Элизабет фон Арним

Зачарованный апрель

Глава 1

Все началось в унылом феврале, в неуютном женском клубе в центре Лондона. Миссис Уилкинс, приехавшая из Хэмпстеда, чтобы сделать покупки, зашла немного отдохнуть, пообедать и прочесть газету. В ожидании официанта она взяла свежий номер «Таймс» со стола в курительной комнате и, лениво просматривая столбец объявлений, наткнулась на следующее:

«Для тех, кто мечтает о солнечном свете и аромате глициний. В апреле вы можете арендовать небольшой средневековый замок на берегу Средиземного моря. Имеется весь необходимый обслуживающий персонал. Писать на имя Z, почтовый ящик номер 1000».

Вначале женщина просто не поверила своим глазам. Жестом, который выражал одновременно досаду и покорность судьбе, она отбросила газету, потом подошла к окну и безнадежным взглядом окинула мокрую улицу. Не для нее были средневековые замки, даже те, которые в объявлениях называют небольшими. Не для нее берега Средиземноморья в апреле, запах глицинии и солнце. Подобные удовольствия предназначены для богатых людей. Хотя заметка была адресована тем, кого интересуют такие вещи, а следовательно, и ей тоже, она никогда не смогла бы позволить себе воспользоваться этим предложением. С девяноста фунтами, собранными путем жесточайшей экономии по совету мужа, который хотел скопить кое-что на черный день, об этом нечего было и мечтать. На платья ей выдавалось сто фунтов в год, и для того, чтобы иметь небольшой остаток, приходилось довольствоваться теми, что мистер Меллерш, ее супруг, называл «достойным и уместным», а знакомые — «просто смехотворным».

Миссис Уилкинс не претендовала на известность. Во всех обстоятельствах она казалась робкой серой мышкой. Особенно это ощущение усиливалось в присутствии ее супруга. Он был адвокатом, и следовательно, в совершенстве владел искусством поддерживать разговор. Дома Меллерш бывал не менее красноречив, чем в суде или в разговоре с клиентами, поэтому через несколько лет его жена практически разучилась открывать рот. Она только отвечала на вопросы, которые иной раз были довольно неприятными. Мистер Уилкинс принадлежал к тому сорту мужчин, которые выглядят гораздо симпатичнее в гостях, чем дома. Со своими клиентами он был воплощением обаяния: внимательный, сочувствующий, всегда готовый помочь и внушающий доверие. Последнее, впрочем, было верно. Он был надежным человеком, но, пожалуй, этим и исчерпывались его достоинства. Меллерш имел довольно раздражительный нрав, который в полной мере проявлялся, как только он приходил домой. В этих случаях его адвокатское красноречие употреблялось в основном на то, чтобы полностью уничтожить жену, виновную в каком-нибудь проступке. Как известно, если тщательно выискивать оплошности в действиях супруги, то их всегда можно обнаружить, и жена привыкла не возражать мужу, потому что ее попытки оправдаться только усиливали его раздражительность. От природы веселая и нежная, она поникла, потому что Меллерш не был склонен к проявлению деликатных чувств. Его черствая натура отрицала любые знаки любви. Миссис Уилкинс так давно привыкла к этому, что уже только смутно ощущала, что ей чего-то не хватает, но не могла бы толком объяснить, чего именно.

К тому же Меллерш был скуповат. Во всем, что не касалось его обеда, он настаивал на строжайшей экономии. Пренебрежение питанием, этой важнейшей стороной жизни, называлось уже не бережливостью, а плохим ведением хозяйства, и строго наказывалось. Лотти проводила целые дни за стряпней и даже ездила в Лондон, чтобы достать все необходимое, но не роптала. Если есть хотя бы один способ привести Меллерша в терпимое расположение духа, значит, надо им пользоваться. Экономия серьезно отражалась на ее жизни. Она не могла позволить себе ни единой лишней мелочи, не вызвав строгих нареканий. Однако все это отражалось на качестве гардероба миссис Уилкинс. Меллерш был чрезвычайно доволен. «Мы не знаем, — говорил он, — когда наступит черный день и тебе понадобятся эти сбережения. Теперь ты можешь быть спокойна за свое будущее. Что бы ни случилось, деньги у тебя есть».

Будущее миссис Уилкинс было обеспечено, зато настоящее выглядело совершенно беспросветным, во всяком случае, по сравнению с чудесами, которые обещало объявление. Она ни разу в жизни не была за границей. За исключением короткого свадебного путешествия, они с Меллершем вообще никуда не ездили. Он не любил развлечений, поэтому в основном жизнь его жены проходила в четырех стенах. Она совсем было смирилась с судьбой и приготовилась провести таким образом всю оставшуюся жизнь, как вдруг появился неожиданный шанс.

Миссис Уилкинс смотрела в окно клуба на авеню Шефтсберри. В то время как ее глаза бесстрастно наблюдали за усиливающимся дождем и чередой забрызганных грязью омнибусов, душой она была уже на Средиземном море, под ласковым солнцем, среди цветов. Особенно ярко она представляла себе глицинию, хотя никогда в жизни не видела ее и даже не знала, дерево это или цветок. Ей было все равно. Чем бы она ни являлась в действительности, она цвела — это самое главное. До появления в Лондоне ранних весенних цветов оставалось еще много времени, да и те были очень дорогими. Скудное английское лето тоже не могло предложить в этом смысле ничего роскошного. А миссис Уилкинс безумно любила цветы. Она отдала бы все, чтобы оказаться вдали от сырого, промозглого города. Итальянское поместье представлялось молодой женщине волшебным видением.

Она начала думать, что, возможно, провидение предназначало ее сбережения именно для аренды небольшого средневекового замка. «Возможно, нет, вполне возможно, что это именно так. Я ведь сама не знаю, для чего откладываю деньги. На это придется потратить только часть, и, может быть, не такую уж большую. Замок очень старый, наверняка обветшалый, а раз так, стоимость аренды не должна быть слишком высокой. В конце концов, я готова примириться с некоторыми неудобствами, если это снизит цену. Ведь не будут же за дом, в котором, скорее всего, нет даже электричества, запрашивать целое состояние. Боже, но что за глупость пришла мне в голову! Не стоит даже мечтать об этом».

Бедняжка давно уже была уверена, что в ее жизни не может произойти ничего особенного. Жизнь с мужем обернулась однообразной чередой дней и месяцев, похожих друг на друга, заполненных хозяйственными заботами и постоянным недовольством мужа, что нечего было и думать о семейном счастье.

Она отошла от окна, с досадой махнув рукой, и направилась к двери, чтобы взять пальто и зонт. В это время омнибусы будут переполнены, так что придется выдержать борьбу за право втиснуться туда, а по пути домой еще зайти в магазин и купить немного палтуса. Ее муж не очень-то любит рыбу, за исключением лососины и палтуса, а без рыбного блюда обед никогда не будет полным. Хозяйственные заботы едва ли не целиком поглотили молодую женщину. Вспомнив о покупках, она немедленно задумалась о муже и навсегда забыла бы о своих мечтах, если бы неожиданно не увидела знакомое лицо.

Выходя из курительной комнаты, она обратила внимание, что за столом, заваленным газетами и журналами, сидит миссис Арбитнот и сосредоточенно изучает первую страницу «Таймс». Эта дама принадлежала к одному из многочисленных религиозных движений и считала своим долгом заниматься делами бедняков. Они с Мел-лершем были знакомы и иногда вместе отправлялись на выставки импрессионистов.

В Хэмпстеде было много художников. Нельзя сказать, что мистер Уилкинс без ума от искусства, но его сестра замужем за одним из местных живописцев, и благодаря родственным связям миссис Уилкинс попала в общество людей, которых совершенно не понимала. Вскоре искусство начало пугать ее. Она не разбиралась в живописи, по крайней мере, настолько, чтобы судить о работах художников. Не то чтобы у молодой женщины не было вкуса, просто робость не позволяла ей прямо высказывать свое мнение. Когда нужно было поддержать светскую беседу о картинах новых знакомых, миссис Уилкинс не знала, что сказать, а если бы и знала, скорее всего, никто не стал бы ее слушать. Платья, выдержанные в духе строжайшей экономии, тихий голос и природная застенчивость делали ее практически невидимой в любой мало-мальски шумной компании, и поэтому на вечеринках она неизменно скучала. За все годы, которые семья прожила в Хэмпстеде, она так и не нашла подруг. Родственники мужа, все как один самодовольные и шумливые, не вызывали у нее особого желания общаться с ними. Поэтому она всегда сидела в уголке, заброшенная и одинокая, и мечтала только о том, чтобы вернуться домой, где чувствовала себя более или менее сносно.

Напротив, мистер Уилкинс был желанным гостем на дружеских встречах. Его веские, обдуманные суждения об искусстве выслушивались с неизменным вниманием. Ни слова больше, чем необходимо, и ни слова меньше: казалось, что произнесенная речь была тщательно подготовлена. Эта манера говорить вызывала безусловное доверие, что не могло не отразиться на адвокатской карьере мистера Меллерша самым благоприятным образом. Собственно говоря, именно этого он всегда и добивался. Превыше всего мистер Уилкинс ценил свою карьеру и делал все, чтобы упрочить свое положение. К сожалению, его жена была слишком тихой и домашней, чтобы заводить полезные знакомства. В свое время Меллерш женился на Лотти не без задней мысли о том, что она сможет помочь ему в делах, но вскоре убедился, что напрасно на это рассчитывал, и стал уделять жене ничтожно мало внимания.

Конечно, миссис Уилкинс и вовсе не приглашали бы на приемы, но муж не мог позволить себе появиться без нее ни у друзей, ни в церкви. Посещение воскресной службы было обязательным для честолюбивого адвоката и производило благоприятное впечатление на возможных клиентов из числа прихожан. Поэтому в конце каждой недели супруги Уилкинс чинно восседали на своей скамье, внимательно слушая проповедь. Был или не был религиозен Меллерш — этого никто не знал. Возможно, что посещение церкви было для него не только деловым предприятием, но жена никогда не заговаривала с ним об этом. Она вообще давно уже разучилась беседовать со своим супругом на отвлеченные темы, зная, что ответом будет длиннейший монолог, который она выслушивала с показным вниманием, но немедленно забывала смысл, как только он заканчивался.

Миссис Арбитнот частенько выступала во главе процессии бедных детишек, шествующих из воскресной школы; она провожала их в церковь и следила за тем, чтобы они хорошо себя вели. Миссис Арбитнот была чрезвычайно энергичная женщина, и Меллерш часто ставил ее в пример своей супруге, говоря, что тот, кто хорошо делает свою работу, автоматически оказывается в центре внимания. Но в самой миссис Арбитнот не было почти ничего запоминающегося: только терпеливая, грустная улыбка. Она одевалась старомодно и подчеркнуто строго и внешне напоминала учительницу приходской школы. Ее возраст трудно было определить, потому что надвинутая на глаза шляпка и шаль, частенько прикрывавшая часть лица, мешали хорошенько разглядеть его. По отзывам обитателей Хэмпстеда это была чрезвычайно набожная леди, полностью отдававшая себя благотворительной деятельности. Она председательствовала на собраниях всевозможных комитетов, и ни одно из них не обходилось без прочувственной речи, в которой она обращалась к прихожанам с просьбой о пожертвованиях. Она очень дружила с викарием местной церкви и под его руководством делала действительно много добра. Миссис Арбитнот была замужем, но мужа ее редко можно было встретить в церкви. Этот благодушный джентльмен средних лет проводил большую часть времени в Лондоне и предоставлял жене вести себя так, как ей заблагорассудится. Судя по всему, эта пара не нуждалась в деньгах, хотя по платьям миссис Арбитнот можно было судить, как мало она тратит на себя.

Миссис Уилкинс подошла к столу, за которым ее знакомая сидела, не сводя глаз с первой страницы «Таймс», и не заметила дамы, которая расположилась напротив нее. Газета была раскрыта на колонке объявлений.

«Как глупо, что я не могу решиться просто спросить, — подумала молодая женщина, глядя на затуманившиеся глаза своей соседки. — Она выглядит такой доброй и несчастной. Почему бы двум не слишком-то счастливым людям не облегчить душу за разговором? К тому же это, видимо, то самое объявление. Она смотрит на верхнюю часть страницы… Может быть, представляет себе все это: яркие краски, благоухание цветов, тихий шум моря в нагретых солнцем скалах? Может быть, у нее перед глазами сейчас вся прелесть Средиземного моря в апреле — взамен промокших омнибусов, скучной работы, готовки, бесконечного повторения одних и тех же дел?»

Неожиданно для себя миссис Уилкинс наклонилась к соседке и спросила: «Вы тоже прочли объявление о средневековом замке?» Миссис Арбитнот была так удивлена, что не сразу смогла ответить. До сих пор она не обращала внимания на женщину, сидевшую напротив.

— А почему вы спрашиваете меня об этом? — спросила она ласково — постоянное общение с бедняками приучило ее проявлять серьезность и терпение в общении с людьми. Она не совсем понимала, почему эта малознакомая женщина решилась заговорить с ней, но не хотела показаться невежливой.

— О, просто потому, что я тоже его видела и думала, возможно… Может быть… — бедная миссис Уилкинс умолкла, совершенно смущенная.

Работа на ниве благотворительности приучила миссис Арбитнот мгновенно оценивать и классифицировать людей, и теперь она размышляла, к какому типу следует отнести ее нечаянную собеседницу.

— Мы с вами встречались, — продолжала миссис Уилкинс, которая, как это свойственно застенчивым и неразговорчивым людям, раз начав, уже не могла остановиться. — Я… Я каждое воскресенье вижу вас в церкви.

— В церкви? — переспросила миссис Арбитнот.

Миссис Уилкинс не расслышала этой фразы, все ее внимание было поглощено одной темой.

— Это объявление насчет глициний, и солнца, и… оно выглядит так привлекательно…

В этот момент миссис Уилкинс, несмотря на свои тридцать лет, была похожа на школьницу перед витриной лавки кондитерской. Глаза ее горели, лицо разрумянилось, она как будто помолодела.

— Это так прекрасно, — вырвалось у бедняжки — а сегодня — что за неудачный день!

«Эта женщина, — подумала миссис Арбитнот, которая давно уже поставила себе целью помогать другим, — нуждается в участии».

Она уселась поудобнее и приготовилась к долгому разговору.

— Раз вы видели меня в церкви, значит, как я полагаю, вы тоже живете в Хэмпстеде?

— О да, — ответила миссис Уилкинс. И затем повторила, слегка наклонив голову, как будто одно упоминание об этом месте заставляло ее съеживаться: — О да.

— Где? — уточнила миссис Арбитнот, которая предпочитала прежде, чем давать советы, составить себе полную картину происходящего.

Однако миссис Уилкинс, которая сидела, положив руку на страницу «Таймс», где было напечатано объявление, не ответила на вопрос. Она снова заговорила об интересующем ее предмете:

— Может быть, именно поэтому оно кажется таким привлекательным. По сравнению с тем, что нас окружает, это просто чудо.

— Нет, мне кажется, оно само по себе замечательное, — ответила миссис Арбитнот, на минуту забыв о реальности и тихонько вздыхая.

— Так вы его читали?

— Да.

— Разве это не чудесно? — прошептала миссис Уилкинс.

— Чудесно. Действительно прекрасно. Но стоит ли тратить время на пустые мечты?

— Да, но это не мечта. — Она сама удивилась своему мгновенному ответу, так не похоже было на нее проявлять настойчивость. — Даже говорить об этом замке на редкость приятно. Это так не похоже на Хэмпстед, и я думаю… Я действительно считаю, что если чего-то очень сильно захотеть, то обязательно добьешься.

Миссис Арбитнот спокойно оглядела взволнованное, восхищенное лицо миссис Уилкинс, раздумывая, к какой категории отнести эту женщину.

— Может быть, — сказала она, слегка наклоняясь вперед, — вы скажете мне, как вас зовут? Если мы станем друзьями, а я надеюсь, что так и будет, лучше представиться друг другу.

— Да, конечно… вы очень добры. Меня зовут миссис Уилкинс. — Она оглядела комнату, словно ища поддержки. — Я — миссис Уилкинс.

Ей никогда не нравилось это имя. Оно было слишком коротким и банальным, с легким налетом неуместной игривости на конце, и с этим ничего нельзя было поделать. Как было, так и останется, и хотя муж предлагал ей принять его фамилию, она так и не решилась. Ей казалось, что добавление имени Меллерш к ее собственному будет выглядеть, как табличка с именем владельца на воротах загородного дома. Не выдержав постоянных вопросов, она однажды сказала об этом мужу. После паузы, во время которой он обдумывал ее слова, мистер Меллерш посмотрел на свою жену с выражением человека, сделавшего неожиданное открытие, что его жена непроходимо глупа. Заговорил он очень недовольным тоном:

— Но ведь я не владелец загородного дома.

Чем больше она пыталась объясниться, тем ярче проступало на его лице это выражение неодобрения и осознания, что, возможно, женившись на ней два года тому назад, он совершил ошибку и выбрал в спутницы жизни женщину, не способную понимать элементарные вещи. Спор о том, действительно ли миссис Уилкинс назвала имя своего мужа какой-то «надписью на табличке», продолжался долго, если только можно называть спором яростный монолог с одной стороны и покорное молчание с другой. В конце концов мистер Уилкинс надулся и прекратил разговор, но после этого Лотти почувствовала себя еще ничтожнее.

«Полагаю, — думала она, когда разговор, наконец, был окончен, — что ссоры не избежать, если два человека вынуждены жить вместе в течение двух лет подряд. Что нам нужно, так это хорошенько отдохнуть друг от друга».

Однако в тот раз она не пошла дальше этого умозаключения. Она даже не знала, что это значит «отдохнуть». Ни в одной семье, с которой они были знакомы, муж и жена не разлучались, если только не происходило какого-нибудь несчастья. До сих пор молодая женщина не могла бы даже помыслить о том, чтобы поехать куда-нибудь без мужа. Впрочем, даже если бы она и захотела этого, ехать было бы просто некуда. Она не бывала нигде, кроме Лондона, и хотя много мечтала о поездке за границу, но никогда бы не посмела даже поговорить с мужем о поездке, не то чтобы действительно отправиться туда. Объявление все изменило. Миссис Уилкинс так живо представила себе все, что там описывалось, как будто бывала в замке прежде. Она ни на минуту не задумалась о том, что скажет Меллерш. Главное было то, что если хорошенько подумать, то выход может найтись. Особенно если кто-нибудь еще заинтересуется этим планом. Молодая женщина видела, что объявление не оставило ее знакомую равнодушной, и подумала, что можно было бы что-нибудь придумать вместе. Она решила постараться наладить с ней отношения и выяснить, не придет ли что-нибудь в голову ее новой подруге. Ради этого миссис Уилкинс даже отбросила свою обычную застенчивость и стала почти красноречивой. Надо было рассказать миссис Арбитнот больше о себе. Может быть, тогда удастся уговорить ее вместе подумать над тем, как бы воспользоваться необыкновенной возможностью.

Вернувшись к разговору, миссис Уилкинс сказала:

— Мой муж адвокат, — и добавила, стараясь придать себе хоть немного значительности: — Он очень привлекательный мужчина.

— Да? Стало быть, вам повезло.

— Почему? — последовал неожиданный вопрос.

Миссис Арбитнот не знала, что ответить. За годы общения с бедняками она привыкла к тому, что ее суждения принимаются на веру беспрекословно, и поэтому несколько растерялась. Действительно, что тут можно сказать? Ей казалось, что последняя фраза не требует доказательств, и странный вопрос смутил ее. Миссис Арбитнот немного подумала и произнесла:

— Потому, что красота и мужественность — это божий дар, и если ими правильно распорядиться…

Она умолкла, осознав, что собеседница смотрит на нее не отрываясь и явно ловит каждое слово. Никогда еще речь миссис Арбитнот не слушали так внимательно.

Но на самом деле миссис Уилкинс вовсе не слушала; в эту самую минуту перед ней предстала невероятная картина. Она увидела двух женщин, сидящих под каким-то неизвестным цветущим деревом, и это были миссис Арбитнот и она сама. У них за спиной высились древние серые стены. Это был он, тот самый замок!

Удивленная долгим молчанием миссис Уилкинс, миссис Арбитнот посмотрела ей в глаза и была поражена их странным выражением; это были глаза человека, только что сделавшего открытие. Если бы в этот момент миссис Уилкинс оказалась на вечеринке, ей уже не удалось бы остаться незамеченной. Она просто светилась сдержанным восторгом. Дело в том, что в голову молодой женщины пришла одна мысль:

«Конечно! Безусловно, одной мне не заплатить за аренду, но вместе…»

Она наклонилась вперед и произнесла:

— Почему бы нам не попробовать принять это предложение?

— Принять предложение? — переспросила миссис Арбитнот, ничего не понимая.

— Вот именно. Согласиться, вместо того чтобы сидеть здесь и думать о Средиземном море, а потом отправиться обратно в Хэмпстед, не шевельнув и пальцем, чтобы это чудо стало нашим. Вернуться на кухню, где мы прозябаем день за днем и год за годом. Фактически все это не имеет конца, так что надо хоть иногда сделать передышку, и это в интересах обеих сторон. Кому будет плохо, если мы хоть ненадолго уедем и вернемся еще красивее, чем были? Видите ли, иногда человеку просто необходимо расслабиться.

— Но… вы думаете, это возможно?

— Да.

— Но как?

— Мы должны арендовать этот замок. Согласиться на все условия.

— Мы… Вы имеете в виду — вы и я?

— Да. Все расходы пополам. Так это будет стоить вдвое дешевле. Мне кажется, по-моему, вы хотите поселиться там так же сильно, как и я. Вам тоже хочется почувствовать себя счастливой.

— Но мы совсем не знаем друг друга!

— Вы только подумайте о том, как хорошо будет уехать отсюда на месяц, только вдвоем. Я скопила кое-что на черный день, думаю, что и вы тоже. Только взгляните в окно: разве был у вас когда-нибудь день чернее, чем сегодня?

«Она совершенно неуравновешенный человек», — сказала себе миссис Арбитнот, чувствуя в то же время, как ее охватывает какое-то странное волнение.

— Подумайте о том, что мы сможем забыть обо всем на целый месяц. Это же настоящий рай!

«Ей не стоило бы так выражаться, — подумала миссис Арбитнот. — Наш приходской священник говорит…»

Необычное волнение все еще не оставляло ее. В самом деле, было бы замечательно отдохнуть, немного отрешиться от забот… Однако привычка к общению с бедняками, которых все считали не умнее детей, победила, и она вдруг заговорила очень серьезно, в точности так же, как с бедными людьми, когда старалась пролить свет в их души (так называл это викарий):

— Ни к чему искать рай где-то далеко. Ибо сказано, что Господь наш всегда с нами. Небо всегда с нами. Вы должны помнить строки Откровения, в которых это сказано.

— Да, да, я помню, — нетерпеливо перебила ее миссис Уилкинс.

— Небеса и родной дом — это одно целое, — продолжала миссис Арбитнот, не привыкшая к тому, чтобы ее останавливали. — Мы все — дети Господа.

— Но это не совсем так, — неожиданно возразила миссис Уилкинс.

Миссис Арбитнот на секунду смешалась.

— Нет, это действительно так, если правильно сделать выбор. Мы должны сделать наш дом похожим на дом Господа нашего.

— Я сделала свой выбор, и я пыталась поступать как должно, и все равно это не так.

Миссис Арбитнот молчала, потому что и у нее иногда возникали сомнения в правильности этой теории. Она посмотрела в глаза миссис Уилкинс и почувствовала, что ей просто необходимо успокоиться. Ее новая знакомая не была похожа ни на кого из тех, с кем она обычно общалась. Если бы только удалось понять, что это за человек, душевное равновесие вернулось бы к миссис Арбитнот. Она уже давно привыкла раскладывать людей «по полочкам», но в этом случае никак не могла толком сориентироваться. Миссис Уилкинс ухитрялась быть одновременно робкой и порывистой, говорить взволнованно и в то же время деловито. Миссис Арбитнот не знала, как себя вести с нею. Скорее всего, самым лучшим было бы встать, быстро распрощаться с этой странной особой и отправиться домой, но почему-то миссис Арбитнот не могла этого сделать. Дело в том, что она не уезжала из дому уже много лет, и это объявление пробудило в ее душе давно забытые мечты. Она чувствовала, что сама не прочь уехать в Италию, чтобы отрешиться от забот. Долг и разум, которыми она в последние годы привыкла руководствоваться, вдруг отступили на задний план, и вместо них возник шелест волн на морском берегу и видение сказочного замка на вершине холма. Миссис Арбитнот нестерпимо захотелось убежать из дождливого Лондона хотя бы ненадолго. Если ничего не предпринять, то пройдет еще не один сырой и слякотный месяц, пока в округе воцарится хоть какое-то подобие лета. Она представила себе край, где всегда тепло, и чуть не расплакалась от умиления, но тут же взяла себя в руки. Настроение миссис Уилкинс было чрезвычайно заразительным, и требовалось что-то привычное и вещественное, чтобы снова вернуться на землю. Она не могла себе позволить витать в облаках ради пустых фантазий. Необходимо было решить, что делать с этой женщиной, пока не стало слишком поздно.

Безусловно, она была неуравновешенной. Миссис Арбитнот приходилось встречать таких людей, и они никогда раньше не влияли на нее. Наоборот, обычно их удавалось наставить на путь истинный, однако на этот раз миссис Арбитнот испытывала непривычное беспокойство, желание хоть раз в жизни забыть о тех светочах, которые вели ее по жизни: Бог, Муж, Дом и Долг. Уже много лет миссис Арбитнот считала, что важнее всего в жизни служение Богу, но семейные ценности по-прежнему имели для нее огромное значение, хотя больше в теории, чем на практике. Ее покоробило, что в своих планах на будущее миссис Уилкинс явно забыла о своем муже. По всему было ясно, что она не собиралась приглашать его в замок и посвящать свое время заботам о нем, как положено хорошей жене. Ей хотелось просто отдохнуть и подумать о себе. Сначала миссис Арбитнот решила, что это безнравственно, однако все же, если подумать, в этой идее было что-то притягательное. Нельзя сказать, чтобы Роза Арбитнот тяготилась своим мужем. Уже давно они с Фредериком жили практически раздельно и встречались только за обедом. Он ни в коем случае не мешал жене жить так, как ей заблагорассудится, но неожиданно мысль о том, что он будет обедать в одиночестве и, возможно, скучать по привычному для него обществу жены, показалась ей соблазнительной. В этом определенно было что-то заманчивое.

У миссис Арбитнот были свои сбережения, надежно помещенные в Почтовый банк. Но взять их оттуда и потратить так, как ей заблагорассудится, казалось недопустимым. «Конечно же, я не собираюсь этого делать, да и зачем? Путешествие по Италии — очень приятная вещь, но ведь можно хорошо провести время и без того, чтобы делать глупости», — думала она, не замечая, что уже бессознательно прикидывает, сколько там должно быть денег и как можно было бы потратить проценты, полученные за последние месяцы.

Основой жизни миссис Арбитнот были все те же четыре понятия: Бог, Муж, Дом и Долг. До того, как прийти к этому, она пережила много страданий, и теперь не хотела потерять ощущение ясности и покоя. Именно поэтому миссис Арбитнот так стремилась поскорее понять характер этой женщины, дать название ее странному поведению, и тем самым успокоить собственные нервы. Наиболее подходящим казалось определение «истерия», а от него недалеко было и до самого сурового приговора: «помешательство», но она привыкла не торопиться с окончательным решением, слишком тяжела была даже возможность ошибки. Как настоящая христианка, миссис Арбитнот больше всего боялась несправедливо осудить ближнего своего.

«Да. Безусловно, очень неуравновешенная особа. Должно быть, в ней нет того стержня, который помогает нам нести бремя забот о других достойно. Ни выдержки, ни самоконтроля, действует, повинуясь мгновенному импульсу. Бедняжка погибнет, если ей не помочь».

Эти мысли постепенно вернули миссис Арбитнот утраченное самообладание. Она продолжала рассматривать собеседницу:

«Маленькая, хрупкая, застенчивая, на лице застыло выражение обиженного ребенка… Явно несчастна. Что с ней такое, в самом деле? Ведь не может же все быть настолько плохо. Пожалуй, нужно посоветовать ей сходить в церковь. Может быть, наш добрый викарий сможет помочь бедняжке лучше, чем я. Если она не ладит с мужем, то никто не даст лучший совет».

Миссис Арбитнот знала, что такое слезы, не понаслышке. Ее семейная жизнь принесла ей много разочарований и научила искать счастья не в суетных радостях мира сего, а в постоянном, ежедневном выполнении долга перед ближними. Она поняла, что истинную радость можно отыскать только в неустанном служении делам Господним.

Фредерик был из тех мужей, чьи жены рано начинают искать прибежища в религии. Сейчас его недостатки казались совершенно очевидными, но сначала каждое открытие давалось Розе с трудом и приносило нестерпимую боль. Теперь все было кончено, и миссис Арбитнот давно уже смирилась со своей участью. Фредерик превратился из обожаемого жениха и нежно любимого супруга всего лишь в символ Долга, второй по важности после Бога. Так это было, и так должно было оставаться впредь. Само напоминание о забытых радостях, несбыв-шихся желаниях было бы нестерпимо…

— Мне очень хотелось бы, чтобы мы стали друзьями, — произнесла миссис Арбитнот, прервав чересчур затянувшееся молчание. — Может быть, вы навестите меня? В любое время, когда угодно. Вот моя карточка.

Миссис Уилкинс не обратила на это никакого внимания.

— Смешно, — сказала она, — но я прямо-таки вижу нас обеих в этом замке.

Роза Арбитнот снова почувствовала себя неловко.

— Правда? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие под взглядом огромных серых глаз, направленных на нее. — Правда?

— Разве у вас не бывает внезапных озарений, когда вы видите все так, как должно случиться?

— Никогда.

Миссис Арбитнот попыталась улыбнуться той мудрой и терпеливой улыбкой, с которой она привыкла выслушивать вздорные сентенции неуравновешенных людей, но не смогла. Ее губы дрожали.

— Конечно, — произнесла она тихо, как будто боялась, что кто-нибудь может подслушать, — это было бы замечательно…

— Даже если мы совершим ошибку, — произнесла миссис Уилкинс, — ведь это только на один месяц.

— Тогда…

Она не успела договорить.

— В любом случае, — прервала ее визави, — я полагаю, что трудно все время совершать только хорошие поступки. Вы выглядите такой несчастной, а я… я всю жизнь старалась для других, еще с тех пор, как была ребенком, и никто никогда не любил меня, и мне так хочется чего-то… Чего-то большего…

«Неужели она сейчас заплачет? — миссис Арбитнот ощутила одновременно смущение и неожиданную симпатию к бедняжке. — Только бы не здесь, в этой неприветливой комнате, где любой может увидеть ее слезы!..»

Но миссис Уилкинс вдруг овладела собой. Она посмотрела на миссис Арбитнот не то смущенно, не то испуганно.

— Вы не поверите, но я никогда, ни с кем так откровенно не разговаривала.

— Это все из-за того объявления, — кивнула миссис Арбитнот.

— Да, — последовал немедленный ответ, — а еще из-за того… Из-за того, что мы с вами обе такие… такие несчастные.

Глава 2

Миссис Арбитнот давно уже не чувствовала себя несчастной.

«Как это возможно, — спрашивала она себя, — когда Господь заботится обо мне?»

Однако она не спешила сразу же опровергнуть слова миссис Уилкинс, чувствуя, что та страдает и нуждается в помощи. Причем в этом случае требовались не просто еда, ботинки или наставления, которых было вполне достаточно для ее подопечных, а искреннее понимание и сочувствие. Миссис Арбитнот не знала, что сказать. Единственным правильным ответом было бы согласие на предложение миссис Уилкинс, причем искреннее и немедленное. Беспокоило только то, что решение принималось не только для того, чтобы успокоить новую подругу, но и отвечало ее собственному горячему желанию. Все это было так неожиданно! Миссис Арбитнот привыкла наставлять, направлять и поддерживать всех, за исключением собственного мужа, которого давно уже поручила милости провидения. Ему бессмысленно было давать советы. Ничего, кроме вежливого внимания, с которым он выслушивал их, забывая сразу же, как только выйдет из дому, нечего было и ждать.

Уже давно миссис Арбитнот не требовала ничего для себя. Она отказалась от надежды на семейное счастье или хотя бы простое дружеское понимание и перестала общаться с мужем. Ее не увлекали ни мода, ни общество, ни деньги, которых в доме всегда было в избытке. Молодая женщина уже ничего не ждала от жизни, и внезапное эгоистичное желание перемен, с такой силой вдруг охватившее все ее существо, почти внушало ей страх. Искушение поддаться ему стало нестерпимым, и миссис Арбитнот сдалась.

— В конце концов, ничего не случится, если мы наведем справки, — произнесла она к великой радости миссис Уилкинс.

— Нас это ни к чему не обязывает, — ответила миссис Уилкинс дрожащим голосом. Она почувствовала, что дело сдвинулось с мертвой точки. Раз так, то исполнение мечты становится делом времени. Курьезным образом, эта робкая молодая особа верила в предчувствия. Она решила, что объявление — знак судьбы, и, таким образом, все скоро устроится как можно лучше.

