, характере политического соперничества и перспективах установления политической стабильности. Однако здесь не место рассматривать все эти вопросы.

Узость ресурсной базы

После завоевания независимости состояние ресурсной базы африканских стран улучшилось весьма незначительно. По большей части экономика африканских стран все еще остается недиверсифицированной, зависимой от поступлений, обеспечиваемых внешней торговлей (а также использованием внутренних источников развития) небольшим числом сырьевых товаров, обычно тех же, на производство которых африканские страны опирались, будучи еще колониями. Если дезагрегировать данные таблицы и сгруппировать их по отдельным странам, картина ограниченности их ресурсной базы будет еще ярче. Может показаться, что задачу расширения ресурсной базы африканских стран фактически еще не начали решать всерьез. Существенным предварительным условием ее решения является диверсификация сельского хозяйства и повышение его продуктивности.

В настоящее время сельское хозяйство дает в африканских странах около 30 % ВВП, но занято в нем более 90 % активного населения. Одной из причин такого положения дел служит низкая производительность труда в сельском хозяйстве. Другая состоит в том, что правительства вынуждены ставить развитие сельского хозяйства во главу угла любой стратегии развития, если преследуется цель добиться максимальных выгод для большинства населения в кратчайшие сроки. Однако под углом зрения вопросов настоящей главы следует указать также иную причину: без ускоренной диверсификации и немедленного повышения продуктивности сельского хозяйства невозможно развитие других отраслей, в частности невозможна индустриализация. То, что происходит в аграрном секторе, непосредственно сказывается на величине ВВП, возможностях осуществлять инвестиции в другие сектора экономики (и величине расходов на эти инвестиции) и расширять внешнюю торговлю, общем уровне общественного богатства, перспективах расширения экспорта и сокращения импорта и т. д., т. е. на действии всех факторов, способствующих расширению ресурсной базы африканской экономики. Каковы же перспективы развития аграрного сектора? В 60-х годах среднегодовой прирост здесь был удручающе низок – 2,6 %.

Согласно расчетам Экономической комиссии ООН для Африки (ЭКА), годовой темп прироста сельскохозяйственной продукции в 1970–1975 годах составил (в постоянных ценах) лишь 2,5 %, т. е. был намного ниже ожидавшегося значения, равного 4 %. По расчетам же ФАО, в эти годы он был равен только 1 %. Расхождение в оценках связано с различиями в методах исчисления и классификации отраслей, а также с тем, что ЭКА использовала (в отличие от ФАО) не дефляторы по секторам экономики, а единые общие цены. Мы будем использовать более оптимистичные оценки ЭКА, поскольку они подвергают излагаемые здесь доказательства более суровому испытанию, чем оценки ФАО; по-видимому, истинное значение лежит где-то посередине между оценками ЭКА и ФАО.

Последствия замедленного роста сельскохозяйственного производства поистине весьма серьезны. Заслуживает в этой связи внимания и тот факт, что объем сельскохозяйственной продукции, произведенной в 1974 г., был равен соответствующему выпуску за 1968 г. Мало оснований ожидать, что положение улучшится быстро. Как мы видим, годовые темпы роста сельскохозяйственного производства составили за 1970–1975 гг. примерно 2,5 %, а может быть, были и меньше. Прирост производства продуктов питания за тот же период, согласно расчетам ЭКА, равнялся почти 2 %. Население же росло на 2,7 % в год и больше. Таким образом, производство продуктов питания отстает от роста населения, и Африка, делаясь все менее способной прокормить себя, импортирует продовольствие в растущих масштабах. Действие этой тенденции сильно ухудшает перспективы диверсификации ресурсной базы африканских стран.

Диверсификация экономики африканских стран требует, кроме всего прочего, крупных капиталовложений в развитие сельского хозяйства, в разработки, связанные с производством новых товаров, а также в технологические разработки, в импорт машин и осуществление индустриализации. Возможность подобной диверсификации значительно уменьшается, поскольку аграрный сектор развит настолько незначительно, что невозможно резко сократить потребность стран во ввозе продуктов питания или повысить доходы фермеров и всего сельского населения, чтобы тем самым внутренний спрос на промышленные товары расширился и можно было направить доходы от экспорта на приобретение иностранной валюты в целях развития. Другой аспект проблемы, связанной с узостью ресурсной базы, – недостаточно высокое промышленное развитие. Подобно проблеме экономической раздробленности, проблема узости ресурсной базы африканской экономики требует индустриализации в гораздо большей степени, чем каких-либо иных мер. Действительность африканских стран после завоевания ими политической независимости убедительно свидетельствует об этом. В 1972 г. доля стран Африки в мировом промышленном производстве была ничтожной – 0,56 %, и едва ли она с тех пор увеличилась. Согласно «World Bank Annual Report 1975», за 1961–1965 гг. среднегодовой прирост промышленной продукции развивающейся Африки выражался многообещающей цифрой – 11,2 %. Однако за 1966–1967 гг. темп роста упал до 6,2 %, слегка увеличившись в 1971–1974 гг. (до 6,9 %).

Однако, чтобы понять, насколько далеко продвинулось или отстало осуществление индустриализации в странах Африки, необходимо рассматривать не только темпы прироста, но и такой традиционный показатель индустриализации, как доля промышленной продукции в ВВП. Доля промышленной продукции в ВВП для развивающейся Африки оценивается ЭКА в 11,8 %, что, конечно, очень мало. В то же время, согласно классификации Организации ООН по промышленному развитию (ЮНИДО), считается, что если доля промышленности в ВВП не достигает 10 %, то страна еще не вступила в стадию промышленного развития. Можно сказать, что страна приступила к промышленному развитию, когда доля промышленности составляет от 10 до 20 % ВВП. В настоящее время, по данным ЭКА, таким является соответствующий показатель для 25 из 47 развивающихся стран Африки, в то время как для 20 стран он ниже. И только в двух государствах континента эта доля достигает 20–30 %. Если вспомнить, что в целом по развивающимся странам Африки доля промышленной продукции в ВВП составляет 11,8 % и что этот показатель сравнительно высок лишь в нескольких странах – Алжире, Габоне, Ливии, Нигерии и Египте, – то можно сделать вывод, что практически страны развивающейся Африки не попадают[96] в число стран, где к индустриализации еще не приступали. Наконец, анализ связи между уровнем развития промышленности и диверсификацией ресурсной базы африканских стран предполагает рассмотрение не только масштабов промышленной деятельности в странах Африки, но и рассмотрение структуры промышленности. Проведем пробное исследование структуры промышленности на примере Нигерии, типичной в данном отношении. Согласно данным «Third National Development Plan 1975 to 1980», в период 1962/1963—1972/1973 гг. добавленная стоимость в промышленности и ремеслах росла в среднем за год на 10 %, в том числе по промышленности эта величина составила 12,2 %. Доля продукции промышленности и ремесел в ВВП увеличилась с 1962 по 1972 г. с 5,64 % до 7,79 %.

Данные по Нигерии показывают, что характер индустриализации в стране не способствовал заметно диверсификации ресурсной базы экономики или хотя бы уменьшению ее раздробленности. Во-первых, в основном добавленная стоимость здесь создается в легкой промышленности, технический уровень которой очень низок: 34,3 % продукции этой отрасли составляют напитки и табак, а 17 % – текстиль и предметы одежды. На производство этих наиболее элементарных видов промышленной продукции приходится 51 % всей добавленной стоимости. Как сказано в «Development Plan», «хотя в совокупности для данной группы отраслей показатель добавленной стоимости составляет 12,9 %, что выглядит неплохо на фоне 16,4 % в среднем для развивающихся стран, более пристальный взгляд позволяет сделать заключение, что в этой группе доминируют три самые простые подгруппы, а именно: производство металлоизделий, крепежных деталей и арматуры. Действительно, машиностроительное производство – изготовление сельскохозяйственных машин и специального промышленного оборудования, бытовых электроприборов и транспортного оборудования – дает только 2,3 % добавленной стоимости в промышленности».

Например, основные промышленные химикаты, удобрения, пестициды дают лишь 0,02 % общей добавленной стоимости этой отрасли. С другой стороны, доля отраслей, ориентированных на производство потребительских товаров, – парфюмерной продукции и бытовых моющих средств – равна 8,2 %Данные показывают, что индустриализация в Нигерии осуществляется с целью сократить объем импорта, а не стимулировать экспорт. Второе. Превосходство легкой промышленности с ее низким техническим уровнем означает для этой страны сильную зависимость от импорта, в частности от ввоза машин, химикатов, транспортного оборудования и т. д. Это явно не тот тип индустриализации, который ускоряет расширение ресурсной базы.

Зависимость

Проблеме зависимости (dependence) посвящено множество исследований, связанных с разработкой теории зависимости, в частности с дискуссией о взаимосвязи зависимости и отсталости. Ее существование делает ненужным пространное обсуждение вопроса здесь. Мы ограничимся лишь несколькими иллюстрациями устойчивого характера зависимости и кратким анализом тех ее аспектов, которые особенно близки содержанию настоящей работы. В первой главе мы постарались подчеркнуть особую значимость средств производства в трудовом процессе и значимость их распределения для установления характера экономики и общественно-экономической формации. Затем было отмечено, как неравенство в распределении средств производства бесконечно воспроизводится в иных формах неравенства. В связи с феноменом сохранения зависимости особое внимание будет уделено зависимости от двух определяющих средств производства – технологий и капитала, первых в особенности, поскольку они играют центральную роль в важнейшем вопросе развития производительных сил.

I. Технология

Уменьшилась ли технологическая зависимость африканских стран по сравнению с эпохой колониализма? Если да, то насколько? Уровень используемой технологии трудно определить количественно, однако пользующиеся популярностью «грубые» показатели вполне достаточны для достижения поставленных нами ограниченных целей. Но картина технической отсталости и зависимости, которую он демонстрирует, не отличается от предыдущей таблицы. Исходя из предположения, что отношение между выдачей патентов и объемом производства верно и для других развивающихся стран, ЮНКТАД оценивает процент патентов, приходящихся на развивающиеся страны в 6 %. Но и это несколько занижает технологическую слабость развивающихся стран. По данным за 1964 г., лишь 12 % патентов, выданных в развивающихся странах, приходились на их граждан. В 1972 г. этот показатель по-прежнему составлял всего 16 %. При этом граждане развивающихся стран «владеют в своих странах не более чем 1 % мировых патентов». Для большей наглядности, ЮНКТАД сравнивает распределение технологии между развитыми и развивающимися странами с другими расхожими показателями. «Так, например, доля развивающихся стран в населении земли составляет около 75 %; в числе учащихся вузов – 30 %; в мировом доходе от 20 до 30 % (в зависимости от того, как валовой продукт социалистических стран пересчитывается в показатели западной статистики), в торговле – 20 %; в объеме мирового промышленного производства – около 15 %; в выдаче патентов – 6 %, наконец в патентах, приходящихся на граждан – 1 %» (с. 42).

Характер технологической зависимости, как и зависимости в других сферах, не изменился. Африканские страны по-прежнему обращаются за технологией к развитым капиталистическим странам. В исследовании, опубликованном в книге «Multinational Firms of Africa» (1975), Хелге Хвим показывает, что от 90 до 99 % патентов, выданных в независимых странах Африки, принадлежало США и странам Европейского экономического сообщества. Безуспешность попыток освободиться от технологической зависимости, наверное, связана с высокой монополизацией рынка технологии (последний представляет собой важное образование, требующее определенного внимания). Промышленно развитые страны Запада пользуются всеми преимуществами монополии на научно-технические достижения. В 1940 г. им принадлежало 94 % всех патентов, в 1950 г. – 94,2 %. Эта доля лишь незначительно снизилась – до 84,5 % в 1960 г. и до 80,2 % в 1970 г. В самих капиталистических странах Запада патенты все больше сосредоточиваются в руках корпораций, а не частных лиц. Помимо всего прочего, данная тенденция отражает возрастающую роль капиталистических корпораций в области исследований и разработок.

По мере усложнения технологии, поднимающего стоимость дальнейшего технического развития, доля патентов, выданных частным лицам, снижается. Эта тенденция имеет большое значение, особенно для развивающихся стран. Во-первых, как показал Клив Томас («Dependence and Transformation», New York, 1974), «владение технологией является главным образом объектом монополии капиталистического хозяйственного центра; при этом преобладание мотива прибыльности заставляет предполагать, что распределение этой технологии должно неизбежно подчиняться определенным закономерностям, действующим на рынке. Среди таких закономерностей – необходимость балансировать распределение технологии (т. е. прибыли от ее использования) таким образом, чтобы сохранить монополию, и не просто сохранить, а распространить ее дальше путем захвата действительно важных стратегических областей в технологическом лидерстве по мере их формирования. Таким образом, сдвиги в характере эксплуатации странами-метрополиями ресурсов периферии (в частности, сдвиг от производства сырьевых товаров к развитию легкой промышленности) отражают “перемещение” технологической зависимости периферии в сравнительно новые области – вычислительную технику, производство аппаратуры связи и т. п., – а также готовность центра отдать по определенной цене и для ограниченного использования технологию для легкой промышленности, позволяющую производить определенные объемы потребительских товаров». Возможность весьма желательной сейчас передачи технологии практически на любых условиях остается весьма проблематичной. Главными источниками передаваемой технологии обычно считались многонациональные корпорации.

В настоящее же время это мнение представляется в значительной степени ошибочным, поскольку многонациональные корпорации едва ли располагают необходимой технологией для ее передачи. Обычно передается та технология, которая имеется в наличии, а не та, которая необходима. Созданная для удовлетворения потребностей, совершенно отличных от потребностей африканских стран, рассчитанная на применение в совершенно иных условиях передаваемая технология «не вписывается» в национальную культуру и местную систему производства, поэтому ее способность стимулировать дальнейшее техническое развитие стран Африки остается весьма ограниченной. Чаще всего передача технологии – в любом случае несоответствующей (inappropriate) – способствует развитию производства тех товаров, которые не отвечают нуждам подавляющего большинства африканского населения. Производство, оторванное от потребностей, лишает страны Африки возможности создавать собственную технологию. К сожалению, у многонациональных корпораций практически нет стимулов создавать технологию и производить товары, в большей степени соответствующие потребностям масс в развивающихся странах. Причины этого в сжатой форме выражены ЮНКТАД: «Во-первых, хотя выгода от подобной ориентации для общества была бы велика, заинтересованность в ней частного капитала невысока по причине ограниченности покупательной способности тех групп получателей дохода, которые приобретали бы такие товары. Во-вторых, приспособление того или иного конкретного производства к индивидуальным потребностям и уникальным условиям развивающихся стран противоречит принципу эффективности, опирающемуся на стандартизацию, единые спецификации и требования по качеству. Модификация характеристик продукта в случае дифференциации изделий затрудняет сохранение тех стандартов качества, с которыми (обоснованно это или нет) ассоциируются у потребителя те или иные торговые марки. Наконец, подобная стратегия противоречила бы идее достижения “глобального превосходства”, заложенной в западной модели развития».

К сказанному следовало бы добавить, что сам процесс передачи технологии наталкивается на множество трудностей и часто способствует усилению эксплуатации развивающихся стран. Это можно проиллюстрировать на примере действия патентно-лицензионной системы. Казалось бы, развивающимся странам выгодно выдавать патенты и приобретать лицензии. Обычно это дает развивающейся стране возможность развертывать такое производство, которое в ином случае было бы ей недоступно, привлекать иностранные инвестиции, увеличивать объем добавленной стоимости и поступление иностранной валюты, стимулируя расширение импортозамещающего производства. В данном случае легко сделать допущение о взаимосвязанности защиты собственности на изобретения и привлечения иностранных капиталовложений. Однако различные исследования – например, Р. Вернон. «Международная патентная система и внешняя политика»; Э. Пенроуз. «Международное патентное дело и слаборазвитые страны» (The Economic Journal, 1973, № 83, 331) – показали, что соображения, связанные с необходимостью защиты собственности на изобретения, почти не оказывают влияния на инвестиционные решения в странах Африки. Да и нет необходимости опираться на них. Достаточно указать, что развивающиеся страны, заключающие патентные соглашения, обычно сталкиваются с огромными затруднениями. Прежде всего, подобные соглашения предполагают лицензионные отчисления, которые (в условиях монополизации рынка технологии) могут быть необычайно высокими. Они часто включают ограничительные условия, определенные обязательства по отношению к управлению производством, реализации продукции, способные вызвать исключительно высокие прямые и косвенные издержки. Примером эксплуататорского характера подобных обязательств, приведенным в хорошо известном исследовании аргентинской фармацевтической промышленности, озаглавленном «La Industria Farmaceutica Argentina Estructura у Compoxtamiento» (1973), может служить указанная его автором Дж. Кацем «средневзвешенная величина удорожания на 680 %». В более раннем исследовании, касающемся положения дел в фармацевтической промышленности Колумбии (опубликованном в «Revista de Planceacion у Desarrotlo», 1971), Ц. Ваитос называет величину удорожания на 155 % по сравнению с уровнем мировых цен. В соответствии с расчетами автора, если этот вывод верен для всех фармацевтических фирм страны, то переплата равна потере для платежного баланса страны более 20 млн долл. Эксплуатация такого рода – это еще не сама проблема, а только ее проявление.

Действительной проблемой представляется техническая отсталость и зависимость, которые дают развитым странам возможность контролировать, что и как развивающиеся страны производят, а также контролировать общую направленность их развития. Вследствие сильной технологической зависимости, которая имеет тенденцию со временем углубляться, африканским странам трудно добиться успехов в борьбе за осуществление развития, поскольку они зависят от промышленно развитых стран и от монополизированного характера мирового рынка технологии. Еще труднее им отойти от капиталистического пути развития.

II. Торговля

В области торговли сохраняются старые формы зависимости африканских стран, хотя здесь эти страны располагают сравнительно более широкими возможностями выбора. Львиная доля экспорта африканских стран достается прежним метрополиям, а также западным союзникам этих метрополий. Если дезагрегировать статистические данные о структуре торговли, получив показатели по отдельным странам, то окажется, что в торговых отношениях африканские страны с прежними метрополиями связаны теснее, чем с какими-либо другими странами. По экспорту Нигерия привязана в большей степени к США, чем к Великобритании – своей прежней метрополии. Это объясняется экспортом в США нигерийской нефти. Финансовая зависимость страны едва ли уменьшилась после получения ею независимости. Африканские страны тесно привязаны в финансовом отношении к своим бывшим метрополиям и западному капиталу в целом. Статистические данные о размерах иностранной помощи и инвестициях рассказывают нам историю сохранения зависимости Африки довольно кратко. На деле зависимость – понятие более глубокое. Например, после почти двух десятилетий политической независимости государства зоны франка так и не смогли добиться выпуска собственной, признанной в международных отношениях валюты. Используется валюта франк франко-африканского сообщества (франк КФА), международный статус которой определяется лишь ее свободной конвертируемостью на французский франк. Чтобы получить эту сомнительную привилегию, страны зоны франка должны принять на себя определенные обязательства по отношению к французскому казначейству, включая депонирование во Франции своих резервов. Формально Франция является гарантом, однако занимает такое положение, которое практически во всех отношениях не влечет за собой для нее никакого риска или потерь, поскольку депонированные во Франции резервы африканских эмиссионных банков, как правило, всегда способны покрыть их дефициты. Для африканских же стран привязанность к французскому франку сопряжена с весьма серьезными потерями. Она ограничивает самостоятельность в проведении валютной политики, в частности ставит курс национальной валюты в зависимость от стабильности французского франка, так как паритет национальной валюты относительно франка твердо фиксирован.

Решая собственные экономические проблемы, Франция часто не задумывается о последствиях своей политики для африканских стран, чьи валюты связаны с франком, а фактически иногда эксплуатирует эту связь в своих интересах. Как пишет Алекс Рондос (West Africa, № 3294, 8 September 1980), «факты говорят о том, что валютная политика Франции за последние два года вырабатывалась без соответствующих консультаций со странами зоны франка. Действуют и два других фактора: девальвации французского франка, особенно в начале 60-х годов, определенно усилили позицию Франции по отношению к африканским странам, а также помешали попыткам франкоязычных африканских правительств расширить круг своих партнеров, и т. д. Деятельность последних в сфере торговли до сих пор остается скованной, поскольку Франция служит важным партнером для всех этих стран. Девальвация франка сказывается также на состоянии платежного баланса развивающихся стран, увеличивая их и без того значительную внешнюю задолженность». Алекс Рондос рассматривает также негативное влияние указанных событий на движение капитала африканских партнеров Франции. «Второй важной особенностью зоны франка, – пишет он, – является свободный перелив капитала, возможность которого определяется существованием фиксированных паритетов. Такой перелив капитала не позволяет контролировать репатриацию иностранного капитала, и это – основное препятствие для какого бы то ни было накопления капитала внутри страны. Он укрепляет позиции иностранного капитала в банковской системе и, естественно, оставляет открытым путь для французского капитала, покидающего данную страну. Благодаря соглашению о привязанности к французскому франку, Берег Слоновой Кости теряет ежегодно по 200 млн. долл. При существующей структуре иностранного капитала, представленного во всех промышленных сферах франкоязычной Африки, свободное перемещение капитала облегчает его инвестирование многонациональными корпорациями, базирующимися во Франции, через свои дочерние компании, и это в свою очередь стимулирует отток капитала». Тот факт, что, несмотря на все эти последствия, франк КФА продолжает оставаться привязанным к французскому франку, много говорит о проблеме зависимости.

III. Попытки Нигерии и Танзании уменьшить зависимость

Полезно бросить взгляд на некоторые попытки африканских стран уменьшить зависимость, потому что они проливают свет не только на проблему устойчивости зависимости, но и на объективные реальности африканской экономики в целом в постколониальный период. Мы рассмотрим соответствующие усилия двух африканских государств – Нигерии и Танзании. В период освободительной борьбы проблема экономической зависимости весьма сильно беспокоила националистических лидеров Нигерии. Однако до тех пор, пока не появился Второй план развития страны на 1970–1974 гг., ясной стратегии уменьшения экономической зависимости не было. В плановых документах доказывалось, что контроль над экономикой необходимо передать в национальные руки, что политическая независимость без независимости экономической – это «пустая скорлупа», что «истинно независимая нация не может позволить, чтобы ее цели и приоритеты подрывались или сводились на нет манипуляциями всесильных иностранных инвесторов».

Стратегия обеспечения независимости Нигерии была сформулирована следующим образом: «Правительство будет добиваться – если придется, то и законодательным путем – равного участия в значительном числе предприятий, перечень которых будет время от времени пересматриваться. Чтобы гарантировать определение экономической судьбы Нигерии самими нигерийцами, правительство будет добиваться расширения и укрепления своих позиций в осуществлении промышленного развития». Это может достигаться, если необходимо, участием в частных предприятиях (иностранных или местных) и, если потребуется, путем установления полного государственного контроля над стратегическими отраслями и перевода их в полную государственную собственность. Первой важной инициативой по практической реализации стратегии по достижению независимости послужило принятие Декрета о нигерийских предприятиях (февраль 1972 г.). Он предусматривал создание Комитета по развитию нигерийских предприятий, в которых нигерийцы участвуют в полной мере и играют главенствующую роль. В соответствии с данным декретом, все предприятия распределялись по двум спискам. В первый список предприятий, которые были оставлены исключительно за нигерийцами, заносились 22 отрасли, включая предприятия по помолу риса, печатанию и изданию газет. Второй список включал предприятия 33 категорий, в которых допускалось также участие иностранцев при условии, что: а) вложенный капитал превышает 20 тыс. ф. ст. или оборот превышает 500 тыс. ф. ст.; б) акционерное участие местных представителей будет не ниже 40 %. Чтобы облегчить реализацию этого декрета, было осуществлено несколько специальных мероприятий. Например, в 1973 г. правительство потребовало 40 %-ного пакета акции в трех крупных иностранных банках, контролировавших приблизительно 70 % банковских операций в Нигерии; со временем участие государства в этих банках возросло до 60 %.

С целью открыть доступ нигерийцам к капиталу для инвестиций в торговлю и промышленность был основан Нигерийский торгово-промышленный банк с собственным капиталом 50 тыс. найр. Для обеспечения финансирования предпринимателей в аграрном секторе был основан Сельскохозяйственный банк с собственным капиталом 12 млн найр. Цели «нигеризации» экономики служило принятие и других законодательных актов, таких, как поправки к Декрету о развитии нигерийских предприятий (1973–1974 гг.), Декрет о развитии нигерийских предприятий (1976 г.). Принятие этих актов внесло сравнительно небольшие изменения. Значительным же шагом по «нигеризации» экономики послужило принятие Декрета о развитии нигерийских предприятий (1977 г.), согласно которому все предприятия делились на три категории. К первой были отнесены предприятия, требующие простой техники и небольших вложений капитала; они были оставлены исключительно за нигерийцами. В эту группу вошли 40 видов предприятий. Ко второй категории были отнесены предприятия 57 видов, в которых допускалось участие иностранцев при условии, что не менее 60 % акций принадлежит нигерийцам. В предприятиях третьей категории, к которой относились 39 видов сравнительно капиталоемких производств (в частности, производство транспортных средств и судостроение), также допускалось участие иностранцев при сохранении 40 %-ного пакета акций за нигерийцами. Реальный результат принятия этого декрета состоял в расширении участия нигерийцев в экономической деятельности и в усовершенствовании механизма политики «нигеризации». Декрет гарантировал 40—100 %-ное участие нигерийцев в деятельности предприятий, в зависимости от характера последних.

Во всех предприятиях решающей значимости, например нефтяных и банковских, участие нигерийцев не менее чем на 60 % стало обязательным. Однако даже в рамках своего ограниченного назначения – способствовать достижению экономической независимости законодательным путем – политика расширения участия нигерийцев в промышленности была недостаточно эффективной, хотя она неоспоримо увеличила масштабы нигерийской собственности в промышленности. Возможно, подобный подход к экономической независимости служит одной из немногих альтернатив, реально осуществимых для нигерийского правительства, но он не решает самой проблемы зависимости. Он не затрагивает проблему по сути.

Прежде всего, важнейшим моментом зависимости Нигерии остается низкий уровень применяемой технологии, а данный подход ничего не предлагает для повышения этого уровня. Пока Нигерия остается всецело зависимой от иностранной технологии, серьезные шаги по достижению экономической независимости невозможны. Поэтому преобладающее участие нигерийцев в нефтяной промышленности не позволяет им заметно продвинуться по пути к достижению экономической независимости, ибо те, кто владеет технологией, фактически контролируют решающие средства производства. Если же передовая технология не будет применяться при эксплуатации нефтяного богатства Нигерии, последнее во всех практических отношениях перестанет существовать. Без сомнения, Нигерия располагает выбором приобретать технологию не только из одного источника. Однако издержки, связанные с выбором новых поставщиков технологии, в действительности очень велики. И это только часть проблемы. Нигерия по своему положению напоминает наемного работника в условиях капитализма: она независима по отношению к отдельному капиталисту, но рабыня всех капиталистов как класса. И такая аналогия носит еще довольно оптимистичный характер, учитывая высокую степень монополизации международного рынка технологии.

Далее, подход Нигерии к решению данной проблемы не затрагивает коренных причин зависимости. Принятие этого подхода предполагает главным образом перераспределение собственности, а не расширение ресурсной базы экономики или хотя бы изменение условий и отношений производства. Наконец, данный подход не касается структуры экономических связей с метрополией – другого фундаментального аспекта проблемы зависимости. Например, он затрагивает собственность на предприятия, не предполагая изменить характер международного обмена – важнейшего механизма выкачивания прибылей метрополиями и сохранения существующего международного разделения труда, которое закрепляет отсталость и зависимость стран Африки. С этой точки зрения рассматриваемый подход Нигерии, скорее, усиливает зависимость экономики страны. Его результат – частичная «нигеризация» капитализма, необходимая для сохранения капитализма в условиях экономического национализма. Подобная стратегия способствует «притирке» национального и иностранного капитала, например, путем разграничения между ними сфер деятельности, уточнения условий сосуществования и сужении сферы возникающих между ними конфликтов.