Новые подруги вместе сели за письменный стол. Миссис Арбитнот написала по указанному адресу, прося сообщить подробные условия аренды. На самом деле единственное, что интересовало обеих женщин, — это цена. Так как миссис Арбитнот была старше, опытнее и привыкла общаться с людьми, ведение переговоров решено было поручить ей, однако в этот день миссис Уилкинс снова показала себя с неожиданной стороны. Хотя Лотти Уилкинс казалась слабой и беззащитной, была в ней какая-то внутренняя сила, и, когда ей чего-то по-настоящему хотелось, она была вполне в состоянии направлять и вести за собой других. К тому же она умела делать неожиданные, но очень верные выводы.

Когда письмо было написано и брошено в почтовый ящик, обе женщины ощутили смутное чувство вины.

— Это доказывает только, — прошептала миссис Уилкинс, — какими примерными женами мы были все эти годы. В первый раз делаем что-то без ведома наших мужей — и чувствуем себя чуть ли не преступницами!

— Не могу сказать, что была такой уж примерной супругой, — ответила миссис Арбитнот, недовольная тем, что новая подруга словно прочитала ее мысли.

— Нет, я уверена, что так и было. И поэтому мы так несчастны.

«Не следовало бы ей так говорить, — подумала Роза. — Нужно научить ее быть более сдержанной».

Вслух она произнесла:

— Не знаю, почему вы так настаиваете на том, что я несчастлива. Когда мы познакомимся поближе, вы поймете, что это не так. И почему, по-вашему, совершать только хорошие поступки — значит отказаться от счастья?

— Так и есть, по крайней мере, в нашем случае. Бывают хорошие, но скучные вещи, а бывают такие, которые приносят радость. Вот, например, как этот замок на берегу моря. Только нам с вами они никогда не доставались.

— Да, если мы туда поедем, это будет очень приятно. Пока я хочу только узнать, каковы условия. Скорее всего, они окажутся совершенно неприемлемыми, а если нет, то, может быть, к завтрашнему дню мы передумаем.

— Я уверена, что нет, — ответила миссис Уилкинс.

Вся эта неуверенность выбивала из колеи. Направляясь на встречу, где она должна была произнести речь, миссис Арбитнот тщетно пыталась сосредоточиться:

«Надеюсь, что спокойный и разумный подход к делу повлияет на эту женщину. Она слишком восторженно ко всему относится».

Однако миссис Арбитнот сама чувствовала себя взволнованной, испытывала одновременно страх, радость и чувство смутной вины, как будто перед тайным любовным свиданием. Когда она взошла на кафедру и начала говорить, поняла, что дух красноречия покинул ее. Тяжело было глядеть на равнодушные лица собравшихся и убеждать их сделать пожертвование в пользу бедняков. Это всегда было непросто, а сейчас, когда все ее мысли были сосредоточены на неожиданно открывшихся возможностях, просто нереально. Миссис Арбитнот выглядела и чувствовала себя скорее как женщина, неожиданно выслушавшая признание в любви, чем как скромная и набожная проповедница, и в этот раз ее речь не тронула прихожан.

«Красота, воздух, солнце… — думала она, почти не сознавая, что продолжает говорить. — Я никогда не была в Италии. Может ли так случиться, что именно для этого и были предназначены мои сбережения на черный день, что миссис Уилкинс в конечном счете права, предлагая воспользоваться случаем, который больше не представится? В самом ли деле эта женщина обладает даром провидения, и если да, то стоит ли бороться с судьбой? Но все же эти деньги предназначались на богоугодные дела, так не будет ли грехом истратить их только на себя?»

Благодаря долгой практике миссис Арбитнот могла бы произнести свою речь даже во сне, но никто на этот раз не был задет описанием страданий бедняков. Когда она сошла с кафедры, кружка для пожертвований оказалась пустой. Она прошла мимо, не обратив на это внимания, но викарий, старинный и добрый друг миссис Арбитнот, видел все и был очень встревожен.

— Не могу понять, — недовольно сказал он ей, прощаясь, — что случилось с этими людьми? Кажется, ничто на свете не способно растрогать их души.

— Может быть, им просто нужен отдых?

— В феврале? — саркастически заметил священник.

— Нет, нет, никак не раньше апреля, — обернувшись, сказала миссис Арбитнот.

«Странно… Очень странно!» — думал священник, направляясь домой.

Настроение у него было ужасное, и в тот день его жене пришлось выслушать немало колких замечаний. Раньше он никогда не видел миссис Арбитнот такой рассеянной и заподозрил неладное. Для женщины, которая прилежно заботится о ближних своих и думает о Боге, у нее были слишком мечтательные глаза. Викарий понадеялся, что дело в простуде, которую так легко подхватить в Лондоне в эту пору. Поскольку прежде его прихожанка не бывала такой рассеянной, ясно, что она плохо себя чувствует. Викарий даже помыслить не мог, что дело совсем в другом.

В своей вечерней молитве миссис Арбитнот спрашивала у Бога совета, как поступить. Она хотела попросить его, чтобы замок был уже арендован, и проблема разрешилась сама собой, но тут же остановилась: «Нет, только не это! Нельзя идти на такой риск, ведь молитва может быть услышана! А к тому же, — убеждала она сама себя, — можно будет в самое ближайшее время скопить еще. Фредерик полностью переложил ведение счетов на мои плечи, так что в самом худшем случае в следующие несколько месяцев мои бедняки получат немного меньше, но зато уж эти-то деньги будут потрачены с пользой!»

Не имея собственных доходов, миссис Арбитнот была вынуждена рассчитывать только на мужа, он же добывал деньги способом, который был для нее источником непрерывных терзаний. Фредерик писал книги об известных куртизанках, любовницах королей. Его книги пользовались ошеломляющим успехом. Многие короли имели любовниц, и многие из этих любовниц прославились своими безумствами, так что материала для работы было более чем достаточно. Фредерик писал примерно по книге в год, и миссис Арбитнот была бессильна ему помешать, поскольку состояния у них не было. Однажды, после успеха романа о госпоже дю Барри, муж купил кушетку в стиле барокко, и эта вещь, стоявшая в гостиной, являлась постоянным напоминанием о презренном происхождении благополучия этого дома. Роза стыдилась того, чем занимается ее муж, поэтому ни разу в жизни не садилась на эту кушетку и не собиралась делать этого в будущем. В отвратительной роскоши этой вещи чувствовалось что-то языческое, и христианская душа молодой женщины восставала против нее.

Сознание того, что своей обеспеченной жизнью они обязаны греху, пусть и отделенному от них столетиями, было главной причиной огорчений миссис Арбитнот. Чем аморальнее вели себя эти дамы, тем лучше расходилась книга и тем щедрее был Фредерик. Его жене оставалось надеяться только на то, что когда-нибудь люди одумаются и перестанут покупать эти развратные книги. В надежде на лучшее она откладывала деньги, чтобы поддержать мужа, когда его читатели очнутся и он останется без своих доходов. Кроме того, некоторое облегчение приносила раздача милостыни. Она надеялась, что молитвы облагодетельствованных бедняков помогут загладить ужасный грех ее мужа. Больше ничего нельзя было для него сделать. Она не раз пыталась заинтересовать Фредерика более приличными темами, напоминала ему о библейских персонажах или святых, которые вели достойную жизнь и, следовательно, подавали хороший пример. Она спрашивала мужа, почему бы ему не писать книги о чем-нибудь другом, к примеру, о цветах или птицах. В ответ Фредерик сначала смеялся и говорил, что такие книги уже написаны, но расходятся гораздо хуже, чем пикантные похождения дам прежних времен. Потом он просто замолчал и выслушивал все ее увещевания с выражением снисходительного терпения, которое всегда появлялось у него на лице при встрече с женой. Наконец она отступилась. Ей оставалось тратить больше денег на благотворительность и молить Бога, чтобы он простил заблудшую душу.

В прежние времена миссис Арбитнот пыталась обдумать ситуацию, принять верное решение и следовать ему, но обнаружила, что это проще сказать, чем сделать. В конце концов пришлось положиться на милосердие Всевышнего. Ни пенни из отложенных денег не было истрачено на обстановку или одежду, они были предназначены только для бедных. Иногда миссис Арбитнот начинала колебаться:

«Может, стоило бы отказаться от этих денег? Но тогда как быть с покупкой ботинок для приходских сирот?»

Она неоднократно пыталась поговорить об этом с викарием, но тот после долгих недомолвок и призывов обратиться к Богу давал ей понять, что в любом случае ботинки кажутся ему более важным делом, чем спасение души мистера Арбитнота. Так все и шло год за годом. Башмаки покупались и изнашивались, сироты немного подрастали и шли в услужение, а взамен появлялись новые. Иной раз миссис Арбитнот начинала поражаться, с какой легкостью неимущие люди обзаводятся детьми. У многих семей из числа ее подопечных было по несколько малюток, вечно недокормленных и полуголых, но по-своему счастливых. Все это добавляло в ее жизнь горечи и заставляло постоянно вспоминать о христианском смирении. Единственное ее дитя умерло в младенчестве. Это горе навсегда изменило характер миссис Арбитнот, которая в девичестве была веселой и живой, да и в первое время после свадьбы тоже. Потеря убила ее веселость и заставила задуматься о Боге, но, казалось, совсем не коснулась мистера Арбитнота. С тех пор их пути разошлись, как ей казалось, навсегда.

Единственное, что у них осталось общего, — это имя. Миссис Арбитнот ни за что не согласилась бы, чтобы оно было связано с развратными книгами мужа, и в конце концов убедила его публиковать свои книги под псевдонимом. Теперь она могла быть спокойна за свою репутацию. Она чувствовала, что умерла бы на месте, если бы кто-нибудь увидел ее фамилию напечатанной на титульном листе одного из этих отвратительных произведений.

Фредерик начал писать сразу после свадьбы (до этого он работал в библиотеке Британского музея), и эта предосторожность была необходима для ее спокойствия. Жители Хэмпстеда с удовольствием читали скандальные романы, не подозревая, что автор живет рядом с ними. Фредерик был не слишком известен в родных местах. Свободное время он предпочитал проводить в Лондоне, однако никогда не рассказывал, чем занимается там. Вероятно, у него было много знакомых, но он никогда не приглашал жену навестить их. Она была лишней в его кругу, так же как и Фредерик был лишним на многочисленных собраниях благотворительных обществ. Для них у него был слишком веселый нрав. Благодаря природному добродушию мистер Арбитнот умел везде заводить друзей, но предпочитал проводить время среди тех, с кем чувствовал себя легко. Таким образом, супруги жили совершенно независимо друг от друга. Мистер Арбитнот поручил жене все домашние заботы, но никогда не требовал отчета. Он просто давал ей деньги по первому требованию. Миссис Арбитнот знала, что мужу все равно, на что она их тратит. Он не был скуп, скорее наоборот, но даже это расстраивало ее. Наверное, молодая женщина чувствовала бы себя лучше, если бы они жили бедно. Однако книги расходились прекрасно, доходы Фредерика, судя по ее карманным деньгам, все время росли, и она совсем извелась, не зная, когда, наконец, Богу будет угодно наказать ее мужа. Судя по благам, которыми он пользовался в настоящий момент, это наказание должно было быть ужасным.

Об источнике его доходов в Хэмпстеде знал только викарий, который не выдал бы тайны даже под страхом смерти. Других близких друзей у миссис Арбитнот не было. Было много знакомых, поскольку ей приходилось беседовать с состоятельными людьми с целью достать еще немного денег для приютов, но она не стремилась ни с кем заводить близкие отношения. Роза не любила никого больше Бога и только к нему обращалась искренне. Она молилась утром и вечером, подолгу простаивая на коленях и прося Всевышнего помочь ее подопечным, помочь ей самой и вразумить Фредерика, пока не стало слишком поздно.

В конце концов в доме воцарился мир и покой. Фредерик снял квартиру возле Британского музея, где он писал свои книги и откуда возвращался домой поздней ночью или не возвращался вообще. Иногда муж и жена не виделись несколько дней кряду. Затем он неожиданно появлялся во время завтрака, веселый и довольный собой. В такие дни мистер Арбитнот был необыкновенно внимателен к своей супруге, а та старалась, чтобы все в доме было ему по душе. Она знала, что такое супружеский долг, и старалась выполнять его независимо от того, как они с мужем относятся друг к другу. В конце концов, кто сказал, что любовь должна длиться вечно?

Миссис Арбитнот бывала во многих семьях и везде видела одно и то же: рано или поздно супруги становятся равнодушны друг к другу. Если при этом им удавалось сохранить взаимное уважение, они жили как добрые друзья, и это был лучший вариант. Она видела семьи, где по тем или иным причинам это становилось невозможно. Жизнь в таких семьях была ужасна.

Миссис Арбитнот утешала себя тем, что в ее доме, по крайней мере, соблюдены все приличия. В тех редких случаях, когда они вместе появлялись на людях, Фредерик был очень внимателен к своей жене. Как-то сам собой, распространился слух, что он делец и проводит большую часть времени в своей конторе в Сити. Таким образом, Роза не производила впечатления брошенной жены и в то же время могла спокойно заниматься своими делами. О лучшем нечего было и мечтать. Фредерик был вполне доволен установившимся положением вещей, а его жена, когда у нее оставалось свободное время, не переставая, думала о том, какая странная это вещь — человеческая жизнь. Есть люди, которым не сидится на месте, и ее муж был одним из них. В нем не осталось ничего от скромного юноши, мечтавшего о прелестях семейного очага, за которого она вышла когда-то. Но ее любовь была жива. Не зная о том, он каждый день, выходя из дома, уносил с собой тихое благословение жены. Что еще она могла сделать, кроме как отдать все в руки Всевышнего? Она посвятила себя Господу и беднякам.

«Что может быть счастливее жизни для других?» — спрашивала себя иногда миссис Арбитнот, но в глазах ее таилась грусть.

«Может быть, когда мы состаримся, — повторяла она себе с легким вздохом, когда возвращалась домой поздно вечером и снова обнаруживала, что мужа дома нет. — Может быть, когда мы оба состаримся, что-нибудь изменится».

Глава 3

Ответ на письмо был скоро получен. Замок принадлежал английскому джентльмену по фамилии Бриггс, который подробно описал и свое поместье, и все условия возможной аренды. В Сан-Сальвадор было четыре спальни, три гостиных и большой сад. Кроме того, для любителей старины имелась оружейная комната и темница, а для любителей современных удобств — электричество. Плата составляла 60 фунтов в месяц плюс услуги, причем половину нужно было заплатить сразу, а половину — в конце месяца. Самым неожиданным оказалось то, что владелец настаивал на рекомендательном письме от какого-нибудь влиятельного лица.

Миссис Арбитнот и миссис Уилкинс даже и не думали о рекомендациях. Кроме того, стоимость аренды оказалась слишком высокой. Они рассчитывали на что-то около трех гиней[1] в неделю, а то и меньше, ведь здание было небольшое и очень старое. Но шестьдесят фунтов за один месяц… Было отчего прийти в отчаяние!

Миссис Арбитнот заколебалась. Во-первых, ее сбережения должны были пойти на нужды приходских бедняков. Сколько можно было бы купить прекрасной, теплой одежды и башмаков! Но ведь и тридцать фунтов — это еще не все. Предстоят расходы на слуг, на еду, на проезд туда и обратно… Во-вторых, рекомендательное письмо. Его нельзя было получить без огласки. Что скажут ее знакомые, что скажет муж о таком безрассудстве… Хотя о мнении супруга стоило беспокоиться меньше всего. Фредерик только обрадуется, если узнает, что она уезжает. Горше всего было миссис Арбитнот знать, что ее отсутствие будет мужу приятно. В глубине души она слишком любила его и не могла освоиться с мыслью, что стала ему безразлична.

«Страшно подумать уже и о том, что скажет Меллерш, когда узнает, что я собираюсь поехать в Италию, — в то же самое время думала миссис Уилкинс, — пройдут дни, а то и месяцы, прежде чем я решусь ему сказать, что арендовала замок на побережье Средиземного моря. А между тем сказать нужно сразу же, как только я уговорю миссис Арбитнот. Медлить нельзя. Если мы сразу же не дадим ответа, кто-нибудь другой может занять наш замок. Я не только должна объяснить Меллершу, что я сделала, но и получить его разрешение на поездку. Как все сложно! Он такой практичный, что будет просто презирать меня за бессмысленную трату денег. Ему не понять, что красота дороже, чем все ценности мира. С другой стороны, все эти деньги мои, до последнего пенни. Я могу потратить свои сбережения так, как хочу».

Миссис Уилкинс даже не приходило в голову, что муж может возразить против поездки или, напротив, решит отправиться вместе с ней. Она так ясно видела перед собой замок, в котором они с миссис Арбитнот живут вместе, что просто не могла себе представить, как может быть по-другому. Ее немного смущал только вопрос с рекомендательными письмами. Что миссис Уилкинс знала совершенно твердо, так это то, что Меллерш ни в коем случае не воспользуется своими связями, чтобы выполнить непонятный каприз жены. Все придется делать самим. Однако в последнее время Лотти настолько уверовала в судьбу, что не сомневалась, — все так или иначе устроится. Мысленно она вернулась к тому, с чего начала, и заметила вслух:

— Полагаю, что мой муж нас не поймет. Должно быть, и ваш тоже. В конце концов, все они похожи друг на друга.

Миссис Арбитнот промолчала. Она ведь знала, что Фредерик — совсем другое дело. Самое большее, чего можно было от него ожидать, — это что он придет ее проводить на вокзал, на прощанье весело пожелает счастливого пути и скажет, чтобы она хорошо отдохнула и не торопилась домой. Как будто и без того неясно, что он отлично обойдется без нее!

«Счастливая, — подумала она, взглянув на миссис Уилкинс, — муж будет ждать ее, скучать. Насколько же это лучше, чем чувствовать себя одинокой и никому не нужной!» Но вслух она не сказала ничего, и миссис Уилкинс так и осталась в убеждении, что ее замечание верно. Она гордилась неожиданно появившейся проницательностью, и, пожалуй, было хорошо, что миссис Арбитнот не стала ее разочаровывать. Занятая своим планом, Лотти хорошела просто на глазах. Вероятно, ее муж правильно советовал ей заняться делом. Как только оно нашлось, молодая женщина сразу же изменилась. В ней начали проявляться задатки предприимчивости и даже некоторой смелости. Хотя она по-прежнему робела перед своим мужем, но уже перестала вздрагивать при одной мысли о том, что ему придется рассказать о своей вопиющей расточительности. Впрочем, она уже почти придумала, как этого избежать, хотя бы на первых порах.

Весь день женщины не находили себе места. Они понимали, что если ничего не придумают, то придется отказаться от своей мечты, и от этого тоска по морю и замку становилась нестерпимой. Нужно было искать выход, и выход нашелся.

Миссис Арбитнот решила вопрос с рекомендательным письмом. Она зашла в банк и с виноватым видом сняла со своего счета шестьдесят фунтов (ей казалось, все знают, для чего нужны эти деньги, и презирают ее за безрассудство). Потом она отправилась прямо к владельцу замка и предложила ему немедленно получить всю сумму с условием, что он забудет о рекомендательном письме. Мистер Бриггс посмотрел на выбившиеся из ее прически пряди волос, а заглянув в глаза молодой женщины, заметил, что в них стоят слезы, и сказал:

— Мы сейчас все уладим. Присядьте, пожалуйста.

Несмотря на взъерошенный вид, миссис Арбитнот сразу же понравилась ему. Мистер Бриггс был человеком еще молодым и очень романтичным. Он не подозревал, что простое деловое объявление в газете может вызвать такую бурю эмоций, но решил, что вполне может сдать замок этой красивой женщине, которая внушала доверие с первого взгляда… Миссис Арбитнот действительно была очаровательна в этот день. Волнение стерло выражение вечного раскаяния с ее лица, окрасило бледные щеки румянцем и заставило глаза заблестеть.

Когда молодая женщина села, мистер Бриггс решил, что нужно дать ей время успокоиться, и начал вежливый разговор:

— Не правда ли, сегодня прекрасный день? Вам очень понравится в замке, там всегда много солнца. Ваш муж тоже едет?

Миссис Арбитнот привыкла всегда говорить правду. Она забормотала что-то невнятное, из чего мистер Бриггс сделал вывод, что она вдова, ее муж погиб, должно быть, во время войны. Он почувствовал себя очень неловко: «Надо же, какая бестактность! Нужно немедленно извиниться».

— Мне очень жаль, — краснея, пробормотал он. — Я не имел в виду ничего… хм…

Если бы миссис Арбитнот догадалась, к какому заключению он пришел, то немедленно разубедила бы молодого человека. Она не терпела лжи и ни в коем случае не позволила бы никому так заблуждаться на свой счет. Однако она была так занята своими мыслями, что пропустила его извинения мимо ушей.

Ее молчание окончательно смутило бедного мистера Бриггса, и он поторопился принести бумаги. Необходимые формальности заняли совсем немного времени, и договор об аренде был подписан. Миссис Арбитнот передала владельцу замка деньги, а он вручил ей копию договора. Теперь на ближайший месяц замечательный замок на берегу Средиземного моря принадлежал подругам. Она представила себе, как будет счастлива Лотти, и просияла.

— Думаю, теперь все в порядке, — сказал Бриггс и, кладя в портмоне шесть банкнот по десять фунтов, улыбнулся миссис Арбитнот: — Ну что же, я стал немного богаче, а вы, я надеюсь, немного счастливее. Теперь у меня есть деньги, а у вас Сан-Сальвадор. Кажется, я совершил выгодный обмен.

— Вам виднее, — ответила миссис Арбитнот с милой улыбкой.

Мистер Бриггс засмеялся и любезно распахнул перед ней дверь, заметив, что молодая женщина явно торопится уйти.

Прощаясь, он на минуту задержал ее руку в своей. Одно прикосновение к ней вселяло в него уверенность.

— Знаете, в апреле там много цветов. И к тому же море… Вы обязательно должны носить белое, это самый лучший цвет для морских прогулок, и он будет очень вам к лицу. Да, когда приедете в замок, зайдите в портретную галерею, там много ваших портретов.

— Моих?

— Я говорю о картинах с изображением Мадонны. Вы очень похожи на одну из них.

Миссис Арбитнот снова улыбнулась, поблагодарила его и распрощалась. В определении характера этого человека не возникло особых трудностей: артистичная, легко возбудимая натура. Слава богу, что все так быстро уладилось. Молодая женщина ушла, а мистер Бриггс погрузился в размышления.

«Жаль, что наша беседа была такой короткой. Надо было пригласить ее на обед, — думал он. — Эта женщина просто чудо, такая мягкая и в то же время такая надежная. Добра, как мать, и ласкова, как сестра, к тому же без их недостатков». У мистера Бриггса было мало опыта в общении с сестрами. Более того, он был круглым сиротой и почти не помнил своих родителей. Поэтому его размышления о недостатках ближайших родственников не затянулись надолго, и он полностью прогрузился в воспоминания о первой встрече с этой необыкновенной женщиной.

«Как случилось, что я подписал договор об аренде с совершенно незнакомым человеком, даже не потребовав рекомендации, как это делал всегда? Она может подумать, что я ничего не понимаю в делах. Но требовать бумаги… с таким же успехом я мог бы спросить их у Девы Марии с младенцем на руках. Роза Арбитнот… Так было подписано ее письмо. Какое красивое имя…»

Весь день молодой человек не мог забыть свою посетительницу и начал подумывать о том, что нужно бы в течение следующего месяца съездить в Рим. У него было достаточно дел в Италии, но поездку туда молодой человек планировал совершить несколько позже. Теперь ему хотелось по дороге хотя бы на несколько часов заехать в замок, чтобы увидеть эту замечательную женщину и, если возможно, познакомиться с ней поближе.

Вот каким образом было уничтожено одно из препятствий к осуществлению великого плана. Но второе, и куда более серьезное, все еще стояло на пути предприимчивых дам. Учитывая скромные размеры сбережений миссис Уилкинс, стоимость отдыха была чересчур высока для нее. Она подумала над этим, и ей пришла в голову великолепная мысль: когда договор будет подписан и на месяц замок Сан-Сальвадор будет принадлежать им, можно будет напечатать в «Таймс» объявление, что они ищут двух компаньонок для поездки в Италию на месяц.

То, что таким образом на аренду уйдет не половина, а только четверть ее сбережений, было большим утешением для миссис Уилкинс. Она готова была принести в жертву все, но мысль о том, что этого может не хватить и придется попросить у мужа хотя бы еще один пенни, была ужасна. Достаточно плохо было и то, что нужно будет прийти и сказать: «Я истратила все свои деньги», но это… В том случае, если ее доля составит всего пятнадцать фунтов, кое-что должно остаться. И потом, она рассчитывала, что сможет сильно сэкономить на еде. Собирать оливки в своем саду, или ловить рыбу, или что-нибудь в том же роде. Конечно, это были наивные мысли, но миссис Уилкинс готова была на любые лишения, чтобы только не потерять возможность оказаться в волшебном месте, которое уже казалось ей раем.

Конечно, был способ свести расходы почти к нулю. В замке могло устроиться восемь человек, тогда каждый заплатил бы немногим больше семи фунтов. Но дело в том, что всем пришлось бы жить по двое, а делить комнату с незнакомыми людьми не очень-то приятно. Вряд ли дом, в котором поселятся восемь дам, будет мирным. Им обеим хотелось покоя и отдыха, а эта идея входила в явное противоречие с этим желанием. Поэтому от нее отказались сразу же.

Как бы то ни было, но только две дамы во всей Англии изъявили желание присоединиться к поездке, поэтому долго думать над кандидатурами не пришлось.

Подруги боялись, что к ним хлынет ливень писем и придется кому-то отказывать, но оказалось, что мало кто интересуется отдыхом в неурочное время.

— Вот и хорошо, именно столько, сколько нам нужно, — повторяла миссис Уилкинс, счастливая, что катастрофы удалось избежать.

— Думаю, неплохо было бы иметь возможность выбирать, — благоразумно возражала ей миссис Арбитнот. Она рассчитывала на общество двух скромных дам одного с ними достатка и общественного положения, но одна из кандидаток настолько сильно выходила за рамки ее представлений о компаньонках для совместного отдыха, что молодая женщина просто не знала, что делать.

— Вы имеете в виду, что тогда нам не пришлось бы ехать вместе с леди Каролиной Дестер? — уточнила миссис Уилкинс, которая отлично понимала состояние подруги.

— Я этого не говорила, — мягко запротестовала миссис Арбитнот.

— Нам не обязательно ее приглашать. Даже один человек может спасти положение. — Не обязательно, чтобы нас было именно четверо.

— Но почему бы ее и не взять? Судя по письму, это то, что нам нужно.

— Да, если судить по письму… — произнесла миссис Уилкинс с явным сомнением в голосе.

Она чувствовала, что будет ужасно стесняться леди Дестер. Молодая женщина никогда не общалась с аристократами, не знала, как принято себя вести с ее светлостью. Странно было уже то, что юная леди решила ответить на их объявление и совершенно не смутилась, когда узнала подробности. Она была на все согласна и просила только известить ее, когда можно будет выехать. Обе женщины ничего не понимали, но решили, что все выяснится при встрече.

Разговор с леди Каролиной, однако, прошел очень успешно. Ее глубочайшим желанием на тот момент было расстаться со всеми, кого она когда-либо знала. Придя в клуб на авеню Шефтсберри и познакомившись со своими возможными компаньонками, ее светлость поняла, что это именно то, что ей нужно. Поехать в Италию, при этом избавившись как от скучных отелей, так и от разговоров о знакомых, просто по той причине, что никто из спутниц их не знал, не знает и никогда не познакомится ни с одним из них, — вот это действительно отдых. Она расспросила о четвертой даме и, услышав совершенно незнакомое имя, успокоилась. Четвертой была некая миссис Фишер, обитательница скромного домика на бульваре Принца Уэльского.

Леди Дестер никогда не слышала ни об этом месте, ни о миссис Фишер, так что могла не бояться появления знакомого лица. Она спросила, знает ли кто-нибудь, где находится это место.

— В Лондоне, — ответила миссис Арбитнот.

— Правда? — вежливо удивилась леди Каролина.

Все это выглядело чрезвычайно умиротворяющим с ее точки зрения. Подруги были такими простыми и скромными, что нечего было опасаться навязчивости с их стороны. Напротив, они явно робели перед ее высоким происхождением. Конечно, леди Дестер могла позволить себе отдыхать на лучших курортах мира, но ее одолел приступ мизантропии, ее тянуло просто на лоно природы. Ей надоели светские приемы, танцы, сплетни, драгоценности, надоела светская жизнь вообще. Ехать на модный курорт было то же самое, что оставаться в Лондоне: те же люди, та же суета. Леди Каролине хотелось побыть одной. Судя по всему, в ее жизни намечался какой-то перелом, и ей хотелось встретить этот момент одной, без назойливой опеки и бессмысленного веселья кругом. Все ее знакомые были уверены, что молодая леди совершает эксцентричный поступок, а ей просто-напросто так надоело все вокруг, что она была готова на все.

Все обсудив, подруги приняли предложение леди Каролины. Оставалась еще четвертая кандидатка, но ее они боялись гораздо меньше. Пожилая дама шестидесяти с лишним лет от роду не могла доставить много хлопот. Она была уже не в том возрасте, чтобы постоянно следовать за ними повсюду. Скорее всего, у нее найдутся свои дела, которыми она будет спокойно заниматься весь месяц, не мешая молодежи наслаждаться природой. Они написали ей письмо, приглашая приехать в тот же клуб и все обсудить.

Миссис Фишер ответила, что с удовольствием приняла бы приглашение, но не может приехать, так как страдает ревматизмом и не может передвигаться без помощи трости. Все это она объяснила в письме и попросила миссис Арбитнот и миссис Уилкинс нанести ей визит. При этом она назначила день и час, по всей вероятности не сомневаясь в ответе. Они подумали немного и согласились.

— Но как же она поедет в Италию, если не может даже ходить? — громко возмущалась миссис Уилкинс по дороге. День был дождливый, и ей мало улыбалось лишний раз ехать в Лондон по незнакомому адресу.

— Потерпите, мы скоро сами все увидим, — успокаивала ее подруга.

Они вошли в старый, сильно запущенный дом. Дверь открыла служанка, не менее старая, и пригласила их пройти к хозяйке. Подруги вошли в гостиную, и первое, что бросилось им в глаза, — это аквариумы с золотыми рыбками. На фоне стен с потемневшими обоями, увешанными картинами и выцветшими фотографиями, они казались странными драгоценными камнями, парящими в зеленой воде.

Хозяйка встала им навстречу, тяжело опираясь на палку. Первым делом миссис Уилкинс задала ей вопрос, который так волновал ее, но в несколько смягченной, вежливой форме.

Миссис Фишер объяснила, что езда в поезде совсем не то, что прогулки по улице. Хотя она и не способна долго находиться на ногах, но ее сил вполне хватит, чтобы добраться до Италии, пользуясь подходящим транспортом. До тех пор, пока на свете существуют поезда, коляски и носильщики, каждый человек способен путешествовать, если имеет к этому хотя бы малейшую склонность.

В общем и целом с первого взгляда старая леди понравилась обеим подругам. Несмотря на несколько ограниченную способность к передвижению, она оказалась очень приятным собеседником: вежливым, спокойным и образованным. Годы не отняли у нее способности рассуждать здраво, и она до сих пор прекрасно владела искусством вести разговор. И, хотя она выглядела несколько самодовольной, дамы решили, что она вполне приятная пожилая леди.

Миссис Фишер носила траур, несмотря на то, что муж ее скончался одиннадцать лет назад. Она, впрочем, не стала ни говорить о нем, ни расспрашивать о семейной жизни своих визитерш, чем очень их порадовала. Видимо, у нее создалось впечатление, что остальные тоже потеряли своих мужей. Когда же леди Дестер сказала, что до сих пор еще не была замужем, миссис Фишер ответила, что все хорошо вовремя, и тут же перевела разговор на другое. Она воспитывалась еще во времена королевы Виктории, когда не принято было при первом знакомстве обсуждать детали личной жизни. О них вообще предпочтительнее было молчать в хорошем обществе, но молодые женщины этого не знали, и миссис Фишер, мысленно посетовав на распущенность молодого поколения, перешла к своей любимой теме.

Ее отец был известным критиком, и в свое время в его доме бывали все, кто что-либо представлял собой в области литературы и искусства. Таким образом, миссис Фишер с детства вращалась среди знаменитостей. У девочки оказалась прекрасная память, и она бережно хранила дорогие воспоминания о замечательных людях. Так, однажды она чем-то рассердила Карлайля, и тот бросил на нее хмурый взгляд. Теннисон шутил по поводу длины ее косичек, а Мэттью Арнольд качал на коленях, когда она была еще совсем маленькой.

Весь дом, унаследованный миссис Фишер от отца, был напоминанием о блистательных вечерах, на которых когда-то бывали лучшие люди своего времени. На стенах висели сотни фотографий с автографами знаменитостей, в доме было много книг. Сама миссис Фишер показалась подругам полностью погруженной в прошлое. Она могла говорить только о нем и весь вечер рассказывала забавные и поучительные истории о великих художниках и писателях, но эта отрешенность от настоящего была для подруг лучшей рекомендацией. Миссис Фишер хотела только одного: чтобы ей не мешали сидеть на солнце и вспоминать в свое удовольствие. Других радостей в жизни у нее не было, да ей и не хотелось их иметь. Она пережила всех своих родных, но не чувствовала себя одинокой среди дорогих теней.

Судя по обстановке дома, простой, но дорогой, миссис Фишер не нуждалась в средствах и вполне могла себе позволить небольшой отдых.

Кроме всего прочего, Лотти очень заинтересовалась старой леди. Она всегда была без ума от знаменитостей и хотела знать о них как можно больше. Поэтому она задала вопрос, который первым пришел ей в голову при виде старых дагерротипов:

— Скажите, вы встречались с Китсом?

Миссис Фишер ответила с некоторым удивлением, что не имела возможности познакомиться с Китсом точно так же, как и с Шекспиром. Она родилась уже после того, как он умер.

— Конечно же, как это глупо с моей стороны! — воскликнула миссис Уилкинс, отчаянно краснея. — Это из-за того, что люди, обретшие бессмертную славу, кажутся нам живыми, не так ли? Как будто они могут вот-вот войти в комнату. Однажды мне показалось, что я видела его, — продолжала она в то время, как миссис Фишер изумленно разглядывала ее поверх очков. — Я видела его в Хэмпстеде, возле того дома… Знаете, того, где он жил…

Тут миссис Арбитнот сказала, что как ни жаль, но им пора. Миссис Фишер не стала возражать.

— Я действительно думаю, что это был он, — продолжала бедная миссис Уилкинс, переводя взгляд с одной дамы на другую, в то время как краска то приливала к ее лицу, то отливала. — Я видела его! Он был одет в…

Нежнейшим голоском миссис Арбитнот напомнила, что они и так уже сильно задержались.

Именно в этот момент миссис Фишер спросила, есть ли у посетительниц рекомендательные письма к ней. Причина была очень проста. Ей как-то не хотелось оказаться запертой на четыре недели вместе с женщиной, которая видит духов. В замке с тремя гостиными можно устроиться так, чтобы не сталкиваться с миссис Уилкинс, но что, если ей вдруг придет в голову увидеть покойного мистера Фишера, спокойно прогуливающегося по саду? Это было бы совсем нежелательно. Мистер Фишер мертв и должен оставаться мертвым. Следовало бы выяснить, все ли у этой женщины в порядке с головой. Именно для того, чтобы навести справки, она и спросила о рекомендациях, но ее собеседницы были так шокированы, что пришлось добавить:

— Это всегда так делается, поэтому я и интересуюсь.

Миссис Уилкинс оправилась первой:

— Разве не мы должны были вас об этом попросить?

Такой подход к делу показался миссис Арбитнот очень разумным. Раз это они предложили миссис Фишер принять участие в поездке, как она могла чего-то еще требовать? Если говорить о рекомендательных письмах, то должна была их представить именно старая леди. Роза кивком одобрила вопрос подруги.

Вместо ответа, миссис Фишер подошла к столу, взяла перо, твердой рукой начертала несколько имен и протянула листок посетительницам. Имена, написанные на бумаге, были такими уважаемыми, такими значительными, такими, можно сказать, августейшими, что все разговоры немедленно прекратились. Кто осмелится побеспокоить президента Королевской академии или архиепископа Кентерберийского расспросами?

— Все они знали меня еще ребенком, — сообщила пожилая дама с гордостью в голосе.

Миссис Арбитнот не нашлась что возразить. Казалось, весь белый свет знал миссис Фишер во времена ее детства и юности. С такой поддержкой невозможно было бороться. Она уже собиралась сказать, что они не могут ничем подтвердить свою личность, кроме честного слова, но в этот момент миссис Уилкинс отважно бросились в бой. Зная, что единственный, кто может рекомендовать ее, — это Меллерш, она хотела сразу покончить с этими разговорами.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — сказала она, — когда речь идет о таких простых, обычных женщинах, как мы с вами. У нас нет деловых отношений, так к чему недоверие?

Миссис Арбитнот добавила:

— Не думаю, что подобное начало отдыха входит в наши планы. Мы не требуем рекомендаций от вас и не позволим наводить справки о нас. Если вы думаете по-другому, то нам лучше сразу же расстаться.

Глядя в искреннее и в то же время упрямое лицо собеседницы, миссис Фишер поняла, что совершила ошибку.

«Глупо отказываться от поездки в Италию на таких условиях, — подумала пожилая леди. — Я потрачу гораздо меньше, чем в отеле, а комфорта будет куда больше. Надеюсь, что эта девочка не будет слишком навязчивой. С головой у нее явно нелады, но я постараюсь, чтобы она мне не докучала. В конце концов, в замке достаточно места. Я постараюсь устроиться как можно удобнее и большую часть времени проводить в одиночестве».

— Хорошо, — сказала она. — Вы правы, я отказываюсь от этой идеи.

Направляясь к станции, обе женщины думали о том, что миссис Фишер держится чересчур надменно. Даже миссис Арбитнот, привыкшая к недостатку вежливости, считала, что можно было бы использовать другие слова. От пожилой леди, которая казалась такой интеллигентной, она ожидала более уважительного отношения, тем более к дамам, которые, что там ни говори, оказывали ей услугу. Что же касается миссис Уилкинс, она просто кипела от негодования.

— Если и нужно от чего-то отказаться, так это от ее общества, — говорила она, едва успев выйти из дома.

Ей казалось, что пожилая леди возмутительно, безобразно, непереносимо самодовольна. Воспоминание Лотти о том, как она видела Китса возле его дома, было одним из самых драгоценных, и молодая женщина поделилась им бескорыстно, только для того, чтобы оживить разговор. Она и сама понимала, что это не могло быть не чем иным, как видением, но тем более это заслуживало внимания. С тех пор как она уверовала в то, что может видеть невидимое, ей казалось, что в жизни что-то изменилось. Вдруг появившееся самоуважение подсказывало, что к ней отнеслись неуважительно, сочли неуравновешенной и недостойной серьезного отношения. Поэтому зародившаяся было симпатия к пожилой леди, у которой были такие широкие и интересные знакомства, сменилась жгучей неприязнью.

В поезде она немного остыла, не встретив поддержки, но заявила, что уж в замке Сан-Сальвадор эта женщина поймет, где ее место.

— Я просто вижу, как она скукоживается, — заявила миссис Уилкинс, когда подруги удобно устроились в вагоне.

Миссис Арбитнот сидела, сложив руки на коленях, и обдумывала, каким образом можно добиться того, чтобы ее подруга не видела так много или, по крайней мере, не говорила о своих видениях вслух. Ей тоже не понравилось это неожиданное выступление. Хотя она, как добрая христианка, верила в чудеса, но вовсе не хотела, чтобы они происходили в обыденной жизни. Выше всего миссис Арбитнот ценила трезвый взгляд на мир и присутствие духа. Хотя она успела полюбить молодую женщину, такую открытую и целеустремленную, но считала, что ей не помешало бы иметь больше здравого смысла и не воображать так много. Роза видела, что ее новая подруга гораздо проницательнее, чем кажется с первого взгляда, однако не всегда владеет собой.

«Она необыкновенная женщина, но нуждается в том, чтобы ею кто-то руководил. Иначе последствия могут быть самыми плачевными. Ничего, когда мы познакомимся поближе, я научу ее, как себя вести. Да и отдых должен пойти ей на пользу», — думала миссис Арбитнот, в то время как поезд быстро мчал обеих женщин домой, в Хэмпстед.

Глава 4

Поскольку договор об аренде был благополучно подписан и оказался в руках у подруг, они не хотели медлить. Решено было, что миссис Уилкинс и миссис Арбитнот приедут первого апреля, чтобы освоиться в замке. Две другие дамы, незнакомые друг с другом и потому не обязанные ехать вместе, должны были появиться утром следующего дня. Они считались как бы гостями замка, и поэтому к их приезду нужно было все тщательно подготовить.

Таким образом, все устроилось как нельзя лучше. Они собрали вещи и подготовились к поездке. Правда, до того, как все было улажено, произошло несколько неприятных происшествий. Не так уж просто было сорваться с места и отправиться в Италию. До того, как все было решено, обеим молодым женщинам пришлось пережить немало неприятных минут.

В конце марта миссис Уилкинс наконец сообщила своему супругу, что едет в Италию. Самое ужасное, что она так и не решилась сказать всю правду. Вместо этого она сообщила Меллершу, что одна подруга собирается провести месяц в замке и предлагает ей отправиться туда вместе с ней. Нельзя сказать, чтобы это была ложь, но в то же время этим было сказано далеко не все, и Лотти мучили угрызения совести. В момент разговора ее сердце ушло в пятки, на лице застыло виноватое выражение, а когда дошло до упоминания денег, она и вовсе замолчала. Таким образом, этот вопрос остался непроясненным. Однако эти частности Меллерш пропустил мимо ушей. Его интересовал сам факт, что жена куда-то уезжает, и это было настолько невероятно, что он не сразу подумал о подробностях. В первый момент Меллерш просто отказался поверить в такую нелепость и решил, что ослышался. Конечно же, это было абсолютно невозможно, потому что никто никогда не приглашал его жену вот так отдохнуть за границей. Более того, никогда раньше он не слышал, что у жены есть подруги, тем более такие богатые и щедрые. Поскольку речь шла о гостеприимстве, ясно, что все расходы берет на себя хозяйка. Мистер Уилкинс даже не вспомнил о сбережениях своей жены. Это был неприкосновенный запас, которому полагалось лежать в банке на случай непредвиденных расходов, и ему даже в голову не могло прийти, что она способна взять оттуда хотя бы пенни.

Таким образом, нужно было выяснить, откуда взялась эта незнакомая хозяйка заграничного замка и почему она так неожиданно прониклась дружелюбием к его бесцветной, скучной спутнице жизни. Собственно, до самого конца Меллерш отказывался верить в существование этой особы. Он потребовал доказательств ее существования, и миссис Уилкинс пришлось уговорить подругу прийти к ней в гости.

Никак не предполагавшая, что ей придется встретиться с мистером Уилкинсом и при этом говорить вещи, весьма далекие от правды, миссис Арбитнот держалась предельно скованно и говорила мало. Она старалась не солгать и в то же время не подвести подругу. Таким образом, мистер Уилкинс остался в заблуждении, но, поскольку не в его правилах было отказываться от счастливого случая, его жене было дано разрешение отправиться в это путешествие. Бесплатный отдых на море был просто подарком судьбы. Меллерш, при его бережливой натуре, ни за что не отказался бы сэкономить, поэтому и принял предложение после того, как первый приступ удивления прошел. Это нарушало некоторые его планы, но избавляло от лишних расходов.

Миссис Арбитнот вернулась домой после посещения подруги с тяжелым чувством. Вся ее правдивая натура восставала против фарса, который пришлось разыграть для того, чтобы уговорить мистера Уилкинса отпустить Лотти в Италию. При этом она не произнесла ни слова лжи (собственно говоря, она вообще почти ничего не произнесла), но и не рассеяла заблуждения достойного джентльмена. Она знала, что в глазах Всевышнего такое молчание — та же самая ложь, и чувствовала себя еще большей грешницей. Чем дольше бедняжка молилась, тем более недостойной она себя чувствовала, и наконец она уверилась в том, что давно уже подозревала: она все дальше уходит с пути Господнего.

Вообще, этот март был для нее нелегким месяцем. Миссис Арбитнот обуревали сомнения. Она привыкла мыслить разумно и не могла справиться с бурей эмоций, которые непрерывно изводили ее. Сомнения проникли даже в ежедневные молитвы, мучая постоянными вопросами:

«Не лицемерю ли я? Действительно ли я хочу того, о чем прошу тебя, Господи?»

Она спрашивала себя об этом снова и снова, но не могла найти ответа и продолжала страдать от непривычной путаницы в мыслях. Давно уже ей не хотелось ничего настолько сильно, что само по себе было греховным. В церкви она всегда слышала, что благочестивый человек всегда спокоен, тому, кто свято следует пути Господнему, волноваться не о чем. Раз она не находит покоя, значит, ее желание было изначально греховным, хотя, на первый взгляд, в нем нет ничего особенного. Уже много лет Розе не удавалось как следует отдохнуть, выбраться на природу, и, казалось бы, ничего страшного в таком желании нет. Ее смущало то, что ее желание обрело над ней такую власть, оно мешало думать о тех заботах, которые долгие годы составляли смысл ее жизни. Теперь они как бы отодвинулись на второй план, — это лишало ее покоя и рождало новые сомнения.

Установившаяся сырая, ветреная погода тоже не способствовала сохранению душевного равновесия. Ее подопечные страдали бронхитом, простужались, мучились ревматизмом. И в это время драгоценные деньги, которые можно было бы потратить на лечение, уходили на то, чтобы одна, всего одна счастливица отправилась на благословенный юг и наслаждалась всеми радостями жизни в то время, как несчастные больные страдают в дождливом Лондоне! Она не задумывалась о том, что не смогла бы взять никого с собой, даже если бы захотела. Ей казалось, что просто несправедливо пользоваться преимуществами, которых бедные люди не имеют. Чистая, честная душа молодой женщины страдала оттого, что она не может им помочь, но хочет сама наслаждаться роскошью свежего воздуха и солнца. Что с того, что и они с мужем были небогаты, просто немного обеспеченнее своих соседей? Она могла бы сделать благое дело для других, но не делала, и поэтому непрерывно мучилась угрызениями совести. Бедной женщине даже не приходило в голову, что она уже много лет совершенно не заботилась о себе. Она считала это своим христианским долгом и болела душой за других, несправедливо считая, что ее жизнь уже кончена.

Миссис Арбитнот начала бояться смотреть в глаза своему доброму другу викарию. Он ничего не знал, никто ничего не знал, но стыд все равно оставался мучительно сильным. Произносить речи и просить прихожан о милосердии также стало невозможно. Как она могла взывать к чьим-либо добрым чувствам, в то время как сама себялюбиво и беспечно растрачивала деньги, которые могли помочь многим беднякам? К глубокому удивлению священника, она отказалась от обычных благотворительных дел и даже не хотела ничего обсуждать, хотя раньше они проводили целые часы, решая, что же делать с теми или иными нуждами подопечных.

Разговор с Фредериком не принес ни малейшего облегчения. Когда она, в попытке возместить то, что так беспечно промотала, попросила у него денег, Фредерик молча выдал ей чек на сто фунтов. Никаких вопросов, как будто его только радовало, что жена начала тратить его средства и больше не стесняется того, откуда они берутся. Миссис Арбитнот покраснела до корней волос, принимая чек, а ее сомнения в правильности происходящего стали еще сильнее. Сто фунтов немедленно были пожертвованы различным благотворительным организациям, но тяжелое чувство не проходило. Она по-прежнему считала мужа грешником и, принимая от него деньги, полагала, что тоже совершает тяжелый грех. Она не стала говорить мужу, что собирается уезжать, потому что знала, как он отреагирует на это. Ее коробила радость, с которой Фредерик с ней расставался.

Миссис Уилкинс была куда счастливее своей подруги. Ее не мучили никакие сомнения. Она была полностью уверена в том, что делает благое дело, тратя свои сбережения на свое удовольствие.

— Подумайте, какими красавицами мы вернемся оттуда! — обнадеживала она подругу. Впрочем, не все было так просто. Сомнений не было, но были страхи. И вскоре они оправдались вполне. Согласие Меллерша далось не так легко, как казалось Лотти, ей пришлось пережить несколько неприятных минут.

Весь последний месяц миссис Уилкинс старалась по возможности угождать Меллершу и готовила только его любимые блюда, зная, как он неравнодушен к хорошей кухне. Чего угодно (но не требующего расходов) можно было добиться от него после хорошего обеда, и никто не знал об этой его особенности лучше жены. Поэтому в последнее время она вкладывала всю душу в его обеды. Меллерш был чрезвычайно доволен и начал думать, что его жена все-таки не настолько плоха, как это казалось раньше. Именно такое благостное расположение духа и привело к трагедии. Расположение его к своей половине привело к тому, что он решил сделать ей приятный сюрприз.

За две недели до отъезда и за неделю до того, как миссис Уилкинс собиралась сообщить мужу, что арендовала в складчину замок, случилось страшное. За обедом Меллерш съел две порции йоркширского пудинга, большой абрикосовый торт на десерт, и это привело его в чрезвычайно благостное расположение духа. Он сказал с видом человека, который сообщает приятную новость:

— Я подумываю о поездке в Италию на Пасху, — и умолк в ожидании благодарственных слов жены, но их не последовало.

Тишина в комнате была полной, за исключением шума ветра за окном и потрескивания дров в камине. Миссис Уилкинс просто онемела от неожиданности. Она планировала открыть мужу свою тайну в следующую субботу и теперь просто не находила слов, чтобы объяснить ему, в чем дело.

Мистер Уилкинс не был за границей уже много лет, и идея совершенно захватила его. Надоевшая холодная, ветреная погода делала мечту об итальянском солнце особенно притягательной. Дела шли хорошо, можно было позволить себе небольшой отдых, а поскольку ехать без жены было бы неприлично, он решил взять ее с собой. Кроме того, она будет очень полезна. Если едешь в чужую страну и не знаешь языка, то спутник просто необходим, хотя бы для того, чтобы было с кем поговорить.

Отсутствие ожидаемого взрыва восторга было ему совершенно непонятно. Мистер Уилкинс немедленно начал раздражаться.

«Она, должно быть, не расслышала. Вечно спит с открытыми глазами, дуреха. Боже, как можно быть таким ребенком в ее возрасте», — с возмущением подумал Меллерш.

— Я сказал, — повторил он своим звучным, хорошо поставленным голосом, — что мы едем в Италию на Пасху. Ты слышишь меня или нет?

Да, она слышала и сейчас лихорадочно думала, что сказать.

«Я скажу… Боже, я совершенно к этому не готова… Скажу, что моя подруга пригласила меня именно на Пасху… Пасха ведь в апреле, разве нет? Пригласила к себе, в свой дом на Средиземном море».

Одолеваемая страхом и чувством вины, совершенно потерявшая голову от неожиданности, миссис Уилкинс говорила еще более бессвязно, чем обычно. Это было самое ужасное утро в ее жизни. Меллерш, глубоко негодуя, подверг ее суровому допросу. Он настаивал на том, чтобы его жена отказалась от приглашения. Раз она его так необдуманно приняла, то пусть сама напишет и откажется. Встретив неожиданно стойкое сопротивление, он усомнился, что приглашение действительно существовало. Кто такая эта миссис Арбитнот? Он никогда раньше о ней не слышал. Пришлось пригласить ее на обед, чтобы она подтвердила слова миссис Уилкинс. Это принесло нужный эффект, так как не поверить миссис Арбитнот было невозможно, она выглядела весьма уважаемой особой. Но, к сожалению, сама она страдала ужасно, и в большой степени это привело к тому, что молодая женщина совсем измучилась за последний месяц.

Остаток марта прошел, как в страшном сне. Тридцатого марта, когда все было решено и начались приготовления к отъезду, две несчастные женщины, снедаемые чувством вины, не испытали никакого ощущения праздника.

— Мы слишком хорошо себя вели, — не переставала ворчать миссис Уилкинс в то время, как они бродили взад и вперед по платформе вокзала «Виктория», куда приехали на час раньше срока, — слишком, слишком хорошо. Простое человеческое существо не может быть настолько добродетельным, это противоестественно.

Она скрестила руки на груди и воскликнула:

— О, только представьте себе, как счастливы мы были бы этим самым утром, на этом самом месте, если бы не позволили им все испортить! И ведь все, чего мы хотели, — это просто немного от них отдохнуть!

Миссис Арбитнот, никогда не распространявшаяся о своих отношениях с мужем, промолчала и в этот раз. Говорить было бы слишком больно. Фредерик как раз заканчивал одну из своих ужасных книг и в последние несколько недель почти не бывал дома. Его совершенно не интересовало, где была его жена и чем занималась. В день отъезда миссис Арбитнот накрыла стол к завтраку и написала мужу записку, что уезжает на месяц. Ей нужен отдых. Прислуге даны соответствующие указания, она позаботится о его удобствах. В записке не было указания места, куда она направлялась: к чему, ведь это никому не интересно, Фредерик вовсе не думал о том, где и с кем проводит время его жена.

Таким образом, отважных путешественниц никто не провожал. Какое-то время миссис Арбитнот в глубине души лелеяла надежду, что ее муж придет утром домой, увидит записку и поторопится на вокзал, чтобы хотя бы проводить ее. Но чуда не произошло. В то время, когда она вертела головой из стороны в сторону, высматривая его в толпе, он спокойно сидел в своей лондонской квартире у камина, погруженный в безнравственные похождения своих героинь и совершенно забыв о том, что у него вообще есть жена. Что касается мистера Уилкинса, то в это утро он, как обычно, в положенный час отправился к себе в контору. За завтраком он дал жене множество полезных советов и снабдил ее наставлениями, которые были настолько же длинными, насколько и скучными. Он даже не обратил внимания на то, что жена не слышит ничего, так она взволнована поездкой. Мистеру Уилкинсу не так уж нужны были слушатели. Он наслаждался своим красноречием и не требовал от окружающих ничего, кроме почтительного молчания. Таким образом, Лотти тоже отбыла на вокзал в одиночестве и встретилась там со своей подругой, вместе с которой провела час в нетерпеливом ожидании поезда.

Путешествие начиналось ужасно, погода была сырой, и дамы чувствовали себя совершенно разбитыми. Они плохо спали предыдущую ночь, да и вообще, пожалуй, весь прошлый месяц не имели возможности отдохнуть, так много проблем нужно было решить до отъезда. Впрочем, мерное покачивание вагона быстро их убаюкало, а после уже началась другая жизнь.

К миссис Уилкинс пришло ощущение праздника. Только теперь она по-настоящему поняла, что ее мечта исполнилась, что Меллерша нет поблизости, и не будет, а она сама едет в Италию, чтобы провести месяц в волшебном замке у моря. Она расслабилась, повеселела и вскоре заразила своей живостью молчавшую до сих пор подругу. Они разговорились и стали мечтать о будущем, которое уже представлялось им вполне радужным.

В Кале они решили пообедать. Миссис Уилкинс заказала палтуса, наслаждаясь едой в особенности потому, что это был ее собственный палтус, заказанный по доброй воле, а не потому, что Меллерш любит эту рыбу. Давно уже ей не приходилось выбирать еду по своему вкусу. В случаях, когда ее мнение о вкусных блюдах совпадало с мнением Меллерша, обед нравился им обоим. В противном случае ей оставалось молча есть, потому что мистер Уилкинс не мог простить двух вещей — неумеренных расходов и невкусных блюд. Если на столе не появлялось то, что он любит, еда превращалась в пытку. Лотти давно уже поняла, что благоразумнее избегать эксцессов. На этот раз ей удалось поесть вволю, не оглядываясь на мужа. Эти мелочи делали все ярче ощущение свободы, которое переполняло молодую женщину. Чем дальше поезд уходил от Лондона, тем менее значительным казался ей супруг. Молодая женщина только сейчас, через несколько лет после свадьбы, поняла, как сильно давил на нее авторитет мужа и насколько его присутствие меняло всю ее жизнь. Теперь это все позади.

Ей приходили в голову курьезные мысли. В то время как их поезд пересекал Францию, она думала о том, что во всей этой огромной стране никто никогда не слышал о Меллерше, и это было большим утешением, как будто она сбросила тяжелый груз и теперь могла поступать, как захочется. В Париже не было времени вспоминать об оставленных близких, так как они чуть не опоздали на пересадку, а уже в Турине и Меллерш с его обедами, и Фредерик с его книгами, и викарий, и бедные, и Хэмпстед — все стало нереальным и далеким, как сон. Подруги успокоились и наслаждались настоящим, думая о том, что будущее окажется еще прекраснее, если только это возможно. Англия была настолько далеко, что казалась сном.

Они проскочили Францию, даже толком не осмотревшись, но зато Италия была как на ладони, и обе путешественницы с восторгом вглядывались в пейзаж за окном.

Глава 5

Вдень приезда в Италии стояла пасмурная погода, и это очень огорчило подруг. Они ожидали жаркого солнца. Но стоит признать: здесь даже облака выглядели радостнее, чем в Лондоне. Ни миссис Арбитнот, ни миссис Уилкинс раньше не были за границей, поэтому все казалось им необычным. Они часами зачарованно смотрели в окно. Счастье становилось все ближе и ближе. В Генуе начался дождь, и они подумали, что он здесь совсем не такой, как в Лондоне, а сам город в пелене дождя необыкновенно прекрасен. В Нерви моросило, а когда в полночь, с большим опозданием, они прибыли в Меццаго, ливень стоял стеной. Когда они вышли из поезда, дождь лил прямым потоком прямо на зонты, вместо того чтобы проникать повсюду мелкой моросью, как в Англии. Это было довольно приятно. Такой дождь не мог продолжаться долго, а значит, впереди их ждут солнечные дни.

«Он непременно кончится, а тогда повсюду зацветут розы», — думали молодые женщины, и эта мысль мгновенно помогла смириться с плохой погодой, которая чуть не испортила им удовольствие от поездки. Более опытного путешественника смутил бы пустой перрон и необходимость искать укрытие от дождя, а потом думать, как добраться до цели своего путешествия, но молодым женщинам все казалось слишком новым и интересным, чтобы впадать в отчаяние.

Мистер Бриггс сказал, что нужно будет доехать поездом до Меццаго, а там взять экипаж. Но он забыл о том, что в Италии поезда имеют обыкновение опаздывать, и его подопечные могут приехать не в восемь часов вечера, а в полночь. Поезд опоздал на четыре часа, и дамы оказались на платформе маленькой станции, где не было ни зала ожидания, ни носильщиков и ни души кругом. Их положение было бы просто ужасно, если бы не предусмотрительность Доменико, садовника из Сан-Сальвадор. Он знал, что поезд наверняка опоздает, а ночью экипажа на станции не достать, и послал своего двоюродного брата Беппо с приказом не возвращаться без гостей. Именно этот молодой человек неожиданно возник из темноты, до смерти напугав миссис Арбитнот и миссис Уилкинс, которые стояли подле своего багажа в полной растерянности.

Беппо был весьма приличным юношей, но его неожиданное появление, быстрая непонятная речь и подозрительная шляпа очень испугали дам. Им не понравилась решительность, с которой он схватил их багаж. Правда, в потоке непонятной итальянской речи они уловили название своего замка и поспешили за ним следом, стараясь не упускать из виду чемоданы. Вскоре они увидели небольшой экипаж с поднятым верхом. Лошадь, запряженная в него, выглядела погруженной в глубокую задумчивость, но как только дамы сели, она очнулась и пустилась вскачь, оставив позади и кучера, и вещи. Бенно бросился за ней, оглашая окрестности громкими криками, и вскоре поймал вожжи, волочившиеся по земле. Он взгромоздился на козлы, на ходу объясняя перепуганным женщинам, цеплявшимся друг за друга, что эта лошадь — сильное, горячее животное и всегда торопится в путь. Он заботится о ней, как о собственном ребенке. Он говорил правду, и его речь была бы вполне уместна, если бы он не забыл, что приезжие дамы — англичанки. Несмотря на яркость и образность его речи, они только недоуменно смотрели на него. По-итальянски ни одна из молодых женщин не знала ни слова. Договариваясь об аренде с владельцем замка, они совершенно упустили из виду этот момент. Им казалось, что у молодого, воспитанного английского джентльмена прислуга в доме обязательно должна говорить на понятном языке. Однако они не знали, что мистер Бриггс провел детство в Италии, знал итальянский язык как родной и поэтому не утруждал себя наймом прислуги в Англии. Все, кто работал в замке, были родом из ближайшей деревушки. Это были простые, милые люди, работящие и нетребовательные. Мистер Бриггс не придавал большого значения церемониям, поэтому его вполне устраивало такое положение вещей, и он даже не подумал, что у гостей могут возникнуть какие-то проблемы. Однако они были, и молодые дамы убедились в этом сразу же по приезде.

Всю дорогу Бенно продолжал говорить с ними. Он думал, что рано или поздно женщины начнут понимать его речь, надо только говорить громче и больше жестикулировать.

«Они обе, — заметил он про себя с симпатией, — очень славные. Такие беленькие, большеглазые, точь-в-точь изображение Пресвятой Девы в алтаре».

Если пассажирки показались вознице очень симпатичными, то он, с их точки зрения, выглядел настоящим чудовищем. При свете ламп, развешанных на перроне, они увидели смуглое, непривычно живое лицо и довольно потрепанную одежду, не внушавшую особого доверия к ее обладателю. Он сидел на козлах, и, как только экипаж оказался на пустой дороге, молодые женщины уже не могли рассмотреть ничего и только представляли себе того, кто правил лошадью, причем чем дальше, тем он казался страшнее. Доносившаяся из темноты быстрая, непонятная речь еще увеличивала их смятение. Им казалось, что странный человек везет их в какое-то разбойничье логово, где непременно произойдет что-нибудь ужасное. Обе женщины молились про себя и ежились от страха. Единственное, что миссис Арбитнот и Уилкинс могли сделать в продолжение этой поездки, — это время от времени переспрашивать: «Сан-Сальвадор?» — на что возница с неизменным добродушием отвечал:

— Si, si, San Salvador[2].

— Конечно, мы не знаем, действительно ли он нас туда везет, — сказала миссис Арбитнот после того, как они миновали деревню и уже в продолжение довольно долгого времени ехали по пустой и темной дороге.

С одной стороны тянулась невысокая стена, из-за которой слышался шум моря. Судя по всему, она должна была предохранять экипажи от падения. С другой стороны возвышалось что-то огромное и черное. Это были скалы.

— Нет, не знаем, — откликнулась миссис Уилкинс. Холодок пробежал у нее по спине.

Обе путешественницы чувствовали себя очень неуютно. Дорога была такой пустой, такой темной… Что, если сломается колесо? Что, если они встретят бандитов? Обе женщины читали газеты, в которых описывалось разнузданное поведение итальянских бандитов, и ужасно боялись их.

Женщины очень жалели, что не остались на ночь в Генуе. Казалось, что счастье так близко, что нужно спешить и как можно скорее оказаться на месте. Днем, когда было светло и кругом толпился народ, это казалось очень простым. Если бы они знали итальянский, то, скорее всего, дважды подумали бы перед тем, как продолжить путь. Все пассажиры знали, что поезд идет с большим опозданием. Если бы путешественницы поговорили с кем-нибудь из местных жителей, безусловно, получили бы совет снять на ночь номер в гостинице и спокойно поехать в Меццаго утренним поездом. Однако они этого не сделали и в результате были вынуждены терпеть все ужасы и неудобства ночного путешествия. Вдобавок обеим смертельно хотелось спать. Они ужасно устали, но коляска, которую то и дело бросало из стороны в сторону на поворотах, и резкий, пронзительный голос возницы, не умолкавшего ни на минуту, не располагали к отдыху. Обе бранили себя за непредусмотрительность. Что с того, что полдня были бы потеряны из-за непредвиденной остановки. Это ничего в сущности не меняло. Правда, тогда они нарушили бы свои планы, но теперь, темной ночью, это уже не казалось таким уж важным. В крайнем случае, их случайные компаньонки могли бы сами позаботиться о себе. Они не выражали никакого желания, чтобы к их приезду специально готовились, и, следовательно, не могли ожидать особого отношения. Хотя втайне подруги считали себя временными владелицами Сан-Сальвадор, а остальных — только жильцами, но если рассудить здраво, все в равной мере вносили свою долю за аренду, а значит, пользовались равными правами.

Беппо то и дело поворачивался к своим спутницам, для того чтобы пояснить свою речь особенно выразительным жестом. Не важно, что они почти не могли разглядеть этого в темноте; молодой человек был уверен, что его прекрасно понимают. На самом деле женщины умирали от ужаса, потому что Беппо каждый раз отпускал поводья, чтобы освободить себе руки, и лошадь на это время оставалась без присмотра. Как они жалели, что в свое время не удосужились выучить итальянский язык. Не имея возможности сказать хоть одно слово, которое их возница мог бы понять, они изо всех сил махали руками и показывали вперед.

Бенно решил, что его просят ехать быстрее, и пустил лошадь вскачь. Следующие десять минут экипаж мчался с невероятной быстротой, подскакивая на ухабах, ежеминутно грозя опрокинуться и вывалить седоков на дорогу. Все это продолжалось до тех пор, пока возле Костанего дорога не начала круто подниматься вверх. Лошадь за долгие годы успела изучить каждый дюйм этого пути и немедленно перешла на неторопливый шаг.

Уверенный, что доставил удовольствие своим спутницам, Бенно повернулся в ожидании благодарности. Он был очень горд резвостью своего скакуна, однако дамы не разделяли его восторга: если это возможно, они еще больше побледнели. Юноша просто умилялся, глядя, как их нежные личики светятся в темноте. Ему казалось, что он везет святых, в то время как это были всего лишь две перепуганные женщины, которых беспечность возницы и темнота довели почти до обморока.

Когда экипаж поднялся на вершину холма, впереди показалась деревня. Закончилась стена скал, стих шум моря, и появились дома. Нигде не было ни огонька, вокруг ни души. Все обитатели деревни давно уже отправились спать, и никто не интересовался запоздавшими путешественницами. В этих местах крестьяне вставали с первым лучом солнца, чтобы приняться за свой ежедневный труд, и потому ложились очень рано, чуть ли не сразу после заката.