В той степени, в какой такая стратегия оказывается успешной, она способствует увековечению зависимости. Любопытно, что попытки Танзании добиться экономической независимости представляют собой противоположность соответствующим попыткам Нигерии. Танзания ищет опоры на собственные силы на пути строительства социализма, и, возможно, поэтому ее стратегия гораздо более фундаментальна. Первым открытым провозглашением стратегии, направленной одновременно на утверждение опоры на собственные силы, построение социализма и обеспечение развития, явилась Арушская Декларация (The Arusha Declaration). В ней утверждалось, что старый подход к проблеме развития, опирающийся главным образом на использование капитала и индустриализацию, неприемлем и не обеспечивает ни развития, ни опоры на собственные силы. В Декларации доказывалось, что деньги и богатство – следствия, а не основа развития, и заявлялось, что основной упор должен быть сделан на использование земли, подготовку работников и хорошее руководство.

Эти идеи были развиты и конкретизированы в многочисленных публикациях, таких, как «Socialism and Rural Development», «The Development Plan 1969–1974», «Education for Self-reliance». Начнем с рассмотрения аграрного сектора. Проблема, по-видимому, состоит в данном случае в том, каким образом максимально ускорить развитие и достижение опоры на собственные силы страны. Танзанийское руководство решило достичь этого с помощью системы деревенских коммун, объединяющих труд. Такие деревни были впоследствии названы «Уджамаа», и в них предполагалось сосредоточить все сельское население. Эта программа разъяснялась в «Плане развития на 1969–1974 гг.» следующим образом: «Целью программы является коллективная обработка земли с помощью современной техники и распределение продукта в соответствии с трудовым вкладом. Люди, ведущие совместную обработку земли, могут пользоваться выгодами крупномасштабного хозяйствования, лучше применять машины, производить закупки семян, продавать урожай и т. д. Станет легче обеспечивать производство техническими средствами с помощью консультантов по сельскому хозяйству, которым будет легче обучать группу, собранную в одном месте, нежели путешествовать от одной отдельно стоящей хижины к другой. Для фермеров, живущих группами, окажется легче, чем для разбросанных семей, обеспечить коммунальные блага – водоснабжение, медицинскую помощь, образование».

Выполнить эти задачи, обеспечив техническую помощь, все соответствующие услуги и руководство сельским хозяйством для его эффективной модернизации за счет укрупнения, должно было Министерство сельского хозяйства, продовольствия и кооперативов. Кроме того, предполагалось обеспечить консультирование по торговым вопросам деревенские коммуны Отделом развития кооперативов этого Министерства, а консультирование по вопросам ирригации – Отделом развития водоснабжения. Чтобы облегчить переход к опоре на собственные силы деревням «Уджамаа» и стране в целом, предполагалось избегать механизации и использования сложной техники, а упор делать на интенсификацию труда и применение простых средств труда. Деревни «Уджамаа» предполагалось дополнить системой государственных ферм. Исходили из того, что в тех случаях, когда требуется более сложная организация производства, крупные его масштабы и механизация (недоступные деревням «Уджамаа»), подобные фермы необходимы. Это было особенно справедливо в отношении выращивания пшеницы и производства молочных продуктов. Кроме того, государственные фермы должны были служить базой для осуществления нововведений, проведения экспериментов и обучения. Согласно «Плану развития…» на рассматриваемый период, под новые государственные фермы отводилось 250 тыс. акров земли. На 100 тыс. акрах должны были расположиться 10 пшеничных ферм, на остальных участках – четыре рисовые и две молочные. Попытка ускорить развитие и достижение опоры на собственные силы должна была подкрепляться также стимулированием развития кооперативного движения в сельской местности. Число кооперативов быстро выросло – со 172 в 1952 г. до 857 в 1961 г. и 1696 в 1968 г. В аграрной стратегии достижения опоры на собственные силы был большой смысл. Если бы сельское население на практике смогло реализовать поставленные задачи с помощью опирающихся на собственные силы деревенских коммун, внешняя зависимость экономики оказалась бы резко сниженной.

Был большой смысл в том, чтобы повысить степень опоры на собственные силы путем коллективизации и развития на базе собственных ресурсов, с помощью простой технологии и на основе использования энергии трудящихся. К сожалению, возможности использования этого подхода не были реализованы полностью, и поэтому степень опоры на собственные силы возросла весьма незначительно. Во-первых, процесс создания деревень был плохо спланирован и осуществлялся слишком поспешно. Оказалось, что государственные чиновники и партийные функционеры были больше заинтересованы в количественных показателях и пренебрегали целями, во имя которых прежде всего и создавались деревни «Уджамаа». Переселение крестьян в деревни было сопряжено с дезорганизацией и неудобствами, вызвавшими враждебность населения, во всяком случае, снижавшую потенциальную способность деревень «Уджамаа» осуществить поставленные перед ними цели, особенно добиться повышения производительности труда. Недовольство населения, связанное с поспешным переселением его в деревни, усиливалось из-за требования производить товарную продукцию в ущерб продовольственным культурам. Возникшая нехватка продуктов питания не только порождала новое недовольство, отчуждение и сопротивление жителей «Уджамаа», но и означала дальнейший подрыв целей коллективизации, обусловливая увеличение импорта продуктов питания. Перед лицом этих трудностей правительство Танзании почувствовало себя обязанным «подкормить» деревни «Уджамаа», пытаясь поддержать не только программу, но и сам режим: на один-два года осуществлялась бесплатная выдача продовольствия, заработная плата для работников коллективных ферм была приближена к заработкам в городе, обеспечивались приличные доходы для семей переселенцев, выплаты наличными деньгами до 30 шиллингов в месяц и т. п. Об этих стимулах можно сказать многое. Прежде всего благодаря им была смягчена принудительность переселения. Однако они возложили на экономику огромное финансовое бремя. Было подсчитано, что на некоторые поселения, как, например, Верхнее Китете, правительство затратило в виде субсидий или капиталовложений по 30 тыс. шиллингов на семью.

Финансовое бремя программы создания деревень увеличивалось чрезмерной механизацией. Это довольно трудно понять, поскольку в публикациях, посвященных этому вопросу, отстаивалась необходимость в целях достижения опоры на собственные силы не полагаться на механизацию, а сосредоточить усилия на использовании живого труда и простых орудий. Тем не менее в некоторых деревнях «Уджамаа» механизация достигала слишком высокого уровня. Особенно много применялось тракторов. В своем широко известном докладе «Tanzanian Agriculture after the Arusha Declaration» проф. Рене Дюмон указывает, что поселение Верхнее Китете «было перенасыщено оборудованием, так как на 1600 акров зерновых приходилось 10 тракторов». Подобная механизация едва ли могла способствовать достижению опоры на собственные силы. Все эти трудности могут представляться результатом относительно простых ошибок, тактических и субъективных, которых можно было легко избежать. Однако это не так. Они – симптомы гораздо более глубоких затруднений и в действительности коренятся в основных противоречиях производственных отношений, – противоречиях, которые затрудняли африканским лидерам выбор правильных приоритетов и осуществление изменений, необходимых для ликвидации зависимости. Представляется, что в конечном счете программа создания деревень потерпела крах потому, что несла в себе элемент классовой эксплуатации. Она была принята и выполнялась авторитарно тем политическим классом, который требовал всех жертв от других и меньше всего – от себя. Эксплуататорский характер программы создания деревень «Уджамаа» проявился и в попытках заставить крестьян производить товарную продукцию в ущерб продовольственных культурам, т. е. регулировать производство в интересах правящего класса. Стимулы для создания деревень «Уджамаа» на первый взгляд кажутся гуманными, но они также подчеркивают неудачу попыток переселения людей, эта неудача вытекает из противоречий существующих производственных отношений.

Обратимся теперь к танзанийской стратегии обеспечения опоры на собственные силы в промышленной сфере. Промышленная стратегия Танзании, направленная на увеличение экономической независимости, должна была существенно изменить структуру собственности на предприятия. Как предполагалось, основные изменения выразятся в национализации капитала и создании государственных корпораций. Выше мы отмечали громадный рост системы этих корпораций, которая рассматривалась нами не только как средство достижения экономической независимости, но и как инструмент создания социалистической Танзании. В настоящее время государственный сектор в Танзании стал доминирующим. Это можно проиллюстрировать такими данными: в 1973 г. накопленный капитал этого сектора достиг 2,077 млрд шиллингов, т. е. составлял 70,7 % национального накопления капитала, доля занятых в государственном секторе рабочих поднялась до 64 %. Столь огромное расширение государственного сектора означает радикальные изменения в распределении собственности. Следует отметить, однако, что приведенные данные преувеличивают масштабы государственной собственности, поскольку не во всех государственных предприятиях 100 % акций принадлежит правительству Танзании. Например, в «Танзания фертилайзер компани» правительство держит (через Кооперацию национального развития) только 60 % акций, в «Танзания хайде энд скинз лимитед» – 70 % и в «Танзания тэннериз» – 86,7 % акций. Подобная стратегия, направленная на достижение экономической независимости, позволяла решать важнейшие вопросы. Она расширила национальный контроль, но не привела к таким структурным изменениям в экономике, которые позволили бы стране стать независимой, – например, к диверсификации экономики, снижению доли производимых сырьевых товаров, искоренению дуализма, последовательному повышению доли промышленной продукции в ВВП.

Широкая национализация производительного капитала давала иллюзию экономической независимости страны и повышения степени национального контроля над экономикой. Однако это обманчивое впечатление, поскольку зависимость страны остается еще высокой. Следует обратить внимание на очень высокую долю иностранных источников в расходах на развитие. Поскольку расходы на развитие связаны с модернизацией экономики, зависимость Танзании от внешних источников в этой области является неблагоприятным фактором, так как ведет к усилению иностранного влияния на осуществление стратегии развития и сохранению экономической раздробленности. Приведенные данные не свидетельствуют о тенденции к улучшению. Согласно докладу о бюджете на 1977/78 финансовый год (Daily News, 17 June 1977), предполагаемый доход на этот год должен был составить 5193 млн шилл., а текущие расходы – 5461 млн шилл. Бюджет развития для того же года планировался в сумме 4062 млн шилл., из которых 2227 млн обеспечивались уже заключенными соглашениями об иностранной помощи. Однако этот иностранный капитал позволял довести доходы от развития только до 3625 млн шилл. В 1978/79 финансовом году в подавляющей части расходов на развитие Танзании предстояло зависеть от помощи Мирового банка, МВФ, Программы развития ООН, ЮНИСЕФ, Арабского банка экономического развития в Африке, ЮНХКР, Европейского экономического сообщества, фонда ОПЕК, Норвегии, Швеции, Голландии, Дании, ФРГ, Канады, Китая, США, Японии, Индии, Финляндии, Саудовской Аравии, кувейтского Банка развития Африки, Австралии, Италии и других стран. Институты, которые, как предполагалось, олицетворяют собой национализацию Танзанией собственности и ее контроль над своей экономикой, а именно государственные корпорации, сами сильно зависят от наличия иностранных средств и иностранного менеджмента.

Заметим, что эти данные занижают зависимость, поскольку значительная часть кредитов, получаемых государственными корпорациями из местных источников, представляет собой средства инвестиционных банков, огромная доля которых – чаще всего более 50 % – олицетворяет иностранный капитал. Анализ счетов некоторых из государственных корпораций выявил, что центральное правительство Танзании может контролировать не более 15 % их финансовых ресурсов. Это едва ли дает возможность контролировать или направлять деятельность данных предприятий. Беглое рассмотрение проблемы зависимости показывает, что зависимость – явление очень сложное, связанное с монокультурным характером постколониальной экономики, ее раздробленностью, классовыми противоречиями, специфическими чертами этой экономики и ее диспропорциональностью. Примеры стратегии и политики, используемые африканскими странами для решения проблемы зависимости, дают нам Нигерия и Танзания, но эти стратегия и политика довольно-таки неэффективны. Они направлены на устранение скорее внешних проявлений, чем коренных причин зависимости. Правда, такие направления политики выбраны не потому, что те, кто формирует политику, игнорируют суть проблемы. Хотя подобная политика и не является тем, чем она обязательно должна быть, это все, чем она может быть при существующем распределении интересов социальных сил, господствующих как внутри африканских стран, так и вне их. Если говорить более конкретно, то попытки стран Африки избавиться от экономической зависимости наталкиваются на огромные трудности в условиях господства монополий в мировой экономике; существование классовых противоречий затрудняет африканским лидерам правильное определение приоритетов и обеспечение единства целей и методов, необходимое для того, чтобы справиться с проблемой зависимости.

Производственные отношения

Обсуждая производственные отношения колониальной экономики, мы уделим особое внимание следующим вопросам:

1) отношения и противоречия внутри класса капиталистов;

2) отношения между трудом и капиталом;

3) отношения между капиталом и крестьянством;

4) отношения и противоречия внутри крестьянства и между крестьянами и рабочими.

Начнем с отношений и противоречий внутри крестьянства и отношений между крестьянами и рабочими. Положение, обрисованное нами при анализе колониальной экономики, переменилось, по-видимому, весьма незначительно. Сельское, по сути, общество Африки до сих пор характеризуется сосуществованием разных укладов, образующих сложные сочетания и, может быть, новую систему отношений. Мы до сих пор можем достоверно характеризовать способ производства в большей части сельской Африки как первобытнообщинный строй с элементами мелкотоварного производства. Разрушение этого строя и его замещение капитализмом происходит очень медленно. По мере своего проникновения в экономику Африки капитализм ведет к обособлению земельных наделов, росту крупных капиталистических ферм, отчуждению земли крестьян фермерами-капиталистами и государственными корпорациями и расширению масштабов наемного труда в аграрном секторе. Важно повторить, что в масштабах континента эти изменения происходят очень медленно и носят ограниченный характер.

Скорость и масштабы данных изменений неодинаковы для разных стран. Например, в Кении они происходят быстрее и в более широких масштабах, чем в Нигерии. Последствия рассматриваемых изменений вполне ясны. Свидетельствуя о процессе капиталистического развития, они влекут за собой известную однородность: однородность в характере производственных отношений, способах эксплуатации и проявлении классовой борьбы. Отношения между крестьянством и рабочими не претерпевают в постколониальную эпоху каких-либо существенных изменений и не порождают серьезных проблем. Потенциальные противоречия, разумеется, существуют, но они в основном не носят антагонистического характера. Стоит рассмотреть главным образом противоречия, возникающие в результате эксплуатации деревни городом, в результате разницы в доходах и неодинаковой обеспеченности социальными благами города и деревни. Однако эти противоречия несколько смягчаются благодаря сохранению первобытной лояльности пролетариата и его окрестьяниванию; рабочие в Африке вынуждены содержать небольшое хозяйство в деревне, чтобы обеспечивать себе известный доход. Противоречия данного рода смягчаются также благодаря «деперсонализации» процесса эксплуатации, предполагающего перевод прибавочной стоимости из сельской местности в город. Ожидать сколько-нибудь значительных изменений в отношениях между трудом и капиталом и между рабочими и крестьянами в постколониальную эпоху оснований нет. Первые представляют собой классический антагонизм капиталистического общества. Происходящие в экономике Африки сдвиги скорее изменяют количественное соотношение сил главных действующих лиц, нежели означают качественный скачок.

В частности, можно ожидать, что по мере укрепления в Африке капитализма будет увеличиваться и численность пролетариата. Темпы этого роста будут, по-видимому, невысокими. Однако о признаках пролетаризации свидетельствуют не столько темпы роста численности наемной рабочей силы, сколько значительный и широкомасштабный рост так называемого неорганизованного сектора (informal sector). Неорганизованный сектор составляют люди различных видов занятости за пределами действия официальной структуры заработной платы, такие, как придорожные механики, торговцы вразнос, чистильщики обуви и т. д. Представители неорганизованного сектора совершают, образно говоря, остановку на полпути к пролетаризации. В 1970 г. проведенное Обществом экономических и финансовых исследований (СЕТЕФ) исследование позволило выявить, что занятое население Берега Слоновой Кости распределяется следующим образом: 11,7 % – организованный сектор и 88,3 % – неорганизованный. Африканские правительства и такие международные организации, как МОТ, Мировой банк и ЭКА, по-видимому, очень заинтересованы в институционализации и стабилизации неорганизованного сектора. Однако нет никаких признаков, что они могут остановить или существенно замедлить процесс пролетаризации. Ожидают, что численность крестьян будет снижаться, но характер их взаимоотношений с классом капиталистов по-прежнему сохранится. Описанный выше сложный механизм эксплуатации крестьян и впредь будет действовать. Можно ожидать классовой дифференциации крестьянства. По всем признакам такая дифференциация происходит медленно.

В классовой структуре Африки наблюдается усиливающаяся тенденция к расширению экономической пропасти между крестьянством и кучкой влиятельных землевладельцев и аграрных капиталистов. Отчет миссии МОТ в Кении («Employment Incomes and Equality», ILO, Geneva, 1972) показывает, что происходит именно такого рода классовая дифференциация. В нескольких других исследованиях делаются такие же выводы. Например, в исследовании проблем сельскохозяйственной Кении (Africa Report № 1, 2, 1972). Муди приходит к следующему выводу: «В Кении реальный процесс формирования классов на основе владения землей происходит в связи с различиями в эксплуатации земли внутри и за пределами выделенных районов. Например, из общей площади сельскохозяйственных угодий Кении, оцененной в 6,7 млн га, 1,1 млн га до сих пор принадлежит лишь примерно 1500 владельцам. На 0,6 млн га площадей, занимаемых системой поселений, приходится приблизительно 53 тыс. семей, а на оставшиеся 5 млн га “резервных” площадей – примерно 1,3 млн хозяйств. Другими словами, 0,1 % землевладельцев владеют в среднем 714 га, а 94 % других землевладельцев – в среднем 3,8 га». Приведенные данные поверхностны, однако представляется, что указанная тенденция довольно характерна и для таких стран, как Кения, Сенегал, Камерун, Малави, Берег Слоновой Кости и Нигерия. Для Танзании, Мозамбика, Анголы и Эфиопии она менее показательна, хотя эти страны для Африки скорее исключение, чем правило. Наиболее заметные изменения происходят в отношениях и в характере противоречий внутри класса капиталистов. Основной момент в исследовании этого вопроса, и момент довольно важный, – определенная «африканизация» класса капиталистов в африканских странах после их политического освобождения.

Она определяется тремя факторами: во-первых, попытками колониальных правительств создать африканскую «элиту», разделявшую их ценности, привязанную к их интересам и способную управлять от их имени после освобождения; во-вторых, попытками национальных лидеров, пришедших к власти после завоевания независимости, «африканизировать» собственность и контроль над экономикой и, в-третьих, их усилиями укрепить материальную базу и превратить официальные полномочия в реальную власть. Мы проиллюстрируем этот процесс «африканизации» правящего класса опытом Кении. Когда англичане увидели, что политическое освобождение Кении неизбежно, они решили сами выбрать себе наследников.

В сущности, они попытались создать африканскую «дочернюю» буржуазию, представители которой разделяли британские ценности и были привержены интересам, состоящим в укреплении неоколониальной зависимости, а также обеспечить капиталистический характер новых африканских правительств, послушных и зависимых. В Кении такой первой и настойчивой попыткой создать африканскую буржуазию и африканскую земельную аристократию, которые симпатизировали бы капитализму и разделяли бы интересы Британии, были различного рода планы поселений, в частности План по распределению 1 миллиона акров, осуществление которого началось в 1961 г. Внешне его выполнение должно было загладить несправедливость, выразившуюся в лишении африканцев земли, и предотвратить повторение политических волнений, наподобие тех, которые пережила Кения во время восстания May-May. Подобный план мог в равной степени служить как той, так и другой цели. Однако он должен был служить в то же время цели создания африканской земельной аристократии и развитию аграрного капитализма. План по распределению 1 миллиона акров был первым в ряду подобных замыслов. Согласно ему, 35 тыс. семей расселялись на 470 тыс. га земли стоимостью примерно 30 млн ф. ст. Средний размер ферм должен был составить около 12 га. Для поселений во всех случаях подбиралась элита или потенциальная элита. Это были люди, внушавшие уверенность, что они справятся с обработкой таких больших участков, люди, к числу которых относились удачливые предприниматели, политические деятели, высшие служащие и богатые фермеры. За этим планом последовало несколько других, привлекавших к земледелию также людей с более скромными средствами.

Однако в конечном счете осуществление серии подобных планов завершилось формированием в Кении класса кулаков, привитием кенийцам интереса к капиталистическому фермерству и приверженности частной собственности на землю, а также известное смягчение политической обстановки. Когда в 1963 г. к власти в Кении пришло национальное правительство, оно продолжало распределять землю таким образом, что способствовало осуществлению исходных намерений англичан, т. е. развитию классовой дифференциации и укреплению капитализма. Это можно считать, конечно, непредвиденным результатом. Цель же подобных мероприятий – использовать аграрные поселения для смягчения земельного голода, для повышения роли кенийцев в экономике и укрепления материальной базы экономики. Соответствующие мероприятия проводились и в сфере торговли и промышленности. По мере приближения независимости англичане проявляли определенную заботу о развитии национального капитализма, желая смягчить радикализм африканцев и обеспечить приверженность влиятельных кенийцев интересам неоколониализма. Попытки национальных лидеров, пришедших к власти после освобождения страны, расширить участие кенийцев в экономической деятельности и создать экономическую основу для своей политической власти способствовали укреплению национального капитализма и развитию классовой дифференциации. Решающую роль в начинаниях такого рода сыграла Корпорация промышленного развития (КПР). Этот орган был создан в 1954 г. и предназначался для стимулирования «промышленного и экономического развития Кении путем основания промышленных, торговых или иных предприятий в Кении или в других странах, а также расширения и облегчения их деятельности».

Когда завоевание независимости было уже близко и англичане решили «приручить» своих наследников, симпатизирующих их интересам и целям, они стали использовать эту организацию (как и разные другие средства) для стимулирования развития национального капитализма. Этот процесс продолжался и усиливался благодаря деятельности кенийского руководства, поддерживавшего колониальный режим. В 1967 г. Законом об индустриальном развитии название данной организации было заменено теперешним: Корпорация промышленного и торгового развития (КПТР). Это была не просто смена вывески. КПТР продолжала заниматься развитием в Кении национального капитализма, но уделяла теперь серьезное внимание также расширению участия кенийцев в экономике. В соответствии с этим КПТР оказывала необходимую поддержку кенийцам в «проникновении» в существующие предприятия и основании новых. Она разработала план оказания помощи предпринимателям, основывающим новые небольшие или среднего размера предприятия. Так, предприниматель мог получить ссуду до 750 тыс. шиллингов для закупки оборудования, строительства или приобретения зданий под размещение промышленного или торгового предприятия. КПТР создала систему, побуждающую африканцев, имеющих сбережения, регистрироваться в корпорации. Она давала консультации относительно возможностей помещения капитала по мере их возникновения и гарантировала надлежащее помещение средств. КПТР провела исследование осуществимости потенциальных проектов, распространила эту информацию среди кенийцев, как и среди иностранных вкладчиков, а также помогала изыскивать долгосрочные кредиты для таких проектов. Она стимулировала проекты с участием иностранцев в надежде, что такие проекты перейдут к кенийцам, когда они со временем смогут собрать достаточные для этого средства. КПТР способствовала также развитию национального капитализма, обеспечивая с помощью определенных условий кредитования кенийцам преимущества перед не являющимися гражданами страны выходцами из Азии, которым иммиграционные законы и законы о торговых лицензиях запрещали управлять промышленными и торговыми предприятиями в Кении. С 1965 по 1971 г. КПТР ссудила кенийцам около 2,5 млн шиллингов, большая часть которых пошла на приобретение предприятий, принадлежащих выходцам из Азии, не имеющих кенийского гражданства. Подобные усилия по развитию национального капитализма дополнялись стремлением расширить государственное вмешательство в экономику, в частности созданием государственных корпораций.

С точки зрения интересов новых африканских лидеров, расширение государственного участия в экономике было весьма желательно. Чем больше становилась власть государства над экономикой, тем шире были его экономическая власть и политические возможности. Расширение государственного участия в экономике, которое часто называют африканским социализмом, стремление к экономической независимости и рационализация процесса экономического развития создавали возможность для правящего класса осуществлять назначения руководителей государственных корпораций, влияя тем самым на направленность их деятельности. Все это формировало условия «африканизации» правящего класса. Как и многое другое, это было реакцией на противоречия между экономической и политической властью в постколониальных социально-экономических структурах. Национальные лидеры, заменившие колониальную администрацию, обладали политической властью. Однако экономическая власть во многом по-прежнему находилась в руках иностранного капитала, чья политическая власть оказалась подорванной в результате политического освобождения бывшей колонии. Стремление части национальных лидеров превратить свою политическую власть во власть экономическую было одним из путей решения указанного противоречия. Однако колониальный капитал, в значительной степени потерявший свою политическую власть, должен был превратить новых правителей в послушных прислужников своим интересам. Это также было одним из способов решения противоречия, о котором здесь идет речь. Ни национальные лидеры, ни представители колониального капитала не были способны каждый осуществить свое решение. Однако в известной степени преуспели и те и другие.

В большинстве африканских стран обнаружилось определенное сближение этих двух групп. Некоторые национальные лидеры ступили теперь одной ногой на порог дома, принадлежащего капиталистическому классу, и почувствовали себя умиротворенными, если не довольными. Иностранный капитал может чувствовать себя в большей безопасности благодаря заинтересованности стоящих у власти африканских лидеров в капитализме. Несмотря на это, противоречия внутри класса капиталистов продолжают существовать. Во-первых, более острое противоречие между политической и экономической властью остается источником разочарования обеих сторон. И во-вторых, африканская буржуазия отдает себе отчет в том, что служащие ей неоколониальные структуры свидетельствуют в то же время о зависимости и отсталости стран, ограничивая ее власть и подрывая политическую законность этой власти. Остается рассмотреть влияние происшедших перемен на производственные отношения, а именно последствия «африканизации» класса капиталистов. Первое. Она способствовала развитию внутриклассовых противоречий и классового самосознания. В большинстве случаев «африканизация» класса капиталистов происходила путем не вытеснения иностранной буржуазии, а путем увеличения числа национальных предпринимателей и тем самым расширения этого класса в целом.

В условиях медленного развития производительных сил и задержки с преодолением отсталости это в свою очередь означало, что «африканизация» класса капиталистов связана с более интенсивной эксплуатацией трудящихся, поскольку прибыль от производства растет медленнее, чем число людей, между которыми она распределяется. В свою очередь (и действие прочих факторов способствовало этому) «африканизация» капиталистического класса вела к расширению разрыва между правящим и подчиненными классами. Дифференциация доходов стала в Африке еще больше. Например, в Береге Слоновой Кости в 1973–1974 гг. на верхние 20 % получателей дохода пришлось 51,6 % общей суммы доходов, на средние 40–28,7 %, а – нижние 40 – только 19,7 % общей суммы. Росту классового самосознания и обострению классовых противоречий способствуют не только усиление эксплуатации трудящихся и углубление неравенства. По мере «африканизации» буржуазии теряется старая связь между расовой принадлежностью и принадлежностью к определенному классу, поэтому значение классовых признаков возрастает. Второго рода изменения в характере производственных отношений еще важнее, поскольку благодаря этим применениям характер капитализма и роль капиталистического государства в постколониальной экономике Африки деформируются своеобразным способом. Опора национальных лидеров на политическую власть для своей экономической базы – факт чрезвычайного значения. К сожалению, он порождает тенденцию использовать политическую власть в целях обогащения. По очевидным причинам эта тенденция упорно набирает силу. Вспомним о положении, в котором те или иные предприятия ставятся под государственный контроль, скажем путем национализации. Затем государственная власть используется для присвоения прибавочной стоимости, созданной на национализированных предприятиях. Такое положение дел открывает возможности особенно «удобного» типа эксплуатации. Отношения между эксплуататором и эксплуатируемым полностью деперсонифицированы: эксплуататор получает возможность прятаться за вывеской общественного предприятия, которое внешне принадлежит обществу в целом и приносит выгоду последнему.

При этом эксплуататор практически не несет экономического риска, поскольку не вкладывает собственных средств, потери же ложатся на налогоплательщиков. И такой порядок экономит усилия и облегчает задачу управления капиталистическим предприятием. Перспектива капиталистического присвоения с помощью политической власти столь привлекательна, что некоторые люди, стремящиеся разбогатеть и в обычных условиях ставшие бы бизнесменами, предпочитают искать удачи в политике. Когда внимание уделяется скорее политике, чем экономике, и упор делается не на производство, а на присвоение, это не может послужить благодатной почвой для развития производительных сил. Если политика становится путем не только к власти, но и к богатству, приз завоевания политической власти неизбежно начинает цениться очень высоко. Поэтому политическая конкуренция становится беспощадной борьбой, в которой важнее всего победа. Когда победа превыше всего, конкуренты используют все доступные им средства. Это отчасти объясняет высокую вероятность политического насилия и политическую нестабильность в Африке, которые в свою очередь сужают возможности преодоления отсталости. Широкое вмешательство государства в сферу экономики и использование политической власти в качестве средства обогащения искажают роль капиталистического государства в Африке, так как на деле все это означает, что государство слишком вовлечено в классовую борьбу и начинает выглядеть как «исполнительный комитет по делам буржуазии». Вследствие того, что государству в Африке так трудно подняться над классовой борьбой и держаться среднего курса, эта борьба становится особенно жестокой и острой, а противоречия углубляются сильнее, чем это соответствовало бы характеру государства и уровню развития производительных сил.

Производственные отношения и государство

Если мы хотим понять, как изменяются социально-экономические структуры в африканских странах в постколониальную эпоху, а также каковы направления их развития в будущем, нам следует обсудить роль государства в производственных отношениях более подробно. Это рискованная затея, поскольку вопрос о том, что такое государство и в какой связи оно находится с экономической системой и общественными классами, очень сложен и достаточно запутан. Никто не претендует, чтобы эти сложность и запутанность были здесь прояснены. Поставив такой вопрос, мы лишь признаем, что его нельзя избежать, как бы труден он ни был, а также выражаем намерение указать и разъяснить некоторые предположения, высказываемые здесь с целью вызвать дальнейшее обсуждение характера капиталистического государства и государства в освободившихся странах. Во-первых, что такое государство? От других общественных институтов его отличает (кроме того, что оно является в конечном счете принудительной властью) исключительное притязание на законное использование силы принуждения. Такое определение говорит нам немного. Его следует дополнить определением, чем государство не является. Во-первых, не следует смешивать государство с правительством. Короче говоря, правительство – это система функций управления; эти функции (или роли), по крайней мере те, что находятся выше других в иерархии, служат объектом политической конкуренции.

В обыденном представлении понятие правительства часто расширяется, включая институты, внедряющие в практику те правила, которые вырабатывает правительство (суды, армию и полицию); однако такое расширительное понимание затемняет разницу между правительством и государством. Важно также провести различие между государством и правящим классом, между правящим классом и правительством. Правящий класс – это общественный класс, который благодаря своему контролю над средствами производства может распоряжаться социальными, политическими и экономическими благами и властью. Иными словами, реально у власти стоит правящий класс, а правительство лишь исполняет эту власть.

Благодаря своему положению в системе производственных отношений правящий класс обычно гарантирует, что те, кто занимает высшие правительственные учреждения, сочувствуют его интересам и дают им реализоваться в осуществлении государственной власти. Однако правительственные лидеры (мы можем назвать их классом правителей) не обязательно должны быть членами или кандидатами в члены правящего класса, и правительство может представлять интересы, которые объективно противоречат интересам правящего класса. Правда, обычно это временное явление. Каковы же отношения между государством и правящим классом? Для начала следует отметить, что правительство представляет собой, в сущности, формальное звено, связывающее государство и правящий класс. Кроме того, существуют неформальные и более мелкие звенья между государством и правящим классом, которые дают последнему контроль над государственной властью, например навязывание государственным служащим идеологии правящего класса. Взаимоотношения между государством и правящим классом чрезвычайно сложны. Они одновременно переплетаются, взаимно дополняются, носят независимый и в то же время антагонистический характер. Именно благодаря поддержке государственной власти существующие отношения собственности сохраняются, несмотря на открытые требования ее перераспределения. Институты принуждения, являющиеся ядром государственной власти, обязаны своим возникновением необходимости социального контроля, порождаемой главным образом классовой дифференциацией и антагонистическими противоречиями.

От «стабильности», которую поддерживает государство, больше всех выигрывают господствующие классы. Это объясняет общее родство между государством и правящим классом. И тем не менее государство и правящий класс отделены и до известной степени независимы друг от друга. Даже когда институт принуждения развивается преимущественно в интересах правящего класса, остается фактом, что он характеризуется также и собственной динамикой; правящий класс не всегда может контролировать его, и в его недрах могут развиваться интересы, совершенно противоположные интересам правящего класса.

Кроме того, следует помнить, что идеологически государство легализуется на основе служения всеобщим интересам. Если бы эта основа стала просто мифом, государство потеряло бы дееспособность даже по отношению к интересам правящего класса; вынужденные уступки этому мифу усиливают разделенность и независимость государства и правящего класса. Наконец, следовало бы заметить, что правящий класс не всегда бывает монополистом. Его представители могут иметь общие интересы, но могут не всегда осознавать это; они лучше осознают свои частные интересы, которые часто могут конкурировать между собой. Из этих рассуждений следует вывод, что контроль правящего класса над осуществлением государственного принуждения проблематичен. Это еще более верно, если учесть, что сами институты принуждения не пассивные, а активные участники классовой борьбы, поэтому их реакцию на те или иные требования правящего класса нельзя предсказать автоматически: она зависит отчасти от расклада классовых сил и характера внутренних противоречий.

Ни один правящий класс не может решить проблему захвата государственной власти раз и навсегда. Государство нельзя объяснить абстрактными дефинициями. Определения следует конкретизировать приложением к реальным социально-экономическим формациям. Поскольку мы ведем речь об Африке, где доминирует капиталистический способ производства, полезно привязать наше обсуждение к исследованию специфики капиталистического государства. Чем определяется «уникальность» капиталистического государства? Его черты определяются видимостью того, что капиталистическое государство будто бы объективно представляет интересы всех, действует на общее благо. Чтобы понять это, мы должны напомнить, что представляет собой капитализм – всеобщую товарность, систему, приспособленную для производства меновой, а не потребительной стоимости. С производством, приспособленным для обмена, капиталистическое общество является рыночным и как таковое управляется (по идее) силами спроса и предложения. Рынок характеризуется обезличенностью (в сознании часто представляющейся объективностью) и «свободой». Человеческие личности завуалированы, поскольку противостоят друг другу как товары, а отношения эксплуатации прячутся в механизме обмена. Отношения обмена сами выглядят как нечто, куда человек вступает свободно, и это часто создает иллюзию его собственной ответственности за успех или провал. Над хаосом столкновения частных интересов на капиталистическом рынке стоит государство, принуждая выполнять договорные обязательства «к всеобщей выгоде». Объективность государства подчеркивается свободой и «демократичностью» политики при капитализме. Правительство формируется путем соперничества (аналогичного экономической конкуренции), в котором формально каждый волен принять участие. Такова видимость. Кажущаяся объективность усиливает отделенность и независимость государства, поэтому оно может в известной степени подняться над классовой борьбой и держаться середины. Вернемся теперь к государству в странах, освободившихся от колониальной зависимости. Государство, которое получили африканские страны при освобождении, было государством специфического типа, погруженным в классовую борьбу вместо того, чтобы стоять над ней.

Развитие колониального государства определялось в значительной мере острой потребностью колонизаторов в репрессивной силе. Вовлеченность колониального государства в классовую борьбу была вызвана тем, что в ранний период колониализма большая часть стран Африки во всех практических отношениях управлялась конкретными компаниями, которые функционировали как государства, и на этой традиции колониальное государство развивалось как орудие капитала. Кроме того, в колониальных социально-экономических структурах Африки государственная власть постоянно требовалась для осуществления первоначального накопления капитала. В постколониальную эпоху эти две черты колониального государства усиливались отсутствием у национальной буржуазии, сформировавшей правительства после получения независимости, надежной материальной базы и использованием ею своей политической власти для обогащения. Отталкиваясь от сказанного, мы теперь можем последовательно характеризовать природу постколониального государства и его отношение к правительству, правящему классу и процессу накопления. Прежде всего, мы видим государство, осуществляющее вмешательство в экономику и вовлеченное в классовую борьбу, т. е. государство, уже втянутое в политику, политизированное. Отчасти вследствие этого (значение данного факта состоит в восприятии государства как органа весьма пристрастного), отчасти вследствие высокого развития государственной власти за контроль над ней идет жестокая борьба. Критическая точка этой борьбы – контроль над правительством, который дает доступ к государственной власти. Поэтому в Африке те, кто занял правительственные учреждения, делают все возможное, чтобы удержаться там навечно, а те, кто не попал в них, – все возможное, чтобы захватить их; ни одно средство в этой борьбе не считается недозволенным. Это одна сторона вопроса. Обратившись к правящему классу, мы рассмотрим его с другой стороны. Правящие классы Африки очень «дробны», обременены противоречиями, связанными с состоянием производительных сил, сосуществованием различных экономических укладов в социально-экономических структурах, раздробленностью экономики, зависимостью, ролью иностранного капитала. Как и всегда, противоречия усиливают политическое соперничество, поскольку, чем меньшую общность с другими фракциями правящего класса чувствует одна из них, тем менее склонна она допустить господство другой фракции. В результате происходит интенсивная политизация правящего класса. Поэтому перед нами ситуация, в которой правящему классу, охваченному острой фракционной борьбой за контроль над формальным доступом к государственной власти, т. е. за право войти в правительство, далеко не безразлично, кто правит. Борьба за правительственный контроль и гегемонию становится все острее, потому что, как мы выяснили, существует тенденция превращения правительственной и государственной власти для африканской буржуазии в средства производства. Какова же в результате общая картина? Границы между государством, правительством и правящим классом очень размыты, правительство все шире используется господствующей группой буржуазии для манипулирования государственной властью, возможности государства быть посредником в классовой борьбе ограниченны, и слишком высокая премия за достижение вершин политической власти рождает политическую нестабильность. Широкие последствия такого положения дел весьма интересны и заслуживают краткого упоминания. Во-первых, оно означает классовое правление с помощью грубой силы, так как государство и правительство слишком вовлечены в классовую борьбу, а, поскольку победителю достается дорогой приз, тон политики авторитарный, господствующая фракция усваивает манеры сеньора. Во-вторых, грубое насилие и вовлеченность государства и правительства в классовую борьбу все больше затрудняют маскировку классовых противоречий и стимулируют развитие классового самосознания. В-третьих, возможности государства сделать социально-экономический строй более однородным ограничены. В-четвертых, тенденция осуществлять накопление капитала с помощью государственной власти, а не посредством производительной деятельности, делает постколониальный капитализм менее перспективным для развития производительных сил и увеличения прибавочного продукта.

Библиография

Ake C. Revolutionary Pressures in Africa. London, 1978.

Ake C. Tanzania: The Progress of a Decade. – The African Review, 1972, vol. 2, № 1.

Ake C. A Theory of Political Integration. Homewood, 1967.

Ake C. Explanatory Notes on the Political Economy of African. – Journal of Modern African Studies, 1976, vol. 14, № 1.

Alavi H. The Post Colonial State. – New Left Review, 1972, № 74.

Amin S. Neocolonialism in West Africa. Harmondsworth, 1974.

Amin S. Unequal Development: An Essay on the Social Formations of Peripheral Capitalism. New York, 1976.

Awiti A. Economic Differentiation in Ismani. – The African Review, 1973, vol. 3, № 2.

Beer C. The Politics of Peasant Groups in Western Nigeria. Ibadan, 1975.

Bernstein H. Notes on Capital and Peasantry. – Review of African Political Economy, 1977, № 10.

Bernstein H., ed., Underdevelopment and Development. Harmondsworth, 1973.

Bujra A. Technology and Development in Africa. – Africa Development, 1977, vol. 2, № 2.

Cliffe L. The Policy of Ujamaa Villages and the Class Struggle in Tanzania. —L. Cliffe, J. Saul, eds. Socialism in Tanzania, vol. 2. Nairobi, 1970.

Cohen R. Classes in Africa: Analytical Problems and Prospectives. – The Socialist Register. London, 1972.

Dumont R. African Agricultural Development: Reflection on the major lines of advance and the barriers to progress. Addis Ababa, 1965.

Elkan W. Is a Proletariat Emerging in Kenya? – Economic Development and Cultural Change, 1976, № 24.

Fieldhouse D. Unilever Overseas: The anatomy of a multionational. London, 1979.

Foster-Carter A. The Modes of Production Controversy, – New Left Review, 1978, № 107.

Godfrey M., Langdon S. Partners in Underdevelopment? The Transnationalisation thesis in a Kenyan context. – Journal of Commonwealth and Comparative Politics, 1976, vol. 14, № 1.

Harris R., ed. The Political Economy of Africa. Cambridge, Mass., 1975.

Hayter T. Aid as Imperialism. Harmondsworth, 1971.

Hveem H. The Global Dominance System. – Journal of Peace Research, 1970, vol. 10, № 4.

Helleiner G. Socialism and Economic Development in Tanzania. – Journal of Development Studies, 1972, № 8.

Hill P. Studies in Rural Capitalism. Cambridge, 1970.

International Labour Organisation. Employment Incomes and Inequality in Kenya. Geneva, 1972.

International Monetary Fund. International Financial Statistics, October 1976.

Judd E. The Changing Face of Foreign Business in Africa: Participation and Integration. – African Affairs, 1977, № 76.

Kabunda K. Multinational Corporations and the Installation of Externally-Oriented Economic Structures in Contemporary Africa: The Example of the Unilever-Zaire Group. – C. Widstrand, ed. Multinational Firms in Africa. Uppsala, 1975.

Kamau C. Localising Capitalism: The Kenya Experience. – D. P. Ghai, ed. Economic Independence in Africa. Nairobi, 1973.

Кitching G. The Concept of Class and the Study of Africa. – The African Review, 1972, vol. 2, № 3.

Кitching G. Modes of Production and Kenyan Dependency. – Review of African Political Economy. 1977, № 8.

Langdon S. The Political Economy of Dependence: Note Towards Analysis of Multinational Corporations in Kenya. – Journal of East African Research and Development, 1974, № 4.

Leitner K. Workers’ Trade Unionism and Peripheral Capitalism in Kenya After Independence. Verlag Peter Lang, 1977.

Meillassoux G. A Class Analysis of the Bureaucratic Process in Mali. – Journal of Development Studies, 1970, vol. 6, № 2.

Meir G. Leading Issues in Development Economics. New York, 1964.

Merhau M. Technological Dependence, Monopoly and Growth. London, 1969.

Myrdal G. What is Development? – Journal of Economic Issues, December 1974.

Payer C. The Debt Trap: IMF and the Third World. New York, 1974.

Petras J. Class and Politics in the Periphery and the Transition to Socialism. – Review of Radical Political Economy, 1976, vol. 8, № 2.

Post K. «Peasantisation» and Rural Political Movements in Western Nigeria. – Archives Europeènes de Sociologie, 1972, vol. 13, № 2.

Proctor J. E., ed. Building Ujamaa Villages in Tanzania. Dar es Salaam, 1971.

Raikes P. Ujamaa Villages and Rural Socialist Development. – Review of African Political Economy, 1975, № 3.

Rana K. Class Formation and Social Conflict: A Case Study of Kenya. – Ufahamu. 1977, № 7.

Republic of Kenya. Economic Survey. Nairobi, 1975.

Robson P., Lury D., eds. The Economies of Africa. Evanston, 1969.

Rweyemamu J. The Political Economy of Foreign Private Investment in the Underdeveloped countries. – The African Review, 1970, vol. 1, № 1.

Sandbrook R. Proletarians and African Capitalism: The Case of Kenya 1960–1972. Oxford, 1974.

Sandbrook R. Cohen R., eds. The Development of an African Working Class. London, 1975.

Santos T. Dos. The Structure of Dependence. – American Economic Review, 1970, vol. 60, № 2.

Shaw R., Grieve M. Dependence on Development: International and Internal Inequalities in Africa. – Development and Change, 1977, vol. 8, № 3.

Shaw R., Grive M. The Political Economy of Resources: Africa’s Future in the Global Environment. – Journal of Modern African Studies, 1978, vol. 16, № 1.

Shivji I. Class Struggle in Tanzania. London, 1975.

Silver J. Class Struggles in Ghana’s Mining Industry. – Review of African Political Economy, 1978, № 12.

Swainson N. The Rise of a National Bourgeoisie in Kenya. – Review of African Political Economy, 1977, № 8.

United Nations Economic and Social Council. Economic Commission for Africa. Survey of Economic and Social Conditions in Africa, 1976 E/CN.14/654, February 1977; Applications of a Unified Approach to Development Analysis and Planning Under African Conditions, E/CN.14/CAP.6/4; A Critique of Conventional Planning in Africa in Relation to the Unified Approach; Report on a Unified Approach to Development Analysis and Planning, E/CN.5/519. December 1974.

Weeks J. Employment, Growth and Foreign Domination in Underdeveloped Countries. – Review of Radical Economies. 1972, № 4.

World Bank. Ivory Coast: The Challenge of Success. Baltimore, 1978.

Глава VIII

Движущие силы африканских социально-экономических структур

В предыдущих главах нас занимало главным образом рассмотрение характерных особенностей экономики африканских стран. В данном же разделе мы сосредоточим усилия на попытке понять развитие этой экономики: важно иметь в виду при этом, что невозможно разобраться в характере экономики и, более того, понять ее динамику, если не исследовать соответствующую ей социально-экономическую структуру. Вопрос о том, в каком направлении может развиваться экономика африканских стран, не следует смешивать с вопросом о том, каким образом странам Африки удастся преодолеть отсталость и встать на путь действительного развития. Первый вопрос представляет интерес постольку, поскольку ответ на него дает представление о том, что может произойти; второй вопрос проясняет смысл желательных преобразований. Первый вопрос связан, по сути дела, с законами движения экономики африканских стран; постановка второго вопроса позволяет подчинить эти законы соображениям телеологического порядка[97].

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению, необходимо дать пояснения относительно того, почему первый из названных вопросов интересует нас в большей степени, чем второй. Ведь если опыт современного развития представляет собой какую-либо ценность, то можно полагать, что следует заняться именно вторым вопросом. Авторы академических исследований, посвященных экономике стран Африки (а равным образом и экономике других развивающихся стран), во главу угла своих исследований почти всегда ставят вопрос о путях развития, т. е. о преодолении отсталости. Согласно науке политической экономии, разрабатываемой в университетах развивающихся стран, проблема достижения этими странами известного уровня развития составляет наибольшую важность. Возникновение подобной тенденции к академизму свидетельствует в свою очередь всего лишь о преобладающем внимании к проблеме отсталости в политических кругах. Политические лидеры как в Африке, так и в развивающихся странах на других континентах, проявляют огромный интерес к проблеме отсталости. Если можно считать, что государственные документы и заявления политических деятелей отражают действительное положение вещей, то легко заключить, что проблема отсталости является самой фундаментальной проблемой. Согласно последним, это – проблема проблем: ее нерешенность вызывает процессы дезорганизации в обществе, непрочность международной системы государств в военной и политической областях, бедность и т. д.

Кроме того, совершенно ясно, что, согласно им, общественная эволюция развивающихся стран рассматривается главным образом через призму возможного осуществления ими процесса развития. Вероятно (и, скорее всего, это было именно так), подобное понимание существа дела насаждалось в колониях их прежними хозяевами, стремившимися сохранить господство и поэтому заставлявшими развивающиеся страны рассматривать свою собственную историю с точки зрения возможности приспособиться к образцу, предложенному западными государствами. Но дело не в этом. Важно в действительности то, что в обществе сознание такого рода продолжает существовать. Можно подумать, что в условиях укрепления такого сознания весьма кстати (если не сказать – совершенно необходимо) оказалось бы в книге подобного рода пуститься в длинные рассуждения о возможностях преодоления отсталости. Мы, однако, выбрали для исследования вопрос иного рода, сосредоточив внимание на характере и законах движения экономики африканских стран. Поясняя эту мысль, заметим следующее. С нашей точки зрения, нет особой необходимости тщательно исследовать вопрос о преодолении отсталости. Этому вопросу уделено много внимания в предшествующих главах. И даже в данной главе мы будем вынуждены так или иначе его коснуться, однако не непосредственно, а как аспекта более широкого вопроса.

Прояснить законы движения экономики африканских стран невозможно, если не осветить целей этого движения, состоящих в обеспечении развития. Однако на этом вопрос нельзя считать решенным. Важно объяснить также, почему же мы не уделяем основного внимания проблемам, связанным с обеспечением развития. Дело просто в том, что в противном случае мы бы просто сузили для себя возможности исследования. Если бы мы сосредоточили свое внимание исключительно на проблеме развития, то закрыли бы себе путь к пониманию нынешних африканских реальностей. На деле же необходимо прежде разобраться в этих реальностях, независимо от того, проявляем мы интерес к проблемам Африки как ученые или как практические деятели, стремящиеся прояснить положение вещей в той или иной области. Если мы сначала не постигнем сути окружающего нас мира, мы не сумеем успешно преобразовать его. Однако африканские реальности нельзя осознать в полной мере при условии, что интерес исследователя сосредоточен на проблеме отсталости, хотя бы и важной самой по себе. Вполне возможно, действительность даст примеры важных явлений, анализ которых окажется затруднительным или не будет представлять интереса с точки зрения обеспечения развития. И если мы будем оценивать действительность исключительно с точки зрения перспектив развития, то можем и не заметить этих явлений или недооценить их, в то время как они будут существенно важными для понимания природы общества в целом. Конечно, действительность может дать и примеры, которые тесно взаимосвязаны с решением проблемы развития, но при этом выражены неявно (возможно, потому, что сама эта проблема не поставлена четко, и потому, что понимание этой проблемы или инструментарий аналитического исследования несовершенны).

Таким образом, мы провели достаточно подробные рассуждения, направленные на то, чтобы предостеречь читателя против сосредоточения интереса исключительно на проблеме развития (как это нередко бывает). Сосредоточив внимание на проблеме развития, можно потерять из виду динамику нынешних реальностей африканской жизни. Это связано со смешением понятий, неизбежным при использовании преобладающих ныне концепций отсталости. Коротко проиллюстрируем сказанное. Одни авторы полагают, будто отсталость и действительное развитие представляют собой «две стороны одной медали»; и то и другое состояние обусловлено будто бы противоречиями мирового капитализма. Другие авторы считают, что развитие выражается процессом экономического роста в условиях капитализма; среди этих авторов существуют значительные разногласия по поводу выбора показателей роста. Определение состояния отсталости, соответствующее данной концепции, отражает наличие или отсутствие экономического роста. Третьи авторы, отрицающие упомянутое понимание отсталости, предпочитают выражать данное понятие не в терминах роста, а в терминах искажений, свойственных капиталистическому росту, например, зависимости. Подобное понимание отсталости порождает немало вопросов, поскольку неясно, какое идеальное состояние противостоит данным искажениям. Бывает, что развитие и отсталость отождествляются соответственно с индустриализацией и ее отсутствием. Наконец, отдельные авторы сводят развитие к развитию производительных сил. Этим далеко не исчерпываются различные взгляды. Просто мы привели лишь несколько примеров из всего многообразия существующих определений и концепций. Подобное многообразие порождает сомнения в целесообразности общих рассуждений о перспективах развития определенных социально-экономических структур. Гораздо разумнее вести рассуждения в терминах, не столь общих, как понятие развития, а также стараться понять в ходе анализа то, как развиваются социально-экономические структуры в странах Африки, а не то, как они должны были бы развиваться. Именно с этой точки зрения мы и стремимся исследовать в данной работе все вопросы. В предыдущих главах были рассмотрены основные особенности экономики африканских стран; мы стремились, кроме того, показать, как сформировалась эта экономика. Настоящая же глава посвящена исследованию способности экономики африканских стран к преобразованиям; в ней рассмотрены возможные направления таких преобразований и их последствия. Начнем с исследования основных особенностей структуры экономики африканских стран, которые мы уже отметили. Мы должны рассмотреть их взаимосвязи, что поможет нам понять, изменчива данная структура или она отличается жесткостью.

Взаимоотношения основных структурных элементов

Если посмотреть на элементы экономической структуры африканских стран в их совокупности, то можно заключить, что эта структура отличается необычайной жесткостью. Каждый из ее элементов характеризуется «встроенным» сопротивлением ко всякого рода преобразованиям, и, взаимодействуя в состоянии равновесия, структурные элементы усиливают друг друга. Раздробленность. Начнем рассмотрение с раздробленности. В развитии этой особенности экономики африканских стран наблюдается тенденция к самоувековечению.

В предшествующих главах указывались некоторые причины данного явления. Повторяясь, заметим, что частные инвесторы, будучи заинтересованными в большей мере в получении прибылей, чем в объединении секторов экономики, стремятся вкладывать средства в развитие тех сфер экономики, которые обеспечивают экономию, обусловленную расширением масштабов производства, тех сфер, в которых уже создана инфраструктура, предоставляются соответствующие услуги, тех сфер, в которых легче доступ к рынкам. Политические деятели нередко бывают заинтересованы в дальнейшем развитии подобных сфер экономики, поскольку для них это удобно, а также поскольку они нередко оказываются поставленными в условия, когда необходимо за короткое время показать результаты своей деятельности.

Другой важной причиной, способствующей сохранению экономической раздробленности в Африке, служит необходимость для африканских стран «добывать» иностранную валюту в целях осуществления проектов развития. Кроме того, существование препятствий к проведению в странах Африки индустриализации ведет к увековечению раздробленности, так как именно индустриализация предполагает наличие сложной системы прямых и обратных промышленных связей; эти-то препятствия и необходимо преодолеть, если поставить задачу коренным образом разрешить проблему экономической раздробленности. К сказанному можно также добавить, что самоувековечение раздробленности осложняет процесс планирования (по крайней мере в его общепринятом виде). Осуществление этого процесса опирается на использование математических уравнений, которые описывают взаимосвязи различных макроэкономических переменных и секторов экономики. Построение подобных уравнений становится относительно бесполезным в дезинтегрированной экономике, где связи между различными секторами либо вообще отсутствуют, либо носят расплывчатый характер. Зависимость. Обратимся к исследованию зависимости. Мы не будем обсуждать вопрос о том, почему она неизменно сохраняется, – это хорошо известно. Мы предпочтем вникнуть во взаимосвязь между зависимостью экономики и ее раздробленностью.