Притихший было, Беппо приподнялся на козлах, щелкнул кнутом и снова погнал лошадь вскачь.

«Надеюсь, осталось недолго», — подумала миссис Арбитнот, цепляясь за сиденье, чтобы не вывалиться из экипажа от внезапного рывка.

Миссис Уилкинс, сделав то же движение, прошептала:

— Надеюсь, мы скоро остановимся.

Вслух они не произнесли ничего, все равно любое слово заглушил бы грохот колес. Оставалось только изо всех сил держаться и смотреть вперед, надеясь, что скоро появится замок. К сожалению, кругом не было видно ни зги. Им казалось, что они едут уже давно и вот-вот начнет светать, но пока что ни малейшего отблеска зари не показалось на темном небе. Поднятый верх экипажа еще больше затруднял обзор. Дамы сидели как бы в небольшой коробке, из которой то и дело высовывали голову, стараясь разглядеть хоть что-нибудь впереди.

Они полагали, что минуют деревню и сразу же окажутся перед величественной средневековой стеной, сложенной из серого камня, в которой откроются массивные ворота. За ними будет сад и гостеприимно распахнутые двери замка, перед которыми их встретят слуги. Вместо этого экипаж внезапно остановился. Дамы обнаружили, что все еще находятся посреди деревни, а Беппо, перекинув вожжи через голову лошади в знак того, что дальше не поедет, спускается с козел. В тот же миг из темноты вынырнул какой-то мужчина и несколько подростков, которые стали вынимать багаж.

— Нет, нет, — закричала миссис Уилкинс, хватаясь за свой саквояж, — Сан-Сальвадор!

— Si, si, San Salvador, — услышала она в ответ.

Саквояж исчез в темноте.

— Не может быть, чтобы это был замок, — сказала она миссис Арбитнот, которая спокойно сидела на своем месте.

Она знала, что ничего не сможет сделать даже в том случае, если эти люди окажутся разбойниками, и решила отнестись к происходящему философски. Вообще, основным принципом жизни для нее было во всех обстоятельствах сохранять спокойствие. Отчасти этому помогал опыт, подтвержденный многолетними наблюдениями за жизнью бедных семейств, которые вечно подстерегали неудачи и катастрофы. Отчасти же она держалась благодаря вере в Бога. Она не раз читала в Библии, что Господь не оставляет малых сих[3], и верила в эти слова, как и во все, что написано в священной книге. В трудных случаях она предполагала уповать на Господа, а не на людей, суетных и ненадежных от природы.

— Думаю, что нет, — ответила она, мимолетно удивившись неисповедимости путей Господних. Неужели после всех приготовлений, и трудов, и усилий, он допустит, чтобы их ограбили и убили на пустой дороге?

Глядя, как юноши исчезают в темноте с их багажом, а возница деликатно помогает старшему разбойнику отнять последний саквояж у миссис Уилкинс, она сказала, что на все Божья воля. В этот момент миссис Уилкинс впервые испугалась за свою жизнь. Хотя из них двоих она обладала более пылким воображением, но до сих пор то предчувствие чуда, которое не оставляло ее весь последний день, мешало заметить, что происходит нечто странное. Теперь она наконец поняла, что замка все еще нет, а они находятся среди незнакомых людей с физиономиями, не внушающими доверия, и запаниковала. Ей представилось разбойничье логово, в котором исчезли их вещи и в которое они сами вскоре попадут с совершенно непредсказуемым результатом. Однако как ни страшно было бедной миссис Уилкинс, она ничего не могла поделать. Багаж исчез, ситуация не прояснилась, но понятно было, что сидеть на одном месте совершенно бессмысленно.

Ничего не оставалось, как выйти из экипажа. Повторение единственных известных им слов вызывало только эхо ответных возгласов. Они рады были бы приказать, чтобы их довезли до дверей замка, но не знали даже, как сказать «дверь». Подобное невежество было просто позором, а в этих обстоятельствах еще и было опасно. Но жаловаться нечего. Оставалось только положиться на своих спутников. Так они и сделали. Сойдя на землю, подруги остановились в нерешительности, поскольку дождь все еще лил как из ведра, и они не имели ни малейшего представления, в каком направлении идти.

Мужчины открыли зонты и предложили их дамам. Это немного успокоило их, потому что бандиты вряд ли стали бы терять время на такие пустяки. Спрятавшись от дождя и собравшись с мыслями, они заметили, что мужчина с фонарем уже делает им знаки, приглашая следовать за ним, в то время как Беппо остался возле экипажа.

Молодых женщин обуревали самые разные мысли. Нужно ли дать вознице денег? Если он привез их, чтобы ограбить и убить, тогда, конечно, нет. Потом, они так и не доехали до места. Это не мог быть замок, значит, платить они не обязаны. К тому же он не просил платы. Это был дурной знак. Правда, если он привез их в логово бандитов, то и не должен был ничего просить… Совершенно сбитые с толку, обе прекратили свои раздумья и отдались на милость своих провожатых.

Некоторое время они шли следом за человеком, который нес фонарь, и наконец оказались возле ступеней, круто спускавшихся вниз.

— Сан-Сальвадор? — беспомощно спросила миссис Уилкинс. Она была уверена, что средневековый замок ни в коем случае не может находиться там, где кончается эта лестница, и боялась спускаться молча.

— Сан-Сальвадор, — услышала она привычный ответ.

Они спускались осторожно, приподнимая подолы, чтобы не поскользнуться и не свалиться вниз. Лестница закончилась, дальше вела дорожка, выложенная каменными плитками. Здесь они сильно поскользнулись, но человек с фонарем помог им удержаться. Такая вежливость успокаивала.

— Может быть, все не так страшно, — сказала миссис Уилкинс.

Миссис Арбитнот ответила, что все в руках Господа, и страхи вернулись. Ее-то эта фраза успокаивала, но Лотти, не привыкшая полагаться на такую эфемерную помощь, была в полной растерянности. Она никогда в жизни не попадала в ситуацию, которая выглядела бы более безнадежной. Теперь все ее лондонские проблемы показались бы ей совершенными пустяками, если бы она могла в этот момент вспомнить о них.

Но видения залитого ярким весенним солнцем замка и их двоих, гуляющих по нему в свое удовольствие, были такими яркими, что просто не могли оказаться ложными. Лотти была уверена, что так или иначе все обойдется. Если эти люди — разбойники, то, узнав, кто оказался в их руках, они сами решат отпустить пленниц. Вдобавок ее успокаивала вежливость этих грубоватых с виду людей. Судя по их предупредительным жестам и готовности помочь, они скорее походили не на бандитов, а на провожатых. Возможно, в Италии принято добираться до имения именно таким образом. Возможно, по каким-то причинам прямо к замку подъехать было невозможно и поэтому приходится идти пешком. Эти здравые мысли вернули молодой женщине мужество, и она храбро зашагала вперед, то и дело оглядываясь на свою подругу и жестом прося ее поторопиться. Миссис Уилкинс так не терпелось узнать, как выглядит цель их ночного путешествия, что она разом забыла про усталость и преисполнилась любопытства и ожидания.

Дорожка кончилась, показалось поле, с трех сторон окруженное домами. Море лениво облизывало скалы с четвертой стороны.

— Сан-Сальвадор, — невозмутимо произнес таинственный проводник, показывая куда-то вперед, где, насколько могли разглядеть путешественницы, ничего такого не было.

Все было очень странно.

«Где замок, где наши вещи, зачем нас заставили выйти из экипажа?» — раздумывали молодые женщины, шагая вперед.

Странная компания пересекла поле или, может быть, площадь, и двинулась дальше, вдоль набережной. Она не была огорожена даже парапетом, и ничто не мешало проводнику столкнуть их в воду, будь у него такая охота. Первые несколько шагов женщины прошли, дрожа от страха, но, поскольку он этого не сделал, решили, что, возможно, все в порядке. На этот раз даже миссис Арбитнот воздержалась от обращения к Господу. Страх сменился облегчением так быстро, что она просто не успела этого сделать, но Лотти немного успокоилась. Она не так часто обращалась к Всевышнему и каждый раз пугалась, когда ее подруга взывала к нему. Ей казалось, что такие вещи делают только в случае большой беды. В семье миссис Уилкинс никто не был особенно религиозен, поэтому ее заблуждение было вполне объяснимо.

Процессия довольно долго шла по набережной. Свет фонаря отражался на мокром камне и играл красивыми желтыми отблесками на черных морских волнах, катившихся почти прямо под ногами. В конце дамбы горел красный огонек непонятного происхождения, который, однако, успокаивающе подействовал на двух путешественниц. Во время долгого пути им уже не раз казалось, что вокруг никого нет, а огонек обещал хоть какое-то жилье и был очень похож на цель их нелегкого путешествия.

Наконец, они подошли к арке, перекрытой большими железными воротами, и проводник с громким лязгом распахнул створки. За воротами открылась дорожка, ведущая в гору и, судя по ароматам, окруженная цветами.

Миссис Уилкинс поняла, почему они шли пешком. Экипаж просто не мог подъехать к замку, здесь не было дороги. Мальчики наверняка уже принесли багаж, и он ждал их внутри. Сам замок, по всей вероятности, находился на вершине холма, как и полагалось средневековому сооружению. С дорожки красный огонек, который они видели с набережной, казался еще ближе, и теперь становилось ясно, что это горел огонь в окне замка Сан-Сальвадор.

Вскоре они пересекли небольшой мостик и вышли на поляну. Мокрая трава хлестала их по ногам, а невидимые в темноте цветы испускали терпкий аромат, щекоча ноздри. Поляна оказалась центром полуострова. Набережная и алый огонек на ней исчезли; берег обрывался в пустоту, и где-то вдалеке сияла россыпь огней.

— Меццаго, — сказал проводник, махнув фонарем в ту сторону.

— Si, si! — воскликнули в ответ обе дамы. Это слово они успели выучить.

Доменико, а это был он, в ответ произнес длинную речь, из которой они не поняли ровным счетом ничего. Однако спокойный, ровный тон его успокоил перепуганных женщин. Позднее, узнав его лучше, дамы поняли, что познакомились со столпом здешнего общества, деревенским мудрецом и судьей. Немудрено, что он так быстро вызвал их доверие. В своем роде Доменико был очень незаурядной личностью. Его ценили все, и в первую очередь его хозяин, которого он знал еще совсем ребенком. В ту темную, страшную ночь он, с его суровым лицом и резкими движениями, больше походил на преступника, но после они узнали его лучше и полюбили настолько, насколько английская леди вообще может полюбить итальянского садовника. Их сдержанность мешала им проявлять подобные чувства, но незаурядная натура патриарха невольно вызывала восхищение.

Странная группа, освещенная мерцающим светом фонаря, прошла дальше по дороге, миновала еще одни ворота и оказалась у крыльца замка.

— Ессо[4], — произнес Доменико, поднявшись по ступеням и распахнув перед ними двери, отчего наружу вырвался сноп электрического света. Багаж уже ждал внутри. Ничего страшного не случилось, дамы наконец-то были на месте, и это было настоящее чудо. Замок ждал их, и они ступили под его кров.

Миссис Уилкинс обняла подругу и расцеловала.

— Это прежде всего, — торжественно произнесла она.

Ей хотелось, чтобы первым жестом, который будет сделан в Сан-Сальвадор, был жест дружелюбия и приязни. Для них обеих начиналась новая жизнь. С этого момента все тревоги, которые мучили двух несчастных женщин в Лондоне и по дороге, — все было позади, а впереди только бесконечное счастье. Лотти чувствовала, что в ближайший месяц должно произойти нечто замечательное, события, которые сделают их совершенно другими людьми. Иначе и быть не могло. К чему столько сомнений, тревог и огорчений, если обе они вернутся такими же, как были, и продолжат жить в разладе с собой и окружающим миром? Все должно быть иначе и будет иначе, об этом нечего и говорить, сама судьба привела несчастных путников в замок, где впереди их ожидают только солнечные, радостные дни.

— Дорогая Лотти, — растрогалась миссис Арбитнот.

Она тоже предчувствовала, что с ней случится что-то особенное. Жизнь, которую она вела в последнее время, лишенная малейшего тепла и привязанности, уже казалась ей сном. За последние несколько дней она успела настолько горячо полюбить новую подругу, что растаял холодок в сердце, который молодая женщина ощущала с тех пор, как умер ее ребенок и разладились отношения с мужем.

Глаза миссис Уилкинс засияли от счастья, когда она услышала, что миссис Арбитнот в первый раз за все время знакомства назвала ее по имени.

— Дорогая Роза! — откликнулась она, ужасно довольная, что подруга, которую она считала слишком сдержанной и чопорной, потихоньку расслабляется.

Эта перемена доказывала, что она была права. У замка была своя магия, и она уже начала действовать на молодую женщину. Потом она коснется и их компаньонок, и ее саму, пока все, кто живет в замке, не станут абсолютно счастливыми. Это несомненно, здесь творятся настоящие чудеса!

Доменико обрадовался. Ему приятно было видеть счастливые лица молодых леди. Он приосанился и начал свою приветственную речь, в то время как они стояли, пошатываясь от усталости, поддерживая друг друга и не понимая ни единого слова из того, что он говорил. Наконец он понял, что после долгой дороги им гораздо нужнее отдых, и решил перенести церемонию встречи на другое время. Он кликнул служанку, которая немедленно появилась и проводила женщин в их комнаты, где они, с трудом раздевшись, легли в постель и сразу заснули сладким сном.

Глава 6

Проснувшись на следующее утро, миссис Уилкинс несколько минут лежала в постели и собиралась с духом, прежде чем встать и распахнуть ставни. Она думала о том, что ожидает ее за стенами замка: солнце или дождь. Впрочем, что бы там ни было, но погода будет прекрасной. В Италии все должно быть по-другому, не так, как дома, гораздо лучше и значительнее. В этом миссис Уилкинс была совершенно уверена.

Она уже чувствовала себя обновленной. От вчерашних страхов не осталось и следа. Наоборот, такое начало отдыха казалось ей ужасно романтичным. Живые смуглые лица, быстрый говор, приключение с лошадью — все казалось молодой женщине оригинальным и увлекательным. Теперь она не понимала, как могла испугаться темной дороги, моря и скал. Если бы сейчас можно было повторить все сначала, она не стала бы ежиться от испуга и уповать на помощь Всевышнего, а попыталась бы познакомиться с теми, кого приняла за разбойников. Однако вчера обе женщины были настолько без сил, что отказались от предложения подкрепиться и легли в постель сразу же, как добрались до своих комнат. Лотти даже не успела рассмотреть свое новое жилье и теперь начала с интересом оглядываться по сторонам.

Комната, в которой она проснулась, была очень простой. Каменный пол, призванный охлаждать воздух в жару, был покрыт единственным тоненьким половичком. Стены обшиты простым некрашеным деревом. Все вместе выглядело непривычно, но довольно-таки мило. Лежа в кровати, со всех сторон обставленной цветами, миссис Уилкинс медлила встать и открыть ставни, так, прежде чем прочесть, откладывают дорогое, долгожданное письмо. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как взошло солнце, не знала, который час. В последний раз ее наручные часы заводились сотни лет назад, еще в Хэмпстеде. В доме не было слышно ни звука, и казалось, что час еще ранний, но какой свежей и отдохнувшей чувствовала себя Лотти! Ощущение было восхитительным, но еще восхитительнее было то, что она лежала в кровати без своего супруга, впервые с того времени, как вышла замуж за Меллерша. Она уже забыла то ощущение удобства и свободы, которое бывает, когда спишь одна.

Лотти сладко потянулась, закинув руки за голову, и подумала: «Целых пять лет прошло с тех пор, как я могла вот так спокойно лежать, не боясь потревожить мужа, если нечаянно перевернусь с боку на бок! Я могу устраиваться как угодно, никто не будет на меня ворчать. И главное, ни сегодня, ни в ближайшие дни мне не придется готовить завтрак!»

Даже возможность спокойно взбить подушки показалась молодой женщине сказочно приятной.

Сквозь щели в ставнях пробивался солнечный свет. Уже давно надо было встать и распахнуть их, но миссис Уилкинс продолжала лежать, рассматривая комнату из-под полузакрытых век. На целый месяц это было ее собственное помещение, которое можно украсить по своему вкусу и даже запереть, и никто не сможет войти сюда без ее разрешения!

Хорошенькая маленькая комнатка была похожа на коробочку для безделушек и вызывала чувство полнейшей безопасности.

«Я назову тебя Спокойствием», — сказала про себя миссис Уилкинс, а затем подумала: как ни хорошо жить в новом доме, но снаружи могут оказаться настоящие чудеса. Ободренная этой мыслью, она вскочила на ноги, сунула ноги в тапочки, поскольку пол был холодным, и, подбежав к окну, рывком распахнула ставни.

Впечатление было потрясающее. Все великолепие апрельского утра в Италии распахнулось перед ней в один миг. Светило солнце, море дремало внизу, издавая легкий гул, когда волны набегали на каменистый берег. Почти к воде спускались огромные дремлющие горы, которые рассвет окрасил в разные цвета. Под окном на лужайке, засаженной цветами, возвышался могучий кипарис. На фоне ярко освещенных солнцем гор он походил на меч в темно-зеленых ножнах.

Лотти глядела из окна и чувствовала себя счастливой оттого, что видит эту красоту, что дожила до такого дня. Лицо молодой женщины овевал легкий бриз, который приносил чудесные запахи из сада, ступенчатыми террасами спускавшегося вниз по холму. Замок стоял на самой вершине и просто утопал в цветах. Рыбачьи лодки далеко в море были похожи на стаю белых птиц, присевших отдохнуть на синей воде. У миссис Уилкинс захватывало дух от такого великолепия.

Она не смогла бы описать, что сейчас чувствует, но знала, что такое бывает только раз в жизни. Радость была так велика, что переполняла ее, душу словно омыло солнечным светом. Она оказалась здесь, на воле, и целый месяц могла посвятить только и исключительно себе. Давно уже не случалось Лотти быть в таком беззаботном настроении и не чувствовать себя обязанной заниматься делами. Она приехала отдыхать, и только.

Как ни удивительно, при этой мысли миссис Уилкинс не почувствовала ни малейших угрызений совести. Они должны были появиться, но так и не пришли! В этом было даже что-то ненормальное. Дома ее одолевала либо боль, либо тоска, что-нибудь обязательно мешало быть просто счастливой, а здесь — какой покой! Для мужа она всегда прежде всего старалась быть хорошей, следовать каким-то жизненным правилам, а здесь это было совсем не обязательно, она могла быть просто самой собой и ни на кого не оглядываться.

Лотти подумала, что в это же самое утро где-то далеко, в туманном, полузабытом Хэмпстеде, Меллерш садится за приготовленный своими руками завтрак и сердится на то, что жены нет рядом. Это будет первый за все годы супружеской жизни завтрак, который она пропустила, поэтому он наверняка вне себя.

Сознание, что Меллерш сердится, но при этом ничего не может поделать, потому что находится очень далеко, было для молодой женщины только дополнительным поводом для радости. Миссис Уилкинс любила своего мужа, но только теперь поняла, что очень от него устала.

Она попыталась представить себе мужа за завтраком, вообразить, что он думает о ней в этот момент, но не смогла. Давно знакомые черты расплывались, терялись, и очень скоро Меллерш, с сердитым, раздраженным выражением на лице, просто исчез, растворившись в утреннем тумане, среди лучей восходящего солнца, сулившего великолепный день.

«Вот это да, — подумала миссис Уилкинс. — Такого со мной раньше не бывало».

Она могла ожидать чего угодно, только не того, что не сможет вспомнить, как выглядит раздраженное лицо мужа. За пять лет она так часто видела у него выражение недовольства, неодобрения и огорчения, что успела изучить его во всех подробностях, но в это утро все заслонила красота щедрого весеннего утра, и она так и не смогла достаточно сосредоточиться, чтобы представить себе это зрелище. Вместо него на ум пришли знакомые слова благодарственной молитвы, и Лотти возблагодарила Господа за то, что он сотворил ее и весь этот чудесный мир и позволил своим созданиям наслаждаться жизнью и любовью. Прочтя молитву, она решила выйти в сад и хорошенько осмотреть окрестности.

Больше миссис Уилкинс не думала о муже, хотя как раз в это время в Хэмпстеде Меллерш надевал ботинки перед тем, как выйти из дому, и с горечью вспоминал свою всегда безответную супругу. В это утро ему не на кого было излить свое недовольство, поэтому он вышел из дому в очень плохом настроении.

Миссис Уилкинс решила, что неплохо было бы чем-нибудь заняться. Она оделась, выбрав белое летнее платье, которое очень подходило для теплой погоды, и начала украшать свою комнату. Она по-своему переставила вазы с цветами, застелила постель и разобрала свои вещи. Ее движения, когда она летала по комнате, стали девически легкими, почти танцующими, такими, как в юности. Во время уборки дома на лице у Лотти всегда было озабоченное выражение, теперь же ее лицо сияло счастливой улыбкой, потому что работа была в радость. У нее в комнате никогда не было столько цветов, причем самых разных и ароматных, поэтому она полностью погрузилась в расстановку ваз и забыла обо всех своих заботах. Они просто исчезли, как до этого исчезло сердитое лицо мужа. Лотти как будто превратилась в ребенка и начала заново учиться радоваться жизни. Одеваясь и причесываясь, она замечала вещи, на которые не обращала внимания уже много лет.

Вот, к примеру, волосы. Каждое утро она водила по ним щеткой с тем же равнодушием, с которым чистила перед выходом ботинки, и только сейчас обнаружила, что эта густая масса прекрасна. Миссис Уилкинс встала перед зеркалом и принялась наматывать шелковистый локон на палец, любуясь его красотой. Она так давно не приглядывалась к своим волосам, и Меллерш тоже, наверняка, совсем не обращал на них внимания.

Разве не весело будет подойти к нему и сказать: «Посмотри, разве они не прекрасны? Ты рад, что у твоей жены волосы как расплавленное золото?»

Она рассмеялась своим мыслям. Меллерш никогда не слышал ничего подобного. Он будет ужасно удивлен. Почему же она никогда не говорила мужу таких вещей? Ах да, кажется, она его боялась. Как это странно, бояться кого-то, а в особенности того, кого видела в самом смешном виде, к примеру, храпящим в кресле после сытного обеда! До сих пор миссис Уилкинс воспринимала своего мужа только как символ достойной жизни, полной забот и ответственности. Она не осознавала, как этот человек давил на нее, пока не оказалась от него далеко и не почувствовала себя свободной и независимой.

Быстро закончив свой туалет, миссис Уилкинс открыла дверь и сразу же вспомнила о новой подруге. Ей захотелось поделиться впечатлениями от первого утра в замке Сан-Сальвадор, и она тут же вспомнила, что вчера заспанная служанка проводила Розу в комнату напротив. «Если она встала, то нужно пожелать ей доброго утра, пригласить пойти к кипарису и подождать под ним, пока слуги не приготовят завтрак, а после завтрака мы вместе приготовим комнаты для леди Каролины и миссис Фишер. Комнаты нужно обязательно украсить цветами, сделать привлекательными. Первое впечатление важнее всего, а они должны сразу же увидеть, что их здесь ждали!»

Этим утром ей уже представлялось ужасным, что остальные две дамы могли не оказаться здесь. Лотти густо покраснела, вспомнив, как в Лондоне рассуждала, стоит ли соглашаться на то, чтобы они тоже приехали. Закрыть перед ними двери рая просто потому, что леди Каролина выглядит гордячкой! Неужели когда-то она боялась, что может смутиться в присутствии этой знатной леди? А миссис Фишер, неужели она могла не приехать только потому, что казалась миссис Уилкинс надменной! Как все это наивно и смешно, и как хорошо, что они обе будут здесь!

Лотти была счастлива и очень хотела, чтобы все вокруг были так же счастливы. Она была уверена, что все они скоро станут друзьями и проведут самый чудесный месяц в жизни под кровлей этого замечательного замка.

Спальни и две из гостиных помещались на верхнем этаже. Их двери выходили в большой холл, а в его северном конце находилось большое окно, через которое можно было выглянуть в сад. Замок окружало множество маленьких садиков, находящихся на разных уровнях. Тот сад, который было видно из холла, располагался почти на самой вершине. В него можно было попасть только из такого же холла ниже этажом.

Когда миссис Уилкинс вышла из комнаты, окно было широко распахнуто, и внутрь вливался запах цветущих веток багряника, растущего под окном. Кругом не было ни души, ничей голос не нарушал рассветную тишину, но на каменном полу уже стояла ваза свежих лилий, а на столе распускались настурции. Лотти остановилась, не дойдя нескольких шагов до комнаты миссис Арбитнот, и завороженно смотрела на неправдоподобную красоту цветов, вдыхая их аромат и стараясь поверить, что не грезит наяву. Она просто не могла поверить, что проживет целый месяц среди такого великолепия. Раньше ей случалось видеть истинную красоту, но только изредка и понемногу. То это был пучок маргариток, которые она нарвала в поле теплым днем, то закатный луч, упавший на окно. Никогда раньше Лотти не бывала в столь прекрасном месте. Даже букет цветов на столе был внове для молодой женщины, которая никогда не жила в богатых домах и не привыкла к этому обычному украшению. Иногда она покупала на рынке полдюжины ранних тюльпанов, но каждый раз чувствовала, что поступает неправильно. Если бы Меллерш узнал, сколько они стоят, то пришел бы в ужас, а кроме того, они скоро увядали, и до следующей весны Лотти нечего было надеяться купить их еще хотя бы раз.

Когда миссис Арбитнот вышла из своей комнаты, она увидела, что посреди холла, неотрывно глядя в окно, застыла Лотти.

«Ей кажется или она действительно что-то видит?» — подумала Роза.

— Мы в руках Господа, — очень убежденно сказала миссис Уилкинс, обернувшись к подруге.

— О! — воскликнула миссис Арбитнот, и улыбка, которая сияла на ее лице с тех пор, как она встала, вдруг погасла. — Что такое, что случилось?

Она проснулась с таким ощущением надежности и безопасности нового приюта, что очень боялась любых перемен. Она крепко спала ночью и даже не увидела своего обычного сна о Фредерике. Как правило, по ночам ей виделось, что они с мужем снова идут рука об руку, что их недоразумения забыты, — и уже много лет она не просыпалась обездоленной и несчастной. И вдруг миссис Уилкинс смутила ее душевный покой.

— Я надеюсь, ничего не случилось? — с тревогой повторила она.

Миссис Уилкинс несколько секунд молча смотрела на подругу, потом рассмеялась, поцеловала ее и сказала:

— Как смешно.

— Что именно? — спросила миссис Арбитнот. Она немного успокоилась, когда поняла по смеху Лотти, что ничего плохого уж точно не случилось.

— Всё. Мы, всё вокруг. Здесь так чудесно. Смешно и чудесно, что мы с вами приехали сюда. Ручаюсь, что когда мы с вами окажемся в раю, там будет разве что самую чуточку лучше, чем здесь. Если только вообще можно сказать заранее…

Роза расслабилась достаточно, чтобы улыбнуться в ответ:

— Здесь просто божественно.

— Вы когда-нибудь, хоть раз в жизни, были так же счастливы?

— Нет, — ответила миссис Арбитнот. Так и было. Она ни разу в жизни не чувствовала себя так, даже в ту пору, когда познакомилась с Фредериком. Всегда где-то рядом бродили сомнения, чувство вины или недовольства собой, которые отравляли даже самые светлые мгновения. Здесь, в этом волшебном месте, она чувствовала только покой и гармонию, полностью погрузившись в ощущение счастья.

— Давайте пойдем и посмотрим на это дерево поближе. Мне просто не верится, что это оно так пахнет.

Рука об руку они прошли через холл. Если бы в этот момент их мужья увидели своих жен, то не узнали бы, настолько счастье изменило их лица. Они переводили сияющие глаза с клумбы гвоздик под самым окном дальше, стараясь разглядеть все прелести сада, и, наконец, в восточном его конце увидели леди Каролину. Она сидела на низкой стене, пристально глядя на море, а ее ноги утопали в лилиях.

Подруги долго стояли рядом и удивленно глядели на нее.

В это утро леди Каролина тоже надела белое платье.

В Лондоне они видели ее в шляпке, надвинутой на самый нос, закутанной в меха, поэтому не знали, что она очаровательна. Ясно было, что эта леди отличается от других женщин, бывавших в клубе. Они понимали это, так же как и официантки, которые иногда застывали в уголке и молча разглядывали аристократку, но при этом не замечали самого главного: что она очень красива. Все в ее внешности поражало своим очарованием: темные ресницы, мягкие серые глаза и ярко-алый рот. Ее фигура была по-девичьи стройной, но и округлой.

Леди Каролина сидела, греясь на солнце. Она не обращала ни малейшего внимания на то, что под ногами у нее путаются стебли и цветы лилий, совсем не боясь сломать их или помять.

— У нее разболится голова, если она будет вот так сидеть на солнцепеке, — прошептала миссис Арбитнот.

— Ей стоило бы надеть шляпу, — так же шепотом ответила миссис Уилкинс.

— Она наступила прямо на лилии.

— Правда, они такие же ее, как и наши.

— Только на четверть.

Леди Каролина повернула голову. Она взглянула на компаньонок снизу вверх, мимолетно удивившись, что они выглядят моложе, чем в клубе, и гораздо привлекательнее. Пожалуй, если бы эти женщины были лучше одеты, их даже можно было бы назвать хорошенькими. Леди Каролина улыбнулась, помахала рукой и пожелала двум дамам доброго утра, успев детально рассмотреть их фигуры и платья. В них не было ничего интересного, и это ей понравилось. Бессознательно она не доверяла шикарным платьям, которые словно превращали людей в своих рабов, таскали их на всевозможные приемы и не успокаивались, пока не побывают везде и не покажутся всем. Она начала думать: «Не люди владеют красивыми платьями, а платья — людьми, не одежду надевают на приемы, а одежда надевается на людей и вывозит их в свет. Ошибочно было бы считать, что красивая женщина — хозяйка своего гардероба, это ее туалеты, от которых ей нет покоя ни днем, ни даже ночью, владеют ею. На мужчин это действует иначе, простая покупка новой пары брюк не в состоянии вывести их из равновесия, поэтому они гораздо медленнее стареют».

Мысли шли вразнобой, но леди Каролине это даже нравилось. Она встала и подошла к окну, почувствовав внезапное расположение к двум молодым женщинам, которые были одеты по моде пятилетней давности.

— Я приехала вчера утром, — сказала она, улыбнувшись и показав очаровательные ямочки на щеках.

— Это очень печально, — ответила миссис Арбитнот, улыбнувшись в ответ, — потому что мы хотели сами выбрать для вас лучшую комнату.

— О, это я сделала сама. Думаю, что у меня самая приятная комната в замке, с окнами на обе стороны. Я обожаю виды, а вы? У меня из западного окна видно море, а из северного — цветущий багряник.

— А еще мы хотели украсить вашу комнату цветами, — сказала миссис Уилкинс.

— О, это уже сделал Доменико. Я приказала ему принести цветы сразу же, как только приехала.

— Конечно, это правильно, — слегка недовольным голосом произнесла миссис Арбитнот. — Хорошо, когда человек ни от кого не зависит и всегда знает, чего хочет.

— Да, это экономит время, — невозмутимо ответила леди Каролина.

— Но не стоит быть настолько независимой, — добавила миссис Уилкинс, — чтобы не давать возможности позаботиться о себе людям, которые этого очень хотят.

Леди Каролина, которая до этого смотрела только на миссис Арбитнот, обратила наконец внимание на ее подругу. В клубе она казалась настолько стеснительной и незаметной, что было проще простого не обращать на нее внимания, поэтому у леди Каролины осталось смутное представление об этой женщине. Единственное, что запомнилось, — это что она не смогла даже толком попрощаться, все время краснела и запиналась. Поэтому ее смелое вмешательство удивило молодую леди, а потом она удивилась еще больше, когда прежде застенчивая женщина, глядя на нее с искренним восхищением, произнесла:

— Я не знала, что вы такая красивая.

Она привыкла слышать об этом, но не так открыто и не от женщин. За свои двадцать восемь лет леди Каролина выслушала более чем достаточно комплиментов, но этот ее сильно удивил.

— Очень мило с вашей стороны так думать обо мне.

— Почему же, ведь вы прекрасны, — сказала миссис Уилкинс. — По-настоящему прекрасны, правда!

— Надеюсь, — добавила миссис Арбитнот, — вы в полной мере наслаждаетесь этим.

Бросив на нее удивленный взгляд, леди Каролина ответила:

— О да. С тех пор, как я себя помню.

— Это хорошо, — последовал неожиданный ответ. — Хорошо, потому что ваша красота довольно скоро увянет.