Легко видеть, что эти две особенности экономики развивающихся стран тесно взаимосвязаны и взаимно усиливают друг друга. Обсуждение процесса интеграции стран Африки в мировую капиталистическую систему показало, что экономическую раздробленность и зависимость (поскольку речь идет об экономике стран Африки) можно считать двумя сторонами одного и того же явления. Именно в процессе интеграции африканских стран в систему мирового капитализма экономика этих стран приобрела такие характерные черты, как зависимость и раздробленность. Колониальная политика ориентировала различные сектора экономики и регионы Африки на удовлетворение потребностей метрополий. Каждый сектор экономики был связан с хозяйством метрополии, причем эти связи в ряде случаев оказывались настолько тесными, что можно было говорить об экономике африканских стран как о составной части экономики метрополий. Именно существование вертикальных связей между периферийной экономикой и экономикой метрополий обусловило экономическую раздробленность в африканских странах. Зависимость экономики и ее раздробленность не просто вызваны одной причиной, эти черты взаимно усиливают друг друга. К примеру, зависимость экономики предполагает осуществление внешнего контроля над ней, который сужает возможности национального руководства предпринимать перестройку хозяйства, направленную на преодоление раздробленности. Зависимость увековечивает раздробленность экономики африканских стран, поскольку облегчает метрополиям сохранять неизменным международное разделение труда, при котором странам Африки отводится роль производителей сырья; задерживается также их индустриализация. Раздробленность экономики в свою очередь совершенно очевидным образом приводит к усилению зависимости. Нефтяной бум в Нигерии дает иллюстрацию взаимного усиления зависимости и раздробленности. Продажа нефти привела к значительному увеличению технологической и финансовой зависимости страны, особенно зависимости технологической.

Кроме того, последняя способствовала образованию в экономике главным образом прямых внешних связей; обратные, т. е. внутренние, связи были незначительными. Конечно, при этом спрос на нефть был также главным образом внешним. Все сказанное значит, что нефтяная промышленность Нигерии ориентировалась на внешние рынки. Поскольку же этой отрасли в экономике страны принадлежит решающая роль (она дает почти 94 % экспортных поступлений), ее влияние на «второстепенные» сектора экономики привело и к их ориентации на внешний рынок; тем самым раздробленность нигерийской экономики еще больше усилилась. Нефтяной бум отвлек внимание нигерийских руководителей от развития других секторов экономики, например сельского хозяйства. Нигерия постепенно превращается в страну, не способную себя прокормить, в страну, зависимую от импорта продовольствия с Запада. Подводя итог сказанному, заметим, что, поскольку экономика характеризуется раздробленностью, постольку она не способна уменьшить свою зависимость; в то же время, чем более зависимый характер носит экономика, тем больше она дезинтегрирована. Узость ресурсной базы. Перейдем теперь к рассмотрению третьей особенности экономики африканских стран, а именно к узости их ресурсной базы (в частности, к вопросу о нехватке в африканских странах иностранной валюты). Учет этой особенности в анализе делает картину инерционности экономики африканских стран еще более мрачной. И это не удивительно. Ведь зависимость экономики африканских стран ведет к увековечению узости их ресурсной базы. В условиях зависимости возможности африканских политических деятелей проводить политику, направленную на интеграцию экономики их стран (политику «африканизации» собственности и контроля, поощрения экспорта, импортозамещения, ограничения иностранных инвестиций, импорта и вывоза прибылей), значительно уменьшаются.

Проведение такой политики противоречит интересам капитала метрополий. Зависимость экономики африканских стран от внешних источников спроса на сырьевые товары накладывает жесткие ограничения на процесс преодоления раздробленности и осуществления диверсификации экономики. Иностранная валюта необходима африканским странам для осуществления проектов развития, однако, чтобы получить эти средства, развивающиеся страны вынуждены по-прежнему придерживаться той организации производства, которая способствует постоянному закреплению их извечной роли в международном разделении труда. В свою очередь узость ресурсной базы экономики африканских стран усиливает их зависимость. Получается, что, с одной стороны, при такой узкой ресурсной базе средств обычно в значительной мере не хватает и приходится прибегать к внешним займам, искать возможности инвестирования средств иностранными вкладчиками и т. д. С другой стороны, узость ресурсной базы экономики африканских стран неизменно обусловлена производством в них сырьевых товаров. Предложение подобной продукции в краткосрочном аспекте отличается крайне малой эластичностью, в то время как спрос на нее высокоэластичен в условиях существования множества поставщиков, возрастания числа синтетических субститутов сырьевых товаров; на мировом рынке сырья, кроме того, наблюдаются значительные колебания цен. Все это, вместе взятое, способствует усилению зависимости в ее как политическом, так и экономическом аспектах, которая приняла, например, такие формы, как заключение особых соглашений между странами Африки, Карибского бассейна и Тихого океана (АКТ) и Европейским экономическим сообществом (ЕЭС) в виде 1-й и 2-й Ломейских конвенций, особенно введение системы стабилизации экспортных доходов («Стабекс»).

Взаимосвязь узости ресурсной базы и раздробленность экономики легко заметить. Уже тот факт, что в большинстве случаев страны Африки представляют собой, по существу, монокультурные экспортные хозяйства, отражает раздробленность их экономики. Раздробленность и узость ресурсной базы порождаются действием одних и тех же причин, к числу которых относятся зависимость экономики африканских стран и отсутствие в них индустриализации. Раздробленность экономики не позволяет странам Африки расширить свою ресурсную базу. Таким образом, мы рассмотрели некоторые проявления взаимодействия и увековечения особенностей экономики африканских стран. Тенденция к монополизации экономики. Взаимосвязь этой тенденции с другими особенностями экономики африканских стран не столь очевидна. Мы рассмотрим действие этой тенденции в двух аспектах. Прежде всего, речь пойдет о вторжении западного частного капитала в страны Африки в виде размещения там монополистических предприятий. Во многих случаях частный капитал с Запада проникает в Африку под личиной всемогущих многонациональных корпораций, таких, как «Интернэшнл бизнес мэшинс», «Дженерал электрик», «Дженерал моторс», «Бритиш петролеум» и ИТТ. Такие многонациональные корпорации частично образуют механизм, обуславливающий зависимость и раздробленность экономики африканских стран.

Была надежда, что многонациональные корпорации сослужат странам Африки хорошую службу в развитии их производительных сил путем осуществления инвестиций в научные исследования и разработки, в обучение рабочей силы, в передачу технологии, в производство на территории этих стран промышленных изделий на экспорт и т. д. Однако подобным надеждам по многим причинам не суждено было сбыться; к числу этих причин относятся: боязнь африканского «экономического национализма» и политической нестабильности в этих странах, невысокий уровень развития в них инфраструктуры, ограниченные размеры рынка во многих странах Африки, а также стремление многонациональных корпораций, «разместившихся» в добывающей промышленности стран Африки, развивать здесь добычу сырья, а не его промышленную переработку. Власть многонациональных корпораций над экономикой стран Африки (как и над мировой экономикой) привела к тому, что правительствам африканских стран оказалось необычайно трудно получить от них какую-то пользу в деле развития цельной экономики, способной к самоподдерживаемому росту. Как можно предположить, деятельность монополистических предприятий, находящихся в собственности государства в африканских странах, гораздо более удовлетворительна. Как уже отмечалось, учреждение государственных корпораций преследовало целью снизить уровень зависимости экономики африканских стран от иностранных предприятий, сократить экспорт капитала и, что важнее всего, организовать деятельность в тех сферах экономики, которые не представляют особого интереса для иностранных инвесторов, но тем не менее необходимы для развития производительных сил. Деятельность подобного рода государственных корпораций оказалась в ряде случаев настолько успешной, что они смогли несколько подорвать монополию зарубежных фирм, развить в известной степени обработку сырьевых продуктов, а также производство потребительских товаров, не требующее сложной технологии (таких, как ткани, обувь, мебель, цемент, табак, пиво, напитки).

Таким путем государственные корпорации способствовали уменьшению раздробленности и зависимости экономики. Однако их вклад в это уменьшение можно признать более чем скромным. Их способность выдерживать конкуренцию с многонациональными корпорациями весьма невелика; несмотря на известные усилия государственных корпораций, осуществление в африканских странах индустриализации не стало нигде таким процессом, который привел бы к диверсификации экономики, необходимой для эффективного решения проблем экономической раздробленности и узости ресурсной базы. Вряд ли государственные корпорации способны сколько-нибудь уменьшить зависимость экономики – ведь многие из них находятся под влиянием зарубежных фирм и иностранного капитала. И все-таки потенциально они могут содействовать изменению положения дел. Производственные отношения. Нам остается исследовать одну важную особенность экономики африканских стран, а именно характер производственных отношений. Исследование этой особенности указывает на существование в данной области значительного источника преобразований в экономике, отчасти потому, что здесь обнаруживается множество противоречий. Последние обусловлены существованием в странах Африки нескольких докапиталистических способов производства, находящихся на различных стадиях разложения, развитием здесь капитализма, ростом классовой дифференциации, характерной для капитализма, антагонизмом между западным и национальным капиталом, процессом пролетаризации, несовместимостью капиталистического способа производства с мелким товарным производством и патриархально-общинным способом производства, отсутствием симметрии между политической и экономической властью. Влияние, которое оказывает система производственных отношений на сохранение экономики африканских стран в ее нынешнем состоянии, довольно ощутимо. В известном смысле развитие производственных отношений отличается инерционностью.

Во многих странах Африки национальные представители класса капиталистов являются истинными «агентами» западного капитала; их деятельность составляет часть механизма эксплуатации империализмом стран Африки. Постольку, поскольку им досталась эта роль, они не способны последовательно осуществлять такие преобразования, которые могли бы способствовать освобождению экономики африканских стран от эксплуататорской зависимости и диверсификации этой экономики. Столкновение интересов национального и западного капитала зачастую завершается решением спорных вопросов путем раздела сфер влияния, а также соглашениями коллаборационистского характера.

Процесс «африканизации» экономики в странах Африки (особенно в Заире, Нигерии, Кении и Гане) заслуживал, по сути дела, внимания не как проявление «экономического национализма», а как упрочение и институционализация подобных решений. Последствия этого выражаются в сдерживании тех сил, которые могли бы заметно способствовать коренным преобразованиям в экономической жизни. В этом смысле существование противоречия между национальным и западным капиталом содействует поддержанию инерционных сил в экономике.

Процесс «африканизации» капитализма, протекающий в обстановке относительного экономического застоя, в значительной степени вызывал отчуждение лидеров африканских государств от масс. Перед руководителями в странах Африки возникла проблема, связанная с их неспособностью сдерживать взаимное отчуждение, растущее между ними и массами, таким образом, чтобы сохранить существующие производственные отношения. Некоторые из этих руководителей, как Мобуту в Заире и Бокасса в Центральной Африканской Империи, должны были все больше опираться на западный капитал и правительства западных стран, чтобы сохранить свои позиции.

В таких условиях лидеры африканских государств не в состоянии что-либо сделать для уменьшения зависимости, преодоления раздробленности и монокультурного характера экономики, поскольку какие-либо серьезные шаги в этом направлении неизбежно приведут к их сильному столкновению с западным капиталом. Исследование производственных отношений показывает, что в этой области складываются возможности для нарушения экономического равновесия. Прежде всего, представители национальной буржуазии прекрасно сознают, что зависимость экономики, ее раздробленность, а так же узость ресурсной базы обусловливают экономическую отсталость, угрожающую прочности их позиций. Они также отчетливо сознают, что с этим надо что-то делать. Тем самым в данной среде зарождаются побуждения к проведению преобразований, хотя осуществление последних на практике не может не сопровождаться неизбежной конфронтацией национальной буржуазии с западным капиталом, от которого так зависит ее процветание и безопасность. Представители национальной буржуазии пытаются решить эту проблему, разрабатывая идеологию развития. При этом они внушают народу, что весьма озабочены его бедностью, экономической отсталостью страны, а также выражают стремление решить проблему отсталости в кратчайшие сроки. И это обеспечивает в известной мере законность их действий. Представители национальной буржуазии не просто говорят, они пытаются на деле предпринять определенные шаги в данном направлении. Однако если сравнить их действия с разглагольствованиями, то получается, что их намерение вырвать страну из экономической отсталости ограничивается, по существу, развитием по западному образцу и проведением индустриализации.

Общее направление, во всяком случае, состоит, за редкими исключениями, в попытках стимулировать экономический рост в рамках существующей неоколониальной экономической структуры. Короче говоря, в большинстве случаев страны становятся, по существу (незначительное разнообразие наблюдается лишь в деталях), на путь капиталистического развития. При этом оказывается, что легко избежать какой бы то ни было конфронтации с западным капиталом. И вот между национальной буржуазией и западным капиталом возникли отношения партнерства в осуществлении развития. Западный капитал поощряет распространение идеологии развития, оказывает национальной буржуазии некоторую помощь, с тем чтобы создать видимость деятельности и способствовать сохранению отношений эксплуатации между экономикой африканских стран и экономикой стран Запада.

Однако решение проблемы не сдвинулось с места – ее просто по-иному сформулировали. Что касается позиции западного капитала, эта проблема видится в существовании на Западе экономических неурядиц и политической неустойчивости, которые не позволяют мобилизовать средства для помощи странам Африки, действительно поддерживающей осуществление там принятой стратегии и вступление на путь развития. Лидеры африканских государств не могут не испытывать унижения, бесконечно выпрашивая средства, которых никогда не будет достаточно. Они не могут не чувствовать растерянности, видя, как экономика их стран подвергается неблаготворному воздействию экономических сил, порождаемых в индустриальных странах. Подобные настроения приводят к внезапным взрывам жестокости и конфликтам. Кроме всего этого, перед странами Африки стоит дилемма: двигаться, не сворачивая, по пути развития, который обеспечит им в лучшем случае минимальное изменение существующего порядка вещей, или получить действительную возможность порвать с отсталостью.

Отметим еще один аспект производственных отношений в странах Африки, способный стимулировать преобразования в экономике, а именно противоречие между экономической и политической властью. С обретением странами Африки независимости в них обозначилось явное нарушение равновесия в том смысле, что, хотя национальное руководство и заполучило политическую власть, контроль над экономикой оставался у западного капитала. Подобное нарушение равновесия было несколько смягчено благодаря естественному переплетению действующих в обществе сил. Представители западного капитала пытались с известным успехом дополнить свою экономическую власть политическим контролем. В то же время национальные лидеры в африканских странах стремились, используя свое влияние в области политики, завоевать власть над экономикой теми способами, о которых мы уже говорили. Им тоже иногда сопутствовала удача. Таким образом, две группы представителей буржуазии сблизились между собой, и во многих случаях стало возможным говорить о возникновении «нового» равновесия. Хотя такое равновесие (возможно, в данном случае для его обозначения больше подходит слово «примирение») и представляет собой «синтез» сил на сравнительно более высоком уровне, оно олицетворяет действие консервативных сил в том смысле, что по крайней мере в настоящее время сдерживает процесс развития радикальных общественных сил. И все же остаются известные возможности для продолжения формирования этих сил. К примеру, такая возможность связана с возникновением противоречий в среде африканской буржуазии. Одни ее представители накапливают богатство, занимая посты чиновников, другие – посредством торговой деятельности, третьи – путем сотрудничества с западным капиталом, особенно с многонациональными компаниями. Одни процветают за счет источников обогащения, находящихся внутри страны, другие – за счет поставок на рынок товаров или услуг с известной опорой на западный капитал, особенно в плане технологии.

Буржуазия, составляющая эти группы, зависит от западного капитала в неодинаковой степени, и интересы каждой из групп по-разному соотносятся с интересами западного капитала. Это соотношение в известной мере определяется тем, влияние какой группы буржуазии преобладает в данной стране. Возможно, что борьба за гегемонию вознесет на верхнюю ступень власти ту группу буржуазии, которая окажется способной (и заинтересованной в этом) к сравнительно радикальным преобразованиям в общественной жизни и коренным образом изменит существующую экономическую систему. Еще одним фактором, способным вызвать перемены в экономической жизни страны, служит противоречие между классом капиталистов, с одной стороны, и рабочими и крестьянами – с другой. По мере развития в странах Африки капитализма и его «африканизации» противоречия между капиталистами и прочими классами становятся глубже; они углубляются еще и потому, что экономика африканских стран после завоевания ими независимости функционирует крайне неудовлетворительно. Усиление в странах Африки интереса к политике во время борьбы за независимость привело к тому, что развитие противоречий, о которых идет речь, не соответствует развитию производительных сил. Революционное движение, рожденное при таких условиях в низах общества, имело важные последствия для изменений политического и экономического характера. Однако, стремясь избежать повторения, мы не будем обсуждать такого рода последствия. На этом мы закончим краткое исследование, посвященное соотношению основных особенностей экономической структуры в странах Африки. В ходе обсуждения мы попытались определить, какие силы обладают способностью преобразовать здесь экономическую систему, которой присуща и подобная структура, отличающаяся рядом особенностей. Мы убедились в том, что возможности преобразовать эту систему крайне ограничены и что в экономике африканских стран действует тенденция к сохранению инерционности.

Конечно, изображенная нами картина весьма схематична. Ведь, исследуя экономическую структуру, мы не принимали во внимание устремления людей, которые являются в конечном счете «двигателем» преобразований в экономике. Четкую и верную картину возможных экономических изменений нельзя дать, пока этот фактор не будет учтен. Это, разумеется, не значит, что предшествующее исследование особенностей экономической структуры было неправомерным или ошибочным. Оно остается необходимым и полезным. Особенности экономической структуры в странах Африки представляют собой важную сторону действительности; их исследование позволяет понять, какого рода преобразования в экономике возможны и к чему эти преобразования могут привести. Нам не следует сосредоточивать внимание лишь на вопросе о том, какие шаги предприняли бы массы, – необходимо также попытаться понять, каковы те обстоятельства, которые определяют возможности осуществления человеческих устремлений и усилий. Устремления людей необходимо соразмерять с их возможностями. Ниже мы обратимся к изучению вопроса об этих устремлениях, а именно к вопросу о том, желают ли лидеры в африканских странах преобразований в экономике, какие шаги они предпринимают для осуществления таких преобразований и насколько они в состоянии контролировать положение дел. Стремление к развитию. Важным фактором, способствующим преобразованиям в африканской экономике, служит стремление лидеров в странах Африки (как, очевидно, разделяемое и их последователями) к развитию. Такое стремление может быть названо с одинаковым правом как проявлением страстности, так и идеологией.

И официальные, и неофициальные заявления лидеров африканских стран могут вызвать впечатление, что они непоколебимо преданы идее попытаться обеспечить своим странам возможность развития, под которым подразумевается первое условие их собственного благополучия, укрепления их лидерских позиций, а также благосостояние жителей их стран. Они убеждены в существовании взаимосвязи между отсталостью их стран и нерешенностью самых важных проблем, таких, как бедность, высокая заболеваемость среди населения, безработица, слабость экономики в военном отношении, невежество, отсталость в области развития технологии, низкий уровень развития культуры, короткая продолжительность жизни, нарушенность общественных связей, значительная политическая неустойчивость. Они полагают, что развитие экономики африканских стран – необходимое условие коренного решения всех этих проблем.

Таким образом, лидеры африканских стран одержимы идеей развития, хотя мало кто из них отдает себе отчет в том, что же такое развитие. Как упоминалось выше, идея развития отражает также определенную идеологию. Она отражает определенную идеологию в том смысле, что лидеры африканских стран стремятся ускорить построение общества, лучше приспособленного для развития, рассматривают весь ход исторической эволюции как формирование возможностей для обеспечения развития, считают, что основным и необходимым условием счастливой жизни служит преодоление отсталости. Развитие настолько превратилось в самоцель, что нередко забывают о том, что сама идея развития возникла лишь недавно. В Африке она в действительности возникла и распространилась в начале 60-х годов, когда многие африканские страны обрели независимость. Колониальные правительства не были особенно заинтересованы в осуществлении развития и популяризации этой темы. Они были заинтересованы в сохранении известного порядка, а также в поддержании политических и экономических условий, необходимых для эксплуатации колоний.

Лидеры африканских стран в период национального движения за независимость также не вели разговоров о развитии. За редкими исключениями, они были заинтересованы в осуществлении буржуазных революций. Они желали бы наследовать готовую систему, а не заниматься ее коренными преобразованиями; они замалчивали вопрос о том, что собираются делать с властью, и еще больше замалчивали вопрос о том, каковы их взгляды на преобразование доставшейся им экономической системы. Но так или иначе к концу 60-х годов идея развития почти в каждой африканской стране распространилась до оформления ее в идеологию. И, как оказалось, это произошло потому, что Запад решил пересмотреть в свете новых реальностей свои отношения с прежними колониями. Вместо деления стран на метрополии и колонии стали использоваться понятия «развитые страны» и «слаборазвитые страны». Вместо прежних отношений, характерных для колониальных времен, предлагались новые отношения, основанные на идее развития. Эта идея интенсивно пропагандировалась ООН, объявлявшей о проведении следовавших одно за другим десятилетий развития. Во всем этом западный мир был заинтересован потому, что в основе идеологии развития лежали, по сути дела, идеи «вестернизации», индустриализации и экономического роста по капиталистическому образцу. Тем самым получалось, что стремление стран Африки к развитию означало их стремление походить на западные страны. Идея именно такого, «западного», образца развития распространена и сегодня в Африке. И в то же время можно обнаружить свидетельства решительного несогласия с ней, возникшего среди лидеров африканских стран. Одни из них в состоянии заметить «привязанность» своих стран к Западу и ее проявление в виде продолжающегося господства западных стран в Африке; другие же осознают, что их страны недалеко уйдут по пути развития и не построят счастливого общества. Но при этом даже скептически настроенные лидеры африканских стран не считают возможным обойтись в своей деятельности без использования идеи развития.

Сегодня многие из них (люди самых различных мировоззрений) не устают повторять, что они отвергают «западную» идею развития, и предлагают взамен оригинальную идею, способную привнести справедливость в ход исторического развития африканских стран. Хотя при этом анализ проводимой ими политики, направленной на обеспечение развития, а также разбор программ развития показывают, что они всецело опираются на «западную» идею. Как только прекращаются ритуальные разглагольствования, идея развития лидеров африканских стран предстает в виде необходимости осуществлять индустриализацию «западного» типа, а сама проблема развития сводится к накоплению капитала, совершенствованию применяемых «ноу-хау», повышению производительности труда и стимулированию предпринимательской инициативы. Типичным примером подобной интерпретации идеи развития может служить план развития Лесото на 1974–1980 гг. План содержит задачу увеличения ВВП, расширения капиталовложений в промышленность, использования методов экономического стимулирования, увеличения производства зерна, увеличения частных капиталовложений, занятости, расширения национальной промышленности, привлечения новых зарубежных источников финансирования. В разработанном таким образом плане закрепляется развитие капиталистического типа; в нем развитие отождествляется с экономическим ростом; он не выделяет причин экономической отсталости, которые следует искать в интеграции экономики стран Африки в капиталистическую систему Запада. Еще одним, более интересным примером может послужить в данном случае план развития (1971–1973 гг.), принятый в Сомали. Ведь речь идет о стране, заклеймившей свое колониальное прошлое и провозгласившей себя социалистической[98]. Ее лидеры объявили о стремлении развить «новые направления в организации экономики и экономической деятельности». Знакомясь с данным планом, мы можем с удивлением обнаружить, что в действительности имеем дело с «западной» идеей развития. Ниже приведены пункты плана по основным элементам «новых направлений».

1. Расширение усилий, направленных на организацию более рационального правительственного финансирования и снижение правительственных расходов.

2. Ужесточение условий правительственного администрирования, позволяющее облегчить осуществление данного проекта развития.

3. Участие правительства в осуществлении проекта развития, основанного на идее опоры на собственные силы, с целью мобилизации соответствующего потенциала масс.

4. Использование возможностей производительного применения труда людей, не имеющих работы, и направление их в русло производительной деятельности.

5. Расширение обобществленного сектора в сельском хозяйстве, промышленности и банковском деле, направленное на переход экономических командных высот к государству.

6. Устранение пробелов в законодательном обеспечении процесса экономического развития.

Вряд ли рассмотренный план дает новые подходы и обеспечивает строительство социализма. Все в нем соответствует «западной» идее развития. С точки зрения проводимого нами анализа, направленного на выяснение факторов, способных обеспечить преобразование экономики африканских стран, принятие «западной» идеи развития означает, что эти возможности сужаются до крайней степени. Ведь использование «западной» идеи развития не предполагает революционного преобразования существующих производственных отношений, способного содействовать развитию. Оно не предполагает расторжения эксплуататорских по своей природе связей между экономикой африканских стран и экономикой стран Запада. Оно предполагает, что процесс развития представляет собой постепенное разрешение незначительных технических проблем в рамках существующего порядка вещей. Именно в этом смысле данная идея развития означает, что неизбежно ограничение масштабов преобразований в экономике африканских стран. Однако все приведенные выше рассуждения носят теоретический и гипотетический характер. Теперь мы обратимся к вопросу о том, что же в действительности предпринимают страны Африки в своем стремлении обеспечить развитие. Тем самым мы попытаемся понять, какого рода преобразования экономики в странах Африки возможны и в каком направлении они будут происходить.

Стратегия развития стран Африки

Рассуждать о стратегии развития африканских стран довольно рискованно не потому, что в отношении этих стран здесь действительно кроются проблемы, а потому, что совершенно непонятно, выработали ли страны Африки какую-либо четкую стратегию. В своем экономическом развитии они преследуют определенные цели, и эти цели в ряде случаев вполне понятны; они проводят политику, которая зачастую отличается цельным характером и действенностью. Однако за всем этим трудно заподозрить нечто такое, что можно было бы действительно назвать стратегией. Сказанное само по себе наводит на мысль о важной причине безуспешности попыток, предпринимаемых африканскими странами в стремлении преобразовать свою экономику желательным для них образом. Было бы интересно разобраться в вопросе о том, почему разработка стратегии развития не представляет для африканских стран особой важности. Это, однако, увело бы нас слишком далеко от предмета данного исследования. И все же сделаем несколько общих замечаний.

Во-первых, проблема частично состоит в следующем. Некоторые лидеры африканских стран полагают, что, поскольку поставлена задача обеспечить стране развитие или преодолеть состояние отсталости, постольку совершенно ясно, что необходимо предпринимать. Подобные умонастроения обусловили слишком явную неопределенность стратегии; они получили еще более широкое распространение (и это, возможно, важнее всего) в условиях политической неустойчивости. Совершенно ясно, что многие африканские лидеры слишком обеспокоены существующими разногласиями и происходящими спорами по поводу существа проблем, возникших в их странах, и о путях их решения.

Во-вторых, существование данной проблемы выражается в стремлении лидеров африканских стран сконцентрировать свое внимание на разработке ставших популярными вопросов, таких, как «африканизация», и возвести данную проблему (а также соответствующую политику и мероприятия) в ранг стратегии развития, коль скоро действительной стратегии не существует.

В-третьих, лидеры африканских стран часто забывают, что цели, достижения которых жаждут они лично, не во всех случаях соответствуют устремлениям всего общества. Развитие нередко мыслится как процесс достижения отдельных значимых целей, и, когда каждую из этих целей рассматривают изолированно, легко может сложиться впечатление, будто их достижение отражает генеральный план решения общественных проблем. Очевидно, что подобная тенденция характерна для программ развития, принимаемых странами Африки. Зачастую такие программы не отражают действительной стратегии развития, а представляют собой набор проектов и вариантов политических мероприятий, которые могут оказаться несовместимыми. Мне могут возразить, что с точки зрения исследуемых в данной книге вопросов, недостаточная ясность в освещении стратегии развития сама по себе не является важной проблемой. Это возражение было бы справедливым, если бы нас занимало достижение развития. Но в действительности же нас интересует только важность преобразования экономики африканских стран. И с этой точки зрения недостаточная ясность вопроса о стратегии развития приобретает, как очевидно, немалое значение. Она свидетельствует о том, что надеждам африканских народов не суждено, видимо, сбыться и что экономика стран Африки не подвергнется, вероятно, основательным преобразованиям в скором времени. Упомянув обо всем этом, обратимся к нашему основному вопросу и вернемся к рассуждениям о так называемой стратегии развития африканских стран. В течение двух последних десятилетий о всеобщем стремлении к развитию в странах Африки свидетельствовало распространение некоторых идей, в частности идеи расширения и диверсификации производства сельскохозяйственных экспортных культур, политика импортозамещения и расширения экспорта, развитие сельскохозяйственного производства, преследующее целью удовлетворить основные потребности населения. Стратегия такого рода была не во всех случаях четко выраженной, не всегда ей методично следовали. Как правило, следование такой стратегии составляло лишь черту (пусть даже важную) множества подходов к решению проблемы. Было бы поучительно кратко рассмотреть эти подходы. Хотелось бы так или иначе понять, как они осуществлялись (если они вообще осуществлялись) на практике, какое влияние они оказали (или могут оказать) на преобразование экономики африканских стран.

I. Расширение и диверсификация производства экспортной продукции

В соответствии со стратегией развития, принимаемой африканскими странами в первые годы независимости и в ряде случаев находящей сегодня отражение в программах развития, предполагается расширение и диверсификация производства сельскохозяйственной экспортной продукции. По сути дела, подобная стратегия была обусловлена двумя причинами. Во-первых, она отражала «реалистичный выбор» африканских стран (можно, конечно, задаться вопросом, почему именно такой выбор был сделан из целого ряда возможностей в период после обретения африканскими странами независимости), осуществляемый в соответствии с их следованием по пути наименьшего сопротивления. В условиях колониализма страны Африки специализировались на производстве сельскохозяйственной продукции. Это было необходимо им для обеспечения населения продуктами питания, для получения государством дохода и приобретения иностранной валюты. Оказываясь перед необходимостью добывать иностранную валюту в целях осуществления проектов развития, страны Африки были вынуждены расширять производство сельскохозяйственной продукции на экспорт. В то же время расширение сельскохозяйственного производства на экспорт представлялось им важным отправным пунктом в решении проблемы экономической раздробленности, узости ресурсной базы и индустриализации. Во-вторых, принятие стратегии развития было обусловлено состоянием мирового рынка и особенно неблагоприятными для производителей сырья условиями торговли, связанными с тем, что цены на промышленные товары росли быстрее, чем цены на сырье. Тем самым возможности получать иностранную валюту значительно сузились, сократился и объем средств, получаемых африканскими странами для осуществления проектов развития.

Известно, что стратегия развития пользуется весьма негромкой славой. Начать с того, что развитые страны с рыночной экономикой крайне неохотно открыли свободный доступ на свои рынки африканским производителям сельскохозяйственной продукции. С годами их сопротивление удалось преодолеть, как об этом свидетельствуют Ломейские конвенции между странами АКТ и ЕЭС. Хотя нерешенность вопроса о доступе на западные рынки сельскохозяйственной продукции африканских производителей и способствовала провалу стратегии развития, сомнительно, чтобы немедленные и благожелательные действия развитых стран что-то изменили. Показателен в данном отношении опыт 18 стран Африки, на протяжении 10 лет поддерживавших связь с ЕЭС. Спрос на продукцию этих стран на рынках ЕЭС не способствовал повышению их доли на рынке – последняя только сокращалась. В действительности доступ африканских стран к западным рынкам не был единственной причиной провала рассматриваемой нами стратегии развития. Дело еще и в том, что существовала проблема спроса, связанная отчасти со смещением в развитых странах предпочтений покупателей в сторону приобретения потребительских товаров длительного пользования, с возможностью покупать синтетические товары субституты, с медленным увеличением численности населения в развитых странах. Стратегия развития оказалась бесплодной также в связи с сокращением экспортных поступлений, обусловленным действием сил на мировом рынке, которому не могли противостоять стабилизирующие действия африканских стран. К провалу стратегии развития вели также неспособность африканских производителей сельскохозяйственной продукции быстро реагировать на изменения в уровне спроса, различия в эластичности предложения сельскохозяйственных культур по отношению к изменению спроса на них. Однако, даже если бы указанные причины не действовали, стратегия развития все равно потерпела бы провал с точки зрения ее соответствия достижению основных целей развития, провозглашенных лидерами африканских стран. Ведь успех в претворении в жизнь этой стратегии способствовал бы упрочению характера существующего международного разделения труда и закреплению за странами Африки их роли производителей сырья.

Кроме того, данная стратегия развития в значительной мере обусловила бы увековечение эксплуататорской зависимости экономики африканских стран от экономики метрополий. Благодаря ей осуществлялось бы развитие в рамках существующих вертикальных связей между экономикой африканских стран и экономикой метрополий. На этом пути решение проблемы ищут в сокращении экспортного разрыва, претворении в жизнь мероприятий, направленных на стабилизацию экспортных поступлений, открытии африканским странам доступа на рынки развитых стран, а не в усилении внимания к развитию с опорой на собственные силы и к использованию местных ресурсов и национальных потенциалов. Предлагаемый в рамках данной стратегии развития путь решения проблемы ведет к усилению зависимости африканских стран, раздробленности их экономики и в конечном счете к сужению их ресурсной базы.

II. Политика импортозамещения

В конце 50-х годов при осуществлении африканскими странами стратегии развития такая политика была очень популярна. Это связано, возможно, с сокращением в тот период спроса на сырьевые продукты и соответственно поступлений от торговли ими. Падение спроса на сырьевые продукты повлекло за собой снижение поступлений иностранной валюты. В то же время представлялось, что сокращение импорта и развитие производства в африканских странах товаров-субститутов служат естественной и разумной реакцией на сложившееся положение дел. Однако развитие, обеспечиваемое политикой импортозамещения, не просто было обусловлено действительной необходимостью. Ему способствовало также общественное мнение, склоняющееся в пользу политики импортозамещения.

Во-первых, высказывалась точка зрения о том, что развитие в африканских странах внешней торговли привело к формированию здесь рынка, хотя он и служил сферой реализации продукции, производимой иностранными предпринимателями. Проводя же политику импортозамещения, страна оказывалась в состоянии, поставляя на рынок товары собственного производства, экономить иностранную валюту и способствовать проведению у себя индустриализации.

Во-вторых, политика импортозамещения, как считалось, была необходима для того, чтобы сгладить различия между эластичностями импортных и экспортных доходов.

В-третьих, полагали, что политика импортозамещения в принципе может привести к уменьшению уровня безработицы.

В-четвертых, надеялись, что осуществление импортозамещающей индустриализации сделает возможным производить больше товаров, чем можно было бы приобрести путем использования ограниченных резервов иностранной валюты.

В-пятых, говорили, будто политика импортозамещения будет способствовать проведению индустриализации и диверсификации экономики. Соображения такого рода и обусловили проведение в странах Африки индустриализации, основанной на политике импортозамещения. Стремясь поощрить проведение такой политики, правительства африканских стран предоставляли национальному и иностранному капиталу всяческие льготы: освобождали «молодые» отрасли от уплаты налогов в течение нескольких лет, создавали защитные тарифные барьеры, позволяли применять завышенные нормы амортизации, освобождали ряд отраслей от таможенных пошлин на импортные компоненты, создавали промышленные парки, способствовали мобилизации капитала в форме выпуска акций и облигаций. Однако индустриализация, базирующаяся на проведении политики импортозамещения, не дала ожидаемых результатов. Начать с того, что даже среди экономистов не было достаточного понимания ограниченности этой политики как средства обеспечения развития. Осуществление согласованных усилий, направленных на проведение политики импортозамещения, в действительности означает, что в короткие сроки проводится индустриализация экономики. При этом создается спрос на импортируемые ресурсы и капитальное оборудование, хотя, возможно, нарушается состояние платежного баланса страны. Проведение политики импортозамещения может оказать инфляционное влияние на цены, поскольку новые товары, вероятно, будут дороже – ведь производители, привыкшие полагаться на защитные тарифы, не успеют еще получить экономию, обусловленную расширением масштабов производства. Политика импортозамещения может, кроме того, способствовать созданию неэффективных монополистических фирм.

Мы, разумеется, не считаем, что приведенные теоретические соображения справедливы во всех случаях, поскольку многое зависит от того, как на практике проявляются и действуют упомянутые тенденции. Легко привести пример. Подробные исследования, проведенные такими организациями, как Экономическая Комиссия ООН по Африке, по желанию самих правительств африканских стран, показали, что осуществление индустриализации, базирующейся на политике импортозамещения, не принесло хороших результатов[99]. Доказательством безрезультатности такой политики служит в особенности тот факт, что она в лучшем случае совсем незначительно способствовала осуществлению индустриализации и диверсификации экономики, уменьшению зависимости, т. е. всем тем основным преобразованиям, которые лидеры африканских стран стремились претворить в жизнь с помощью этой политики. Опыт развития экономики Нигерии является типичным примером осуществления политики импортозамещения в странах Африки. Подробно изучив этот вопрос применительно к Нигерии, Петер Килби пишет следующее:

«В обзорах состояния промышленности не указывается объем импортируемых ресурсов и величина прибылей, поэтому невозможно определить, привела ли проводимая в Нигерии политика импортозамещения к росту сбережений или к корректированию потребностей страны в иностранной валюте в расчете на единицу потребления. На основании имеющих особую важность данных о том, что а) иностранные инвестиции составили примерно 2/3 совокупных инвестиций, б) расходы на оплату труда иностранным управляющим и техническим специалистам равнялись 30 % совокупных расходов на оплату рабочей силы и в) оставалась огромной потребность страны в импортируемых капитальном оборудовании и комплектующих материалах, можно вывести следующее заключение: политика импортозамещения обусловила некоторое возрастание импорта на единицу потребления»[100].

В ходе обсуждения мы уже убедились в том, что Нигерия не продвинулась далеко по пути индустриализации и диверсификации своей экономики. Беглое рассмотрение вопроса о ходе индустриализации в Нигерии показало, что эта индустриализация ограничилась развитием технически несложных производств и первичной обработкой сырья. Хотя в Нигерии политика импортозамещения и была избрана главным инструментом проведения индустриализации и диверсификации экономики, практика показала, что эта политика не привела к успеху.

Отвлечемся теперь от общих моментов и кратко рассмотрим проведение этой политики и связанные с ней неудачи. В период, когда Нигерия уже обрела независимость и начала проводить в жизнь политику импортозамещения, в экономике страны господствовали несколько торговых компаний, особенно «Сосьете коммерсъяль де л’Уэст Африкен», «Джон Холт», «Компани франсез де л’Африк Оксиденталь», «Юнион трейдинг компани», «Юнайтед Эфрика компани», «Патерсон Зохонис». Из-за деятельности этих предприятий нигерийская экономика приобрела в высшей степени «монополизированный» характер; поскольку ведение международной торговли требовало больших средств, правительство ввело рационирование импортной квоты; наблюдалось образование картелей, поставляющих на рынок широкую номенклатуру товаров. Монополистические предприятия были в состоянии мобилизовать средства и «ноу-хау», чтобы обеспечить проведение политики импортозамещения в жизнь. Однако они не могли способствовать этому в полной мере, виною чему был консерватизм их деятельности, связанный с привилегированностью положения. Эти компании нередко осуществляли капиталовложения и у себя в стране (откуда африканские страны ввозили продукцию) и поэтому не желали способствовать развитию в Африке обрабатывающей промышленности, которое могло повредить их же интересам. Кроме того, импорт африканскими странами их продукции повышал прибыльность их экспорта, снижая их накладные расходы. По всем названным причинам западные компании не испытывали особого энтузиазма от проведения в африканских странах политики импортозамещения; в случае же осуществления такой политики они проявляли крайне осторожный и выборочный подход, всегда помня о своих торговых интересах. В упомянутом исследовании Петером Килби проводится интересный анализ процесса капиталовложений, осуществляемых в 1948–1965 гг. крупнейшей в Нигерии торговой компанией «Юнайтед Эфрика компани».

Анализ Килби показывает, что 27 из 28 проектов, претворяемых в жизнь «Юнайтед Эфрика компани», были связаны с развитием сбытовой деятельности. Согласно Килби, «практика показывает, что “Юнайтед Эфрика компани” только в том случае будет осуществлять капиталовложения, если они будут отвечать ее сформировавшимся торговым интересам, которые достаточно широки и обеспечивают ей прибыльную деятельность. Производственная деятельность должна находиться в рамках этой компании, всей системы “Юнилевер” или главного поставщика, который может оказаться вынужденным присоединиться к этой системе на правах технического партнера». Ограничения такого рода не позволяют торговым компаниям каким-либо образом способствовать достижению тех целей, которые ставились перед политикой импортозамещения. Мы рассмотрели только один аспект несовпадения интересов правительств африканских стран и интересов иностранного капитала по поводу политики импортозамещения. Наблюдалось также столкновение интересов африканских правительств и иностранных поставщиков. Последние обладали значительными возможностями способствовать проведению политики импортозамещения, но их интересы опять-таки были совсем иными. Они стремились развить в странах Африки то или иное производство взамен вывоза туда продукции – этим они защищали свои позиции на завоеванном ими рынке; развернутая ими в странах Африки конкуренция способствовала подрыву политики импортозамещения. Сразу вспоминается пример соперничества фирм, ввозящих в Нигерию цемент – они поставляли в страну совместно 95 % этой продукции. Названными компаниями были «Тернер и Ньюолл» (английская) и «Этернит» (бельгийская). Как только «Этернит» наладила отношения партнерства с «Вестерн Найджириэн девелопмент корпорейшн» с целью строительства в Нигерии завода (1960 г.), «Тернер и Ньюолл» незамедлительно начала проектирование аналогичного предприятия, хотя было совершенно ясно, что для продукции двух заводов нет достаточного рынка сбыта. Точно так же соперничающие друг с другом экспортеры красок в Нигерию построили здесь за год 5 производящих краски предприятий, стремясь сохранить за собой рынок сбыта.

Можно привести в данном случае и пример деятельности фирм «Мишлен» и «Данлоп», которые вместе поставляли в Нигерию почти 80 % импортируемых страной автомобильных шин. Каждая из названных компаний построила по шинному заводу, хотя было совершенно очевидно, что для насыщения местного рынка хватило бы и одного предприятия. Стремление иностранных поставщиков защищать в ответ на политику импортозамещения свои рынки не помогло руководителям африканских стран достичь тех целей, которые в первую очередь преследовала проводимая ими политика импортозамещения. Эта политика в подобных условиях не позволила осуществить диверсификацию экономики и добиться подлинной независимости. Она приводила к снижению эффективности экономики и растрате средств, особенно в тех случаях, когда соответствующие предприятия имели возможность добиться от правительства установления высоких защитных тарифов, еще более увеличенных в условиях конкурентной борьбы не на жизнь, а на смерть. Правительства африканских стран прекрасно сознавали, как поведет себя иностранный капитал при их попытке достичь поставленных целей путем проведения в жизнь политики импортозамещения. Вот почему государство, стремясь достичь своих целей, стало само заниматься предпринимательской деятельностью в промышленности или самостоятельно, или в партнерстве. Теперь-то хорошо известно, что деятельность в Африке государственных корпораций оказалась разочаровывающей. Ответственность за их функционирование была возложена на государственных служащих, которые мало что понимали в бизнесе или вовсе ничего не понимали; и дело быстро взяли в свои руки иностранные дельцы и подрядчики правительства. Оставалась также проблема «политизации» промышленных капиталовложений.

При размещении той или иной отрасли (и даже при выборе отраслей для развития) политические соображения зачастую превалировали над рациональностью с экономической точки зрения. Огромные возможности и контракты предоставлялись по протекции политического руководства нередко людям, не способным заниматься данной деятельностью. Наконец, оставалась нерешенной проблема коррупции, создаваемая в ряде случаев действиями неразборчивых в средствах фирм; некоторые из них содействовали созданию бесполезных для экономики предприятий, стремясь лишь продать производимое ими промышленное оборудование. Деятельность этих бесполезных предприятий поддерживалась благодаря тайному сговору с местными политическими властями. Примерами подобных фирм могут служить стекольные фабрики в Порт-Харкорте и в Угхелли. Их функционирование требовало немалых средств и приводило к ухудшению платежного баланса страны. Нередко на таких предприятиях работали на невыгодных для страны условиях иностранные управляющие, что угрожало не только «жизнеспособности» данных предприятий, но и их способности содействовать проведению политики опоры на собственные силы. Таковы обстоятельства, которые способствовали провалу «стратегии» импортозамещения.

III. Поощрение экспорта

Стремление способствовать экспорту отражает другой подход к решению проблемы развития, который приобрел в странах Африки широкое распространение, хотя последнее и не было оправдано его практической пользой или пригодностью для решения тех задач, с которыми предполагалось справиться с его помощью. К числу таких задач (их пытались решить также путем проведения политики импортозамещения) относится проведение индустриализации, достижение опоры на собственные силы, улучшение состояния торгового баланса, экономия иностранной валюты, диверсификация экономики. Политика поощрения экспорта обладает рядом преимуществ по сравнению с политикой импортозамещения. Так, при ее проведении можно не ограничиваться размерами внутреннего рынка, она в меньшей степени предполагает субсидирование неэффективных производств и импорт полуфабрикатов. Однако данная политика отличается рядом недостатков. Объем экспорта ограничен внешним спросом, и это тем более важно в условиях, когда обрабатывающей промышленности развивающихся стран трудно выдержать конкуренцию на мировом рынке. Политика поощрения экспорта не обладает гибкостью и простором для развития в широких масштабах экономических связей в хозяйстве страны. Например, в условиях проведения политики импортозамещения развитие может начаться с осуществления незначительных «завершающих» операций, таких, как сборка автомобилей или изготовление простых принадлежностей, например шин. Конечно, обо всем этом мы рассуждаем только для того, чтобы яснее видеть цели исследования. Действительный интерес представляет вопрос о том, как политика поощрения экспорта, проводимая в странах Африки, способствовала проведению индустриализации, диверсификации экономики, обеспечению опоры на собственные силы и улучшению условий торговли. И вновь обратимся к примерам из действительной жизни. Изучение многочисленных, свидетельствующих о состоянии экономики африканских стран данных, которые приведены как в правительственных публикациях (например, в Планах развития), так и в публикациях учреждений вроде МБРР или Экономической комиссии ООН по Африке (ЭКА) позволяет сделать вывод о том, что стратегия поощрения экспорта зарекомендовала себя не лучшим образом. За редкими исключениями (например, Арабская Республика Египет) страны Африки пока еще не в состоянии экспортировать промышленную продукцию. Согласно данным ЭКА, доля промышленной продукции в общем объеме экспорта независимых стран Африки составила в 1974 г. 12,3 %, а в 1975 г. – 10,9 %. В развивающемся мире Африка остается самым отсталым регионом в смысле производства промышленной продукции. В 1972 г. доля стран Африки в общем объеме промышленной продукции, выпущенной всеми развивающимися странами, составила 8,1 %, в то время как соответствующая доля стран Латинской Америки равнялась 54,6, а доля стран Азии – 37,3 %.

Чтобы понять важность обсуждаемых вопросов, необходимо сохранить в памяти приведенные выше данные. Согласно ЭКА, индекс цен на промышленные товары, экспортированные странами Африки, увеличился со 100 в 1970 г. до 105 в 1971 г., до 113 в 1973 г., до 162 в 1974 г. и до 182 в 1975 г. Сопоставляя динамику индекса цен с изменениями в стоимости экспорта можно убедиться в том, что в 1973–1975 гг. стоимостной объем экспорта по четырем позициям лишь незначительно увеличился по сравнению с 1970–1971 гг. Далее, по данным ЭКА, доля промышленных товаров во всем объеме экспорта африканских стран составила в 1975 г. 10,9 %, тогда как в 1974 г. она равнялась 12,18 %.

Было бы полезно рассмотреть некоторые причины неудач в проведении политики, направленной на поощрение экспорта в странах Африки. Прежде всего, эти страны выходят на мировой рынок, где господствует острая конкуренция. С помощью политики поощрения экспорта африканские страны вряд ли способны добиться успеха, что обусловлено недостаточным развитием их экономики, которое проявляется в высоком отношении использованного капитала к выпущенной с его помощью продукции (коэффициент капиталоемкости), в зачаточном состоянии развития инфраструктуры, ограниченных возможностях формирования хозяйственных связей и осуществления экономии на расширении масштабов производства и т. п.

Поскольку продукция африканских стран характеризуется столь низкой конкурентоспособностью, они нередко вынуждены надеяться на великодушие стран, на рынки которых пробиваются, а также прибегать к оказанию обременительных для страны субсидий своим собственным промышленникам. В подобных условиях вряд ли возможно расширять экспорт. Обстановка на мировом рынке также не способствовала реализации стремления африканских стран к развитию экспорта. Прежде всего, наблюдается сдвиг в характере спроса на рынках развитых стран, свидетельствующий о возросшей потребности в продукции высокого качества и о снизившейся потребности в дешевых полуфабрикатах. Кроме того, несоответствие динамики цен на готовые изделия и динамики цен на сырье, рост внешнего долга и т. п. способствовали значительным нарушениям в платежных балансах африканских стран. Это заставило их принять решительные меры, направленные на ограничение импорта. Подобные протекционистские меры сказались неблагоприятным образом на политике поощрения экспорта (хотя они и содействовали проведению политики импортозамещения).

В ряде случаев политика, направленная на поощрение экспорта, оказывалась недостаточно продуманной и целесообразной, поэтому ее проведение не позволило решить поставленных задач. В частности, ограничение импорта и одновременное субсидирование компаний, экспортирующих продукцию (с целью поощрения экспорта) иногда приводило к несоответствию уровня прибылей, получаемых на внутреннем и на внешнем рынках, и вызывало расширение торговли внутри страны товарами, предназначенными для экспорта. На проведение политики поощрения экспорта неблагоприятно сказывалась, кроме того, необходимость для африканских стран в значительной мере опираться на импорт ресурсов. В действительности многие страны Африки стояли перед неизбежностью такого поощрения экспорта, которое означало расширение обработки импортируемых из-за границы полуфабрикатов (примером может служить сборка автомобилей). Оказалось нелегким делом производить иные, кроме сборки и окончательной обработки, операции; ведь требования при изготовлении сложных деталей к квалификации работников и т. п. совершенно иные.

Помимо этого, действительное развитие обрабатывающей промышленности означало бы решение сложнейшей проблемы рабочей силы, а также создание химии и металлургии. Свершить постепенный и безболезненный переход от осуществления сборочных и отдельных операций к созданию обрабатывающей промышленности оказалось невозможным. Наконец, остается рассмотреть самый важный вопрос, а именно проникновение африканских государств на рынки развитых стран. Последние с огромной неохотой открывают африканским и другим развивающимся странам доступ к своим рынкам. Они и сами-то испытывают затруднения со сбытом своей продукции друг другу, что порождает в их отношениях значительные осложнения. Развитые страны пытались решить подобные проблемы, устанавливая ограничения на производство, а также склоняя отдельные страны (например, Японию) к расширению импорта, направленному на улучшение состояния платежных балансов партнеров (например, США).

Появление на рынках индустриально развитых стран огромного количества промышленных товаров, ищущих сбыта, вызвало взрыв протекционизма в этих странах. Стоящие перед ними проблемы еще более усложнились из-за притока на их рынки сравнительно конкурентоспособных товаров из таких стран и территорий, как Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Индия. В расчете именно на рынки тех западных стран, где обстановка и без того была сложной, африканские государства предполагали расширить экспорт своих промышленных товаров. Разумеется, ожидания подобного рода представляются нереалистичными, однако попытка сосредоточить на этом усилия и привлечь на свою сторону общественное мнение была предпринята. Примерами таких усилий могут служить Лимская Декларация и Программа действий, принятые в марте 1975 г. Второй Конференцией Организации Объединенных Наций по промышленному развитию (ЮНИДО). В ряде случаев усилия африканских стран получали практическое воплощение; эти страны и индустриально развитые государства предпринимали шаги, направленные на расширение доступа африканских стран на западные рынки (например, Яундская Конвенция, а позднее 1-я и 2-я Ломейские конвенции). Однако дело дальше этого не пошло. Сомнительно, чтобы усилия, направленные на заключение Ломейских конвенций между странами ЕЭС и 58 странами Африки, Карибского бассейна и Тихого океана[101] (АКТ), принесли большую пользу. По конвенциям страны ЕЭС обещали открыть доступ на свои рынки практически всем товарам, производимым в странах вышеуказанной группы. Однако эти обещания сопровождаются рядом оговорок, предполагающих, что запущен в действие механизм скрытого протекционизма. Во всяком случае, подобные уступки не помогают развивающимся странам в преодолении трудностей, связанных с их попытками сделать свою промышленную продукцию конкурентоспособной. Еще больше опасений вызывает воплощение на практике Ломейских конвенций, с помощью которых предполагалось обеспечить проведение индустриализации в странах АКТ и расширить экспорт их продукции. В частности, согласно 1-й Ломейской конвенции, обеспечению индустриализации, диверсификации и интеграции экономики должно способствовать развитие системы прикрепления мелких фирм к средним, а также к крупным. Такая сложная сеть прикрепляется в свою очередь к патронажной фирме, находящейся в ЕЭС, для получения технологии, обеспечения их управленческими кадрами. Как было справедливо сказано в одном из документов ООН, «можно предположить, что такого рода мероприятия приведут к более эффективному и более глубокому упрочению вертикальных промышленных связей между странами АКТ и странами ЕЭС, чем это случалось когда-либо в прошлом. В результате те сферы деятельности, в которых иностранный капитал осуществляет операции в экономике стран АКТ, станут более многочисленными, разнообразными и широкомасштабными»[102].

IV. Интегрированный подход

Появление интегрированного подхода к стратегии развития явилось результатом разочарования в пользе прежних, описанных выше, подходов. Фактически же о его появлении свидетельствовали резолюция № 1494 (XLVIII) Экономического и Социального Совета ООН и резолюция № 2681 (XXV) Генеральной Ассамблеи ООН. В этих резолюциях указывалось на необходимость планирования развития, которое позволило бы при формулировании политики и соответствующих программ, как на национальном, так и на международном уровне, объединить задачи в экономической и социальной областях. В широком плане к задачам интегрированного подхода можно отнести следующие: 1) добиться охвата преобразованиями всех слоев населения, всеобщего участия в процессе развития; 2) осуществлять структурные изменения в экономике, способствующие национальному развитию, и активизировать все слои населения для участия в процессе развития; 3) поставить задачу добиться социального равенства, в том числе равенства в распределении доходов и богатства в стране; 4) придавать первостепенное значение развитию человеческого потенциала. Интегрированный подход был в соответствии с упомянутыми резолюциями последовательно разработан исследовательским институтом ООН по развитию[103]. Соответствующий документ также готовили совместно ЭКА и исследовательский институт ООН по социальному развитию. Он был представлен на Конференции африканских плановиков (Аддис-Абеба, октябрь 1976 г.) под названием Applications of a Unified Approach to Development Planning Under African Conditions (E/CN. 14/CAP. 6/4). В данном документе об интегрированном подходе говорилось следующее:

«Мы определяем здесь интегрированный подход как систематические усилия, направленные на решение проблемы неравномерного роста, и предполагающие охват процессом развития всей экономики и общества. При условии принятия интегрированного подхода упор делается не на распределительное планирование социальных услуг в отличие от экономического роста, а на общее развитие в его различных формах и их взаимодействии, включая участие населения в общественной жизни, межсекторные связи и территориальное размещение хозяйства. Предполагается, что развитие означает различного рода структурные и институциональные преобразования, а также изменения в общественной и индивидуальной жизни людей, которые обусловят способности всего общества и его отдельных членов достичь более высокого уровня производства и благосостояния».