Леди Каролина стала опасаться, что ее соседки — женщины эксцентричные, а значит, надоедливые. Она не знала ничего скучнее, чем люди, мнящие себя большими оригиналами и пытающиеся всем это доказать. Все, что она хотела от этой поездки, — это оказаться подальше от знакомых и насладиться полным уединением. Перспектива оказаться запертой в средневековом замке на вершине холма, построенном специально для того, чтобы как можно труднее было войти и выйти, в обществе двух эксцентричных особ ее вовсе не прельщала. Она подумала, что, возможно, слишком поощряла их. В клубе подруги выглядели такими скромными и застенчивыми, что леди Каролина повела себя с ними вполне дружелюбно. Теперь она жалела об этом. Если они так легко вышли из своих раковин и отбросили смущение, значит, очень скоро они начнут претендовать на ее время и внимание, докучать своим обществом. Тогда — прощай все надежды на месяц спокойного сидения на солнышке, без того, чтобы кто-нибудь ждал ее или приставал с вопросами! Она мечтала полностью погрузиться в меланхолическое ничегонеделание, но этому мог легко наступить конец.

Мало этого — на ум леди Каролине пришла мысль о миссис Фишер. Ее трудно было не принять в расчет. Молодая женщина выехала на два дня раньше, чем собиралась, по двум причинам: во-первых, она хотела появиться в замке раньше всех и занять лучшую комнату. А во-вторых, ей хотелось избежать необходимости ехать вместе с миссис Фишер. Она не хотела иметь с этой женщиной ничего общего и не видела причины, почему у них должно быть что-то общее, даже на время.

К сожалению, оказалось, что пожилая леди тоже хочет оказаться в замке раньше всех и занять комнату по своему вкусу, поэтому они с леди Каролиной все же были вынуждены путешествовать вместе. В Кале они впервые увидели друг друга и заподозрили неладное, в Париже начали опасаться, что подозрения оправдаются, а в Меццаго они уже были уверены в этом. Там дамы взяли два разных экипажа и поехали по одной и той же дороге, причем лошади уныло плелись гуськом, а женщины безуспешно пытались этого не замечать. Когда обе кареты остановились, стало ясно, что больше не удастся избегать близкого знакомства, и путешественницы покорились неизбежности, но без малейшего удовольствия.

Из-за того, что миссис Фишер не могла свободно передвигаться, все заботы легли на плечи леди Каролины. Пожилая леди громко объявила из своей кареты, что хотела бы сама все устроить, но ей мешает трость. Возница объяснил, что нужно найти людей, которые отнесут вещи, и этим пришлось заняться опять-таки леди Каролине, потому что ее спутница объяснялась древним языком Данте, который, вероятно, прекрасно звучал в устах Мэттью Арнольда, но был совершенно непонятен деревенским ребятишкам. Из-за этого молодой женщине, которая отлично говорила на современном итальянском языке, пришлось самой все организовывать.

— Я вынуждена полностью положиться на вас, — вещала миссис Фишер, сидя на своем месте. — Пожалуйста, поймите, что я всего лишь старая больная женщина, которая не может даже ходить без костыля.

Все время, пока они спускались по ступенькам, а потом шли вдоль причала и снова вверх по дорожке, леди Каролине пришлось идти как можно медленнее, приноравливаясь к спутнице и опекая ее, как родную бабушку.

— Это все из-за моего ревматизма, — то и дело с сожалением повторяла миссис Фишер.

Когда они подошли к подножию холма, леди Каролина из простого человеколюбия вынуждена была присесть вместе со старой леди на скамейку и отдохнуть, хотя больше всего на свете ей хотелось бегом взлететь по вьющейся дорожке на самую вершину. Вдобавок миссис Фишер немедленно принялась рассказывать, как когда-то гуляла по такой же тропинке с Теннисоном.

— Он превосходно играет в крикет, правда? — вежливо, отсутствующим голосом спросила леди Каролина.

— Я говорю о Теннисоне, — заметила миссис Фишер, неодобрительно разглядывая спутницу поверх очков.

— Ну да, он ведь отличный игрок?

— Я говорила об Альфреде Теннисоне, знаменитом поэте.

— О! — воскликнула леди Каролина.

— Там была точно такая же дорожка, — упорно продолжала старая леди. — Правда, без эвкалиптов, но в основном такая же. Мы сели на скамейку, и он повернулся и сказал мне… Я точно наяву вижу, как он…

Леди Каролина припомнила все это и решила, что миссис Фишер надо обязательно поставить на место, так же, как и этих двух дам у окна, причем как можно скорее. Она пожалела, что встала со стены. На самом деле нужно было всего лишь махнуть рукой в виде приветствия и подождать, пока они сами спустятся в сад.

Выполняя свое решение, она притворилась, что не услышала последнего замечания миссис Арбитнот, и сказала, стараясь вложить в свое замечание как можно меньше тепла:

— Насколько я понимаю, вы идете завтракать. Я лично уже перекусила у себя в комнате.

Однако как ни старалась молодая женщина, ее голос прозвучал мягко и сердечно. Возможно, дело было в особом тембре ее голоса, но ни разу в жизни ей не удалось заставить его звучать неприязненно. То же самое и с глазами. Эти глубокие серые глаза не могли смотреть иначе, только мягко и нежно, как ни пыталась их хозяйка бросать ледяные взгляды. Они просто терялись в густых ресницах, и до собеседника доходил взгляд, полный доброты и интереса. Бывало, что у нее пропадало чувство юмора или она злилась (с кем такого не бывает время от времени), но при этом у нее на лице появлялось выражение такой трогательной печали, что каждый старался утешить ее, а если возможно, то и поцеловать.

Это приводило леди Каролину в настоящее бешенство, просто сводило с ума. При ее чудесной внешности ей ничего не оставалось, как всегда выглядеть кротким ангелом, вне зависимости от настроения. Посмей она рассердиться или нагрубить, все равно бы никто ничего не понял.

— Я позавтракала у себя, — повторила она, стараясь говорить независимо. — Увидимся позже.

Она кивнула собеседницам и вернулась в свой уголок, где прекрасные, холодные чашечки лилий снова прильнули к ее ногам.

Глава 7

Подруги смотрели на леди Каролину с искренним восхищением, совершенно не понимая, что ими пренебрегают. Конечно, было очень жаль, что она приехала первой и лишила их возможности приготовить комнаты и встретить гостью как полагается, но ведь должна еще приехать миссис Фишер! Обе одновременно решили сосредоточиться на заботе о старой леди. В ожидании ее приезда они могли приготовить и украсить свободную комнату, а потом насладиться удивлением гостьи. Наверняка она будет потрясена окружающими красотами, и хотя смотреть на леди Каролину намного приятнее, чем на четвертую компаньонку, но и показать «свой» замок — тоже большое удовольствие.

Упоминание о завтраке пришлось очень кстати. Нужно было перекусить, потом обойти дом, расспросить слуг и начать приготовления к приезду последней дамы. Подруги помахали леди Каролине рукой, чего она не заметила, и повернулись, чтобы уйти. Со стороны дома к ним уже направлялась старшая горничная, Франческа. Она жила в замке много лет и практически одна управлялась с хозяйством. Франческа пожелала дамам доброго утра и сказала, что завтрак ждет их в столовой на первом этаже.

Из длинной приветственной речи, произнесенной, естественно, по-итальянски, подруги поняли только, что их куда-то приглашают. Они последовали за горничной и вошли в дом. Холл на первом этаже отличался от холла на втором только тем, что вместо огромного окна в нем были стеклянные двери, которые вели на балкончик со скамейками, где в погожий день можно было сидеть и любоваться видами, а то и перекусить на свежем воздухе. Подруги прошли в столовую и увидели, что во главе стола сидит миссис Фишер.

Обе потрясенно замерли. Миссис Арбитнот ойкнула, а миссис Уилкинс воскликнула, не в силах скрыть своего разочарования:

— Но это же все равно что отнять хлеб у голодного!

Миссис Фишер произнесла:

— Добрый день. Простите, что не встаю. Я не очень хорошо себя чувствую, во время путешествия у меня разыгрался ревматизм.

Она протянула подругам руку для пожатия.

— Мы не имели ни малейшего понятия, что вы уже здесь. Вы, кажется, собирались приехать позже, — сказала миссис Арбитнот, пожимая протянутую руку.

— Да, — возвращаясь к завтраку, ответила миссис Фишер, — я здесь.

— Это очень печально, — заметила миссис Уилкинс. — Мы так хотели все приготовить к вашему приезду.

Миссис Фишер вспомнила кое-что и прошептала про себя: «Это та самая, которая утверждает, что видела Китса. Ее нужно сразу же поставить на место».

Выполняя свое решение, она проигнорировала замечание и произнесла вежливо, но холодно, обращаясь только к миссис Арбитнот и подчеркнуто не замечая ее соседку:

— Да. Я приехала вчера одним поездом с леди Каролиной.

— Это просто ужасно, — продолжала миссис Уилкинс, не замечая, что на нее так демонстративно не обращают внимания. — Теперь нам совершенно не о ком позаботиться.

— Где вы сядете? — по-прежнему подчеркнуто обращаясь только к миссис Арбитнот, произнесла старая леди. Она утвердилась в мысли, что от этой странной, эксцентричной особы нужно держаться подальше.

— О, благодарю, мне все равно, — сказала Роза, садясь.

К столу было придвинуто только три стула, поэтому подругам пришлось расположиться по обе стороны от миссис Фишер, которая занимала центральное место. Таким образом, она оказалась во главе стола, там, где положено сидеть хозяйке. Миссис Уилкинс осталась очень недовольна таким положением вещей. Она думала: «Конечно, Сан-Сальвадор в равной мере принадлежит всем, но нашли его мы с Розой. Без нас этой женщине нечего было бы даже надеяться попасть сюда. Мы ее пригласили. Если кому и быть здесь хозяйкой, то никак не ей и не леди Каролине».

Миссис Арбитнот чувствовала то же самое. Если бы не спокойствие, разлитое в воздухе, ее бы очень раздражало поведение миссис Фишер. «Просто безобразие, — думала она, — что за этим столом нам предлагают кофе, как гостям. То, что миссис Фишер совсем по-хозяйски позвонила в гонг и велела прислуге принести еще молока, было возмутительно. В самом деле, она ведет себя как хозяйка замка, за который платили все и который нашли они с Лотти. По справедливости, если кому и сидеть во главе стола, то только ей, ведь приезд сюда был только ее идеей!»

Если бы миссис Уилкинс была в том нервозном состоянии, которое сначала вызвало у нее присутствие миссис Фишер, то непременно завела бы сейчас какой-нибудь неуместный разговор. Иногда ее стеснительность приводила к тому, что слова вылетали сами собой, без малейшего ее желания. Например, сейчас она обязательно заговорила бы о кукушках. Почему-то поведение новой гостьи за столом напомнило миссис Уилкинс именно о них, возможно, из-за яиц к завтраку. Но к счастью, вся ее нервозность куда-то испарилась. На небесах никто не должен стесняться, поэтому кукушки немедленно упорхнули на задний план, а Лотти спокойно принялась за еду. Попытки миссис Фишер вести себя за столом как хозяйка тоже ее не трогали. Она понимала, что на небесах на такие вещи никто не обращает внимания, и старалась быть снисходительной к чужим слабостям. Она просто решила, что незачем думать о пустяках, когда комната залита солнцем, а за дверью, ведущей в сад, столько прекрасных вещей. Особенно чудесно было, что в саду цвели фрезии.

Это были любимые цветы миссис Уилкинс. В Лондоне она изредка заходила в цветочный магазин и спрашивала цену фрезий, чтобы иметь возможность взять букет и понюхать. Купить их у нее не было возможности, они стоили что-то около шиллинга за букетик, цена абсолютно невозможная. В саду замка эти цветы росли на каждом шагу, путались под ногами и обвивали розовые кусты, как лианы. В любой момент можно было набрать целую охапку и вдыхать аромат цветов, нагретых солнцем.

Лотти произнесла, обращаясь к миссис Фишер:

— Не правда ли, мы попали в рай?

Миссис Фишер подумала:

«Они гораздо моложе и привлекательнее, чем мне казалось. И вовсе не так просты. Нужно держаться с ними построже, особенно с той странной особой».

Пожилая леди решила не обращать никакого внимания на женщину, чье неуместное замечание в первый день знакомства так ей не понравилось. Впрочем, ничто не могло серьезно задеть миссис Фишер. Ее окружала надежная броня респектабельности, а три имени великих людей, которые удостаивали ее своей дружбы, служили надежной защитой в любой трудной ситуации. Что бы ни делали две странные особы, которых Браунинг, с его очаровательной манерой давать прозвища, наверняка назвал бы ночными пташками, это ее не касалось. Пускай себе щебечут по ночам. Раз даже леди Каролина не намерена вести себя так, как полагается при ее высоком происхождении, они вовсе не будут общаться. В конце концов, это ведь всего на четыре недели. Когда закончится месяц аренды, они разъедутся по домам и больше никогда не увидятся.

Миссис Фишер обошла весь замок и в конце концов решила, что будет проводить время в маленькой гостиной, отделанной в медово-желтых тонах, откуда был прекрасный вид на море. В обстановке тишины и спокойствия она решила провести весь месяц, вспоминая прошлое и отрываясь от этого приятного занятия только для того, чтобы выйти к столу. Леди Каролине тоже понравилась симпатичная солнечная комната, но сразу же по приезде старая леди объяснила очаровательной леди Каролине (миссис Фишер не осталась равнодушной к красоте девушки, несмотря на ее странное поведение. Старая дама даже решила, что Теннисон с радостью посвятил бы красавице сонет), что из-за болезни нуждается в уединении, и маленькая гостиная отлично ей подойдет.

— Кому это нужно, чтобы старая женщина бродила туда-сюда, — сказала она. — Я с удовольствием буду весь день сидеть здесь или на одной из террас.

Кроме того, у миссис Фишер была прекрасная спальня с видом на сад с одной стороны и на море — с другой. Одну из таких комнат заняла она, а вторую — леди Каролина. В обеих было по две кровати, но их вполне можно было вынести. Дамы отдали распоряжение Доменико, и он сделал все, что нужно. Уже после выяснилось, что он поставил по одной лишней кровати в каждую из маленьких спален, и в них стало совсем тесно. Эти комнаты заняли миссис Уилкинс и миссис Арбитнот. В первый момент они не заметили неудобства, а потом просто стали проводить целые дни на свежем воздухе, так что все уладилось.

В переоборудованную таким образом комнату леди Каролина приказала поставить письменный стол и кресло. Миссис Фишер в этом не нуждалась — ее гостиная прекрасно могла служить кабинетом. Она была счастлива, что успела первой завладеть этой превосходной комнатой, ведь миледи тоже хотела получить ее, а это было бы просто нелепо. В доме была еще большая гостиная. Ее тоже можно было бы приспособить под кабинет, заставив оставшихся двух дам обходиться днем столовой на первом этаже, но леди Каролине не нравился сводчатый потолок, похожий на раскрытый зонтик. К тому же из-за небольших узких окон там было темновато.

Завтрак шел своим чередом.

— Надеюсь, — сказала миссис Арбитнот, взглядом и тоном голоса стараясь дать миссис Фишер понять, что хотя она и не гостья в замке, но и не хозяйка, — вы хорошо устроились.

— Прекрасно, — ответила она. — Выпейте еще чашечку кофе.

— Спасибо, мне не хочется. Может быть, вы выпьете?

— Нет, спасибо. В моей комнате были недостатки. Там стояло две кровати, но я велела вынести одну из них, и теперь у меня очень уютно.

— А, так вот почему у меня в комнате две кровати! — воскликнула миссис Уилкинс. Ей это сразу показалось странным.

— Я не давала четких указаний, — произнесла миссис Фишер, по-прежнему обращаясь к миссис Арбитнот. — Я просто велела Доменико убрать лишнее.

— В моей комнате тоже две кровати, — был ответ.

— Должно быть, вторая из комнаты леди Каролины. Она тоже велела ее убрать. Глупо и неудобно, когда в комнате кроватей больше, чем жильцов.

— Нам тоже не нужно столько, — снова вмешалась миссис Уилкинс. Мы приехали без своих мужей, и во второй кровати некому спать. Нельзя ли попросить, чтобы их вынесли?

— Кровати, — ответила миссис Фишер, — должны стоять на своем месте. Нельзя вот так таскать их по всему дому.

Фраза миссис Уилкинс показалась ей на редкость неуместной: «Каждый раз, как эта особа открывает рот, она произносит что-нибудь неуместное». Во времена юности миссис Фишер к мужьям относились серьезно и не обсуждали их без крайней необходимости. Кровати тоже были неподходящей темой для разговора. А уж упомянуть и то и другое в одной фразе казалось просто вопиющей бестактностью, нарушением элементарных приличий. Все знали, что дамы выходят замуж и что джентльмены спят с ними в кроватях, но это никак не могло служить темой для беседы в приличном обществе. Миссис Фишер решила как можно скорее сменить тему.

Она с подчеркнуто заботливым выражением на лице повернулась к миссис Арбитнот:

— Позвольте мне налить вам еще чашечку кофе.

— Спасибо, не хочу. Может быть, вы выпьете еще?

— Нет. Я никогда не выпиваю за завтраком больше двух чашек. Может быть, вы съедите апельсин?

— Нет. Может быть, вы?

— Я никогда не ем фруктов за завтраком. Не могу привыкнуть к этому американскому обычаю. Вы ничего больше не хотите?

— Нет, а вы?

Миссис Фишер не сразу нашла ответ. «Неужели у этой женщины есть привычка отвечать вопросом на вопрос? Если так, то с ней тоже нужно быть осторожнее. Не очень-то приятно четыре недели общаться с человеком, у которого такие привычки». Она посмотрела на миссис Арбитнот и немного успокоилась. У женщины с таким лицом не могло быть дурных привычек. Должно быть, это чистая случайность, а возможно, она просто стесняется в обществе и боится сделать промах. Миссис Фишер нравилось мягкое выражение лица этой дамы. Во времена ее юности все молодые женщины были кроткими и религиозными, и это очень правильно. «Какой хорошей женой была бы она для несчастного Карлайля! Куда лучше, чем эта кошмарная умница Джейн. Такая голубка смогла бы его успокоить».

— Если все закончили завтрак, то можно расходиться, — произнесла пожилая леди, поднимаясь со стула.

— Позвольте вам помочь, — миссис Арбитнот была само участие.

— Благодарю вас, но я справлюсь сама. Иногда мой ревматизм сильно докучает мне, но сегодня…

Миссис Фишер легко поднялась из-за стола, не воспользовавшись протянутой рукой.

— Я возьму один из этих чудесных апельсинов, — сказала миссис Уилкинс, со своего места дотянувшись до вазы. — Роза, попробуйте этот. Прошу вас. — И она протянула подруге большой апельсин.

— Нет, я сыта. У меня есть дела, — ответила миссис Арбитнот, направляясь к двери. Затем вежливо добавила, обращаясь к миссис Фишер: — Вы позволите мне покинуть вас?

Вопрос остался без ответа. Миссис Фишер сама заторопилась к двери, не обращая внимания на хромоту. Ей не хотелось оставаться наедине с миссис Уилкинс ни минуты.

— В котором часу подавать ланч? — поинтересовалась миссис Арбитнот, стараясь вести себя как хозяйка.

— Ланч, — ответила старая леди, — будет в половине первого.

— Хорошо, я скажу кухарке. Это будет нелегко, но у меня есть небольшой словарик…

— Кухарка уже знает.

— О? — произнесла миссис Арбитнот.

— Да. Леди Каролина неплохо говорит по-итальянски. Она уже все объяснила прислуге. Что до меня, я все равно не смогла бы спуститься в кухню. Даже если бы и хотела, кухарка вряд ли меня поймет.

— Но… — начала миссис Арбитнот.

— Но это же чудесно, — вмешалась миссис Уилкинс, страшно обрадованная. — Надо же, нам ничего не придется делать. Мы с Розой в последние годы были такими добрыми, такими заботливыми, что теперь нам просто необходим отдых.

Миссис Фишер посмотрела на нее, стоявшую у стола, с апельсином в каждой руке, и заторопилась к выходу.

«Эту женщину просто необходимо как можно скорее поставить на место», — думала она, уходя.

Глава 8

Миссис Арбитнот встала из-за стола недовольной.

Когда подруги спустились в сад, миссис Уилкинс сказала:

— Если она займется домашним хозяйством, у нас останется больше свободного времени. Разве вы этого не понимаете? Нам нужно радоваться, что хоть кто-то взялся за это. К тому же она знает итальянский, а мы с вами нет.

— Я понимаю, но не люблю, когда чужие люди делают все за меня.

— А я очень люблю.

— Но ведь это мы нашли Сан-Сальвадор! — воскликнула миссис Арбитнот, не в силах сдержать свое возмущение. — Просто глупо позволять ей здесь хозяйничать!

— Действительно, глупо было бы, — ответила миссис Уилкинс, — против этого возражать. Не понимаю, зачем нужно жертвовать свободой ради возможности всеми командовать.

Лотти не выносила ответственности. Этому виной был, сам того не зная, ее муж. Он был очень пунктуальным человеком и старался, чтобы все шло по раз и навсегда заведенному порядку. Для него это не составляло никакого труда, скорее вселяло уверенность в завтрашнем дне, но бедная Лотти, которая была страшно рассеянной, никак не могла запомнить всех его требований. Между тем она вела дом и, следовательно, отвечала за все хозяйственные мелочи. Стоило потеряться какому-нибудь пустяку, стоило хоть на минуту задержаться с обедом, как на нее обрушивался град упреков. Она просто мечтала о том, чтобы хоть кто-нибудь снял с нее бремя постоянной ответственности за все происходящее кругом, но до сих пор этого не случалось, и миссис Уилкинс покорилась неизбежному. Она покорно выслушивала нотации Меллерша и разучилась отвечать на них, чтобы не сделать еще хуже. От этого ее лицо приобрело виноватое выражение, которое не покидало ее до тех пор, пока, наконец, она не уехала далеко-далеко от своего мужа. По-видимому, только расстояние между Англией и Италией оказалось достаточным для того, чтобы снять с молодой женщины этот груз. Она радовалась свободе и вовсе не собиралась снова взваливать на себя хлопоты по ведению домашнего хозяйства, особенно если была веская причина этого избежать. Она не понимала, почему подруге вздумалось возражать против того, что могло только доставить ей удовольствие.

Миссис Арбитнот не ответила на последнее замечание. Причин этому было две: во-первых, ее обидело непонимание и холодность Лотти, а во-вторых, она залюбовалась садом.

Ступени, по которым они шли, с обеих сторон обрамляли цветущие ветки. Она узнала запах, который поразил ее прошлой ночью. Это и была глициния, о которой говорилось в рекламе. Все было точь-в-точь как обещано: и запах цветов, и солнце, и возможность в течение целого месяца спокойно отдыхать. Они осмотрелись вокруг. Оказалось, что благоухание идет от очаровательной аркады, которую вьющиеся растения покрывали сплошным ковром. Там, где она кончалась, расстилалась лужайка, засаженная кустами алой герани и усыпанная ярко-рыжими настурциями вперемешку с красными и розовыми цветками львиного зева. Если посмотреть еще дальше, то можно было разглядеть террасы, уступами спускавшиеся с холма. Каждая представляла собой небольшой фруктовый сад, где среди олив стояли шпалеры винограда, росли фиговые деревья, персики и вишни. Вишни как раз были в цвету, и нежные бело-розовые бутоны сияли среди трепещущих от ветра листьев олив. На виноградных лозах только что начали появляться завязи. Под деревьями росли голубые и фиолетовые ирисы, лаванда и колючие серые кактусы, молодая трава пестрела одуванчиками и маргаритками. Внизу виднелось море. Все вокруг радовало яркими красками. Цветы, которые в Лондоне можно было увидеть только на клумбах, редкие и дорогие цветы соседствовали с простыми одуванчиками и лиловыми соцветиями дикого лука, и от этого казались еще прекраснее.

Подруги молча стояли и смотрели на эти восхитительные джунгли. Недовольство миссис Арбитнот постепенно прошло. Среди такой красоты просто невозможно было чувствовать себя плохо. Она решила, что нужно позволить миссис Фишер делать что хочет, это совершенно не важно. Если бы только Фредерик был рядом с ней, как в те дни, когда они любили и понимали друг друга, то большего нечего было бы желать. Она вздохнула.

— Не надо, — сказала миссис Уилкинс. — В раю никто никогда не вздыхает.

— Я думала о том, что наши любимые могли бы быть здесь, с нами.

— В раю никто ни о чем не жалеет. Мы же в раю, правда, Роза? Посмотрите, как здесь смешались одуванчики и ирисы, простое и прекрасное, мы и миссис Фишер — и все счастливы, все живут в свое удовольствие.

— Миссис Фишер не выглядит особенно счастливой, — заметила Роза. — По крайней мере, я этого не заметила.

— Скоро все изменится, вот увидите.

— Не думаю, что в таком возрасте люди еще способны меняться.

— Я уверена, что никто, как бы стар и черств он ни был, не устоит перед совершенной красотой. Еще несколько дней, а то и часов, и миссис Фишер станет совершенно другим человеком. Мы попали на небеса, и как только она это поймет, все и начнется. Вот увидите.

Я даже думаю… Я совсем не удивлюсь, если со временем мы ее полюбим.

Мысль о том, что миссис Фишер, такая чопорная и надутая, может стать совершенно другим человеком, заставила миссис Арбитнот искренне расхохотаться. Она простила Лотти ее странную манеру говорить о небесах. В этот день и в этом месте можно было простить абсолютно все. Она расслабилась. В самом деле, если пожилой леди угодно было разыгрывать роль хозяйки, то почему бы не доставить ей это невинное удовольствие. Она ведь не может целыми днями бегать по окрестностям и любоваться видами, как они. Пускай сидит дома и командует прислугой, для нее это самое подходящее занятие. Настроение у миссис Арбитнот было совершенно радужным, поэтому она забыла обо всем и снова расхохоталась, на этот раз без причины. Просто вокруг было очень красиво, воздух был чистым и впереди — еще много радостных дней.

Леди Каролина услышала смех и порадовалась, что он звучит с дорожки в саду, а не рядом с ней. Она не любила шуток, а по утрам так просто ненавидела. Смех раздавался все громче, по мере того, как подруги приближались к ее уголку. Оставалось только надеяться, что эти двое направляются на прогулку, а не возвращаются домой. Что же их так развеселило?

Она посмотрела в сторону дорожки. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, подруги подняли головы и замахали руками. Проклиная в душе добродушие этих женщин, она старалась исчезнуть из поля зрения, не упав при этом прямо на лилии и создав впечатление, что ничего не видела. Наконец подругам надоело махать и кричать. Они повернулись и исчезли за поворотом.

Леди Каролина впервые со времени приезда усомнилась, что приняла правильное решение. В тишине и убожестве хэмпстедского клуба эти две женщины казались куда более безобидными, чем при ближайшем рассмотрении. Раньше она думала, что две мышки запрутся в каком-нибудь дальнем уголке и будут заниматься рукоделием или читать, но ни в коем случае не бегать туда-сюда и не смеяться над самым ее ухом с утра пораньше: «Будет просто невыносимо, если замок превратится в детскую площадку. Они кричат и машут руками, как будто совершенно забыли, как должны вести себя воспитанные дамы. Вдобавок они мешают другим. Я уверена, что, если бы старая леди слышала этих двоих, она сказала бы то же самое».

Следует признать, что до этого момента леди Каролина нечасто разделяла мнение миссис Фишер. Ее попытки не заметить свою спутницу, хотя было совершенно очевидно, что они едут в одном направлении, обидели ее, а беспардонное нахальство, с которым пожилая дама захватила себе лучшие комнаты в замке, просто рассердило. Крошка (так ее называли за глаза) сочувствовала людям в возрасте и тем, у кого слабое здоровье, но это не лезло ни в какие ворота. Впрочем, она не долго задумывалась над поведением своей соседки по замку, поскольку голова у нее была слишком занята другими мыслями, но если бы сосредоточилась на этом, то наверняка решила бы, что этой женщине тоже стоит вести себя скромнее.

Не заметить, что к ним отнеслись, мягко говоря, невежливо, было невозможно. Молодые женщины обратили внимание на то, как быстро леди Каролина ретировалась при их появлении и насколько подчеркнуто она не ответила на приветствие, и немного обиделись.

— Если бы мы не были в раю, — задумчиво произнесла миссис Уилкинс, — то я бы сказала, что нами пренебрегают. Но, возможно, я ошиблась.

— Может быть, она несчастлива.

— Если так, то здесь это быстро пройдет.

— Надо постараться ей помочь, — сказала миссис Арбитнот.

— Нет, это невозможно и ненужно.

Миссис Арбитнот решила, что, пожалуй, это правильно, и не надо ни во что вмешиваться. Только не сегодня, не в это прекрасное утро.

«Бедная миссис Уилкинс, наш викарий назвал бы ее слова легкомысленными, а то и кощунственными. Он ведь уже старик. Наш старый, старый викарий».

Раньше миссис Арбитнот ни за что не пришло бы в голову пожалеть священника. Он был мужественным человеком, и долгое время она считала его своим наставником. Однажды, когда после смерти ребенка для нее наступили черные дни и она не знала, где искать утешения, он направил ее на правильный путь. Старик внушил ей, что долг христианина — помогать своим ближним, вместо того чтобы погружаться в свое горе и отрешаться от мирских дел. Миссис Арбитнот поняла, что Господь послал ей испытание, и примирилась со своей долей, а потом нашла новый смысл жизни в заботе о других. Во всем этом викарий неизменно руководил ею и помогал в каждом сложном случае. Она всегда смотрела на него снизу вверх, а здесь неожиданно увидела со стороны: старика в залатанной рясе, полностью погруженного в церковные дела и практически забывшего о себе. Ей стало жаль его. В некоторых вопросах он был, пожалуй, слишком придирчив. По крайней мере, невинное заявление миссис Уилкинс, что они сейчас обитают в раю, очень шокировало бы его. Наверняка, если бы он услышал ее сейчас, назначил бы ей епитимью во искупление грехов. Между тем миссис Арбитнот не могла найти ничего предосудительного в том, чтобы назвать замок Сан-Сальвадор раем. По тому ощущению свободы и счастья, которые они обе обрели здесь, он вполне заслуживал этого определения.

Они сошли с тропинки и стали осторожно спускаться вдоль террас, заросших оливами, вниз, к морю. На берегу росла огромная сосна, и подруги расположились под ней. В нескольких ярдах на берегу моря лежала рыбацкая лодка. Ветер тревожил морскую гладь так соблазнительно, что миссис Уилкинс, которой в это утро никак не сиделось на месте, встала, сняла чулки и туфли и вошла в воду. Подруга последовала ее примеру, и счастье стало полным для них обеих. Им больше не хотелось разговаривать. Миссис Уилкинс забыла о небесах. Обе они забыли о своих мужьях и полностью погрузились в созерцание моря. Они бродили взад-вперед по кромке воды, пристально вглядываясь в волны и любуясь отблесками солнца в синей воде. Над головой кричали чайки.

В это время леди Каролина обдумывала свое положение. Сад, который она облюбовала для себя, был очень красив, но здесь ее в любой момент могли потревожить. Стеклянные двери в холле и столовой вели прямо туда, значит, покоя не будет. «Может быть, попросить остальных не ходить сюда? У миссис Фишер есть балкон, просто утопающий в цветах, и сторожевая башня. Вдобавок она заняла единственную по-настоящему уютную комнату в доме. Почему бы этим оригиналкам тоже не выбрать место для прогулок так, чтобы мы виделись как можно реже?» Вокруг замка было три маленьких садика, да, собственно, все окрестности и были большим садом, с дорожками и скамейками. А здесь устроится она. В этом садике было все, что нужно: цветущий тамариск, фрезии и лилии, и прекрасный вид на море. На севере виднелся залив и деревушка, раскинувшаяся на холмах среди апельсиновых деревьев, на востоке — пляж и горы, и на западе — Сан-Сальвадор, а за ним — только синяя вода. «Решено, — подумала леди Каролина. — Я скажу им, что этот садик — мой и прошу сюда не заходить. Будет только лучше, если у каждой появится свое место для отдыха, где можно побыть в одиночестве. Иначе придется постоянно общаться друг с другом, а от этого и в Лондоне деваться некуда». Она хотела провести эти четыре недели вдали от друзей и родственников и вовсе не желала целыми днями общаться с посторонними людьми!

Леди Каролина закурила. Жизнь начала казаться прекрасной. Те двое ушли гулять, миссис Фишер не показывалась. Наконец-то ее оставили в покое! Но стоило только издать вздох облегчения, как у нее за спиной послышались шаги.

«Неужели это миссис Фишер? У нее же есть балкон, который она так хотела заполучить. Вот пусть и сидит там. Будет просто ужасно, если она не удовольствуется своим балконом и гостиной и заявит права на этот садик».

Оказалось, что пришла кухарка.

«Одна из этих оригиналок могла бы заказать ланч. Неужели это придется делать мне?» — спросила себя Крошка, поднимая голову и впиваясь в женщину мрачным взглядом.

Кухарка просто извелась в ожидании распоряжений. Приближалось время ланча, а что готовить — неизвестно. Она отправилась к миссис Фишер, но та отослала ее. Двух остальных леди просто не было в замке. В поисках человека, который сможет отдать хоть какие-нибудь приказания, она добрела до Франчески, и та посоветовала пойти к леди Каролине. Ей еще не случалось бывать в такой странной ситуации.