Принятие интегрированного подхода означает, что под развитием «понимается не увеличение таких агрегированных показателей, как ВНП, а преобразование системы или комплекса, общественных и экономических сил. Развитие подразумевает движение к достижению ряда целей (или ценностей); в то же время оно подразумевает происходящие объективные изменения, обусловливающие это движение».

Стратегия развития, предполагаемая при использовании интегрированного подхода, должна привести главным образом к «изменению существующего типа развития и к превращению его в более соответствующий потребностям развивающихся стран тип с точки зрения становления перекрестных связей между секторами экономики, участия населения в общественной жизни, совершенствования распределения и т. п.». При использовании интегрированного подхода неизбежно встают «вопросы об особенностях и видах деятельности в области развития; речь идет о характере промышленного роста, о характере сельскохозяйственного роста, характере импорта, характере технологии, характере развития образования, характере программ в области медицинского обслуживания и т. п.». Использование интегрированного подхода заставляет плановиков думать в большей мере о формировании таких условий и предпосылок, «которые позволили бы данному обществу решить проблемы, неизбежные в будущем, чем о выработке определений и соответствующем контроле, связанными с будущим». «Созданию предпосылок такого рода отвечали бы структурные и институциональные преобразования, которые на самом деле нельзя осуществить посредством традиционного планирования. Ведь условия осуществления институциональных и структурных преобразований обычно при использовании традиционных методов планирования принимаются как нечто данное, в то время как преобразования в обществе (такие, как уничтожение классовых преград мобильности рабочей силы) не принимаются во внимание».

Использование интегрированного подхода предполагает обращение к потребностям масс и требует их участия в развитии и институциональных переменах, что придает экономике африканских стран импульс к действительному развитию. Однако те особенности интегрированного подхода, которые делают его полезным, единственным и современным подходом к развитию, в то же время обусловливают его превращение в нечто лишь слегка отличающееся от провозглашения намерений. Изучение планов развития и политики, направленной на обеспечение развития, показывает, что принятие интегрированного подхода не оказало влияния (или, во всяком случае, это влияние было невелико) на политику государства. Планы развития сравнительно передовых стран, таких, как Гвинея- Бисау, Ангола и Мозамбик, свидетельствуют о том, что проводимая в этих странах политика основана в известной мере на положениях, рекомендуемых интегрированным подходом. Однако принятые во многих странах Африки планы развития позволяют утверждать, что эти страны не знакомы с интегрированным подходом, если не считать встречающихся в планах положений, свидетельствующих о намерении правительства той или иной страны уменьшить степень неравенства и поставить имеющиеся ресурсы на службу основным потребностям населения и т. д.; все это, однако, провозглашение стремлений, которые не выдерживают сопоставления с реально проводимой политикой. Оказалось, что как отдельные экономисты, так и учреждения ООН, которые ратуют за интегрированный подход, прекрасно осведомлены о существовании проблем, связанных с использованием этого подхода странами Африки в качестве стратегии развития. К примеру, в докладе Института ООН по социальному развитию, разрабатывающего применение данного подхода, говорится:

«Основные решения, связанные с политикой развития, в большинстве случаев носят политический характер, в то время как политическая идеология и соответствующая ей политика во многих африканских странах нередко считаются факторами, действие которых с точки зрения развития нежелательно. Если политическая система страны отражает такую структуру политической власти, которая основана на богатстве и неравенстве, вряд ли будет приниматься законодательство, противоречащее основам власти. При некоторых политических системах предпринимались попытки сформировать в городах средний класс в качестве главного “инструмента” развития в противоположность деревенским беднякам, в то время как при других политических системах стремились обеспечить интересы богатых землевладельцев. Желающее остаться у власти политическое руководство страны, ориентирующееся на применение интегрированного подхода к развитию, очевидно, ограничено в выборе своей политики; нередко принятая политика проводится в жизнь недостаточно эффективно… Идея, лежащая в основе интегрированного подхода к развитию, подразумевающего изменения в структуре экономики и в распределении, обусловливает возникновение многих трудностей политического характера. Совсем иное дело – идея, лежащая в основе развития, понимаемого как увеличение национального продукта, увеличение, измеряемое в агрегированных показателях, которые скрывают за собой характер распределения и общественную дифференциацию»[104].

За «чистым» языком приводимых документов ООН трудно увидеть обсуждаемые в книге классовые противоречия и революционные изменения в обществе, а также их взаимосвязь с преодолением отсталости. Указанные отрывки из документов свидетельствуют о классической дилемме, стоящей перед странами Африки, которые находятся в поисках пути развития. Если решать данную дилемму, выбирая развитие, ограниченное рамками существующих производственных отношений, то можно сказать, что такой путь ведет в никуда. Однако в то же время нечего и думать о том, чтобы «переступить» эти границы – ведь те, кто облечен властью принимать важнейшие решения, окажутся перед лицом неминуемого поражения, если предпочтут тот путь развития, который предполагает разрушение существующих производственных отношений.

V. Интегрированное сельское развитие

Представляется, что этот подход к решению проблемы развития известен лучше и политическим деятелям, и людям, претворяющим политику в жизнь, чем интегрированный подход, и что его принятие может оказать на экономическую политику и планы развития несколько большее влияние. Вопрос о его применимости в странах Африки был освещен в публикации ООН под названием «Integrated Approach to Rural Development in Africa»[105]. Кроме того, целям его разработки послужила Африканская региональная конференция по интегрированному сельскому развитию, состоявшаяся в Мосхи (Танзания) в октябре 1969 г. Прежде всего, что такое интегрированное сельское развитие? Как очевидно, речь в данном случае идет о сосредоточении внимания на усилиях, предпринимаемых с целью преобразовать сельское общество в Африке. Упор на эту сферу обусловлен тем, что почти 75 % населения стран Африки живут в сельской местности, а также тем, что сельское хозяйство составляет основу экономики африканских стран. В соответствии с данным подходом сосредоточение внимания на развитии сельского общества необходимо для того, чтобы обеспечить как наибольшее благосостояние большинства населения, так и рост всей экономики. «Слово “интегрированное” в данном контексте предполагает, что осуществляется “всестороннее координирование всех составных элементов процесса развития, составляющих нерушимое целое.

В известном смысле такой подход к развитию напоминает линии сборки на производстве, когда все детали и узлы необходимо подавать для обеспечения выпуска готового изделия в определенное место и в определенное время”. Потребность в разработке подобного подхода диктуется условиями жизни в сельской местности, которые не благоприятствуют применению методов традиционного планирования. Так, например, сельские жители разбросаны на обширной территории довольно изолированными одна от другой группами; этих-то изолированных людей и надо в известной мере объединить, чтобы оказалось возможным создать экономическую инфраструктуру, необходимую для обеспечения развития. Для повышения производительности в сельской местности необходимо поднять уровень медицинского обслуживания населения, улучшить качество применяемых орудий труда, побороть некоторые суеверия и т. п. Короче говоря, как природе процесса сельского развития, так и масштабам проблемы, состоящей в обеспечении экономического и социального прогресса в сельском обществе, соответствуют предпринимаемые одновременно взаимосвязанные действия в нескольких направлениях. Таким образом, программы содействия развитию сельского хозяйства, образования и обучения рабочей силы, улучшению медицинского обслуживания и снабжения населения продуктами питания, общинному развитию и т. п. должны планироваться и осуществляться скоординированно; кроме того, необходимо принимать во внимание вопрос о том, какое влияние окажет осуществление данных программ в одной сфере на положение дел в другой»[106].

Смысл интегрированного сельского развития достаточно ясен, однако данное понятие приходится выражать с помощью многих «рабочих» определений. Практически во всех случаях претворение в жизнь системы мероприятий, направленных на повышение уровня благосостояния в сельскохозяйственных районах, может быть вызвано интегрированным сельским развитием; во всех случаях предоставление соответствующих услуг или осуществление определенных программ развития сельского хозяйства (особенно если оно связано с расширением доступных населению благ) может считаться интегрированным сельским развитием. Так, в ряде африканских стран всякого рода проекты развития сельского хозяйства именуются проектами интегрированного развития, хотя при этом они совершенно различны. В манифесте одной из ведущих политических партий Нигерии, выпущенном к выборам 1979 г., содержалось предложение об интегрированном сельском развитии, которое представляло собой, по существу, насаждение капитализма в сельском хозяйстве. Единственная общая черта для всех программ сельского развития, объединенных под названием программ интегрированного развития, заключается в том, что они составляются для сельской местности. Быть может, «мода» на концепцию интегрированного сельского развития и тот факт, что она была выдвинута прогрессивными силами, объясняют ее популярность среди политических деятелей в странах Африки. Как очевидно, прогрессивность данной концепции выражается в том, что, согласно ей, усилия следует сосредоточить на развитии сельскохозяйственных районов, где проживает большая часть населения и где не хватает элементарных предметов первой необходимости. Однако преимущество «прогрессивности» концепции интегрированного сельского развития, необходимое для ее политического «узаконения», исчезло, когда эта идея, ставшая банальной, воплотилась в программах, намечающих само интегрированное развитие, т. е. в определенном смысле идея, лежащая в основе интегрированного сельского развития, дает основу идеологии, как отражающейся в системе законов, так и способствующей сохранению существующей системы.

Согласно этой идее, признается необходимость преобразований, но в то же время обеспечиваются лишь ничтожные преобразования. Цель нашего рассмотрения различных вариантов стратегии развития – определить масштабы и направление преобразований в экономике африканских стран, поэтому необходимо подчеркнуть, что с идеологической точки зрения концепция интегрированного сельского развития не позволит обеспечить фундаментальных преобразований. В дополнение к сказанному остается сделать одно замечание. Лидеры африканских стран используют прогрессивность самой идеи интегрированного сельского развития, не воплощая ее на практике, в неодинаковой степени. Получить более четкое представление о применении рассмотренного подхода к сельскому развитию для возможного осуществления экономических преобразований можно, если исследовать по существу некоторые программы интегрированного сельского развития, принятые в африканских странах. Танзания. Танзания относится к числу многих прогрессивных африканских стран, в которых идея интегрированного сельского развития была воспринята всерьез. Она была воспринята всерьез в том смысле, что в стране действительно предпринимались попытки, направленные на обеспечение развития аграрной Танзании и на проведение в сельской местности фундаментальных и всеобъемлющих преобразований, которые в случае успеха означали бы заметное повышение уровня благосостояния сельского населения. В большинстве случаев эти преобразования осуществлялись не ради воплощения в жизнь идеи интегрированного сельского развития, а, скорее, под флагом строительства социализма и обеспечения опоры на собственные силы. Но дело не в этом. Важно, что заметные экономические преобразования осуществлялись в рамках подхода, означавшего интегрированное сельское развитие.

Главным направлением соответствующей политики (правительство Танзании приступило к проведению этой политики в 1967 г.) стало учреждение деревень «Уджамаа». В речи по случаю 10-й годовщины завоевания Танзанией независимости ее президент Юлиус Ньерере характеризовал деревни «Уджамаа» следующим образом: «Эти деревни представляют собой (или будут представлять) кооперативные фермы, находящиеся под непосредственным контролем производителей, которые сами решают, что им выращивать, сколько выращивать и т. д. Далее, это не просто экономические единицы; деревни “Уджамаа” – это есть (или будут) одновременно экономические, общественные и политические единицы. Жители таких деревень будут не просто совместно выращивать определенные культуры, чтобы потом иметь возможность сказать: “Наша шамба” (что на языке суахили означает “ферма”) или “наша продукция” – они сами будут вести свои дела, учреждать у себя школы, улучшать условия своей жизни и тем самым превращаться в общество, достигающее поставленных целей». Для воплощения подобных идей в жизнь необходимо было сосредоточить сельское население Танзании в сравнительно крупных деревнях – для этого приняли соответствующую программу. К июню 1971 г. в стране насчитывалось уже 2,7 тыс. деревень «Уджамаа», в то время как общая численность населения страны составляла 840 тыс. человек. К 1974 г. почти 20 % сельского населения Танзании проживало в деревнях «Уджамаа». Была предпринята попытка обеспечить в этих деревнях создание экономической инфраструктуры и оказание некоторых услуг – речь идет о снабжении водой, сельскохозяйственными машинами, помощи специалистов по их эксплуатации, оказание кредита. Задачей подобных мер служило также повышение производительности труда в сельском хозяйстве и улучшение качества жизни сельского населения. Проведение в жизнь подобной политики не дало определенных результатов. Сельское население поспешно и непродуманно сосредоточивалось в деревнях благодаря стараниям не в меру усердных чиновников, в результате чего крестьяне стали испытывать сильное недовольство. Надежды на повышение производительности труда не оправдались. В 1968–1973 гг. сельскохозяйственное производство увеличилось только на 2,4 %, тогда как рост численности населения составил 2,7 %. (В то же время за 1963–1968 гг. сельскохозяйственное производство ежегодно росло на 3,9 %.) Однако неудачи, связанные с осуществлением подобной программы, не следует преувеличивать. Неудачным было то, что при проведении данной политики правительство сделало упор на известное выравнивание доходов и условий жизни. Во всяком случае правительство Танзании должно было отступиться от идеи создания деревень «Уджамаа».

Идея коллективных ферм вытесняется идеей сельской кооперации, при организации которой допускается частное владение земельными участками. Танзанийский эксперимент с воплощением на практике идеи интегрированного сельского развития представляет интерес. Он показывает, каковы возможности осуществления фундаментальных и благотворных преобразований, если подходить к делу серьезно. Однако в то же время он показывает, насколько сильны те противоречия, которые так затрудняют фундаментальные преобразования в экономике африканских стран. Хотя политические деятели Танзании и занимали прогрессивные позиции, им не удалось воплотить в жизнь идею интегрированного сельского развития таким образом, чтобы с ее помощью можно было покончить, как предполагалось, с отсталостью. Политические лидеры оказались не вполне готовы к обеспечению сельского развития. В 1969–1970 гг. 36 % средств на цели развития направлялось в сельское хозяйство. По африканским меркам это очень много, хотя все-таки недостаточно для необходимого радикального перераспределения ресурсов между сельским хозяйством и другими секторами экономики. И даже при этом доля сельского хозяйства в экономике, по оценкам ЭКА, снизилась в 1970–1971 гг. до 33 %, в 1971–1972 гг. – до 29, а в 1972–1973 гг. – до 27 %.

В своем превосходном исследовании проводимой в Танзании политики Маполу и Филипсон показали, каким образом классовые противоречия обусловили провал благотворной по существу политики. Они отмечают действие нежелательной «тенденции не принимать во внимание активность и инициативу широких масс и растущее сосредоточение власти в руках бюрократов», несмотря на то, что в соответствии с официальной политикой, необходимо было при создании деревень «Уджамаа» обращать особое внимание на инициативу крестьян. Согласно Маполу и Филипсону, авторитаризм бюрократии был связан с тем, что ее представители считали себя носителями таких знаний, которым крестьяне были «совершенно чужды». Приведем еще одно высказывание Маполу и Филипсона: «Внедрение методов обработки земель, новых орудий сельскохозяйственного производства представляется как независимая от “невежественных” крестьян мера, прогрессивная сама по себе; местные условия предварительно практически не изучаются. К примеру, тракторы – предмет хвастовства бюрократических властей – направляются в те деревни, которые по той или иной причине заслуживают расположения местных чиновников или которые, как представляется этим чиновникам, особенно заслуживают этих милостей… Очень часто в расчет не принимаются издержки производства; доходы же крайне низки, что связано как с характером выращиваемых культур, так и с нехваткой тех или иных ресурсов, необходимых для обеспечения высоких урожаев… Подобное манипулирование средствами производства как наградами или “премиями” тем деревням, которые пользуются расположением бюрократов-чиновников, может привести только к одному результату – еще большей нехватке в сельском хозяйстве современной технологии (всегда получаемой страной извне) и ухудшению качества планирования, поскольку сведения об уровне издержек производства и производительности труда никогда не подаются заблаговременно. К примеру, выясняется, что деревня, жители которой пашут на волах, “несет наказание”, в то время как соседняя деревня получает “благо” в виде права распоряжаться трактором, даже если его применение с финансовой точки зрения означает убытки… Подобную систему вертикальных взаимосвязей, при которой крестьяне всегда являются получателями, пребывающими в пассивном состоянии зависимости, необходимо рассматривать в отношении Танзании как основное препятствие на пути претворения в жизнь какой-либо стратегии развития; и это препятствие более важное, чем ограничения экзогенного порядка или чем низкий политический уровень крестьянских масс».

Теперь о существовании подобных проблем в официальных кругах Танзании сложилось гораздо более четкое представление, однако пока неясно, можно ли их решить. Малави. Другим интересным примером (хотя и по иным причинам) страны, применявшей на практике идею интегрированного сельского развития, служит Малави. Это как раз тот случай, когда концепция интегрированного сельского развития оказалась низведенной до банальности. Громогласно провозглашавшееся в Малави сельское развитие в действительности представляет собой осуществление программы развития сельского хозяйства анклавного типа, предполагающего использование огромных средств. К соответствующим программам относятся: проект Лилонгве, проект Шайре, проект Каронга и проект Лейкшор. Согласно первому, одному из самых значительных, преобразования должны были охватить территорию площадью 500 тыс. акров; осуществление данного проекта началось в 1968 г. и планировалось в три этапа в течение 13 лет. Все отмеченные проекты сельского развития, как представляется, по существу, носят «демонстрационный» характер. Всестороннее исследование проектов сельского развития в Малави (в том числе и проекта Лилонгве) провел Алифейо Чиливумбо[107].

Вот что он пишет: «В ходе осуществления проекта использовались такие методы распределения средств, при которых ничтожное количество крестьян получили сравнительно немного. Так, например, при осуществлении проекта Лилонгве (одного из самых крупных и самых дорогостоящих) только 5 % из полумиллиона крестьян получили в 1974 г. кредиты в сумме 586 000 квач, т. е. в среднем на крестьянина пришлось примерно по 20 квач. В соответствии с другим крупным проектом – проектом Каронга, только 4 % всего населения получили доступ к кредитам; на каждого, кому досталась ссуда, пришлось по 30 квач. При осуществлении проекта Шайре 19 % всех отпущенных средств досталось в виде кредитов крестьянам и рыбакам, в то время как 81 % средств пошло на нужды капиталистических предпринимателей и на расходы по управлению. Согласно этим проектам, средства направлялись не на кредитование крестьян (что могло бы способствовать искоренению бедности), а главным образом на обеспечение капиталистического развития, на строительство роскошных служебных и жилых помещений для представителей высшей бюрократии и на выплату им жалованья. Так, в 1974 г. в соответствии с проектом Шайре ссуды получили только 3 % всего населения страны (по 20 квач). Подобные методы расходования средств свидетельствуют о нежелании властей улучшить положение многих крестьян. Помогают меньшинству, большинство же крестьян выброшены за борт».

За разговорами об интегрированном сельском развитии скрываются такие процессы, эксплуататорская сущность которых в лучшем случае будет способствовать экономическому росту, но не развитию. Так, в сфере производственных отношений можно обнаружить немало примеров авторитаризма, притеснения и эксплуатации. Крестьяне, участвующие в осуществлении проектов развития, подчинены крайне строгому авторитарному контролю назначенных при разработке проекта управляющих; эти крестьяне не имеют какой-либо собственности, и поэтому их участие в осуществлении проекта может быть легко прекращено. Те же немногие крестьяне, которые получили ссуды, попали в крайне тяжелые условия. Их долг просто «вычитается» из собранного урожая, поэтому крестьянину мало что остается. Крестьяне подвергаются также жестокой эксплуатации посредством механизма сбыта их продукции. Крестьяне обязаны продавать ее Корпорации по развитию сельского хозяйства и сбыту, которая выплачивает им гораздо меньше, чем стоит продаваемая продукция; при этом огромная прибыль идет не на повышение благосостояния крестьянства, а государству, которое направляет ее главным образом на удовлетворение потребностей правящего класса. (В то же время землевладельцам позволено продавать свою продукцию по собственному выбору.) Доход от продажи сельскохозяйственных продуктов распределяется крайне неравномерно. Как показывает Чиливумбо, в 1975 г. крестьянство, составлявшее 95 % всего населения, получило только 14 млн. квач из общей суммы 120 млн. квач, которой оценивался доход от продажи продукции сельского хозяйства… За тот год табачная промышленность обеспечила стране 44 млн. квач, в то время как лишь 3 млн. квач досталось крестьянству, а основная часть дохода – 41 млн. квач – перешла к землевладельцам, составлявшим менее чем 1 % всего населения, и к Корпорации по развитию сельского хозяйства и сбыту. Подводя итоги сказанному, заметим, что усилия, направляемые на интегрированное сельское развитие, могли бы способствовать фундаментальным и прогрессивным преобразованиям в экономике африканских стран. Мы убедились в этом на примере Танзании, где была предпринята серьезная попытка воплотить в жизнь идею интегрированного сельского развития, хотя правительство в конечном счете, как оказалось, отступило от реализации первоначальных замыслов. Всякая попытка воспринять данную идею всерьез как стратегию развития и воплотить ее в жизнь наталкивается на непреодолимое препятствие в виде классовых противоречий, характерных для африканских стран, где капитализм еще не полностью сформировался. Совсем не удивительно, что данная идея в большей степени «прижилась» в странах с такими социально-экономическими структурами, в которых уже обнаружились прогрессивные сдвиги.

Правительства африканских стран в большинстве случаев используют только внешние признаки подхода к интегрированному сельскому развитию, стремясь придать побольше «законности» своей власти, хотя по существу не способствуют такому развитию. Прикрываясь вывеской идеи интегрированного сельского развития, они проводят политику, которая в лучшем случае обеспечивает незначительный экономический рост, оказывая незначительное влияние (или совсем не оказывая его) на развитие и на преобразование неоколониальной экономической структуры, характерной для стран Африки. Африканские лидеры не в состоянии, даже имея самые лучшие намерения, обеспечить такие преобразования, которые способствовали бы развитию, при условии, что они полагаются исключительно на действие внутренних факторов. Это в последние два десятилетия все более осознают правительства африканских стран, а также учреждения и институты, занятые проблемой развития. Теперь повсеместно признается, что усилия самой страны должны быть обязательно дополнены международным сотрудничеством или что, во всяком случае, необходимы изменения в международных экономических отношениях. В данной связи чаще всего говорят о переменах двоякого рода, а именно о региональном сотрудничестве африканских стран и об улучшении их экономического положения в рамках установления нового международного экономического порядка. Это основные мотивы действий африканских стран. Поскольку же мы рассматриваем возможности преобразования экономики в странах Африки, необходимо остановиться, пусть кратко, на этих мотивах.

VI. Региональное сотрудничество стран Африки

Вопрос о региональном сотрудничестве стран Африки не представляет трудностей. Сотрудничество необходимо этим странам, чтобы они могли противостоять натиску действующих в Африке могущественных многонациональных корпораций, чтобы они могли обеспечить лучшие условия для своих экономических отношений с международными экономическими организациями, а также прочими региональными организациями, подобными ЕЭС. Региональное сотрудничество стран Африки необходимо им, кроме того, потому, что их внутренние рынки, как правило, слишком узки. Региональное сотрудничество могло бы способствовать расширению рынков, что в свою очередь облегчило бы проведение индустриализации. О том, как связана ограниченность размеров рынков с осуществлением индустриализации и развития, свидетельствуют следующие данные: в 26 из 47 развивающихся стран Африки проживает по 5—10 млн. человек; только в 9 странах численность населения составляет 10–30 млн. человек, и только в двух странах она превышает 30 млн. человек. Региональное сотрудничество могло бы способствовать мобилизации средств с целью обеспечения развития африканских стран, т. е. осуществлению определенных проектов в должных масштабах, производству специализированной продукции, необходимому для того, чтобы расширить межстрановую торговлю в Африке, повышению эффективности использования трудовых и природных ресурсов. Как лидеры африканских стран, так и специалисты по планированию прекрасно осведомлены о подобной выгоде от регионального сотрудничества. В различное время были созданы несколько региональных организаций для осуществления экономического сотрудничества. К их числу относятся: Таможенный союз (Свазиленд, Ботсвана, Лесото и ЮАР), Восточно-Африканское Сообщество (Кения, Танзания и Уганда), Совет Арабского Единства (Египет, Судан, Марокко) Центрально-Африканское Таможенное Управление и Экономический Союз (Центрально-Африканская Республика, Конго, Габон, Камерун), Союз «Мано-Ривер» (Либерия, Сьерра-Леоне), Союз Государств Центральной Африки (Чад, Заир), Постоянный Консультативный Совет Магриба (Алжир, Мавритания, Марокко и Тунис), Западно-Африканское Экономическое Сообщество (Бенин, БСК, Мали, Мавритания, Нигер, Сенегал, Верхняя Вольта), Экономическое Сообщество Западно-Африканских Государств (Острова Зеленого Мыса, Бенин, Гамбия, Гана, Гвинея, Гвинея-Бисау, БСК, Либерия, Мали, Мавритания, Нигер, Нигерия, Сенегал, Сьерра-Леоне, Того, Верхняя Вольта).

Хорошо известно, какие трудности могут встретиться африканским странам на пути регионального сотрудничества. Вертикальная интеграция экономики африканских стран с общественно-экономическими структурами стран-метрополий ставит серьезные проблемы перед установлением горизонтальных связей между странами Африки. Попытка установить горизонтальные связи не была благожелательно встречена бывшими колониальными державами, которые усматривали в установлении этих связей угрозу своей гегемонии.

Так, Франция весьма враждебно отнеслась к созданию Экономического Сообщества Западно-Африканских Государств. Другим серьезным препятствием на пути регионального сотрудничества африканских стран служит современная организация в этих странах производства на экспорт. Согласно данным ООН, производство в странах Африки было организовано так, чтобы удовлетворялись потребности неафриканских стран. Этому способствовало не только удручающее однообразие видов экспортируемой продукции, но и сам механизм сбыта транспортировки и коммуникаций, банкового дела, страхования, организации информации и подготовки специалистов. Развитие в Африке межстрановой торговли требует, чтобы весь этот (или вновь сформированный) механизм был так или иначе ориентирован на установление соответствия между спросом и предложением, изменение методов производства, облегчение перемещения товаров и рабочей силы по странам региона, создание условий для осуществления сделок в местных валютах и на осуществление взаимных расчетов африканских стран[108]. О существовании серьезных препятствий такого рода на пути регионального сотрудничества стран Африки свидетельствует и статистика торговли между этими странами. По оценкам ЭКА, объем межстрановой торговли в Африке в 1975 г. составил всего лишь 4,3 % общего объема торговли стран континента. И хотя за период 1970–1975 гг. расширение объема межстрановой торговли выражалось величиной в 146 %, доля межстрановой торговли в общем объеме торговли африканских стран за этот период фактически снизилась, так как в 1970 г. она составляла 5,5 %.