Замковая кухарка была родственницей и протеже Доменико. Раньше она помогала брату в ресторане и умела готовить простые, сытные блюда, которые так любили жители Костанего и Меццаго. Мистер Бриггс всегда оставлял меню на усмотрение прислуги, а если приезжали гости, то было сразу ясно, кто главный. Меньше всего кухарке хотелось беспокоить прекрасную синьору, но делать было нечего.

К леди Каролине женщина относилась с восхищением и обожанием, так же как сам Доменико, и мальчик Джузеппе, приходившийся Доменико племянником, и девочка Анжела, его племянница, помощница Франчески, и сама Франческа. Две дамы, приехавшие позже, тоже были хороши, но рядом с очаровательной юной леди их красота тускнела.

Леди Каролина очень старалась сделать суровое и непроницаемое лицо, но, как обычно, вместо этого ее лицо являло собой образец очарования и приветливости. Констанца тут же громко призвала в свидетели всех святых, что «новая хозяйка точь-в-точь Матерь Божия». Нежный голосок поинтересовался, что ей нужно. Кухарка несколько секунд простояла, склонив голову набок в ожидании, что эта чудная музыка зазвучит снова, потом подождала еще, на всякий случай, и только потом сказала, что ей нужны распоряжения насчет обеда. Она ходила к матери синьорины, но та ничего не говорит.

— Это не моя мать, — сердито ответила леди Каролина, однако голос опять подвел ее. В нем прозвучала сдержанная печаль.

Констанца тут же рассыпалась в извинениях и выражениях сочувствия: ее мать тоже умерла…

— Моя мать жива. Она осталась в Лондоне.

— Слава богу, что молодая синьорина еще не знает, каково это — потерять родного человека. Несчастья так и караулят всех нас. Конечно, синьорина уже замужем…

— Нет, — был резкий ответ.

Леди Каролине была отвратительна сама идея замужества. Все — родственники, друзья, родители, поклонники — склоняли ее к этому. Может быть, и стоило бы попробовать, если б их навязчивость не отбила у нее даже малейшее желание сделать это. Особенно докучали поклонники. Однажды Крошка даже сказала в сердцах: «Если бы я их слушала, то заполучила бы не одного, а дюжину мужей сразу».

Ее мягкое, печальное «Нет» переполнило Констанцу сочувствием.

— Бедняжка, — сказала она, пытаясь дружески потрепать хозяйку по плечу, — не отчаивайтесь, у вас еще есть время.

— Приготовьте на ланч… — начала леди Каролина ледяным голосом. Фамильярность кухарки ее сильно задела. «Неужели нет места, где меня не будут преследовать дружелюбные особы?»

Констанца не дала ей договорить. Она немедленно сделалась очень деловитой и осыпала хозяйку соблазнительными и очень дорогими предложениями. С ее точки зрения, в ланч должно было входить множество яиц, и кур, реки сливок и острова свежего масла. Леди Каролина не знала, насколько все это дорого, и начало ей понравилось. Именно поэтому Констанца предпочитала работать у англичан. Эти леди и джентльмены знали, что заказывать, и никогда не скупились. Впрочем, следующее замечание заставило ее упасть с небес на землю.

— Я думаю, что мы обойдемся без цыплят. И сливок тоже не надо.

Лицо Констанцы омрачилось. Корова была у ее двоюродного брата, и они надеялись немного заработать на новых хозяевах замка. Вдобавок у того ее брата, который держал ресторан, были и цыплята на продажу.

— Землянику я тоже не буду заказывать, пока не посоветуюсь с другими дамами, — добавила леди Каролина. Она сообразила, что в это время года свежие фрукты дороги, а у хэмпстедских дам вряд ли найдутся лишние деньги. Иначе зачем бы им жить в Хэмпстеде, верно?

— Видите ли, хозяйка здесь не я.

— Значит, это пожилая дама?

— Нет.

— Тогда одна из тех двух леди?

— Нет.

Тут Констанца поняла, что очаровательная синьорина шутит, и сказала ей об этом в свойственной итальянкам добродушно-фамильярной манере.

— Я никогда не шучу. Идите и займитесь делом, иначе вы не успеете приготовить ланч.

Резкие слова, к сожалению, прозвучали так нежно, что больше походили на комплимент. Констанца забыла свое разочарование и ушла сияющая.

«Так дело не пойдет, — подумала леди Каролина после ее ухода. — Я приехала сюда не для того, чтобы заниматься домашним хозяйством, и не буду».

Она снова позвала Констанцу, та примчалась, сияя. Ей казалось просто восхитительным, что этот нежный голосок произносит ее имя.

— Я заказала завтрак, — произнесла синьорина очень раздраженным голосом. — Я заказала ланч, но больше ко мне за этим не обращайтесь. Теперь спрашивайте указаний у других леди.

Дома никто никогда не требовал, чтобы она отдавала распоряжения. Это было просто абсурдно. «Если миссис Фишер не хочет заниматься едой, то пусть это делают те две оригиналки. Кстати, старая леди просто предназначена для ведения домашнего хозяйства. Она и одевается соответственно. Непонятно, почему бы ей, как самой опытной, не взять это дело в свои руки?»

Ультиматум был произнесен, но Констанца так и осталась стоять, глядя восхищенными глазами на прекрасную леди. Особенно ей понравился жест, похожий на благословение, которым леди Каролина сопроводила свою речь. Сама же миледи была просто в бешенстве оттого, что ее никак не могли оставить в покое.

— Да уйдешь ты, наконец? — воскликнула она по-английски.

Назойливое внимание Констанцы напомнило ей муху, которая залетела в спальню рано утром. Муха точно так же не давала ей ни минуты покоя. Насекомому взбрело в голову непременно усесться на лицо спящей. В результате она проснулась и попыталась поймать нахалку, но та легко ускользала от протянутой руки и своим жужжанием не давала заснуть. Несколько раз она ударила себя по щеке, и даже поранилась, но муха грациозно избегала смерти. Леди Каролина привстала с постели, стараясь ее подкараулить. Насекомое уже казалось ей врагом, который пытается свести ее с ума. В конце концов пришлось одеться и встать. В то утро она первым делом велела Франческе натянуть сетку над кроватью, чтобы больше такое не повторялось.

Леди Каролина подумала:

«Люди так же назойливы, как и насекомые. Вот если бы от них тоже можно было спастись сеткой! В крайнем случае, я согласна на липкую бумагу».

Она всегда старалась окружить себя паутиной слов и жестов, которые не позволили бы никому слишком докучать ей, но люди ухитрялись проникнуть сквозь эту паутину. Именно поэтому леди Каролина отправилась в замок Сан-Сальвадор в начале апреля. В отличие от мухи, которая в конце концов улетела, люди никогда не оставляли ее в покое. Оставалось только попытаться убежать от них самой. Но даже и в этом замке невозможно было остаться в одиночестве. В Лондоне представлялось, что уединеннее места не найти, но оказалось, что это вовсе не так. За двадцать четыре часа, прошедшие со времени приезда, леди Каролина и двадцати минут не была одна.

Стоило Констанце уйти на кухню, как появился Доменико. Он собирался полить и подстричь кусты, как положено, но старался при этом быть как можно ближе к леди Каролине. Она заметила эти маневры, но садовник был все же мужчиной, поэтому его внимание было встречено доброжелательной улыбкой. Обласканный этим знаком доверия, Доменико забыл про свою жену, работу и детей, он готов был целовать ноги прекрасной синьорины. Конечно, этого он сделать не мог, но зато мог разговаривать с юной леди. Ей пришлось выслушать длиннейший и живописнейший рассказ, сопровождаемый бурными жестами, садовник даже поставил на землю лейку. Таким образом, поливка надолго прекратилась. Леди Каролина терпела, сколько могла. Прервать Доменико и приказать ему заняться делом было невозможно, поэтому она поднялась со стены и отправилась на поиски более спокойного места. В той части сада, которая выходила к морю, стояли удобные кресла. Развернув одно из них, можно было, во-первых, оказаться спиной к садовнику, во-вторых — вволю любоваться видом на Геную. Но стоило миледи взяться за спинку кресла, как пристально наблюдавший за ней Доменико подбежал и спросил, куда синьорина хочет сесть. Леди Каролине мучительно хотелось избавиться от забот окружающих и необходимости благодарить их. Она нагрубила Доменико, но он подумал, что солнце напекло синьорине голову и поэтому она плохо себя чувствует. В ответ он удвоил свои заботы. Немедленно появился зонтик и скамеечка для ног, которую он сам подсунул ей под ноги, чтобы молодая леди была устроена наилучшим образом. После этого было уже неудобно встать и уйти в дом, чтобы избавиться от назойливой опеки. Это было бы несправедливо. Доменико вел себя как настоящий джентльмен, был таким милым, заботливым и очаровательным, а его манеры не оставляли желать лучшего. Кроме того, в этом доме все держалось на нем. Леди Каролина уже в день приезда поняла, кто здесь главный, и не могла заставить себя отнестись к нему неуважительно. Ей оставалось только закрыть глаза и притвориться спящей в надежде, что он увидит это и наконец уйдет. Леди Каролина чувствовала, что если бы ее оставили в покое хотя бы на пять минут, она могла бы решить, что делать дальше и как устроить свою жизнь, чтобы по возможности избежать встреч с другими обитательницами Сан-Сальвадор.

Романтическая душа Доменико не могла остаться равнодушной к красоте и, видя, что синьорина закрыла глаза, он остался полюбоваться ею. Он стоял очень тихо, и леди Каролина решила, что вокруг никого нет. Она открыла глаза и обнаружила свою ошибку.

— У меня болит голова, — сказала она.

— Это из-за солнца. Вы сидели без шляпы.

— Я хочу подремать.

— Да, синьорина, — произнес Доменико и на цыпочках ушел из сада.

Услышав тихий звон захлопнувшейся стеклянной двери, леди Каролина открыла глаза и облегченно вздохнула. Доменико не только ушел, но и озаботился тем, чтобы никто ее не побеспокоил. Теперь она могла быть уверена, что сюда никто не войдет до ланча. Как ни странно, ей хотелось поразмыслить о жизни.

До сих пор такое занятие ее не привлекало. Другими вещами в течение жизни приходилось заниматься так или иначе, а вот думать — нет. На самом деле, светская жизнь просто не оставляла на это времени, и теперь, когда она собралась просто пролежать на солнышке все эти четыре недели, благо здесь не было ни друзей, ни родственников, это время появилось. Пожалуй, впервые за все двадцать восемь лет жизни ей совершенно нечем было заняться. Не прошло и суток, как ее охватило странное желание посидеть и подумать о том, что делать дальше.

Прошлой ночью она оставила миссис Фишер наедине с тарелочкой орехов и бокалом вина и вышла в сад. Звезды были великолепны. Леди Каролина присела на стену, ноги ее утонули в лилиях. Когда она посмотрела на звездное небо, то ей вдруг показалось, что жизнь — это пустая суета. Очень странное ощущение. Молодая леди знала, что ночь и звездное небо могут вызвать у человека странные мысли, но никогда не испытывала этого на себе самой. Может быть, что-то неладно со здоровьем? «Жизнь всегда была суетливой, — подумала она, — но мне кажется, в этом был какой-то смысл. Вокруг было столько всего, что можно просто оглохнуть. И, оказывается, это пустая трата времени? Как такое может быть?»

Этот вопрос впервые пришел ей в голову и заставил вдруг почувствовать себя очень одинокой. Это никуда не годилось. Леди Каролина хотела, чтобы ее оставили в покое, но ни в коем случае не хотела быть одна. Для чего люди устраивают бесконечные вечеринки, если не для того, чтобы избавиться от этого неприятного чувства. А ведь на одном или двух из последних приемов ей это так и не удалось. Неужели одиночество зависит не от обстоятельств, а от собственного состояния?

«Должно быть, я заболела, — подумала молодая леди, — надо лечь в постель».

Она легла спать, но наутро это чувство не прошло. Не помогло ни сражение с назойливой мухой, ни завтрак, ни прогулка. При ярком солнечном свете в саду она испытывала то же, что и ночью. Но если подозрение верно, и двадцать восемь лет прошли впустую, об этом следовало серьезно задуматься. Когда пройдет еще двадцать восемь, она будет такой же, как миссис Фишер. А потом… об этом лучше не думать вообще.

«Вот бы посоветоваться с папой или с мамой! Но это безнадежно. У них уже начинается старческий маразм. А друзья? То же самое».

Когда друзья леди Каролины узнали, что она намерена на месяц замуровать себя в средневековом замке, не взяв с собой даже горничную, они решили, что у бедной Крошки просто не в порядке нервы.

Ее мать тоже не одобряла поездки. Если бы она увидела, что ее обожаемая Крошка, предмет гордости и источник стольких надежд, сидит на берегу моря и размышляет, она была бы в ужасе. Ее без того давно беспокоило состояние дочери. То, что она поехала отдыхать одна, было достаточно плохо, а то, что начала думать, — еще хуже. Мать леди Каролины считала, что мысли не доводят до добра. Если красивая женщина задумывается, то результатом могут быть только сомнения, страхи и несчастья разного рода. Старшая леди Дестер вообще питала подозрение ко всему умному и ученому, хотя с удовольствием принимала у себя известных писателей. Ей казалось, что эти люди — не такие, как все. Она даже допускала некоторую необходимость образования, но только не для женщин. Свою дочь она воспитала изящной и утонченной и тщательно оберегала от обстоятельств, которые могли развить склонность к размышлениям. Однако совершенно неожиданно ее старания в один миг рассыпались в прах. Леди Каролина сидела в прекрасном, цветущем саду и думала. В ее голове бродили странные мысли о тщете всего сущего, мысли, которые редко приходят в голову людям моложе сорока.

Глава 9

Гостиная, которую выбрала для себя миссис Фишер, обладала собственным характером и очарованием. Пожилая леди с удовольствием отмечала это. Стены комнаты были желтыми, мебель — цвета янтаря, и даже переплеты книг в шкафу были подобраны в тон убранству. Из окна открывался чудесный вид на Геную, стеклянная дверь служила выходом на балкон, откуда можно было попасть в башенку, где стоял письменный стол и кресло — это помещение вполне годилось для кабинета. С одной стороны балкона открывался вид на пляж и залив, с другой — на высокий холм с маленьким необитаемым замком на вершине. На закате этот замок отсвечивал золотом даже после того, как холмы погружались во мрак.

Миссис Фишер рассудила, что на балконе можно отлично устроиться. Она могла гулять там или просто сидеть на мраморной скамье и любоваться окрестностями. Беда была только в том, что на балкон, кроме двери ее гостиной, выходила еще и дверь круглой комнаты, которую леди Каролина отвергла из-за того, что она была темновата. К сожалению, эта дверь нарушала совершенство места и мешала миссис Фишер чувствовать себя абсолютно свободно. Гостиная могла приглянуться хэмпстедским дамам, хуже того будет, если они, не ограни-чась ею, посягнут еще и на балкон. Это полностью разрушало его очарование.

«Даже если эти женщины не станут выходить из гостиной, — думала миссис Фишер, — они смогут наблюдать за мной. Тогда покою придет конец. Мне, в конечном счете, не нужно ничего, кроме уединения. Можно было бы иногда выходить, но только по собственному желанию. Мне вряд ли захочется общаться с этими тремя женщинами. Почему бы им просто не оставить меня в покое? Я хотела бы только сидеть и думать о прошлом».

Прошлое казалось пожилой леди единственной стоящей вещью в мире. Там, где она жила, были люди ее возраста. Они помнили былые времена и великих героев, каких теперь уже нет. С ними было о чем поговорить, это совсем не то, что легкомысленная молодежь, которой так много появилось после войны. Просто удивительно, насколько прошлое значительнее настоящего.

Конечно же, миссис Фишер оставила своих друзей и ровесников не для того, чтобы беседовать с тремя молодыми, малоинтересными особами. Знакомясь, она сказала, что ей хотелось бы посвятить этот месяц воспоминаниям. Следовательно, они все знали и не должны были вторгаться на ее территорию. Но будут ли они настолько деликатны? Этот вопрос беспокоил миссис Фишер все утро, прежде чем старая леди нашла выход из положения.

Она позвала Франческу и велела ей, прежде всего, захлопнуть дверь круглой комнаты, выходившую на балкон. От этого в гостиной стало темно как никогда, и Франческа воспротивилась. Миссис Фишер заметила, что в помещении стало значительно прохладнее и, кроме того, для света есть слуховые оконца. Если они не пропускают солнце, тем хуже. После этого, не давая прислуге опомниться, она велела придвинуть к стеклянной двери шкафчик с редкостями, стоявший в круглой комнате. Затем она позвала Доменико и велела ему со стороны балкона придвинуть к двери тяжелый вазон с цветами.

— Тогда этой дверью нельзя будет пользоваться! — удивленно воскликнул он и получил спокойный ответ:

— Она никому и не нужна.

После всех этих перестановок миссис Фишер оглядела свой балкон и, наконец, испытала удовлетворение. Теперь здесь было совершенно спокойно. Поразмыслив, она поняла, что устроилась исключительно хорошо. Пребывание в замке стоило около трех фунтов в неделю, что составляло восемь шиллингов в день, то есть гораздо дешевле, чем в отеле. К тому же в отеле невозможно было бы получить такие прелестные (после всех перестановок) комнаты, балкон и башню за мало-мальски разумную цену. Неизвестно было только, во что обойдется еда. Тут она собиралась настоять на строжайшей экономии, впрочем соединенной с превосходным качеством. Если поставщик проявит благоразумие, то можно будет отлично совместить одно с другим. Расходы на прислугу ничтожны. Если остальные будут слишком расточительны, то она предполагала передать некоторую сумму леди Каролине, чтобы она потом вернула остаток или, если сумма будет превышена, договорилась с поставщиком и постаралась, чтобы он сам оплатил разницу.

Миссис Фишер очень любила удобства и к тому же была состоятельна, но она ненавидела тратить деньги. Она могла бы выбрать себе более респектабельное место, чем бульвар Принца Уэльского, но, по ее мнению, содержание дома в престижном районе Лондона и собственного автомобиля было слишком хлопотно и неудобно. Поэтому вместо того, чтобы разъезжать на «роллс-ройсе», который она вполне могла себе позволить, миссис Фишер пользовалась услугами таксистов, благо стоянка находилась недалеко. Скромный домик на окраине города не требовал мужской прислуги и не посещался сборщиками пожертвований, поэтому там можно было наслаждаться комфортом, почти не тратя денег. Она унаследовала от родителей не только дом, но и всю обстановку. Турецкий ковер, по которому она ходила, привез ее отец, мраморные часы, отзванивавшие время на каминной полке, стояли на своем месте с незапамятных времен. Стены были почти сплошь покрыты фотографиями знаменитых людей, подаренными ее отцу и ей самой и снабженными автографами. Рисунок штор на окнах не менялся ни разу за все время существования в нем миссис Фишер. Вероятно, иногда их снимали и обновляли, но она не помнила этого. Во всяком случае, ткань была та же самая. Возле стен стояли аквариумы, глядя на которые, она впервые знакомилась с зоологией, и в них, как ей казалось, плавали все те же золотые рыбки. Она часто задавалась вопросом, умудрились ли они пережить ее отца или время от времени умирали и их заменяли новыми. Глядя на них, она вспоминала, как однажды Карлайль[5], разгоряченный спором, подлетел к аквариуму и, потрясая кулаком, закричал:

— Счастливые маленькие мерзавцы! Ох, до чего же вы счастливые! Вам-то не приходится выслушивать тот проклятый, нудный бред, который несет ваш хозяин!

Миссис Фишер думала: «Дорогой Карлайль, великая душа. Такой естественный, такой простой и в то же время какая значительная личность. Иногда он бывал груб — да, если хотите, груб, и не умел вести себя в гостиной. Но кого из нынешнего поколения можно поставить рядом с ним? Отец говорил, что Томас будет бессмертным. Нынешнее мелкое поколение позволяет себе принижать его величие, или совсем не упоминать о нем, как будто этого великого мыслителя вовсе не существовало! Страшно сказать, но некоторые даже не читали его трудов!»

Она тоже их не читала, но это совсем другое дело. На самом деле миссис Фишер была уверена, что прочла книги Карлайля, но давным-давно, поэтому детали изгладились из ее памяти. Некоторые из них иногда всплывали в ее памяти, и это поддерживало уверенность в том, что она прочитала все его труды.

Прозвучал гонг. Увлеченная воспоминаниями, миссис Фишер совсем забыла о времени, но, услышав звук, поспешила в спальню, намереваясь привести себя в порядок. Она не хотела опаздывать и подавать дурной пример. Кроме того, ей очень не хотелось, чтобы кто-нибудь занял место во главе стола. Нынешнему поколению не стоит доверять в таких вопросах, а в особенности этой миссис Уилкинс.

Она не опоздала. Франческа замерла у стола, держа в руках огромное блюдо дымящихся спагетти, но никого из гостей еще не было.

Миссис Фишер, возмущенная до глубины души, села за стол и велела Франческе подавать. Она не собиралась ждать опаздывающих; время ланча им известно, а раз так, пусть поступают, как им заблагорассудится.

Кухарка явно собиралась дожидаться остальных, но приказание выполнила. Миссис Фишер ей не нравилась. До сих пор только она ни разу не улыбнулась, и женщина решила, что старая леди злая. Конечно, она была немолода и некрасива, и, наверное, несчастлива, но добрые люди улыбаются потому, что хотят быть приятными для других, а не потому, что у них хорошее настроение. Не скрывая своего неодобрения, Франческа угрюмо прислуживала за столом.

В свою очередь, старая леди тоже была недовольна. Она не любила спагетти, эти длинные, скользкие полоски теста так и норовили соскользнуть с вилки и свисали изо рта, лишая человека остатков чувства собственного достоинства. Кроме того, они напоминали ей о ее муже. Мистер Фишер вел себя так же своевольно, вертясь и ускользая из-под контроля. Она никогда не могла полностью положиться на него, не могла с ним сладить, точь-в-точь как с этим ненавистным блюдом. Воспоминания о несносном характере покойного супруга окончательно вывели старую леди из равновесия. Она взяла нож и разрезала спагетти на мелкие кусочки и только тогда принялась есть. Франческа неодобрительно наблюдала за ее действиями из-за буфета. Миссис Фишер знала, что поступает неправильно, но ничего не могла с этим поделать. Она не умела есть это блюдо, не любила его и никогда не заказывала. Ей казалось, что только годы жизни в Италии могут помочь научиться этому трюку. Миссис Фишер помнила, что Браунинг великолепно справлялся с этой задачей. Однажды она наблюдала за ним во время ланча. Браунинг делал одно легкое движение, клубок спагетти оказывался на вилке, и оставалось только положить его в рот. Впрочем, она не собиралась учиться таким фокусам и решила попросить леди Каролину больше не заказывать это блюдо.

Старая леди, которая не могла толком сделать даже самой простой вещи и только портила кулинарный шедевр Франчески, стала ей еще неприятнее. Она больше не могла смотреть на варварское отношение к еде и, надеясь спастись бегством от неприятного зрелища, спросила:

— Может быть, мне разыскать синьорину и напомнить ей о ланче?

Миссис Фишер с трудом оторвалась от своих воспоминаний. Она недовольно покосилась на кухарку и ответила:

— Она знает, что ланч подают в половине первого. Они все знают.

— Может быть, синьорина спит. Две другие дамы пошли гулять, а она здесь, рядом. Я видела, как Доменико устраивал ее в саду.

— Тогда еще раз ударьте в гонг, — ответила миссис Фишер.

Она сердилась на опаздывающих: «Что за ужасные манеры. Миссис Арбитнот выглядела практичной, а леди Каролина — воспитанной, и вдруг такое поведение. Что касается той особы, то с нее и спрашивать нечего».

Франческа вынесла гонг в сад и прозвонила почти над ухом леди Каролины, которая полулежала в своем шезлонге. Она музыкальным голосом осведомилась, что произошло. На самом деле она собиралась выбраниться, но для Франчески слова вовсе не звучали как брань. Рассыпая улыбки, она сообщила, что спагетти на столе и стынут.

— Если я не выхожу к столу, значит, я не хочу есть, — произнесла рассерженная Крошка. — Я прошу вас больше меня не беспокоить.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросила Франческа.

Она преисполнилась сожаления, но не перестала улыбаться. Эта леди, с волосами подобными шелку, была похожа на Мадонну. Ей не хватало только нимба.

Крошка промолчала, и это было очень неразумно, потому что Франческа тут же разволновалась и помчалась к миссис Фишер. Старая леди сказала, что не может пойти в сад из-за своего ревматизма, но как раз в это время две другие дамы влетели в столовую, запыхавшись и бормоча извинения. Они все утро гуляли по холмам и совершенно забыли о времени. Миссис Фишер отправила их выяснить, что случилось с леди Каролиной и почему она не идет к столу. После ухода подруг она расслабилась и, поскольку больше некому было ее отвлечь, полностью сосредоточилась на ланче. На второе был превосходный омлет с зеленым горошком. Хотя Франческа явно собиралась дожидаться остальных, ей было приказано немедленно подавать. Миссис Фишер не собиралась есть холодный омлет даже ради спасения жизни леди Каролины и резонно заключила, что проголодавшимся путешественницам будет все равно, остыл он или нет.

Леди Каролина задремала в тени зонта, но немедленно проснулась, услышав шаги на дорожке. Она поняла, что к ней снова кто-то идет.

«Почему, ну почему они не могут просто оставить меня в покое? — мысленно воскликнула бедная Крошка. — Это же не частное владение, я здесь не хозяйка и мне совершенно не обязательно идти на ланч, если я этого не хочу. Добро бы они были у меня в гостях. Тогда я обязана была бы развлекать их, так ведь нет! Что им всем от меня нужно?»

Все время от несостоявшегося завтрака до ланча леди Каролина провела, размышляя с полузакрытыми глазами. Она полностью отдалась незнакомому занятию и могла только радоваться, что это началось не дома и поблизости нет матушки, которая сразу бы насторожилась, увидев, что дочь сидит в одиночестве. Ей казалось, что во многих отношениях Сан-Сальвадор похож на отель и здесь не будет необходимости выполнять скучные светские обязанности. К сожалению, стоило ей расслабиться, как всем казалось, что она нуждается в уходе. Даже кухарка позволяла себе фамильярно трепать Крошку по плечу, не говоря уже о тех двух женщинах. Не успела она подумать об этом и мысленно возмутиться чужой бестактностью, как ей на лоб легла нежная, дружеская рука. Как же она ненавидела такие руки!

Голос, по-видимому принадлежавший одной из оригиналок, произнес:

— Я слышала, что вы неважно себя чувствуете.

— У меня болит голова, — ответила Крошка. Она подумала, что это лучший выход из положения. Может быть, теперь ее наконец оставят в покое.

— Мне очень жаль — произнесла миссис Арбитнот, а это была именно она.

«Мне тоже, — подумала Крошка. — Мне казалось, что здесь я избавлюсь от материнской заботы».

— Может быть, выпьете чашечку чаю? Это пойдет вам на пользу.

Крошка не могла себе представить, как это можно пить чай в такую жару. Она вежливо отказалась.

— Думаю, ей станет лучше, если ее оставить в покое, — услышала Крошка другой голос.

Она подняла глаза и увидела, что это произнесла миссис Уилкинс, которая, благодаря своей догадливости, сразу же возвысилась в глазах Крошки. Миссис Арбитнот все еще держала руку у нее на лбу. Каролина надеялась, что миссис Уилкинс благотворно повлияет на подругу, они обе уйдут и больше не вернутся.

— Я просто не могу оставить вас так, — возразила миссис Арбитнот. — Может быть, чашку черного кофе?

Ответа она не получила. Леди Каролина сидела и ждала, пока женщине надоест стоять рядом, и она, наконец, снимет руку с ее лба. В самом деле, не будет же она стоять здесь весь день?

— Я уверена, что ей нужен только покой, — произнесла миссис Уилкинс и потянула подругу за рукав.

Крошка закрыла глаза. Ей сразу стало легче. После минутной тишины она услышала скрип гравия на дорожке и удаляющиеся шаги.

Войдя в столовую, миссис Арбитнот произнесла:

— У леди Каролины болит голова. Я так и не смогла уговорить ее выпить кофе или чаю. Может быть, у прислуги найдется таблетка аспирина? Ей это было бы полезно. Вы не знаете, как по-итальянски «аспирин»?

— Лучшее лекарство от головной боли, — твердо ответила миссис Фишер, — это касторка.

— Дело вовсе не в этом, — заметила миссис Уилкинс.

Миссис Фишер, которая уже справилась с омлетом и в ожидании следующего блюда была не прочь поговорить, начала:

— Одно время Карлайль страдал ужасной мигренью и принимал касторку. Я помню, что он в своей своеобразной манере называл ее «маслом печали». Но это оттого, что он принимал ее слишком часто. Одно время это оказало серьезное влияние на его взгляды. Леди Каролине нужна одна доза, ни в коем случае не больше. Ошибкой было бы слишком долго принимать касторку.

— Вы знаете, как это будет по-итальянски? — спросила миссис Арбитнот.

— Боюсь, что нет. Леди Каролина должна знать, спросите у нее.

— У нее вовсе не болит голова, — снова подала голос миссис Уилкинс, сражаясь со спагетти, — она просто хочет побыть одна.

Обе женщины удивленно посмотрели на нее.

— Тогда почему она это сказала? — спросила миссис Арбитнот.

— Потому что леди Каролина хочет быть вежливой. Скоро, когда она проникнется покоем этого места, она перестанет притворяться. Все будет естественно.

— Видите ли, — извиняющимся тоном произнесла миссис Арбитнот, — у Лотти есть одна теория по поводу этого замка.

Миссис Фишер было не до теорий. Она ждала следующего блюда, но оно не появлялось, поскольку миссис Уилкинс все еще возилась со спагетти. За время разговора блюдо успело остыть и стало совершенно несъедобным.

— Я просто не понимаю, какие у вас основания подозревать леди Каролину во лжи, — сухо произнесла миссис Фишер.

— Это не подозрение, я просто знаю.

— Бог мой, откуда вам это знать? — ледяным тоном спросила пожилая леди. Непонятно зачем Франческа снова предложила всем спагетти, и миссис Уилкинс взяла вторую порцию.

— Когда мы были рядом с ней, я прочла ее мысли.

На такие вещи миссис Фишер отвечать не собиралась. Не желая потакать явной глупости, она слегка ударила в маленький гонг, хотя Франческа находилась тут же в столовой, и приказала подавать. Ей очень надоело ждать третьей перемены. Кухарка (наверняка нарочно) снова предложила ей спагетти.

Глава 10

Всад, который находился на вершине холма, можно было попасть через столовую и зал. К сожалению, они располагались бок о бок. Если кому-то хотелось избежать встречи с кем бы то ни было и выйти в сад, то оставался риск столкнуться в дверях. К тому же в крохотном садике невозможно было найти ни одного уголка, где бы вас никто не увидел. Тамариск и зонтичное дерево росли слишком близко к парапету, а розовые кусты не могли спрятать человеческую фигуру. Единственным убежищем в садике был северо-западный уголок, прикрытый стеной и отгороженный от замка большой клумбой. Как только все ушли, Крошка тайком перенесла туда свой стул. Она шла на цыпочках, будто совершая нехороший поступок.

С того места, где ее усадил Доменико, был отлично виден залив, но там она была открыта для любопытных взглядов и беззащитна перед непрошеными визитами, а в этом укромном уголке было почти безопасно. Крошка удобно расположилась, подсунув под голову подушечку, а ноги положив на парапет так, что жителям деревушки внизу они должны были казаться парочкой белых голубей, устроившихся на ограде. Только леди Каролина решила, что, наконец, кругом никого нет, как появилась миссис Фишер. Она почувствовала запах сигарет и таким образом обнаружила убежище Крошки. Миссис Фишер не курила и не любила запаха табака, особенно если он исходил от женщины, но чувствовала его отлично. Как только она вышла в сад, приказав Франческе принести стол и стул и подать кофе, сразу же поняла, кто может здесь курить. Когда миссис Уилкинс увидела Франческу с посудой, она попыталась напомнить (на взгляд пожилой леди, на редкость бестактно), что леди Каролина плохо себя чувствует и хочет побыть одна. В ответ она услышала, что садик принадлежит всем. Старая леди не собиралась потакать капризам молодежи. Она считала головную боль блажью, и к тому же слова миссис Уилкинс пробудили в ней подозрение, что ее здесь ни в грош не ставят. Она не могла поверить, что знатная молодая леди солгала, но некоторые сомнения были. В любом случае она не собиралась из-за чужих недомоганий лишаться свежего воздуха.

Поняв, что леди Каролина курит, миссис Фишер вздохнула: «Ох уж эти современные женщины» — и отправилась на поиски источника запаха. Палка, которая, казалось, была такой помехой за столом, сейчас ей вовсе не мешала. Она вспомнила, что говорил по этому поводу Браунинг: «О, этот человек умел рассмешить! Теперь таких уже нет. Разумеется, какое-то чувство юмора у нынешнего поколения имеется (миссис Фишер иногда перелистывала «Панч»[6]), но ничего похожего на то, что бывало раньше. Неподражаемый Теккерей уничтожил бы нынешнее поколение. Как не хватает его в этом мире! Кроме него, мало кто мог написать хлесткую сатиру. Молодежь теперь ничего не читает. Что делать, ведь нельзя одолжить другому человеку свои глаза и уши. Но вот что можно сделать, так это помочь больной бедняжке хорошим советом».

Подойдя к уголку, где леди Каролина сидела, притворяясь спящей, миссис Фишер произнесла:

— Мне сказали, что вы неважно себя чувствуете.

По странному капризу природы голос ее к старости приобрел низкое, почти мужское звучание. Его трудно было не услышать. Крошка попыталась притвориться спящей, но ее выдала непогашенная сигарета в руке. Если бы она заснула, то пальцы наверняка бы разжались и сигарета оказалась на земле. Миссис Фишер отлично понимала это, и потому спокойно присела на мраморную скамейку и принялась рассматривать молодую леди.

Безусловно, она была хороша собой и могла иметь успех. В свое время Теннисон мог повернуться спиной к толпе именитых поклонников только для того, чтобы поговорить с никому не известной, случайной девушкой, если та была красива. Миссис Фишер никогда не понимала всеобщего помешательства на красоте, но с этим приходилось мириться. Она признавала, что такая женщина, как леди Каролина, свела бы с ума любого из ее знаменитых друзей.

«А разве такая уж заслуга — быть красивой, — думала она тогда. — Ведь красота дается случайно, безо всяких усилий».

Впрочем, красота, пока она есть, страшное оружие. Очаровательная женщина может сделать с мужчиной все, что угодно, от этого даже мужья не застрахованы. В жизни мистера Фишера были такие моменты…

Хотя леди Каролина так и не открыла глаз, пожилая леди продолжала:

— Я думаю, что на вас повлияло это неудобное путешествие. Все, что здесь нужно, — это простые домашние средства. Я попрошу Доменико достать касторки. Как только вы ее выпьете, вам сразу станет легче.

При этих словах молодая женщина открыла глаза.

— Ну вот, — удовлетворенно заметила миссис Фишер, — я же видела, что вы не спите. Иначе ваша сигарета давно бы упала.

Леди Каролина бросила недокуренную сигарету через парапет.

— Расточительность, — произнесла леди, — это то, что я больше всего не люблю. Это даже хуже, чем курящая молодая леди.

«Что делать с такими людьми, — подумала леди Каролина. — Она даже не понимает, что вмешивается не в свое дело. Точно как моя матушка».

Она смотрела на собеседницу почти с ненавистью, но пожилой леди выражение на ее кротком личике показалось вежливым и внимательным. В который раз леди Каролину подводила ее внешность.

— Если вы хотите последовать доброму совету, то идите и ложитесь в постель. Вам сразу станет легче. В Италии нужно быть осторожнее. Легкое недомогание здесь легко может перейти во что-то серьезное.

— Я не лягу, — сказала Крошка, и это прозвучало как твердое решение, принятое не один год назад.

Таким тоном Бедняжка Джо в пьесе «Холодный дом» отвечала полисмену. Когда миссис Фишер, тогда еще маленькая девочка, смотрела эту пьесу, после этой сцены она уронила голову на красный бархат ложи и разрыдалась.

Голос леди Каролины был ее главным достоинством. За десять лет, которые прошли со времени ее первого выхода в свет, это подтвердилось многократно. С таким голосом ей следовало бы стать певицей, но музыка ее не привлекала. Красота и очарование леди Каролины всегда зажигали в глазах мужчин живейший интерес, но при звуке ее голоса он превращался в пламя. Не важно, был мужчина богат или беден, знатен или нет. Этот голос одинаково действовал на генералов и рядовых (во время войны у леди Каролины была возможность это проверить), на автобусных кондукторов и епископов (во время конфирмации один из них не сводил с нее глаз). Даже женатые мужчины не могли противиться очарованию этого голоса.

Эти взгляды до смерти надоели Крошке. Сначала ей льстило, что каждое ее слово слушают с неослабевающим интересом. Ей было очень легко привлечь внимание: стоило сказать хоть слово, и все превозносили ее ум и шарм. Это не требовало ни малейших усилий с ее стороны. Однако со временем леди Каролина поняла истинное значение мужских взглядов. В них горел азарт охотника. Каждый из них мечтал о том, чтобы она принадлежала только ему, запереть в своем доме, вечно любоваться ее красотой и докучать претензиями. Каролине пришлось научиться защищаться от тех, кто хотел полностью ею завладеть.

Когда она, маленькая мечтательная девочка, в первый раз вышла в свет, с почтением смотрела на тех, кто был старше. Постепенно это чувство трансформировалось сначала в неприязнь, а затем в ненависть. Молодых поклонников она без труда ставила на место, но от старших не было никакого спасения. Она начала избегать немолодых мужчин, которые настойчиво ухаживали за ней под предлогом отеческих наставлений.

Иногда ей казалось, что она не принадлежит себе, что ее красота — это достояние общества. Девичьи мечты не выдержали столкновения с реальностью. Встречи с настоящими мужчинами обернулись надоедливыми и глупыми спорами о вещах, которые ее совершенно не интересовали. С женщинами просто невозможно общаться. Она старалась подружиться хоть с кем-нибудь, но обнаружила, что ее красота и тут ей мешает. Женщины ей завидовали. Среди тех, кто бывал в обществе, не нашлось ни одной, которая могла бы затмить леди Каролину красотой, хотя ей-то этого ужасно хотелось. В результате она так и осталась одна. Подруги были, но среди них не было настоящих.

Война погубила ее последнюю надежду на счастье. Единственный мужчина, которого она не боялась и за которого могла бы выйти замуж, был убит в бою. Это наполнило душу леди Каролины горечью. Она увязла в светской жизни, как муха в меду, и так же отчаянно пыталась освободиться. Что мог дать ей свет? Победы над другими женщинами не доставляли удовольствия, их скучные мужья не были нужны. Она просто не знала, что с ними делать. Мужчины всегда говорили с леди Каролиной о любви, и со временем само это слово стало ей казаться отвратительным. Как будто человека с нормальным аппетитом заставляют питаться только сладким. Иногда она спрашивала очередного претендента на ее Руку:

— Почему я должна полюбить именно вас? Вы можете назвать причину?

Никто не мог дать разумного ответа на этот вопрос. Все кончалось очередным признанием, которое только нагоняло тоску. Бедная Крошка с возрастом стала циничной. В то время, как ее красота делала мир лучше, она теряла последние иллюзии. Будущее выглядело все непригляднее. Ничего полезного создавать она не умела, единственным ее талантом была красота. Скоро она исчезнет, и что тогда будет? Трудно привыкнуть к тому, что больше не вызываешь восхищения, если до сих пор это составляло основное содержание жизни. Леди Каролина страдала от своей красоты, одновременно боясь ее потерять. Она начала задумываться о том, что старость длится в три раза дольше, чем молодость, а ради чего тогда жить — неизвестно. Она никогда ничем всерьез не интересовалась, ничего толком не читала и ничего не знала, за исключением смутных воспоминаний о том, чему ее учили когда-то в пансионе.

Глупо, но ей и не хотелось ничего, кроме тишины, покоя и безвестности, но даже это было невозможно из-за миссис Фишер. Эта дама упорно старалась заставить леди Каролину лечь в постель и пить касторку, как будто она была ребенком. Ужасно.

Пожилая леди почувствовала, что мраморная скамья становится все холоднее, и поняла, что долго так не просидит. Досадуя на то, что ее добрые советы пропадают даром, и опасаясь простудиться в сыром саду, она решила покинуть несговорчивую молодую леди:

— Я надеюсь, что вы поступите разумно. Ваша мать не хотела бы… она жива?

Глаза леди Каролины широко раскрылись от удивления. Неужели нашелся кто-то, кто не знает ее матери? Она была важной персоной при дворе и одной из знатнейших дам в Англии. Отец леди Каролины в свое время занимал высокий пост, правда, во время войны он совершил несколько серьезных ошибок и теперь его лучшие дни были позади. Но, несмотря на это, он все еще был известным и влиятельным человеком. Удивительно, что нашлись люди, которые не знают этой блестящей семьи.

Леди Каролина почувствовала прилив бодрости. Она не ожидала, что сможет оказаться там, где ее никто не знает. Это было чудесно. Ей начала нравиться миссис Фишер. Те леди, скорее всего, тоже не знали, кто она такая, хоть это и было очень странно. Леди Каролина была уверена, что им известно, из какой она семьи, и поэтому не спросили рекомендаций. Когда она подписывала свое письмо, была уверена, что ее имя произведет обычное впечатление.

Дестеры оставили в истории Англии кровавый след еще в давние времена. В современном мире эта семья имела большое влияние, и то, что в Сан-Сальвадор никто о них не слышал, развеселило леди Каролину. Если вся эта суета вокруг ее происхождения на время прекратится, то, возможно, ей удастся хорошенько обдумать свою жизнь.

Она обратилась к миссис Фишер. При этом, поскольку мраморная скамья была намного выше кресла, ей пришлось сильно наклониться вперед.

— Все, что мне нужно, — это принять решение. Это ведь не слишком много, правда?

— Все, что нужно женщине ваших лет, — ответила миссис Фишер, — так это муж и дети.

— Да, это я тоже собираюсь обдумать. Но, скорее всего, это не выход.

— Если бы я была на вашем месте, — ответила миссис Фишер, вставая, потому что скамейка была слишком уж холодной, — я бы не думала так много. Уверяю вас, женщинам это вредно. Я бы легла в постель и постаралась выздороветь.

— Я прекрасно себя чувствую, — парировала Крошка.

— Тогда почему вы говорили, что больны?

— Я этого не говорила.

— Значит, я напрасно шла сюда.

— Но разве вы не рады, что я здорова? — спросила леди Каролина.

При этом замечании даже миссис Фишер не смогла сдержать улыбку.

— Вы прелестное создание, — произнесла она примирительно. — Жаль, что вас не было на свете пятьдесят лет назад. Моим друзьям было бы приятно на вас посмотреть.

— Я рада, что так случилось. Не люблю, когда на меня смотрят.

— Это абсурд, — сказала миссис Фишер, вновь ожесточаясь. — А для чего еще, по-вашему, предназначены красивые женщины? Я общалась с великими людьми, их внимание — большая честь!

— Мне не нравятся великие люди, — нахмурилась Крошка.

— А мне не нравятся взгляды современной молодежи, — с раздражением заявила миссис Фишер. — Ее глупость кажется мне поистине печальным явлением.

С этими словами она удалилась, тяжело опираясь на палку.

— Наконец-то, — подумала Крошка, снова откидываясь на подушку и кладя ноги на парапет. Ее всегда интересовало не то, почему человек ушел, а сам факт. В отсутствие людей можно было чувствовать себя спокойно.

Это давно беспокоило ее мать. Не так давно она поинтересовалась у мужа, не замечает ли он, что дочь ведет себя несколько странно. Последней ее причудой был неожиданный отъезд в заброшенный итальянский замок.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался он. — Пускай ведет себя как хочет. Такая красивая женщина может позволить себе быть даже чертовски странной.

— Я не возражаю, — грустно ответила маркиза. Она знала, что все равно ничего не смогла бы поделать.

Миссис Фишер направилась в свою гостиную, нервно постукивая палкой. Неудачный визит очень ее расстроил.

«Прискорбная самонадеянность, — думала она. — Современные молодые люди ни на что не способны и пытаются прослыть умниками, отрицая все истинно великое, что сделали предки. В то же время они принимают все, даже плохое, что мы не одобряли. Это не люди, а обезьяны, которые носятся с банановыми шкурками и орут без всякого толку. Надо же, ей не нравятся великие люди! Кого могла видеть эта девчонка? В наше время никого по-настоящему замечательного не осталось».

Придя в гостиную, старая леди обнаружила подтверждение своим мыслям. В гостиной, которую миссис Фишер считала своей, расположилась с чашечкой кофе миссис Арбитнот. А за письменным столом сидела миссис Уилкинс. Она что-то писала ручкой, которую пожилая леди привезла из дома!

— Прелестное место, не правда ли? — сердечно обратилась к вошедшей миссис Арбитнот. — Я только что его нашла.

— Я пишу Меллершу, — не менее сердечно произнесла миссис Уилкинс. — Он будет рад узнать, что я добралась благополучно.

Можно подумать, что все на свете знали, кто такой Меллерш!

Глава 11

В воздухе над замком Сан-Сальвадор витали изумительные запахи. Аромат цветущего сада смешивался с ароматом цветов, стоявших в комнате. Миссис Уилкинс казалось даже, что, сталкиваясь, ароматы обмениваются поцелуями. Казалось бы, в такой атмосфере никто не мог сердиться, быть себялюбивым и жадным. Эти чувства уместны в душном Лондоне, но никак не среди цветущей, гармоничной природы. Однако миссис Фишер как-то удавалось сохранить их неизменными. Среди такой красоты казалось невозможным, что кому-то нужен собственный уединенный угол, но она именно этого и хотела.

Миссис Уилкинс была уверена, что несколько дней спустя это пройдет. Однако в данный момент на лице миссис Фишер отражалось глубокое возмущение и гнев. Как ни странно, эти чувства, так подходящие для Лондона, не оставляли ее в этой комнате, полной ароматов и дружелюбия.

— Мне кажется, что вам неприятно видеть нас здесь, — заметила миссис Уилкинс, осознав причину гнева. — Но почему?

— Я думала, — произнесла миссис Фишер, тяжело опираясь на палку, — вы поняли, что это моя комната.

— А, из-за этих фотографий?

— Ручка, которую вы держите, принадлежит мне, я привезла ее с собой. А на бумаге мой лондонский адрес.

Она указала на листок, который миссис Уилкинс держала в руках.

Та улыбнулась.

— Простите. Я только что писала очень приятное письмо.

— Но почему, — спросила миссис Арбитнот, не желавшая сдаваться без борьбы, — почему вы не хотите видеть нас здесь?

— В замке есть еще одна гостиная. Поскольку вы не можете занимать две комнаты одновременно, я хотела бы распределить их между нами. Таким образом, я не буду беспокоить вас, а вы — меня. Совершенно ясно, что…

На этом месте Роза прервала ее. Она сказала, что делить что-то с друзьями очень приятно. Миссис Фишер, с ее лондонскими взглядами на жизнь, этого еще не понимает, но со временем все изменится. И добавила:

— Скоро вам захочется разделить эту комнату с нами. И я не удивлюсь, если вы попросите меня взять вашу ручку, когда она мне понадобится.

Эта речь повлияла на старую даму куда больше, чем она того хотела. Когда обитательница Хэмпстеда дружески потрепала ее по плечу, она почувствовала, что мир рушится у нее на глазах. Такого возмущения миссис Фишер не испытывала с того момента, как обнаружила, что на самом деле представляет собой ее супруг. Безусловно, эту женщину нужно было поставить на место. Но как?

Она была абсолютно недоступна. Миссис Уилкинс говорила совершенно невыносимые вещи, причем с таким безоблачным выражением лица, как будто все вокруг были ее друзьями. Поймет ли она, что ее отталкивают? И если нет, что делать тогда? «Избегать ее, — решила миссис Фишер. — И прежде всего настоять на том, чтобы она не появлялась в этой гостиной».

— Я уже стара, — произнесла она вслух, — и не могу бегать туда-сюда. Для того чтобы испытывать чувство покоя, мне нужна гостиная. Я говорила вам в Лондоне, что собираюсь только сидеть и вспоминать. Если люди то и дело будут входить и выходить из моей комнаты, дымить сигаретами и хлопать дверью, наша договоренность будет нарушена.

— Но мы вовсе не хотели… — начала миссис Арбитнот, но ее тут же снова прервали.

— Мы будем только рады, — сказала миссис Уилкинс, — если вы займете эту комнату, раз она вам нравится. Мы просто не знали об этом, вот и все. Пока вы сами не захотите нас пригласить, мы и не подумаем вас беспокоить. — Она весело взглянула на миссис Фишер и добавила: — Думаю, что очень скоро вы пригласите нас.

С этими словами она взяла миссис Арбитнот за руку и вывела из гостиной, хотя та явно не хотела уходить. У нее было абсурдное желание остаться и продолжить борьбу. Конечно, без малейшей грубости, просто постараться спокойно убедить миссис Фишер в том, что она не права. Что-то должно быть сказано по этому поводу. Роза не могла допустить, чтобы ее просто отослали вон, как напроказившую школьницу. Несмотря на это, когда подруга твердой рукой взяла ее за локоть, она подчинилась.

Удивительно, откуда в Лотти взялась такая сила. В Лондоне она казалась робкой и несчастной, а сейчас вела себя как старшая из двух подруг. Безусловно, здесь она чувствовала себя счастливой. Может быть, именно это сделало ее мудрой и спокойной. Миссис Арбитнот такое не удалось. Не то чтобы она чувствовала себя несчастной, но ей чего-то не хватало, и не только миссис Фишер была этому причиной. Ей ужасно нужен был Фредерик. С ним можно было бы поделиться красотой, которая окружала их в замке. Только он мог бы…

— Бедняжка, — сказала миссис Уилкинс, закрывая дверь, — она совсем старенькая. Капризничать в такой день, надо же!

— Она плохо воспитана, — откликнулась ее подруга.

— Это пройдет. Жаль, что мы устроились в ее комнате.

— Это самое уютное место в замке. И оно, между прочим, общее.

— Здесь есть где посидеть и кроме этой гостиной. Она так стара, бедняжка. Оставим ей эту комнату. Я собираюсь спуститься в деревню и бросить письмо в почтовый ящик. Вы пойдете со мной, Роза?

В то время как они спускались по тропинке, на которую с таким трудом карабкались прошлой ночью, миссис Уилкинс сказала:

— Я все время думаю о Меллерше.

Она шла первой, Роза осторожно следовала за ней. В Лондоне все было наоборот: растерянная, неловкая Лотти старалась всюду следовать за своей целеустремленной подругой. Но теперь она была главной. Поскольку ей показалось, что Роза не уловила последнего замечания, Лотти повторила:

— Я все время думаю о Меллерше.

— Правда? — вежливо откликнулась миссис Арбитнот.

Ей не нравился Меллерш. Причиной было то, что при первой встрече ей пришлось его обмануть, но сама она этого не понимала. В любом случае их знакомство не было приятным. С первого взгляда ей показалось, что Меллерш далек от Господа. Теперь она понимала, что не права, что возможно, Меллерш лучший христианин, чем она, но все равно его недолюбливала.

— Я вела себя по-свински, — произнесла миссис Уилкинс.

— Что? — переспросила подруга, не веря собственным ушам.

— Я говорила вам, что он собирался свозить меня на Пасху в Италию? А вместо этого я поехала сюда без него и оставила его одного в этом ужасном Лондоне.

— Нет, вы мне этого не говорили, — ответила миссис Арбитнот. Ей не нравились разговоры о мужьях. В беседе, как и в жизни, один муж тянул за собой другого, а ей вовсе не хотелось говорить о Фредерике. Поэтому, как только миссис Уилкинс заговаривала о Меллерше, ее подруга старалась сменить тему. Она не хотела слышать о муже миссис Уилкинс больше, чем необходимо.

— Однако так оно и есть, — не унималась Лотти. — Он никогда раньше так не делал, я даже испугалась. Каприз. Такой же, как тот, который привел меня сюда.

Она остановилась и посмотрела снизу вверх на Розу. Та кивнула, думая, как бы отвлечь подругу.

— Теперь вы видите, что я была самой настоящей свиньей. Он собирался поехать вместе со мной, а я отправилась одна и оставила его дома. Боюсь, у Меллерша есть все основания обидеться и рассердиться.

Миссис Арбитнот была поражена тем, что подруга буквально на глазах превращалась в святую.

Только сегодня утром, когда они бродили босиком по берегу моря, Меллерш был не более чем досадной помехой. К обеду Лотти уже нашла в себе силы написать ему письмо. А несколько минут спустя она заявляет, что муж имеет все основания злиться, а она сама (что за выражение) настоящая свинья! Роза посмотрела на подругу. Если бы она не знала, что это просто солнце играет в ее песочных волосах, то подумала бы, что у Лотти на голове появился нимб. Видимо, ее охватило горячее желание дружить со всем миром и делать добро. Миссис Арбитнот по опыту знала, что добро стоит большого труда и приносит одно горе. Это понимание пришло к ней не сразу, а после долгих сомнений. Однако Лотти смогла миновать их и сразу стать восхитительно хорошей. Видимо, ее странности не исчезли, а просто приняли другое направление. Она просто с непонятной решимостью становилась святой.

Лотти ждала ответа.

— Я бы не говорила так уверенно, — осторожно начала Роза, глядя на подругу сверху вниз, потому что дорога оказалась очень крутой.

— А я уверена, и уже написала ему об этом, — был ответ.

— Но ведь только этим утром вы…

— Всё здесь, — прервала ее Лотти, помахивая конвертом и довольно улыбаясь.

— Что всё?

— Вы думаете, что я написала ему о том, что потратила свои сбережения? Нет, об этом я расскажу, когда он приедет.

— Приедет? — переспросила Роза.

— Я пригласила его приехать и пожить с нами.

На это у миссис Арбитнот не нашлось подходящего ответа.

— Это самое меньшее, что я могла сделать. Только посмотрите вокруг. — Она широким жестом обвела окрестности. — Бессовестно было приехать сюда одной, но я не могу быть настолько свиньей, чтобы не попытаться уговорить Меллерша приехать и разделить с нами радость. Он кормил и одевал меня несколько лет, и будет справедливо, если он воспользуется моими сбережениями. Стыдно быть неблагодарной.

— И вы думаете, что он приедет?

— Надеюсь. — И Лотти добавила: — Бедный ягненочек.

Миссис Арбитнот почувствовала, что ей необходимо присесть.

Возле тропинки стояла скамья, она подошла к ней и села, чтобы перевести дух.

«Это Меллерш — бедный ягненочек? Тот самый Меллерш, при воспоминании о котором она вздрагивала. Необходимо удержать Лотти от непоправимого поступка. Ее муж в Сан-Сальвадор — это немыслимо. Она с таким трудом избавилась от него, а теперь приглашает к себе?»

— Я просто вижу его здесь, — произнесла миссис Уилкинс, отвечая своим мыслям.

Миссис Арбитнот забеспокоилась.

Каждый раз, как Лотти говорила: «Я вижу», это действительно происходило. Если так, то прибытие мужа тоже могло стать реальностью. Вообще, кругом то и дело происходили чудеса. В последнее время Розе совершенно не хотелось руководить подругой, напротив, она восхищалась ею. Женщина, которая неизменно оказывалась правой, не могла вызывать жалость. Какой бы странной ни казалась Лотти с первого взгляда, но жить рядом с ней было еще удивительнее — чем дальше, тем больше она представлялась своей новой подруге похожей на какое-то волшебное создание, а не существо из плоти и крови.

— Хотелось бы мне научиться понимать вас, — призналась Роза.

— Даже не пытайтесь, — ответила Лотти с улыбкой.

— Но я люблю вас и должна этому научиться.

— Дорогая Роза…

С этими словами миссис Уилкинс наклонилась и поцеловала подругу. Она испытывала искреннюю нежность к Розе. Конечно, очень жаль, что изменения не со всеми происходят одновременно, но рано или поздно настанет день, когда она тоже станет свободной и счастливой. Скорее всего, это произойдет после приезда мистера Арбитнота, по крайней мере, это должно дать первый толчок. Лотти не допускала даже мысли, что он может не приехать; она полностью доверяла неожиданно открывшейся способности к ясновидению и считала, что раз уж видела что-то, значит, так оно и будет.

— Я не могу за вами угнаться, вы так быстро меняетесь. То же самое было с Фред… — Она остановилась, не договорив, затем начала снова: — Меня пугает ваша идея. Мы уехали сюда специально для того, чтобы отдохнуть от всех, а теперь вы приглашаете сюда того самого…

— Того самого человека, от которого я хотела отдохнуть, — с улыбкой договорила Лотти. — Я понимаю, это нелогично. Но я теперь так всех люблю… Это место, оно заставляет сердце таять от любви.

Миссис Арбитнот помолчала и спросила:

— Вы думаете, что на Меллерша это подействует так же?

Лотти рассмеялась:

— Не знаю. Но если нет, то любовь будет просто его окружать. Здесь ее хватит на сотню мистеров Уилкинсов. Дома я все считала и высчитывала, а теперь понимаю, что не важно, кто из двоих любит. Важно, что это есть. Я считала, что все дело в ответном чувстве, а если его нет, то ничего не надо. Наш дом был таким пустым… А я — просто одиноким животным.

Миссис Арбитнот промолчала, слова подруги пугали ее. Уж не становится ли она грубой. В Хэмпстеде считалось, что слова «свинья» и «животное» ни в коем случае нельзя произносить вслух. Лотти сделалась свободнее и в этом тоже.

«Она счастливая. Каким бы надутым и спесивым ни был ее Меллерш, она хотя бы может написать ему и получить ответ. Мне этого делать нет смысла. Фредерик либо вовсе не ответит, либо пришлет короткую записочку, из которой будет сразу видно, насколько мое письмо оказалось некстати», — думала она, машинально поднимаясь по извилистой дорожке.

Миссис Арбитнот боялась писем мужа. Когда-то они были такими нежными, что ее сердце трепетало при виде его почерка. Если теперь в конверте, адресованном ей, будет записка в таком роде, как она представляла себе: «Я очень рад, что ты хорошо проводишь время. Не торопись домой, у меня все хорошо. Напиши, если понадобятся деньги», она знала, что просто не перенесет этого.

— Я раздумала идти в деревню, — сказала миссис Арбитнот подруге. — Мне нужно подумать.

— Ладно. Только не думайте слишком долго, — сказала та, наклоняясь и заглядывая Розе в глаза. — Напишите и пригласите его сюда.

— Пригласить? Кого?

— Вашего мужа, разумеется.

Глава 12

За ужином, когда все четыре дамы впервые сидели за столом, Крошка произвела сенсацию. Она появилась в вечернем платье, которое трудно было назвать иначе, чем восхитительным. Миссис Уилкинс, которая сидела напротив леди Каролины, в продолжение всего ужина не могла отвести от него глаз. Платье было темно-розового цвета и сидело на изящной фигуре своей хозяйки так, будто обнимало ее.

— Какое красивое! — не удержалась Лотти от восклицания.

— Что? Этот старый мешок? — переспросила Крошка, оглядывая себя так, будто не помнила, что на ней надето. — Я его уже лет сто ношу. — С этими словами она снова принялась за суп.

— Должно быть, вам в нем очень холодно, — заметила миссис Фишер, сухо поджав губы. Платье было очень открытым и сшито из такой тонкой ткани, что даже просвечивало.

— Мне? — спросила леди Каролина, на секунду поднимая глаза. — Ничего подобного.

— Как бы вам не схватить простуду, — поддержала разговор миссис Арбитнот. У нее была внутренняя убежденность в том, что о такой красавице, как ее соседка, нужно заботиться. — Когда заходит солнце, здесь становится гораздо холоднее.

— Мне не холодно, — продолжая невозмутимо есть, возразила Крошка.

— Платье выглядит так, как будто под ним ничего нет, — неодобрительно произнесла миссис Фишер.

— Так и есть. По крайней мере, почти ничего.

— Это очень неразумно. И наконец, просто неприлично.

Крошка подняла глаза и уставилась на собеседницу.

Миссис Фишер вышла к ужину, испытывая к ней искреннюю симпатию. В конце концов, только она не стала вторгаться в гостиную и писать письма ручкой, принадлежащей пожилой леди. Из этого миссис Фишер заключила, что молодая особа умеет себя вести. И вот за ужином выяснилось, что это не так. Ее поведение было не только неприличным, но и просто опасным. Неразумное создание могло подхватить простуду и заразить весь дом, а миссис Фишер вовсе этого не хотела и не понимала, почему должна страдать из-за того, что у кого-то не хватает здравого смысла поберечься. «Безмозглая девчонка, — подумала она. — В голове одни пустяки, ни капли рассудительности».

Неожиданно в разговор вступила миссис Уилкинс.

— Здесь ведь нет ни одного мужчины, так в чем же неприличие? Вы замечали, — продолжала она, обращаясь прямо к миссис Фишер, которая безуспешно делала вид, что не слышит, — как трудно вести себя безнравственно, когда вокруг нет мужчин?

Старая леди ничего не ответила и даже не посмотрела в ее сторону.

Крошка состроила гримасу, которая на ее очаровательном личике немедленно превратилась в милую улыбку. Ей замечание миссис Уилкинс тоже показалось не вполне уместным, но, в конечном счете, почему бы и нет. Если (что вполне возможно) миссис Уилкинс хотела рассердить старую даму, то это ей вполне удалось. Леди Каролина знала, как легко пожилые леди начинают чувствовать себя шокированными, стоит разговору зайти о мужчинах. Пожалуй, такая тема для беседы была бы не совсем привлекательной, поскольку вызывала малоприятные ассоциации, но шокирующей — нет. Молодую леди вообще трудно было шокировать. Она лениво принялась разглядывать свою соседку, гадая, неужели ей действительно хотелось таким странным образом поссориться со старой леди.

«У этой женщины очень живое лицо, — отметила она, глядя на миссис Уилкинс с легким интересом. — Оно меняется быстро, как тени и свет на кукурузном поле, когда по нему гуляет ветер. Если бы они с подругой хоть немного лучше одевались!»

Крошка заметила, что к ужину обе надели шелковые блузки. «Им не составило бы большого труда одеться, как подобает, а как бы они от этого выиграли! Они могут быть прямо-таки хорошенькими, беда только в том, что готовое платье никого не может по-настоящему украсить. Будь у этих молодых женщин хорошая портниха, они выглядели бы совершенно по-другому».

Леди Каролина давно уже не задумывалась о чужих туалетах. Ей и свои-то были безразличны. Она надела вечернее платье не потому, что хотела похвастаться гардеробом, и даже не потому, что лень было выбирать. Просто надо было переодеться к ужину, и вечернее платье первым пришло на ум, поскольку чаще всего вечер она проводила в компании. Она снова задумалась о своих соседках, переводя взгляд с одной женщины на другую: «Совершенно безразлично, что носит старая миссис Фишер, все ее платья сидят на ней так, как будто она в них и родилась. Эти две дамы еще молоды, и если бы хоть немного постарались, то очень бы похорошели. Впрочем, что толку? В таком случае хорошеньких женщин окружит толпа людей, жаждущих завладеть их вниманием. Очень утомительно».

— У меня был восхитительный день, — снова начала миссис Уилкинс. Ее глаза сияли от восторга.

Крошка опустила взгляд. «Ох, — подумала она, — сейчас начнутся излияния».

«Как будто всем интересно, как она провела день», — миссис Фишер все внимание обратила на свою тарелку.

Собственно говоря, как только эта особа начинала говорить, миссис Фишер каждый раз делала вид, что очень занята. Таким образом она демонстрировала, что решительно не одобряет поведения молодой женщины. Кроме того, она хотела заранее быть готовой ко всему, потому что это создание было непредсказуемо, и никто не мог знать, что оно выпалит в следующий момент. «Например, она явно обращалась ко мне, когда говорила о мужчинах, — подумала миссис Фишер. — И что это все значило? Лучше не гадать». В этот момент она обратила внимание, что леди Каролина снова потянулась к графину с кьянти и налила себе в бокал вина, уже во второй раз за вечер. Старая леди заметила, что миссис Арбитнот тоже видела это и тоже неодобрительно хмурится.

Миссис Фишер считала эту женщину вполне респектабельной и радовалась, что у нее с ней схожие взгляды на важные вещи. Как с одобрением заметила старая леди, сама миссис Арбитнот пьет только воду. Ее подруга тоже, надо отдать ей должное, ни разу за все время ужина не прикоснулась к вину. Миссис Фишер считала своим долгом обо всех судить по справедливости, поэтому отметила эту черту. В ее время молодые женщины вообще не пили вина: это считалось неприличным. Другое дело, женщины в возрасте, — они могли позволить себе кое-что, только для поддержания сил. Миссис Фишер отдавала должное вину, но с разумной умеренностью: по бокалу на каждое новое блюдо. Она считала, что в таком возрасте ей было бы полезно выпивать и по два бокала, но не собиралась показывать такой пример девушкам, которые и без того не могут остановиться, когда положено.

— Вам это очень вредно, — сказала миссис Фишер, обращаясь к леди Каролине. Восторженные излияния миссис Уилкинс были прерваны на полуслове.

По всей вероятности, молодая леди не расслышала, что ей сказали. Она продолжала прихлебывать вино, опершись локтем на стол и прислушиваясь к рассказу умолкнувшей было миссис Уилкинс. Пожилая леди вдруг осознала смысл сказанного миссис Уилкинс и не поверила своим ушам: «Она сказала, что пригласила сюда мужчину?»

Судя по тому, что женщины упомянули имя, так оно и было. Впервые за то время, что они провели в замке, миссис Фишер прямо обратилась к миссис Уилкинс.

Дело в том, что она была шокирована. В свои шестьдесят пять лет она могла примириться с любым женским обществом, но смешанная компания — это совсем другое дело. Миссис Фишер не собиралась потакать тому, что во времена ее юности считалось вопиющей безнравственностью, и не хотела, чтобы из нее делали посмешище. Во время первой беседы в Лондоне никто не сказал ни единого слова о мужчинах. Если бы миссис Фишер знала, что дойдет до этого, она ни за что не согласилась бы приехать.