Опыт регионального сотрудничества африканских стран говорит о том, что они в состоянии решить поставленные задачи в данной области и добились в этом успеха. Так, в частности, страны Африки смогли успешно защитить свои интересы как страны-производители и улучшить состояние межстрановых коммуникаций, позволяющее расширить торговлю. Сотрудничающие между собой страны обнаруживали удивительную готовность помогать друг другу в случае необходимости. Однако не стоит преувеличивать успехи и возможности таких успехов в развитии регионального сотрудничества. Пока оно лишь в весьма ограниченной степени содействовало уменьшению дезинтеграции экономики и ее зависимости в странах Африки, их превращению из монокультурных экспортеров в страны с диверсифицированной и индустриальной экономикой, способной к самоподдерживаемому развитию. Региональное сотрудничество в гораздо большей степени способствовало бы достижению поставленных в данной области целей, если бы удалось добиться очень высокой степени координации проводимой африканскими странами экономической политики и разрабатываемых ими программ, а также если бы были предприняты меры, направленные на развитие в африканских странах производственной специализации, что придало бы их экономике взаимодополняемый характер.

Однако в решении именно этих задач на пути развития регионального сотрудничества африканские страны мало преуспели и вряд ли добьются многого в будущем. Лидеры африканских стран слишком не уверены в своем будущем, слишком ревностно относятся к вопросу о национальном суверенитете и слишком привязаны к прежним колониальным хозяевам, чтобы предпринять шаги, необходимые для координации политики и для обеспечения взаимодополняемости экономики своих стран. Они не в состоянии за короткое время добиться каких-либо результатов в условиях, когда последствия экономического застоя сказываются на политике и когда законность их власти постоянно подвергается сомнениям. Последствия действительно существенных преобразований такого рода, как распределение производства между сотрудничающими странами и их специализация сделаются явными в весьма отдаленном будущем, когда нынешних лидеров уже не будет в живых. Сказанное позволяет заключить, что, несмотря на всеобщее признание необходимости регионального сотрудничества африканских стран и даже несмотря на наличие соответствующей политической воли, оно вряд ли может в обозримом будущем способствовать фундаментальным изменениям в экономике этих стран и в их положении в международной экономической системе.

VI. Новый международный экономический порядок

В деле преобразования экономики африканских стран большие надежды были связаны с новым международным экономическим порядком. По определению ООН, новый международный экономический порядок представляет собой «такую перестройку международных экономических отношений, которая облегчает развертывание и ускорение в странах третьего мира внутренних и относительно независимых процессов роста, диверсификации и интеграции». Необходимость установления нового международного экономического порядка связана с тем, что «основы жизнеспособных, функционирующих за счет собственных источников социоэкономических систем не были обеспечены ни политикой расширения производства на экспорт одного-двух видов сельскохозяйственной продукции, ни проведением индустриализации, базирующейся на политике импортозамещения; точно так же подобные методы не позволили существенно расширить географические рамки внешней торговли африканских стран и ассортимент продаваемой продукции». Сама идея нового международного экономического порядка получила развитие благодаря принятию в ООН ряда резолюций, в частности резолюции Генеральной Ассамблеи от 16 мая 1974 г. 3201 (S-VI) и в резолюции 256 (XII), принятой в Найроби 28 февраля 1975 г.

Обсуждение результатов принятия этих резолюций, касающихся установления нового международного экономического порядка, содержится в одном из документов ООН[109]. Этот документ в то же время представляет собой общее изложение конкретных принципов установления нового международного экономического порядка на Африканском континенте. В нем заявляется, что установление нового международного экономического порядка вызывает в африканских странах процессы самостоятельного роста, диверсификации и интеграции экономики, что установление нового международного экономического порядка означает «решительное наступление на зарождающийся внутренний кризис, на бедность большинства населения, массовую безработицу и растущую нехватку продовольствия. Тем самым особый упор делается на поиски путей и средств (подразумевается развитие торговли и оказание помощи) для расширения объема ресурсов, поступающих в развивающиеся страны». Затем в данном документе новый международный экономический порядок определяется как конкретная система мероприятий политического характера.

а) Перестройка системы международной торговли

В качестве одной из целей перестройка системы международной торговли предусматривает обеспечение развивающимся странам возможности экспортировать в развитые страны по выгодным ценам и в растущем количестве традиционную сельскохозяйственную продукцию, которая производится явно в избытке. Подобные условия можно распространить на местное производство как сельскохозяйственных, так и промышленных товаров. От развитых же стран потребуется уничтожение и тарифных, и нетарифных барьеров против импорта продукции из африканских стран (в том числе и импорта промышленных товаров); расширение общей системы преференций и перестройка внутренней экономической структуры развитых стран в направлении, соответствующем увеличению ввоза продукции из развивающихся стран. Помимо всего сказанного, необходимы меры по индексации цен, регулированию товарными потоками и стабилизации доходов.

б) Переработка и производство продукции на экспорт. Дело в том, что переработка сырьевых материалов и изготовление продукции на экспорт необходимы развивающимся странам для развития их индустрии, а также сельского хозяйства. Основания для подобного вывода совершенно очевидны. Внутренние рынки большинства африканских стран настолько узки, что они не в состоянии обеспечить сбыт продукции, выпускаемой в условиях проведения индустриализации. Поэтому страны Африки должны покончить со своей специализацией на производстве сырьевых товаров; для обеспечения развития им необходимо покупать производственное оборудование и соответствующие услуги, а следовательно, они нуждаются в новых источниках иностранной валюты.

в) Передача средств от развитых стран развивающимся. Предполагается, что передача средств от развитых стран развивающимся будет осуществляться посредством действия трех механизмов, а именно путем индексации цен, технического содействия и передачи технологии.

г) Экономическое сотрудничество. Особое внимание в данной области следует обратить на сотрудничество развивающихся стран. Можно предположить, что подобное сотрудничество окажется полезным, поскольку оно позволит обеспечить распределение произведенной продукции и специализацию стран, связанную с развитием взаимодополняемости их хозяйств и организацией объединений производителей.

Способно ли долгожданное установление нового международного экономического порядка действительно обеспечить преобразование экономики африканских стран? Насколько глубокими могут стать такие преобразования? В каком направлении они будут осуществляться? Отвечая на эти вопросы, следует иметь в виду, что в новом международном экономическом порядке очень мало нового. Это мешанина из хорошо известных стратегий развития, которые не позволяют избавить страны Африки от зависимости, экономической дезинтеграции и стагнации. Рассмотрим кратко основные цели политики, предполагающей установление нового международного экономического порядка. Перестройка международной торговли. Главной задачей подобной перестройки служит обеспечение для развивающихся стран возможностей увеличить экспорт традиционной сельскохозяйственной продукции. Задачи этой перестройки перекликаются с соответствующей стратегией, принимавшейся развивающимися странами в 60-х годах; кроме того, подчеркивается необходимость обеспечить рынки сбыта для продукции развивающихся стран, а также уменьшить колебания доходов от продажи этой продукции. Подобная политика начала проводиться в жизнь.

В Манильской Хартии[110] (февраль 1976 г.) «группа 77» выработала свои конкретные предложения. Эта Хартия всесторонне выражает позицию развивающихся стран в отношении установления нового международного экономического порядка. На четвертой сессии ЮНКТАД (Найроби, май 1976 г.) была принята интегрированная программа по сырьевым товарам, которая соответствовала Манильской Хартии.

Эта программа предусматривала, помимо всего прочего, координацию проводимой каждой из стран политики, направленной на регулирование товарных запасов, управление сбытом продукции, обеспечение стабильных экспортных поступлений и доступа к рынкам. Развитые и развивающиеся страны вновь провели переговоры относительно претворения в жизнь этих целей. Результатом данных переговоров, самым, пожалуй, известным и вызвавшим далеко идущие последствия, явились Ломейские конвенции между странами ЕЭС и странами АКТ. По сути дела, эти конвенции позволили странам АКТ незначительно улучшить состояние своей внешней торговли, и в то же время подтвердили незыблемость существующего мирового экономического порядка. Чтобы проиллюстрировать сказанное, рассмотрим результаты заключения Ломейских конвенций. Самое важное, к чему привело заключение Первой Ломейской конвенции, – это, по всеобщему признанию, разработка программы «Стабекс», направленной на стабилизацию экспортных поступлений. Данная программа и была провозглашена в качестве важного результата Ломейских конвенций и в то же время как большое достижение в деле установления нового международного экономического порядка. Программа «Стабекс» предполагает, например, следующее. Если цена производимой развивающимися странами продукции падает на 7,5 % и более, то эти страны получают право на компенсацию за счет учрежденного ЕЭС фонда. Объем компенсации определяется средним уровнем цен за четыре предшествующих падению цен года; выплачивается же она только в том случае, когда падение цен обусловлено свободным действием рыночных сил. К числу товаров, подпадающих под действие данного соглашения, относятся бананы, хлопок, кофе, какао, кокосовый и земляной орех, кожа и шкуры, железная руда, пальмовое масло, копра, необработанный сизаль, чай, лес. Выплата компенсации обеспечивается благодаря учреждению странами ЕЭС фонда в размере 375 млн. долл., рассчитанного на действие соглашения в течение 5 лет. Ежегодно на цели компенсации допускается расходовать только 1/5 часть всего фонда, однако в исключительных случаях допускается расходование 20 % годовой суммы за счет средств, предназначенных к расходованию в будущем году. Таким образом, получается, что величина компенсации составляет ежегодно 90 млн. долл. В действительности такая компенсация не является помощью или даром; это, по сути дела, возвратная ссуда, хотя от ее выплаты освобождаются страны, относящиеся к числу «наименее развитых».

Совершенно ясно, что выработка программы «Стабекс» не является той мерой, которая могла бы способствовать улучшению трудного положения развивающихся стран. Мы уже упоминали о том, что максимальный объем ежегодной компенсации составляет 90 млн. долл. Эта сумма представится просто ничтожной, если учесть, какое количество развивающихся стран и какое количество товаров охвачены данным соглашением. Из всех полезных ископаемых программа «учитывает» только железную руду, в то время как для экономики многих африканских стран добыча полезных ископаемых представляет особую важность. Для стран ЕЭС участие в программе «Стабекс» обходится практически без затрат, поскольку уровень текущих цен, как правило, выше среднего уровня цен за годы, предшествующие их повышению, которое, как правило, связано с ростом издержек производства. Наконец, программа «Стабекс» не предусматривает каких-либо мер, направленных на смягчение импортируемой инфляции. Много ли дала Вторая Ломейская конвенция (1979 г.)? Нет, не много. Одним из шагов вперед (по сравнению с Первой Ломейской конвенцией) стала разработка программы, предоставляющей производителям минерального сырья такие же «льготы», какие Первая Ломейская конвенция предоставляла производителям сельскохозяйственной продукции. (Отсюда и название этой программы – «потомок “Стабекса”».) Программа предполагает оказание содействия странам-экспортерам минерального сырья в случае уменьшения объема их экспорта, связанного с изменением цен, действием природных факторов, политическими событиями, стихийными бедствиями. В случае значительного падения цен заинтересованная страна получает ссуду для финансирования производства экспортной продукции. Учрежден соответствующий фонд в размере 372 млн. долл. Этого крайне недостаточно. Если экспортные поступления такого производителя минерального сырья, как, скажем, Заир, резко сократятся, то всей названной суммы не хватит, чтобы помочь этой стране. Осуществление программы «Стабекс» продолжалось и после появления Второй Ломейской конвенции.

Первоначально программа предусматривала содействие в экспорте 26 товаров; накануне же заключения Второй Ломейской конвенции число таких товаров увеличилось до 34. Затем было добавлено еще несколько наименований, в том числе криль, креветки, перец, кальмары, хлопок, шрот, жмых, каучук, бобы, чечевица, кешью. Условия предоставления ссуд после заключения Второй Ломейской конвенции стали более гибкими; смягчились также ограничения, связанные с предоставлением ссуд. Главным вопросом в переговорах развитых и развивающихся стран, вызвавшим наибольшие разногласия, служил вопрос о сумме средств, которые ЕЭС готово было предоставить странам АКТ. В соответствии с Первой Ломейской конвенцией эта сумма составляла 3466 млн. расчетных единиц; по Второй же Ломейской конвенции развивающиеся страны потребовали средства в сумме 10 млрд. расчетных единиц, тогда как страны ЕЭС предоставили им только 5,6 млрд. расчетных единиц, т. е. лишь на 500 млн. расчетных единиц больше (с поправкой на инфляционный рост цен), чем было предоставлено по Первой Ломейской конвенции. Этим Вторая Ломейская конвенция в основном и отличается от Первой.

Помимо заключения этих конвенций, предпринимались также в высшей степени непоследовательные шаги, например, провозглашалось о намерении координировать усилия, направленные на использование и сохранение рыбных запасов, помогать странам АКТ в решении проблем их морского судоходства, принять меры к тому, чтобы выходцы из стран АКТ, на законных основаниях проживающие в странах ЕЭС, получали там работу на общих условиях. Ясно, что все эти мероприятия совсем не таких значений и масштабов, какие требуются для того, чтобы развитые страны могли действительно способствовать борьбе против отсталости и зависимости развивающихся стран, чтобы они помогли изменить место стран Африки в современном международном разделении труда. И не удивительно, что эти конвенции лишь незначительно способствовали удовлетворению нужд стран АКТ. И пока что у стран ЕЭС нет побудительных причин содействовать изменению баланса экономических сил себе в ущерб. Может показаться странным, что страны АКТ согласились на условия, которые не просто не позволяли им получать какую-либо выгоду, но даже, возможно, противоречили их первоначальным целям, состоящим в том, чтобы обеспечить внутренний и сравнительно независимый процесс роста, диверсификации и интеграции. Рассматривая Первую Ломейскую конвенцию, мы упоминали о мерах, в соответствии с которыми отрасли промышленности и фирмы в странах АКТ можно было бы «привязать» к подобным же отраслям и фирмам Сообщества (см. статья 26b Конвенции). А это может способствовать только расширению и упрочению вертикальных взаимосвязей между экономикой стран АКТ и экономикой стран ЕЭС; тем самым неизбежно повысится мощь многонациональных корпораций и их роль в экономике стран АКТ. Все это, безусловно, не тот путь, следуя по которому можно бороться за независимость и развитие. Применение программ стабилизации доходов от экспорта минералов и сельскохозяйственной продукции также не способствует интересам развивающихся стран. Озабоченность вызывает главным образом то, что ЕЭС стремится увековечить роль стран АКТ в международном разделении труда как производителей сырьевой продукции. Обеспечение переработки и производства готовой промышленной продукции.

Другие цели политики, направленной на проведение в жизнь идеи нового международного экономического порядка, равным образом бесперспективны. Оказалось, что политику, предполагающую обеспечение в развивающихся странах переработки сырья и производства готовой промышленной продукции, невозможно в полной мере осуществить на практике, поскольку это неприемлемо для развитых стран. При проведении этой политики упор был сделан на обеспечение доступа товаров, обработанных или произведенных в развивающихся странах, на рынки индустриальных стран. Последние (в частности, после заключения Ломейских конвенций) значительно облегчили этим товарам доступ на свои рынки. Однако надежды, которые развивающиеся страны питали в этом отношении, неизбежно окажутся иллюзорными. Ведь в действительности дело заключается прежде всего в их способности производить и обрабатывать промышленную продукцию и, далее, в конкурентоспособности этой продукции. И вопрос о доступе к рынкам только тогда будет иметь значение, когда эти фундаментальные проблемы окажутся решенными. Уступки стран ЕЭС немногого стоят последним, и их содействие достижению целей, стоящих перед странами АКТ, невелико. Передача средств. Что же можно сказать о третьей главной цели установления нового международного экономического порядка, а именно о передаче ресурсов от развитых стран развивающимся? И в этом случае борьба идет за доступ к средствам, далеко не достаточным для того, чтобы справиться с проблемами, решение которых требует этих средств. Одной из проблем, на решении которых сосредоточены усилия развивающихся стран, служит их долговое бремя и состояние их платежных балансов. Много дебатов велось по вопросу о валютной реформе, об уменьшении бремени задолженности развивающихся стран путем пересмотра условий кредитов в сторону их облегчения, отсрочки платежей и аннулирования в отдельных случаях долгов. Эти страны вносили многочисленные предложения, однако развитые страны с явной неохотой шли на уступки, даже на те, которые не требовали больших затрат. Это нежелание развитых стран сделалось очевидным после провала переговоров, проводимых в рамках ЮНКТАД; в качестве примера можно привести конференцию ЮНКТАД в 1976 г., предполагавшую решить вопрос о долгах развивающихся стран, дефиците их платежных балансов и т. п.

Другая проблема, решение которой связано с передачей средств, обусловлена непосредственно передачей технологии. Одно из решений ЮНКТАД предполагало совершенствование институциональной инфраструктуры, способствующее расширению доступа к технологии. Что касается африканских стран, самым важным для них явилось решение об учреждении Африканского центра передачи и совершенствования технологии. Пока еще все-таки неясно, сдвинется ли с места решение проблемы. В 1971 г. появился «Всемирный план действий по применению науки и технологии в целях развития: задачи инвестиционной деятельности индустриальных стран в области научной и технологической помощи третьему миру». Согласно этому плану, предполагалось передать развивающимся странам около 0,05 % ВНП развитых стран и 5 % суммы расходов на научные исследования и разработки от соответствующего уровня 1970 г.

Однако на плановые цифры никто и не думал обращать внимания. Спустя 8 лет Конференция ООН по науке и технике (сентябрь 1979 г.) выдвинула схожие плановые «задания», но нет оснований предполагать, что и на этот раз дело завершится успешнее. И все-таки во время Конференции была высказана обеспокоенность, что она вновь останется пустой тратой времени. Так, танзанийский делегат, д-р Чагула, сознавая, что предложения ЮНКТАД постигнет участь «Всемирного плана действий», назвал последний «документом, предназначенным для того, чтобы собирать пыль на полках библиотек». Региональное сотрудничество. Четвертая цель установления нового международного экономического порядка – региональное сотрудничество, особенно между развивающимися странами, – в большей мере, чем рассмотренные выше цели, соответствует долгосрочным задачам развития стран Африки. В этой сфере развития можно обнаружить тенденции, отличные от тех, которые упоминались ранее. Однако, как уже было отмечено, их действие наталкивается на многочисленные трудности.

Мы можем сделать следующий вывод: новый международный экономический порядок мало что может дать африканским странам. Прежде всего, его установление предполагает проведение в жизнь лишь немногих новых идей и означает соединение дискредитировавших себя в прошлом направлений развития. Цели, которых предполагается достичь путем установления нового международного экономического порядка, и реальная политика, проводимая ради достижения этих целей, во многом не соответствуют друг другу. Эти цели подразумевают фундаментальные преобразования международной системы и соответствующее изменение роли развивающихся стран, в то время как проводимая на деле политика ничтожна по своему значению и способна привести в лучшем случае к несущественным изменениям, оставив суть дела прежней.

Вопрос теперь заключается не в том, принесут ли практическую пользу действия, вызванные установлением нового международного экономического порядка, а в том, удастся ли смягчить его возможные неблагоприятные последствия. Стремясь к новому международному экономическому порядку, развивающиеся страны все больше погружаются в иллюзии и все больше руководствуются ложными концепциями, что может привести к усложнению стоящих перед ними проблем. Они углубляют противоречивость своих отношений с развитыми странами, придавая этим противоречиям политический характер, и в то же время ожидают, что развитые страны по доброй воле выделят средства на улучшение их положения. Они призывают к благотворительности, но защищают свои корыстные интересы, и при этом рассчитывают получить все-таки от своих действий приемлемые результаты. Они смешивают признаки отсталости с ее причинами. Возможно, пути достижения поставленных целей с помощью установления нового международного экономического порядка слишком немногочисленны в условиях существующих ограничений, но все-таки недопустимо принимать упрощенные допущения относительно способов достижения этих целей. Развивающиеся страны идут к новому международному экономическому порядку по пути самопоражения. Политика, связанная с установлением нового международного экономического порядка, слишком неблаготворно повлияла на состояние вертикальных связей между экономикой развитых стран и экономикой стран развивающегося мира. Развивающиеся страны поставлены в такие условия, что диверсификация их экономики, ее индустриализация, способность развиваться на собственной основе и т. д. – все это зависит от возможностей этих стран получить доступ на рынки развитых стран, займы на более выгодных условиях, в большем объеме и сравнительно хорошую технологическую помощь, от их способности воздействовать на правительства развитых стран, чтобы те обеспечили соответствующие гарантии инвестициям своих граждан в развивающихся странах, в большей мере способствовали развитию добычи минералов; разрабатывали программы стабилизации экспортных поступлений развивающихся стран, предоставляли им больше средств на проведение научных исследований и разработок и т. д. В условиях подобного восприятия реальностей и проведения подобной политики существующее международное разделение труда сохранится и упрочится, зависимость развивающихся стран возрастет, а их экономика останется монокультурой и дезинтегрированной.

VII. Региональная интеграция и коллективная опора на собственные силы

Последней стратегией развития, которую мы рассмотрим в данной книге, будет стратегия коллективной опоры на собственные силы, основанная на осуществлении региональной интеграции. Сама идея региональной интеграции как средство обеспечения коллективной опоры на собственные силы, существовала в странах Африки долгое время – еще до завоевания ими независимости были учреждены региональные группы, способствующие экономической кооперации и интеграции (например, Восточно-Африканское Сообщество). В прошлом, однако, региональную интеграцию рассматривали скорее как «дополнительную меру», чем как стратегию развития. Теперь же о региональной интеграции говорят на более серьезном уровне и считают ее основной стратегией, с помощью которой можно покончить и с отсталостью, и с зависимостью. Идея региональной интеграции, позволяющей развивающимся странам опираться в своем развитии на собственные силы, становится все более привлекательной по мере того, как излюбленные африканскими странами стратегии терпели неудачу, а позиции этих стран продолжали ухудшаться. В ходе последнего десятилетия учреждения ООН, связанные с проблемами развития, все больше обращались к коллективной опоре на собственные силы как к выходу из сложившегося для развивающихся стран положения.

Что касается стран Африки, этот вопрос специально рассматривался в публикациях ЭКА. Однако самым главным свидетельством важности для стран Африки в современных условиях идеи экономической интеграции как средства обеспечения коллективной опоры на собственные силы служит встреча в верхах по экономическим вопросам, организованная ОАЕ (Лагос, 1980 г.). Эта идея представляет собой основной вопрос, обсуждавшийся на встрече, и заключение по этому вопросу свидетельствовало о редком единстве мнений в ОАЕ. Представители африканских стран приложили много усилий, стремясь отойти от риторики, и на встрече был принят план действий африканских стран, согласно которому предполагалось учреждение к 2000 г. Африканского Общего Рынка. На встрече также было заявлено о твердой решимости стран Африки придерживаться плана действий по претворению в жизнь Монровийской стратегии. Речь идет о документе, принятом предшествующей конференцией ОАЕ, состоявшейся в Монровии (Либерия). И тот, и другой планы (принятые в Лагосе и в Монровии) в качестве основных ориентиров используют коллективную опору на собственные силы, самоподдерживаемое развитие и экономическую интеграцию. В числе мер, позволяющих достигнуть поставленных целей, упоминается развитие международной торговли (т. е. установление горизонтальных экономических связей), энергетическая политика африканских стран, самообеспеченность их продуктами питания, улучшение транспортных коммуникаций в странах Африки и учреждение Африканского Валютного Фонда, способного «вытеснить» Международный Валютный Фонд. Памятуя о сложностях, с которыми сталкиваются в своей деятельности региональные группировки (такие, например, как Восточно-Африканское Сообщество или Союз «Мано-Ривер»), а также о всей истории региональной интеграции в Африке, трудно сохранять оптимизм относительно возможностей Африканского Общего Рынка. С большей вероятностью можно утверждать, что коллективная опора на собственные силы будет обеспечена на пути образования сравнительно ограниченных группировок, таких, как Экономическое Сообщество Западно-Африканских Государств, Объединенная Африкано-Маврикская Организация (Бенин, ЦАР, Габон, БСК, Маврикий, Нигер, Руанда, Сенегал, Того, Верхняя Вольта) и Экономическое Сообщество Западной Африки (БСК, Мали, Мавритания, Нигер, Сенегал, Верхняя Вольта).

Основная проблема, возникающая при использовании стратегии опоры на собственные силы, состоит в том, что эта стратегия предполагает высокую степень развития региональной экономической кооперации и интеграции, обеспечить которую страны Африки пытались долгое время, но с небольшим успехом. Трудности, стоящие даже на пути ограниченной региональной экономической интеграции в Африке, огромны. Во-первых, это трудности политического характера – ведь идеология развития в отдельных сотрудничающих странах неодинакова, и эти страны опасаются утраты своего контроля на собственной территории. Во-вторых, бывшие метрополии боятся, что возникновение новых региональных группировок приведет к уменьшению их влияния в данных районах. (Так, Франция враждебно относится к Экономическому Сообществу Западно-Африканских Государств.) В-третьих, размеры сотрудничающих стран и степень их экономического развития неодинаковы, и это приводит к присвоению отдельными странами выгод от экономической интеграции. К примеру, именно самым развитым странам либерализация торговли и установление преференциальных тарифов приносят больше всего преимуществ. Для бедных же стран, входящих в подобные группировки, основным результатом либерализации торговли может, вероятно, стать ухудшение состояния их платежных балансов.

Тенденция к присвоению отдельными странами преимуществ интеграции послужила одной из причин, приведших к развалу Восточно-Африканского Сообщества. В данном случае все выгоды доставались Кении в ущерб Танзании и Уганде. Такой же исход угрожает сейчас Экономическому Сообществу Западной Африки, где преимуществом пользуется БСК, а также Экономическому Сообществу Западно-Африканских Государств, где Нигерия занимает намного более прочное по сравнению с другими странами положение. Конечно, если политическое стремление к интеграции достаточно сильно, с подобными проблемами можно в значительной степени справиться. Остается лишь выяснить, есть ли в Африке такое политическое стремление. В-четвертых, члены региональных группировок неизбежно являются производителями сырья, чья деятельность ориентирована на экспорт и чья продукция пользуется незначительным спросом внутри региональной группировки. Тем самым снижаются стимулы для практического осуществления экономической интеграции. Изменить экспортную ориентацию африканских стран-производителей сырья значило бы вызвать у членов интеграционной группировки стремление импортировать сырые материалы, произведенные в неэффективных условиях, из входящих в группировку стран, а также стремление последних облагать эти товары высокими пошлинами. В прошлом принимать такого рода обязательства было весьма трудно. Выше стратегия коллективной опоры на собственные силы, обеспечиваемая путем экономической интеграции, рассматривалась под обычным углом зрения. Однако ее можно исследовать и под углом зрения фундаментальных для африканских стран проблем – проблем отсталости и империализма. И в этом случае данная стратегия выглядит еще более безнадежной. Дело в том, что она, что весьма вероятно, приведет не только к коллективной опоре на собственные силы, но также к усилению зависимости и отсталости. Нельзя забывать о том, что экономика стран Африки зависит от международного капитала – о важности этого факта мы уже говорили. Как же многонациональные корпорации, твердо держащие в руках нити контроля за экономикой африканских стран, относятся к вопросу об экономической интеграции этих стран? Многонациональные корпорации настолько могущественны, что если региональная интеграция так или иначе затронет их интересы, то они постараются «обеспечить» ее провал и сумеют сделать это. В крайнем же случае они могут затруднить сотрудничество африканских стран в области экономики и способствовать ухудшению ее результатов. В то же время многонациональные корпорации могут (и это наиболее вероятно) решить, что экономическое сотрудничество африканских стран соответствует их интересам, и окажут ей поддержку. Однако в этом случае речь пойдет о таком экономическом сотрудничестве африканских стран, которое будет означать продолжение эксплуататорской деятельности многонациональных корпораций в Африке. Развитие самой идеи экономической интеграции свидетельствует о том, что ее осуществление не грозит интересам международного капитала; в действительности же, как предполагается, претворение в жизнь этой стратегии будет в значительной степени зависеть от иностранного капитала. В официальных материалах и прочих документах, касающихся рассматриваемой стратегии, речь и не идет о фундаментальных проблемах, связанных с условиями производства, особенно с контролем над ним. Уровень обсуждения проблемы коллективной опоры на собственные силы таков, что дело может доходить до абсурда (хотя и скрываемого маской прогрессивности): к примеру, БСК импортирует автомобили, произведенные во Франции, но собранные в Нигерии; последняя в то же время ввозит из БСК строительные материалы, изготовленные французской компанией, которая размещена в Абиджане. Вряд ли новые попытки добиться коллективной опоры на собственные силы посредством экономического сотрудничества будут хоть сколько-нибудь более успешными по сравнению с прежними попытками. На этом мы закончим рассмотрение стратегий развития, принимаемых в странах Африки.

Заключение

В данной главе мы предприняли попытку понять движущие силы и возможности преобразований экономики и социоэкономических структур в африканских странах. Мы выяснили, что здесь действует сильная тенденция к инерционности; особенно это справедливо в смысле крайне малых возможностей для африканских стран выйти из состояния отсталости. Мы видели, что подобная инерционность обусловлена переплетением основных особенностей экономической структуры африканских стран; мы видели также, что предпринимаемые лидерами попытки преодолеть действие этой тенденции были во многих случаях безуспешны, а в известном смысле способствовали ее усилению. Важно оценить причины этих неудач. В ходе исследования мы стремились привести соответствующие примеры, но нас больше занимал формальный вопрос о неизбежных последствиях применения стратегий и политики развития. Короче говоря, мы исследовали не столько сам факт неудач, сколько их логическую неизбежность. Следуя в ходе анализа по такому пути, можно, конечно, избежать смешения эмпирического подхода с научным. И все-таки к сказанному необходимо добавить, что факт подобных неудач установлен и общепризнан и что в странах Африки растет тревога по поводу масштабов этих неудач и связанных с ними последствий. Это можно утверждать с уверенностью, если обратиться к недавно появившимся работам: World Development Report, 1980; Brandt Commission Report, 1980; The World Economic Crisis – А Commonwealth Perspective, 1980. Особенно примечательна первая из названных работ: согласно приведенным в ней оценкам перспектив роста, очень мала вероятность того, что в ближайшем будущем положение дел изменится к лучшему. В работе отмечается: «Наибольшую озабоченность вызывает положение в странах, расположенных к югу от Сахары. Даже по высшей оценке рост ВНП в расчете на душу населения составит здесь в 1985–1990 гг. лишь 1 %, и это гораздо ниже соответственно среднего показателя для африканских стран-экспортеров нефти. По низшей же оценке, средний прирост ВНП в расчете на душу населения в 1990 г. окажется меньше, чем в 1980 г.» Прошлые неудачи и неутешительные перспективы породили в африканских странах глубочайшую озабоченность. Политические деятели в такой ситуации испытывают значительную растерянность. Как буржуазия в странах Африки, так и международные организации (например, МБРР или учреждения ООН) исчерпали, по-видимому, запас идей относительно стратегий развития африканских стран. И это не удивительно – ведь они пытались «разрешить проблемы» при условии сохранения существующих производственных отношений как в странах Африки, так и на международном уровне. А в таких условиях возможности выбора, естественно, крайне ограниченны. О том, что новые идеи больше не появляются, свидетельствуют те стратегии развития и та политика, которые принимаются африканской буржуазией. Эти стратегии теперь представляют собой «перетряхивание» старых концепций и попытки свести концы с концами, используя стратегии развития, применявшиеся в прошлом и дискредитировавшие себя. Об исчерпании подобных идей говорит также в достаточной мере Доклад комитета, учрежденного ООН для выработки новой стратегии международного развития на 80-е годы. В докладе под названием «Development in the 1980-s: Approach to a New Strategy» (New York, 1978) какой-либо новой стратегии не предлагается; в нем повторяются (с меньшей, чем прежде, убедительностью) уже знакомые неизменные рассуждения, вроде тех, что призывают африканские страны «ускорить структурные преобразования, направленные на обеспечение более рационального соотношения сил внутри стран и между ними», «усилить деятельность институтов, занятых управлением экономики на международном уровне» и т. п.

Библиография

Adedeji A. Prospects of Regional Economic Cooperation in West Africa – Journal of Modern Africa Studies, 1970, vol. 8, № 2.

Ake C. Ideology and Objective Conditions. – J. Barkan, ed. Politics and Public Policy in Kenya and Tanzania. New York, 1979.

Ake C. Explaining Political Instability in New States. – Journal of Modern African Studies, 1973, vol. 2, № 3.

Ake C. Charismatic, Legitimation and Political Integration. – Comparative Studies in Society and History, 1966, vol. 9, № 1.

Alavi H. Peasants and Revolution. – Socialist Register, 1969.

Allen C. Tanzania: Les Ilusions du Socialisme. – Espirit, 26, February 1979.

Amin S. Self-Reliance and the New International Economic Order. – Monthly Review, July-August 1977.

Anyang-Nyongo P. Liberal Models of Capitalist Development in Africa: Ivory Coast. – Africa Development, 1978, vol. 3, № 3.

Arrighi G., Saul J., eds. Essays in the Political Economy of Africa. New York, 1973.

Awiti A. Class Struggle in the Rural Section of Tanzania. – Maji Maji, 1972, № 7.

Barnett A. The Gezira Scheme: Production of Cotton and the Reproduction of Underdevelopment. – I. Оxaal, T. Barnett, D. Booth, eds. Beyond the Sociology of Underdevelopment. London, 1975.

Chilivumbo A. On Rural Development: A Note on Malaŵi’s Programmes of Development for Exploitation. – Africa Development, 1978, vol. 3, № 2.

Cliffe L. Rural Class Formation in East Africa. – Journal of Peasant Studies, 1977, № 4.

Coulson A. Agricultural Policies in Mainland Tanzania. – Review of African Political Economy, 1977, № 10.

Davidson B. African Peasants and Revolution. – Journal of Peasant Studies, 1974, vol. 1, № 3.

Esseks J. Economic Dependency on Political Development in the New States of Africa. – Journal of Politics, 1971, № 33.

Frank A. G. Crisis in the Third World. New York, 1980.

Furtado C. Development: Theoretical and Conceptual Considerations. – Polish Economic Society Round Table. Warsaw, June 1978.

Furtado C. Le Mythe du «development economique». – Anthropos. Paris, 1976.

Galtung J. Poor Countries versus Rich: Poor People versus Rich. – Whom will NIEO benefit? University of Oslo, Paper 63, 1977.

Galtung J. International Monetary Fund. – International Financial Statistics, October 1976.

Galtung J. Integrated Approach to Rural Development in Africa. – E/CN/14/SWSA/8.

Jewsiewicki B. L’anthropologie economique et les modes des production. – Culture et Development, 1977, vol. 9, № 2.

Кillick T. Development Economics in Action. London, 1978.

Kulby P. Industrialisation in an Open Economy: Nigeria 1945–1966. Cambridge, 1969.

Lamb G. The Neocolonial Integration of Kenyan Peasants. – Development and Change, 1977, № 8.

Lebrun O., Gerry C. Petty-Commodity Producers and Capitalism. – Review of African Political Economy, 1975, № 1.

Lele U. The Design of Rural Development: Lessons From Africa. Baltimore, 1975.

Leys C. Underdevelopment in Kenya: The Political Economy of Neo-Colonialism. London, 1975.

Malima K. Planning for Self-Reliance: Tanzania’s Third Five Year Development Plan. – Africa Development, 1979, vol. 4, № 1.

Mandeley J. Third World Pressures at Nairobi: the Political and Economic Significance of UNCTAD IV. – Round Table, 1977, № 264.

McIntire A. et al. Towards a New International Economic Order. A Final Report by a Commonwealth Expert Group. Commonwealth Secretariat, 1977.

Mihуо P. The Workers Revolution in Tanzania. – Maji Maji, 1974.

Mittlelman J. H. Underdevelopment and the Transition to Socialism: Mozambique and Tanzania. New York, 1981.

Moss A., Winton H., eds. A New International Economic Order: Selected Documents 1945–1975, 2 Vols., Munich.

Olowo B. Ecowas: Some Unsettled Issues. – The Journal of Business and Social Studies, June 1978.

О’Кeefe P. et al. Kenyan Underdevelopment: A Case Study of Proletarianization. – P. O’Keefe, B. Wisner, eds. Land Use and Development. London, 1977.

Payer C. Commodity Trade and the Third World. London, 1975.

Phillips. A. The Concept of «Development». – Review of African Political Economy, 1977, № 8.

Prebisch R. The Economic Development of Latin America and Its Principal Problems. – Economic Bulletin for Latin America, February 1962.

Roxborough I. Dependency Theory in the Sociology of Development: Some Theoretical Problems. – The West African Journal of Sociology and Political Science, 1976, vol. 1, № 2.

Sandbrook R., Cohen R., eds. The Development of an African Working Class: Studies in Class Formation and Action. London, 1975.

Saul J. African Peasants and Revolution. – Review of African Political Economy, 1974, vol. 1, № 1.

Scott J. Hegemony and the Peasantry, Politics and Society, 1977, vol. 7, № 3.

Seidman A. Comparative Development Strategies in East Africa. Nairobi, 1972.

Seidman A. Import-Substitution Industry in Zambia. – Journal of Modern African Studies, 1974, vol. 12, № 4.

Seidman A. Ghana’s Development Experience. Nairobi, 1978.

Slovo Joe. A Critical Appraisal of the Non-Capitalist Path and the National Democratic State in Africa. – Marxism Today, 1974, vol. 18, № 6.

Szentes T. Interpretations of Economic Underdevelopment: A Critical Study. Centre for Afro-Asian Research of the Hungarian Academy of Sciences. Budapest, 1968.

Thomas C. Dependence and Transformation: The Economics of the Transition to Socialism. New York, 1974.

Ukpong I. Structural Changes in Value Added in Manufacturing in Nigeria, 1960–1974. – Journal of Business and Social Studies, 1978, vol. 1, № 2.

United Nations Economic and Social Council, Economic Commission for Africa. Public Works Programmes and Integrated Rural Development for the Alleviation of Mass Poverty, Unemployment and Underdevelopment. E/CN.14/CAP.6/2, August 1976; Social Development Planning in Africa within the Framework of the Principles of the Unified Approach to Development Analysis and Planning. E/CN.14/CAP.6/3, August 1976; A Critique of Conventional Planning in Africa in Relation to the United Approach. E/CN.14/CAP/6/5, September 1976; Applications of a Unified Approach to Development Analysis and Planning under African Conditions. E/CN.14/CAP.6/4 September 1976; Survey of Economic and Social Conditions in Africa. 1976. E/CH.14/654, Parts I, II, February 1977; Africa’s Strategy for Development in the 1970s, E/CN.14/ Res/218(x), 1973; Integrated Approach to Rural Development in Africa, E/CH.14/SWSA/8; The Indigenisation of African Economies 1978 (включает исследования Нигерии, Ганы, Танзании и Кении); Revised Framework of Principles for the Implementation of the New international Economic Order in 1976, 1981, 1986. E/CN.14/ECO/90 Rev. 3, June 1976.

Warren B. Myths of Underdevelopment: Imperialism and Capitalist Industrialization. – New Left Review, 1973, № 81 (также см. дискуссию вокруг этой статьи в: New Left Review, 1975, № 85).

World Bank. World Tables, 1976. Baltimore, 1976.

Примечания

1

Цит. по: McGowan W. Walter Rodney the Historian // The Journal of Caribbean History. 2005. Vol. 39. No.2. P.129.

2

Reddock R. Radical Caribbean social thought: Race, class identity and the postcolonial nation // Current Sociology. 2014. Vol. 64. No.4. Pp. 1-19. Статья представляет очень хороший обзор Карибской радикальной традиции, её идей и социально-политической работы. Рассмотрение гендерного вопроса помещено в контекст радикальной политической теории и практики.

3

Walter Rodney Speaks: The Making of an African Intellectual. Trenton, New Jersey: Africa World Press, 1990. P.19.

4

Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. Т.3. М., 1955. С. 4.

5

Walter Rodney Speaks… p.1.

6

Dupuy А. Race and Class in the Postcolonial Caribbean: The Views of Walter Rodney// Latin American Perspectives. 1996. Vol.23. No.2. P.109.

7

Hinds D., Review of Walter Rodney’s Intellectual and Political Thought by Rupert Charles Lewis // The Black Scholar. 2002. Vol.32. No.2. Pp.47–48.

8

Томас Клайв Йоланд (р.1933) – гайанский экономист левых взглядов, профессор. Наиболее известный труд – «Бедность и бессилие: экономическая политика и изменения в Карибском регионе» (1987) (Прим. пер.).

9

Ibid., p.9.

10

Ibid., p. 6–7.

11

McGowan W. Walter Rodney… p.126.

12

Город около Кингстона, столицы Ямайки (Прим. пер.).

13

Lewis R. Walter Rodney’s Intellectual and Political Thought. Kingston, The Press University of the West Indies, 1998. P.20.

14

Отделение полиции Ямайки, отвечающее за государственную безопасность (Прим. пер.).

15

West O.M. Walter Rodney and Black Power: Jamaican Intelligence and US Diplomacy // African Journal of Criminology and Justice Studies. 2005. Vol.1. No.2. Pp.5–8.

16

Ibid., 49; McGowan W. Walter Rodney… p.129.

17

Lewis R. Walter Rodney’s Intellectual… pp.50–52.

18

Цит. по: Wallerstein E. Walter Rodney: The Historian as Spokesperson for Historical Forces // American Ethnologist. 1986. Vol.13. No.2. P. 333. Цитата из книги Родни «A History of the Upper Guinea Coast, 1545–1800».

19

Джеймс Сирил Лайонел Роберт (1901–1988) – афроамериканский историк, публицист, политический активист, панафриканист. Выходец из Тринидада-и-Тобаго. Троцкист, впоследствии сторонник идеи государственного капитализма в СССР. Значительную часть жизни жил и преподавал в Лондоне (Прим. пер.).

20

Джеймс (урожд. Дейч) Сельма (р.1930) – афроамериканская феминистка, публицист (Прим. пер.).

21

Walter Rodney Speaks… p.28.

22

Можно оценить характер и особенности политической активности Уолтера Родни внутри и за пределами кампуса, прочитав выступления, собранные в книге «The Groundings with my Brothers» (Chicago, Research Associates, 1990 {1969}).

23

Rodney W. The Groundings… p.31.

24

Gray O. Radicalism and Social Change in Jamaica, 1960–1972. Knoxville, The University of Tennessee Press, 1991. Pp. 129–132.

25

Campbell H. Rasta and Resistance: From Marcus Garvey to Walter Rodney. Trenton, New Jersey, Africa World, 1987. P.129.

26

Gray O. Radicalism and Social Change… pp.118–123.

27

Lewis R. Walter Rodney: 1968. Kingston, Canoe Press, 1994. Эта книга даёт прекрасное описание и анализ сил, которые объединились в Восстании Родни. Автор также представляет широкий обзор деятельности Родни на Ямайке в 1968 году, и объясняет, почему тамошний режим опасался той работы, которую проделывал учёный, помогая создавать и развивать движение Black Power.

28

Campbell T.A The Making of an Organic Intellectual: Walter Rodney (1942–1980) // Latin American Perspectives. 1981. Vol.8. No.1. P.55.

29

Kwayana E. Walter Rodney. Georgetown, Working People’s Alliance, 1988. P.5.

30

Lewis R. Walter Rodney’s Intellectual… p.52, 82–83 (прим. 6.).

31

Ibid., p.106.

32

Социализм уджамаа – программа построения социалистического общества, предложенная Джулиусом Ньерере, президентом Танзании в 1964–1985 гг. Программа предполагала покровительственную роль государства и опору на особенности местного традиционного общества, т. к. родо-племенной коллективизм местных общин рассматривался как благотворная основа для развития социализма.

33

Rodney W. How Europe Underdeveloped Africa. Washington, D.C.: Howard University Press, 1974. Pp. 75–90, 103-13, 239–261.

34

McGowan W. Walter Rodney… p.128.

35

Walter Rodney Speaks… p.38.

36

Campbell H. The Impact of Walter Rodney and Progressive Scholars on the Dar es Salaam School // Social and Economic Studies. 1991. Vol.40. No.2. Pp. 101, 109–112.

37

Цит. по: Lewis R. Walter Rodney’s Intellectual… p.185.

38

Kwayana E. Walter Rodney… p.5.

39

Lewis R. Walter Rodney’s Intellectual… pp.211–212.

40

Barongo Y.R. Walter Rodney and the Current Revolutionary Struggle in the Caribbean // Ufahamu: A Journal of African Studies. 1998. Vol.12. No.1. Pp.100–102.

41

В Гайане, бывшей британской колонии, выходцы из Индии составляют около 30 % населения.

42

Westmaas N. 1968 and the Social and Political Foundations of the «New Politics» in Guyana // Caribbean Studies. 2009. Vol.37. No.2. P.121.

43

Kwayana E. Walter Rodney… p.8.

44

Ibid., p.20.

45

Campbell T.A The Making of an Organic Intellectual… p.61; Petras J. A Death in Guyana Has Meaning for Third World // Latin American Perspectives. 1981. Vol.8. No.1. Pp.47–48.

46

Следует оговорить один переводческий нюанс. В русскоязычной литературе английский термин underdevelopment (исп. subdesarollo) переводится и как «отсталость», и как «недоразвитие». При анализе стран мировой периферии правильно переводить его как «отсталость» (то же самое и с переводом производных слов), т. к. речь в их случае (и Родни это показывает на примере Африки) идет о принципиальной невозможности достойного развития, которое для периферии заблокировано странами центра, – а не о «догоняющем развитии» и не о «развивающихся странах». Родни спорит с теориями «модернизации», считающими, что периферийные государства, имея возможность развития, в силу внутренних причин должным образом не используют ее или не использовали в нужный исторический момент, а взялись за дело с опозданием, и потому являются «неразвитыми», «недоразвитыми» или «развивающимися». И важно отметить, что этом споре он иногда использует слово underdevelopment, имея в виду его «модернизаторский» смысл, т. е. «недоразвитие», «недоразвитость», поэтому здесь применяется и такой вариант перевода.

47

Стоит обратить внимание, что Родни, как и многие теоретики зависимости, оценивает уровень развития, исходя не из оценки темпов роста экономики отдельной страны, а основываясь на сравнении темпов роста Первого и Третьего мира. Такой подход позволяет понять реальное место страны в мировой экономике.

48

См. подробнее: Баран П. Политическая экономия роста.

49

Мадвани Малджибхай (1894–1958) – угандийский предприниматель и крупный землевладелец, выходец из Индии. Его семья до сих пор имеет большое влияние в африканском бизнесе.

50

Подробнее о «раздробленности» африканской экономики см. Аке К. Политическая экономия Африки. Глава 4. Постколониальная экономика.

51

Современный Бенин.

52

Жалье Пьер (наст. имя – Морис Руи, 1909–1991) – французский историк, публицист, автор работ о проблемах Третьего мира.

53

Родни, как и многие интеллектуалы его времени, ошибочно определял страны Восточного блока и КНР как социалистические.

54

Хокинс Джон (1532–1595) – английский адмирал, коммерсант, работорговец, участник боев против «Непобедимой армады». У. Родни ставит Хокинса в ряд исключений, потому как последний никогда не покупал невольников, а всегда пленял их в ходе набегов и столкновений с местными жителями.

55

Бемба (также бавемба) – этническая группа в Африке, проживающая не территории современных Замбии, ДР Конго и Танзании.

56

Шамбала – один из народов, проживающих в современной Танзании.

57

Баланте – народ, проживающий преимущественно на территории современной Гвинеи-Бисау. Отдельные группы живут также в Сенегале и Кабо-Верде.

58

«Золотой берег» – так с XV по середину XX вв. было принято называть побережье современной Ганы, принадлежавшее различным европейским колонистам (англичанам, португальцам, голландцам, датчанам, шведам). С 1867 г. и до получения Ганой независимости в 1957 г. – официальное название британской колонии на этой территории.

59

Кунене – река, протекающая по территории Анголы и Намибии.

60

Ок. 322 км.

61

Буганда – африканское королевство, возникшее до появления европейских колонистов. В 1962 г. вошло в состав независимой Уганды.

62

Катанга – территория, долгое время являвшаяся частью империи Луба. Впоследствии стала частью Бельгийской колонии в Африке. В 1960 г. объявила о своей независимости, в 1963 г. была присоединена к ДР Конго.

63

В оригинальной версии «никогда» повторено три раза, к чему У. Родни делает отсылку в следующем абзаце.

64

Ойо – государство, существовавшее в XV–XIX вв. на территориях современного Бенина и Нигерии.

65

В данном случае речь идет о Бенинском царстве, государстве XV–XIX вв. на территории современной Нигерии.

66

Ашанти – государство, существовавшее на территории современной Ганы в XVII–XIX вв.

67

Сенегамбия – исторический и географический регион в Западной Африке, охватывающий бассейны рек Сенегал и Гамбия. Во второй половине XV века торговля в этом регионе была поставлена под контроль европейцев.

68

Йорубаленд – культурный регион в Западной Африке на территории современных Бенина, Нигерии и Того. Место проживания народов группы йоруба.

69

Лоанго – королевство, существовавшее в XIV–XIX веках на территории современных Республики Конго и ДР Конго.

70

Верхняя Гвинея – территория в Западной Африке, прилегающая к Гвинейскому заливу Атлантического океана. Проблемам работорговли в этом регионе была посвящена докторская диссертация У. Родни.

71

Аканы – крупная этническая группа, проживающая преимущественно в современных Гане и Кот-д’Ивуаре

72

Речь идет о Конфедерации Аро – политическом союзе на территории современной Нигерии, существовавшем в 1690–1902 гг.

73

Яо (также ваяо) – народ, проживающий в Малави, Танзании и Мозамбике.

74

Суахили – народ, основная часть которого проживает в Танзании и Кении.

75

Ньямвези – народ, проживающий на территории Танзании.

76

Бафия (также ангольское дерево, африканское сандаловое дерево) – древесное растения рода бобовых. Кора и древесина бафии используется в производстве красителей.

77

В третьей главе «Африканский вклад в развитие европейского капитализма (доколониальный период)» У. Родни пишет: «На начальных этапах подчинение африканской экономики посредством работорговли происходило медленно, и в некоторых случаях необходимо было побороть сопротивление и отсутствие заинтересованности в ней. В Конго в начале XVI века торговля невольниками была принята не без глубоких сомнений и сопротивления со стороны местного короля [вероятно, речь идет о Нзинге Нкуву (после крещения – Жуан I Конголезский) – короле Конго в 1470–1509 гг. – «Скепсис».]. Он просил присылать каменщиков, священников, служащих, лекарей и т. д., но вместо этого его завалили португальскими кораблями, приезжавшими за рабами, и после стравливания различных частей королевства друг с другом началась жестокая торговля. Король Конго был убежден в возможности взаимовыгодного обмена своего народа с европейскими государствами, но те заставили его специализироваться на торговле людьми».

78

Речь идет об императоре Давиде II (1497–1540, до коронации – Либнэ Дынгыль), правившим Эфиопией в 1508–1540 гг.

79

Кенте – традиционная для народов Ганы ткань с уникальным ярким орнаментом.

80

Родни, как и многие интеллектуалы его времени, ошибочно определял страны Восточного блока и КНР как социалистические.

81

Эффект мультипликатора (т. е. множителя) в широком смысле – явление, при котором увеличение затрат на ту или иную конкретную область деятельности вызывает рост доходов социальной системы в целом, рост не просто пропорциональный увеличению затрат, но и более значительный, чем сами траты.

82

Западный Судан – исторический и географический регион на территории Буркина-Фасо, Мали, Нигера, Гвинеи, Ганы, Кот-д’Ивуара, Мавритании.

83

Мандинка – группа народностей, большая часть которых проживает в Мали, Гвинеи, Кот-д’Ивуаре, Буркина-Фасо.

84

Сеута – город на побережье Северной Африки, многократно переходивший под контроль различных арабских и берберских династий. С 1415 г. – находился под властью португальцев, с 1640 г. – под властью испанцев. В настоящее время – африканский полуанклав Испании.

85

Род моллюсков.

86

Полуостров на юге Ганы.

87

Прибрежный город на юге Ганы.

88

Кола – род растений семейства мальвовые, чьи семена, неточно называемые орехами, содержат кофеин.

89

UN Economic Survey of Africa since 1950. N. Y., 1959.

90

Специальный, устроенный для данной цели. – Прим. М.Я. Волкова.

91

Берег Слоновой Кости.

92

Sonolet L., Peres A. Moussa et Gi-gla: Histoire de deux petites Noires. Paris, 1919.

93

Руководство ДПБСК защищает интересы национальной буржуазии и крупных плантаторов, поощряет инвестиции иностранного капитала. – Прим. М.Я. Волкова

94

Здесь и в дальнейшем в переводе сохранен термин, которым пользуется автор для обозначения того, что в советской литературе называется национально-освободительным движением. – Прим. М.Я. Волкова

95

Это понятие отсутствует у Аке, оно добавлено советской редакцией перевода.

96

Переводчики исказили смысл предложения на противоположный. В оригинале «входят».

97

Телеология – идеалистическое философское учение, приписывающее процессам и явлениям природы цели, которые являются внутренними причинами природы. – Прим. М.Я. Волкова

98

Провозгласившие своей целью построение социализма сомалийские руководители на деле стали проводить политику содействия империалистической агрессии США в Африке и Индийском океане, выступать против национально-освободительного движения в социализма. – Прим. М.Я. Волкова.

99

См. например, издание Экономической Комиссии ООН по Африке: Survey of Economic and Social Condition in Africa for 1976 and 1977.

100

Industrialization in an Open Economy: Nigeria 1944–1966.

101

Впоследствии число стран АКТ, присоединившихся к 3-й Ломейской конвенции (дек. 1984 г.), увеличилось до 65. – Прим. М.Я. Волкова.

102

E/CN.14/ЕСО/9О/ Rev. 3, June 1976.

103

E/CN.5/519, December 1979.

104

E/CN.5/519 of 5 December 1974.

105

E/CN.14 SWSA/8.

106

E/CN.14/CAP.6/2.

107

Africa Development, vol. III, 1978, № 2.

108

E/CN.14/ECO/O/ Rev. 3 June, 1976.

109

E/CN.14/ECO/90/ Rev. 3, June 25, 1976.

110

Имеется в виду Программа действий по претворению в жизнь нового международного экономического порядка. – Прим. М.Я. Волкова

Content

Родни Уолтер, Аке Клод
Черная дыра. Как Европа сделала Африку нищей

Доктор Уолтер Родни: учёный-революционер, социалист, панафриканист и историк

Глава I Что такое отсталость?

Глава II Европейская работорговля как основная причина африканской отсталости

Глава III Технологическая стагнация и деформация африканской экономики в доколониальную эпоху

Глава IV Колониализм и проникновение капитализма в африку

Глава V Колониальная экономика

Глава VI Противоречия колониальной экономики

Глава VII Постколониальная экономика

Глава VIII Движущие силы африканских социально-экономических структур

Примечания