— Как его фамилия? — спросила она, решительно вмешиваясь в разговор.

Миссис Уилкинс повернулась к старой леди с выражением легкого удивления на лице и ответила:

— Уилкинс.

— Уилкинс?

— Да.

— Такая же, как ваша?

— Да.

— Вы родственники?

— Не по крови.

— Так кто же он вам?

— Муж.

Миссис Фишер снова опустила глаза. Она просто не могла спокойно слушать миссис Уилкинс. Она сказала «муж» так, как будто их было несколько. «Почему бы ей не сказать „Мой муж“, как говорят все?» — спросила себя старая леди.

Кроме всего прочего, миссис Фишер считала обеих хэмпстедских дам вдовами, сама не зная, почему. Ей казалось, что их мужья погибли на войне, возможно, потому, что до сих пор о них не было сказано ни слова: «Как она сказала, родственник, но не кровный! Что за отношение… Я читала у Рёскина… или нет, это было в Библии, что человек должен оставить отца и мать и прилепиться к супругу. Это значит, что женатые люди гораздо ближе, чем просто родственники. Если родители ничто для мужчины по сравнению с женой, то тем более для женщины не должно существовать никого, кроме мужа».

Сама миссис Фишер не смогла выполнить библейские заветы, потому что ко времени ее знакомства с будущим супругом ее отец и мать уже умерли, но наверняка их оставила бы ради мистера Фишера, будь это возможно. Поэтому разговор о кровном родстве казался ей ужасно глупым.

Ужин был превосходным. Констанца не пожалела ни сливок, ни яиц, решив, что будет вести хозяйство как хочет, а в конце недели просто выставит счет. По опыту она знала, что англичане никогда не спорят и смотрят только на итог, не вдаваясь в частности.

Кто будет хозяйкой в замке на ближайший месяц — так и не выяснилось, и она собиралась занять это место сама. Ужин был приготовлен так, как Констанца считала нужным, и получился отменным. Однако четыре дамы были так заняты разговором, что не заметили этого. Даже миссис Фишер, для которой хорошая еда всегда была на первом месте, не обращала внимания на то, что ест.

Это говорило о том, что пожилая леди была совершенно выведена из равновесия.

Основная причина, по которой она не хотела, чтобы в доме появился мужчина, заключалась в леди Каролине. Опыт показывал, что при виде ее чудесного личика (оно раскраснелось от вина и стало еще привлекательнее) любой джентльмен потеряет рассудок. Не было ничего, что миссис Фишер ненавидела больше, чем зрелище взрослого, положительного человека, глупеющего при виде молодой вертихвостки. Даже мистер Гладстон, известный политик, при виде леди Каролины потерял бы присутствие духа.

Поэтому пожилая леди решила выяснить вопрос до конца и, если возможно, помешать приезду незнакомого мужчины в замок. То, что он был мужем миссис Уилкинс, никак не могло служить ему достаточной рекомендацией.

«У такой странной особы наверняка и муж должен быть соответствующий, — думала миссис Фишер. — Девочка просто не понимает, что делает. Как только этот человек приедет сюда, он немедленно начнет ухаживать за леди Дестер, не считаясь с разницей в положении. Молодые люди в нынешнее время вообще придают слишком мало значения по-настоящему важным вещам».

— Видите ли, — начала миссис Уилкинс, — мы еще в Лондоне договорились, что каждый, кто захочет, может пригласить по одному гостю. Я это и делаю.

— Я не помню такого уговора, — пробормотала миссис Фишер, опустив глаза в тарелку.

— Да, так и было. Не так ли, Роза?

— Да, я помню, — ответила вместо нее леди Каролина. — Правда, я думала, что никто не захочет этого делать, ведь главная идея была — отдохнуть от знакомых.

— И мужей, — немедленно добавила миссис Уилкинс.

Миссис Фишер поморщилась. Ей показалось, что в словах этой особы содержался некоторый намек. Видимо, миссис Арбитнот тоже подумала об этом, потому что она вдруг густо покраснела.

— А еще от родительской любви, — добавила леди Каролина.

Старая леди решила, что она все же выпила слишком много вина, поэтому говорит такие вещи.

— И мечты о семейном счастье, — призналась миссис Уилкинс. Эта фраза нелестно говорила о характере ее домашней жизни.

— Нет ничего страшного в том, что он приедет, — произнесла леди Каролина. — Вы можете жить в одной комнате.

— О нет, это будет просто ужасно! Как будто остаться нагишом при всех.

— Мне это нравится, — продолжала Крошка.

— В самом деле… — начала было миссис Фишер, но ей не дали договорить.

— Освободиться от вещей, которые тебя связывают, — что за божественное чувство, — мечтательно протянула молодая леди. Она говорила только с миссис Уилкинс, не обращая ни малейшего внимания на остальных.

— О, но жить с тем, кто тебя не любит, — это все равно что стоять на холодном ветру нагишом и чувствовать, как становится все холоднее и холоднее, пока совсем не замерзнешь.

«Что за неуместная откровенность, — думала миссис Фишер. — Эта женщина выставляет себя напоказ, этому нет никакого оправдания». Судя по выражению лица миссис Арбитнот, она полностью разделяла это мнение.

— Он действительно вас не любит? — спросила леди Каролина с нездоровым, с точки зрения двух дам, любопытством.

Миссис Уилкинс ни капли не удивилась и ответила:

— Меллерш? Во всяком случае, это так выглядит.

— Чудесно, — промурлыкала леди.

— В самом деле… — снова начала миссис Фишер.

— Я так не думаю, — продолжала миссис Уилкинс так, будто не слышала слов пожилой дамы. — Я чувствовала себя униженной. Теперь, когда я здесь, могу взглянуть на это со стороны. Я вижу себя и Меллерша.

— Вы хотите сказать, что он не стоил вас?

— В самом деле… — упорно пыталась вмешаться в разговор миссис Фишер.

— Нет, я так не думаю. Просто я неожиданно все поняла.

Леди Каролина, задумчиво вертя в руках свой бокал, изучала сияющее личико напротив.

— Теперь я чувствую, что могу подумать о себе, но не смогу быть счастливой, если откажусь от него. Теперь я знаю, как чувствовала себя Блаженная дева.

— Кто это? — спросила Крошка.

— В самом деле, — на этот раз миссис Фишер произнесла это с таким напором, что леди Каролина наконец обратила на нее внимание.

— Мне очень хочется это узнать, — произнесла она. — Я совсем не знаю истории, а это имя звучит как пение птицы.

— Это сонет, — пояснила миссис Фишер совершенно ледяным голосом.

— О!

— Я дам его вам почитать, — сказала миссис Уилкинс, глаза которой смеялись.

— Нет, не надо.

— Автор этого сонета, — произнесла старая леди еще холоднее, — несмотря на небезупречный характер, часто сидел за столом в нашем доме.

— Как я вам сочувствую, — заметила Крошка. — Моя мать тоже всегда приглашала писателей к обеду. Я их просто ненавижу. Но продолжайте, я хочу еще послушать о Меллерше, — повернулась она к миссис Уилкинс.

— В самом деле… — снова подала голос миссис Фишер.

— У нас множество свободных кроватей.

— Где? — спросила Крошка.

— В этом замке. Их восемь, а нас всего четверо. Просто несправедливо оставить их пустыми, когда еще четверо могли бы быть счастливы здесь. Нельзя думать только о себе, это ужасно. Я хочу попросить Розу, чтобы она тоже пригласила своего мужа погостить в замке. У вас двоих нет мужей, но вы могли бы пригласить своих друзей пожить здесь.

Роза прижала руку к губам. Она то краснела, то бледнела и лихорадочно думала: «Вот бы Лотти на минуту замолчала. Прекрасно, что она любит всех вокруг и выглядит как святая, но неужели при этом обязательно быть настолько нетактичной? Замолчи же, замолчи!»

Миссис Фишер почти с такой же холодностью, с которой встретила замечание насчет поэмы, заявила:

— В замке есть только одна свободная кровать.

— Одна? — удивленно переспросила миссис Уилкинс. — А кто занимает остальные?

— Мы.

— Но у нас ведь только четыре спальни. Их должно быть, по меньшей мере, шесть. Значит, две лишних, причем лишних кроватей у нас четыре.

— Здесь действительно шесть спален, — ответила миссис Фишер. В первый же день они с леди Каролиной исследовали все комнаты, выбирая себе жилье, и знали о замке все. — В одной из них, где стоит только кровать, кресло и комод, спит Франческа, а другая, с такой же мебелью, пуста. Обе очень маленькие.

Миссис Уилкинс и миссис Арбитнот сразу по приезде стали исследовать окрестности, поэтому обратили очень мало внимания на обстановку замка. Они считали, что когда хозяин замка говорил о кроватях, то имел в виду спальни, в которых они стоят. Ни та, ни другая не подумали, что у них в комнате стоят по две кровати.

— Здесь шесть спален, — продолжала миссис Фишер. — В четырех спим мы, в пятой — Франческа, а шестая свободна.

— Тогда, — заметила Крошка, — как бы мы ни хотели порадовать своих друзей, но у нас нет такой возможности. Наверное, это к лучшему.

— Но здесь осталось место только на одного? — растерянно спросила миссис Уилкинс, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Да, и этот человек уже нашелся, — провозгласила Крошка.

Миссис Уилкинс растерялась. Ей не приходило в голову, что в замке может не оказаться места. Она рассчитывала поместить его в отдельной комнате, вместо того чтобы жить в одной, как приходилось делать дома. Даже огромная любовь ко всему миру, которая переполняла душу молодой женщины, могла не выдержать такого испытания. Для этого нужно было гораздо больше терпения и понимания, чем она могла найти в себе. Лотти считала, что если бы они с мужем могли спать раздельно и встречаться утром, вместо того чтобы всю ночь спать в одной постели, то стали бы большими друзьями.

Доброжелательность и готовность к общению были результатом неожиданной свободы, которую она почувствовала в замке, и могли исчезнуть после одной ночи, проведенной в обществе мужа: «Скорее всего, одного дня свободы будет недостаточно, чтобы у меня установилось такое настроение навсегда. Подумать только, что сегодня утром я так радовалась, что проснулась одна в комнате и могла делать что хочу. Как же быть?»

Она настолько погрузилась в размышления, что не заметила, как подали пудинг, и Франческе пришлось тронуть ее за плечо, чтобы привести в чувство.

«Если мне придется делить комнату с Меллершем, — думала миссис Уилкинс, небрежно накладывая себе еду, — я рискую потерять все, чего добилась. С другой стороны, если он займет свободную гостиную, то миссис Арбитнот и миссис Фишер не смогут никого пригласить в гости. Конечно, сейчас они еще не хотят этого делать, но немного позже им наверняка захочется сделать счастливыми кого-нибудь из своих друзей, и из-за Меллерша это будет невозможно».

— Это проблема, — сказала она вслух, нахмурив брови.

— Что именно? — поинтересовалась Крошка.

— Куда нам поместить Меллерша.

Леди Каролина удивилась:

— Что, разве одной спальни для него недостаточно?

— Вполне достаточно. Но тогда не останется свободных комнат для тех, кто приедет к вам.

— Ко мне никто не приедет.

— Может быть, у вас будут гости, — предположила Лотти, обращаясь к миссис Фишер. — О Розе я не говорю. Она наверняка будет рада жить в одной комнате с мужем, это видно по ее лицу.

— В самом деле… — снова начала миссис Фишер.

— Что? — быстро повернулась к ней миссис Уилкинс. Она надеялась, что на этот раз за ничего не значащей фразой последует предложение, которое сможет спасти их всех. Однако, как обычно, старая леди только пыталась напустить холоду. Она продолжила:

— Должна ли я понять это так, что вы хотите сохранить свободную комнату для личного пользования своей семьи?

— Он не моя семья. Он мой муж, и только. Видите ли…

— Я не вижу, — не удержалась миссис Фишер. Ей ужасно надоел этот оборот. — Зато прекрасно все слышу, хотя и без особой охоты.

Однако миссис Уилкинс пропустила этот выпад мимо ушей и пустилась в длинные рассуждения о том, где собирается устроить на ночь персону, которую называла Меллершем. При этом она то и дело вставляла ненавистные старой даме слова «видите ли».

Одно имя мистера Уилкинса вызывало у миссис Фишер отвращение. Она вспомнила многочисленных Альбертов, Джонов и Робертов, которых знала в юности. Простые имена не помешали им стать знаменитостями. Она считала, что от человека, крещенного Меллершем, нельзя ждать ничего хорошего, и вообще не понимала, о чем речь. В комнате миссис Уилкинс стояла лишняя кровать, и ведь именно миссис Фишер распорядилась поставить ее туда, как будто чувствовала, что это понадобится. Кроме всего прочего, старая леди была изрядно шокирована, что в продолжение всего обеда эта тема обсуждалась за столом. Место, где спали мужья, положено было знать только женам, в порядочном обществе об этом не говорят. Бывало, что жены сами не знали, где ночуют их половины, и это был самый неприятный момент в супружеской жизни, но об этом тоже говорить было не принято. То, что четыре дамы битый час рассуждали о комнате для мистера Уилкинса, миссис Фишер находила неделикатным и неинтересным.

Если бы не леди Каролина, ей давно уже удалось бы перевести разговор на что-нибудь другое, но она поощряла миссис Уилкинс и поддерживала беседу, такую же невыносимую, как и та, которая ее начала. «Без сомнения, в этом виноват последний бокал кьянти», — подумала миссис Фишер. Именно леди Каролина настаивала на том, что мистер Уилкинс должен жить в отдельной комнате. Она даже сказала, что любой другой подход будет чистой воды варварством. Старая леди испытывала мучительное желание напомнить всем, что, как сказано в Библии: «И двое станут плотью единой». В таком случае совершенно ясно, что и комната должна быть одна. Миссис Фишер промолчала. Такие тексты не могли ничего сказать той, что еще не была замужем. Однако ей пришла в голову мысль, которая помогла бы разом поставить на место миссис Уилкинс и спасти положение: сказать, например: «Ко мне приедет подруга». Была одна женщина, ровесница миссис Фишер, которая вполне могла позволить себе подобную поездку. Ее звали Кейт Ламли. В свое время они вращались в одном кругу, только Кейт никогда не приглашали на закрытые вечеринки; с нее довольно было и больших приемов. Это могло быть одним из ее достоинств. Такие люди всегда благодарны за приглашение и поэтому доставляют гораздо меньше неприятностей.

«Да, нужно действительно обдумать кандидатуру Кейт. Бедняжка никогда не была замужем, но таких, как она, в жены не берут. Пускай порадуется отдыху. У нее вполне хватит на это средств».

Мисс Ламли была состоятельной женщиной, не богатой, но достаточно независимой, чтобы позволить себе оплатить расходы на такую поездку. Таким образом, сразу решались обе проблемы: она заставит Уилкинсов довольствоваться своей комнатой и спасет миссис Фишер от одиночества. Духовного одиночества, естественно. Она ничего не имела против того, чтобы побыть одной днем, но не хотела оказываться наедине с тремя молодыми женщинами, которых совершенно не понимала. Миссис Арбитнот первое время казалась разумным человеком, но ее дружба с миссис Уилкинс все испортила. Миссис Фишер могла надеяться только на то, что приедет Кейт и поддержит ее.

После обеда все отправились в салон и уселись у камина. Миссис Фишер сразу после приезда обнаружила, что в ее гостиной нет камина, а вечерами бывает прохладно, поэтому пошла вместе со всеми. Когда дамы расположились у огня, Франческа принесла кофе, а леди Каролина закурила сигарету, с точки зрения пожилой леди, отравляя воздух в гостиной. Миссис Уилкинс, которая еще не остыла от разговора за ужином, с облегчением объявила:

— Ну, если и в самом деле эта комната никому из вас не нужна, я с большим удовольствием отдам ее Мел-лершу.

— Конечно, устройте его там, — кивнула леди Каролина.

В этот момент миссис Фишер наконец заговорила.

— У меня есть подруга, — начала она спокойным голосом. Сразу установилась тишина. — Ее зовут Кейт Ламли.

Все молча ждали продолжения.

— Возможно, — продолжала миссис Фишер, обращаясь только к леди Каролине, — возможно, вы знакомы с ней?

Нет, она не знала мисс Ламли, и пожилая женщина, не делая попытки обратиться к остальным, продолжала:

— Я собираюсь пригласить ее пожить здесь.

Первой тишину нарушила леди Каролина. Она произнесла, обращаясь к поникшей миссис Уилкинс:

— Значит, вопрос с Меллершем решен.

— Это действительно значит, что вопрос с мистером Уилкинсом решен, — произнесла миссис Фишер, — хотя я решительно не понимаю, о чем шел спор. Это единственное верное решение.

— Я боюсь, что вы очень расстроены, — продолжала молодая леди, по-прежнему обращаясь только к Лотти. — Может быть, он не приедет?

Она хотела только утешить собеседницу, но та нахмурила брови при мысли, что, возможно, еще не вполне освоилась в раю, и сказала с легким оттенком беспокойства в голосе:

— Я просто вижу его здесь.

Глава 13

Потянулись пустые дни, по крайней мере, такими они казались слугам.

Другие арендаторы Сан-Сальвадор приглашали гостей и сами ездили в Меццаго, устраивали пикники, катались на лодке, в экипаже Беппо, иногда даже пили шампанское. Весь дом звенел веселыми голосами.

Теперь же слуги зевали от скуки и обсуждали между собой странных леди, которые совершенно не интересуются удовольствиями. Удивительнее всего, что к ним в замок никогда не приезжали джентльмены. Об этом слуги могли шушукаться часами. За исключением старой миссис Фишер, новые хозяйки замка были красивы и должны были очень нравиться мужчинам, но они не только не искали их общества, но избегали даже друг друга и встречались только за столом. Кто сидел в саду, кто бродил по окрестностям, а старая миссис Фишер (самая странная из всех приехавших) предпочитала проводить время у себя в комнате и выходила только тогда, когда звонил гонг в столовой.

Поесть она любила, что правда, то правда, но никто в доме не мог понять, что же она делает в оставшиеся часы. Франческа иногда заходила в янтарно-желтую гостиную и заставала пожилую леди всегда в одной позе — та сидела за письменным столом, держа в руках ручку, но не писала и не дремала, а неподвижно глядела прямо перед собой, погрузившись в свои мысли. Вообще, за исключением обеденных часов, в коридорах замка было совершенно тихо и пусто.

Никто не мешал Франческе в свое удовольствие убирать, хотя раньше, когда приезжали гости, она вечно возмущалась неожиданными помехами. Никто не бродил по комнатам и не оглашал замок громким смехом, никто не засиживался в столовой до поздней ночи за разговорами и вином, никто не требовал дополнительной работы и не давал чаевых.

Одна кухарка была занята, как обычно, хотя и она ворчала на гостей. Все остальные слуги просто умирали от скуки и не знали, куда им девать время. Старая леди в полном одиночестве сидела в своей комнате, красивая темноглазая леди (так слуги прозвали Лотти) бродила по окрестностям, как говорил Доменико, встречавший ее иногда то тут, то там. Самая прекрасная из всех целыми днями лежала на верхней террасе в шезлонге совершенно одна, а еще одна красавица уходила на холмы, и тоже в полном одиночестве.

Каждый день солнце проходило над домом и вечером тонуло в море. Ничего не происходило. Это был первый год в Сан-Сальвадор, когда над замком повисла такая тишина и ровным счетом ничего не происходило.

Однако обитательниц замка можно было обвинить в чем угодно, только не в лени и апатии. Вне зависимости от того, предпочитали ли они сидеть, лежать, бродить по окрестностям или подниматься на холмы, они все напряженно думали. Что-то в атмосфере замка располагало к этому.

Правда, действовало это его качество только на приезжих, местные жители этим не страдали. Какая бы красота ни окружала их, мысли не выходили за рамки обычного. Они были проще и принимали все кругом как данность, не задумываясь о солнечной весне, цветущих деревьях и ласковом море, которое они видели с тех пор, как себя помнили. Эти люди жили в Сан-Сальвадор уже много лет, они привыкли к красоте апреля и замечали ее не больше, чем собака Доменико, вечно спавшая на солнце. Впрочем, возможно, у них просто было меньше проблем.

Новые обитательницы замка были вынуждены заново обдумать всю свою жизнь, и мысли эти были не слишком радостными, особенно у леди Каролины и миссис Арбитнот.

Лотти была совершенно счастлива просто сама по себе, без причины. Она ожила под ярким солнцем, в окружении невероятной красоты и была уверена, что дальше все будет еще лучше, что магия счастья, которой были наделены старые стены замка, коснется всех, кто теперь живет в нем, и тех, кто еще только должен будет приехать и понять, что оказался в самом средоточии любви.

Миссис Фишер, конечно, ни о чем таком не думала, но она находила прибежище в своих воспоминаниях. В Сан-Сальвадор они постепенно начинали казаться менее яркими, чем в ее собственной темной и мрачноватой гостиной, в доме, где она уже много лет жила со своими «девушками» (они назывались так, хотя успели состариться вместе со своей госпожой). Там каждая комната напоминала о том или другом событии, о знаменитых гостях, которых приглашал ее отец и с которыми он вел длинные беседы, пока она, совсем еще ребенок, слушала, притаившись в каком-нибудь уголке. Вероятно, воспоминаниям не хватало таких темных уголков, чтобы расцвести в полном блеске. Среди ярких цветов, под жарким солнцем, сияющим в небесной лазури, они почему-то тускнели, но все-таки это не давало ей чувствовать себя совсем несчастной, хотя иной раз миссис Фишер ощущала странную пустоту в груди.

Приезжие не могли остаться равнодушными к этой красоте. Слишком большим контрастом она была по сравнению с холодным и сырым мартом в Лондоне, да и не только мартом. Уже много месяцев, а то и лет они жили в сплошном тумане, который то и дело пронизывал мелкий, холодный дождь. Лондонцам так редко выпадает счастье видеть солнце, что они привыкают к серой пелене, вечно затягивающей небо. Они даже не подозревают, что на свете бывают иные места с другим климатом, где солнце светит одинаково ярко круглый год, а дождь, если он вообще бывает, хлещет бурным потоком, а не просачивается в каждую щель сырой моросью, наводящей на мысль о насморках и ревматизмах.

Другое дело Сан-Сальвадор. Здесь воздух был таким душистым, что сердце замирало. С ароматом, составленным из дыхания самых разных цветов, омытых росой и прогретых лучами солнца, могли бы поспорить лучшие парижские духи. В ровном золотистом свете даже самые обычные предметы казались прекрасными, а огромный старый замок и высокие холмы Перуджино на заднем плане просто поражали воображение. Целыми днями было тепло. Апрель — лучший месяц в Италии. В марте бывает холодно, а в мае — уже жарко, апрельская же погода — просто благословение.

Даже леди Каролина, которая путешествовала по всему миру и видела все, что стоит видеть, не могла противиться очарованию этого места. Возможно, дело было в том, что раньше, куда бы она ни приехала, сразу же попадала в вихрь светских развлечений и либо просто не видела солнца, танцуя на балах всю ночь и потом просыпаясь только к вечеру, либо, если предполагались прогулки и пикники на свежем воздухе, вынуждена была непрерывно и вежливо отбиваться от назойливых поклонников всех возрастов.

При этом у нее просто не было времени оглядеться вокруг. Она никогда не считала себя большой любительницей природы и, сидя в самой уединенной части сада, впервые поняла, что такое счастье. Самое главное — Каролина наконец, без назойливых поклонников, вечно толпящихся рядом с ней, в страстном желании любоваться ее красотой, могла в одиночестве созерцать красоту природы.

Что касается миссис Уилкинс, то она была совершенно очарована. Если так можно выразиться, она выпорхнула из клетки и воспарила к небесам с песней освобождения на устах. Никогда прежде молодая женщина не чувствовала себя настолько свободной. Она с детства была тихой мышкой, а выйдя замуж за Меллерша, совершенно утратила индивидуальность. Его склонность к порядку, серьезность и деловитость настолько парализовали девушку, склонную от природы к мечтам и раздумьям, что она чисто механически старалась выполнять его требования, но, с его точки зрения, все делала не так и за это подвергалась постоянной критике. Наконец, она сама стала считать себя неловким, бесполезным созданием. Теперь все осталось позади. Единственное, чего она слегка побаивалась, — как бы приезд Меллерша не вернул ее в состояние униженности, в котором она пробыла все последние годы.

Просто было не бояться его, когда он был за тридевять земель, в Лондоне. Все может оказаться сложным, когда он окажется рядом, а в особенности, когда придется жить с ним в одной маленькой комнате. При этом совершенно неизбежны будут семейные конфликты, незаметные для окружающих, но от этого еще более неприятные. Избежать их можно будет только в том случае, если обе стороны проявят добрую волю и смогут уступать друг другу настолько, насколько это вообще возможно.

Миссис Уилкинс впала бы в полную растерянность от таких мыслей, если бы не была так твердо уверена в том, что попала в рай и что, следовательно, все, так или иначе, уладится. Ей казалось, что стоит Меллершу провести под кровом замка хотя бы несколько дней, как он станет совсем другим человеком и начнет новую жизнь. Постепенно ощущение превратилось в уверенность, и она стала с нетерпением ждать письма с известием, что он приедет в самое ближайшее время.

Миссис Арбитнот тоже была тронута и взволнованна, но по-другому. Ее обуревали странные чувства, но об этом позже.

Миссис Фишер, благодаря своему возрасту, сопротивлялась очарованию природы, но у нее тоже появились странные чувства, о которых мы расскажем чуть позже, потому что сначала нужно посмотреть, что же вывело из равновесия двух разумных и осмотрительных дам.

Несмотря на то что леди Каролина привыкла к красивым местам и роскошным поместьям, — на это место она реагировала так же живо, как и миссис Уилкинс, хотя по-своему.

Это место имело на нее странное влияние, и, прежде всего, дело было в том, что молодую леди в первый раз в жизни тянуло найти тихий уголок и спокойно подумать.

Это началось в первый же вечер после приезда и имело самые неожиданные последствия. Ей в голову пришло одно слово, и, несмотря на все старания, оно не выходило из головы. Как ни странно, это было слово «мишура».

Удивительно, что простая вещь могла так надолго выбить человека из равновесия, но так оно и было. Леди Каролина всеми способами гнала от себя эту мысль. Но она только развивалась и крепла и оформилась в одно странное решение: что ее, превозносимая всеми, красота — не более чем маскарадный костюм, который скоро придется снять.

Это шокировало молодую леди. Она всегда считала свою внешность скорее проклятием, чем благословением, за исключением краткого периода, когда на нее смотрел тот молодой человек, что погиб на войне.

Он умел видеть не только внешнее, и хотя его радовало красивое личико, но куда важнее для него было, есть ли за ним душа. Больше ей не встречались такие мужчины, и она возненавидела свою красоту, но, подумав над тем, что пришло ей в голову, поняла, что привыкла к общему восхищению и не знает, на что будет похожа ее жизнь, если его не станет. Не то чтобы без этого нельзя было обойтись, но мысль была непривычной. Ее следовало хорошенько обдумать.

На следующий день после первого совместного обеда леди Каролина встала с чувством глубокого сожаления, что вчера так разговорилась с миссис Уилкинс. Многословие было ей свойственно не более, чем откровенность, а после того, что случилось накануне, она была уверена, что теперь обнадеженная женщина начнет ее преследовать и непременно заявится в сад. У нее просто замирало сердце при мысли, что из-за своей неосторожности она будет вынуждена еще четыре недели выносить постоянное общение с миссис Уилкинс и в особенности — ее хорошее настроение по утрам. Сама Крошка с утра всегда была не в духе и поэтому не выносила, когда ее радостно приветствовали или теребили, заставляли что-нибудь делать или хотя бы просто докучали праздной болтовней.

«Как я могла поощрять ее? — спрашивала она себя. — Было просто самоубийственно с ней заговаривать. Даже то, что я сижу здесь одна, выглядит как приглашение к беседе, ведь люди почему-то совершенно не выносят одиночества. А теперь, после того как я так глупо принялась расспрашивать ее об этом Меллерше, мне придется терять кучу драгоценного времени, чтобы избавиться от общества этой женщины! Она наверняка захочет еще поговорить со мной, и уверена, что я ей сочувствую. Ах, что бы мне вчера промолчать!»

Одевшись, она на цыпочках, изо всех сил стараясь остаться незамеченной, проскользнула в свой любимый уголок сада и тут же обнаружила, что бояться нечего. В саду был только Доменико, который поливал цветы, как всегда, стараясь оказаться поближе к ней, но при этом совершенно бесшумно и делая вид, что не замечает, что в саду кто-то есть. Доменико был деликатным человеком и в первый же день понял, что прекрасная синьорина хочет, чтобы ее оставили в покое. Он не мог избавиться от искушения хоть изредка любоваться ее красотой, но вовсе не собирался мешать своему кумиру. Таким образом, никто не вторгался в заповедный уголок леди Каролины, и ей не пришлось думать, как бы избавиться от непрошеных гостей. Она спокойно просидела в кресле полдня, стараясь собрать ускользающие мысли, иногда задремывая, пока не почувствовала голод.

Посмотрев на часы, леди Каролина обнаружила, что уже начало четвертого и что в этот день никто даже и не подумал позвать ее на ланч.

«Говоря по справедливости, избавились-то от меня, — подумала она. — Как мило и как ново. Наконец-то меня оставили в покое, и я могу спокойно посидеть и подумать. Но после того, как мы вчера мило поговорили, миссис Уилкинс могла бы хотя бы позвать меня к столу».

Крошка была голодна. Накануне миссис Уилкинс на редкость дружелюбно рассказывала о Меллерше и о том, как они устроются на ночь. Леди Каролина мало интересовалась этими вопросами, можно сказать, не интересовалась вовсе, но была мила и дружелюбна. И после этого ее оставили без ланча!

«Надо же, как я ошиблась. Я думала, что мне некуда будет деваться от незваных гостей, а получилось так, что обо мне совсем забыли!»

К счастью, она была не прочь немного поголодать. Она всегда считала, что еда отнимает у человека слишком много времени, а миссис Фишер к тому же всегда засиживалась за столом. У нее была привычка после еды долго грызть орехи и бесконечно отпивать по маленькому глоточку из одного-единственного стакана вина. Вставать из-за стола, когда не все еще закончили трапезу, было неудобно, поэтому приходилось терять время.

Случайно пропущенный ланч навел Крошку на мысль, что вместо него она может просто пить чай у себя в саду. Нетрудно было приучить прислугу в определенный час приносить поднос с чаем и легкой закуской, а такая замена экономила массу времени. Завтракать леди Каролина предпочитала рано утром, в постели, так что в столовую можно будет приходить всего один раз в день. Вечером Крошка всегда была в хорошем или, по крайней мере, в спокойном и довольном настроении, а значит, могла без особого ущерба для себя подождать, пока миссис Фишер покончит с десертом.

Годы светской жизни научили молодую леди терпимо относиться к чужим слабостям. Общество посторонних людей раздражало ее, но было настолько привычным, что даже это раздражение было вполне терпимым, лишь бы ее по возможности не трогали и, главное, не докучали ухаживаниями. Поскольку в данный момент в замке нет ни одного претендента на ее руку, терпеть вечерние сборы за столом стало проще, чем обычно.

Леди Каролину немного волновало, что скоро приедет муж миссис Уилкинс, но она надеялась, что он окажется исключением из общего правила или, хотя бы, не сможет из-за присутствия своей жены преследовать ее слишком часто. С некоторых пор Лотти не казалась ей человеком, которым можно с легкостью пренебречь, а значит, вряд ли Меллерш представлял серьезную угрозу ее спокойствию.

Крошка откинулась в шезлонге, положила голову на подушку и в который раз за это утро решила, что самое время подумать о том определении красоты, которое ни с того ни с сего пришло ей в голову накануне. Никогда в жизни она не занималась этим и не предполагала, что сам процесс обдумывания чего-либо так сложен. Мысли разбегались, и, начав размышлять о своем прошлом и том странном слове, которое пришло ей сегодня в голову, она не заметила, как полностью сконцентрировалась на проблеме приезда мистера Уилкинса. Она рассматривала ее со всех сторон. Это было просто, хоть и не очень приятно. Кроме общих трудностей, которые сулило появление мужчины в дамском обществе, у нее были еще собственные опасения, подтвержденные опытом. Из вечернего разговора с Лотти она уже немного поняла характер этого мужчины и была уверена, что он неизбежно начнет за ней ухаживать. Конечно, такая возможность не приходила в голову его жене, а Крошка не могла говорить с ней об этом. Мистер Уилкинс мог еще оказаться исключением из общего правила. Она чувствовала, что в этом случае почти полюбила бы его. Увы, она серьезно подозревала, что чуда не произойдет и этот адвокат окажется таким же, как и джентльмены из высшего общества, на каждом приеме докучавшие ей своими комплиментами, наперебой приглашавшие танцевать и осыпавшие любовными записками.

Женатые мужчины не были исключением из общего правила. С ними было даже труднее, потому что, как только у них разгорались глаза, это замечали их жены, и леди Каролине приходилось выдерживать двойной взрыв внимания: с одной стороны за ней следили влюбленные глаза, а с другой — подозрительные.

Крошка вовсе этого не хотела, но так случалось всегда. Все жены считали, что она хочет заполучить себе их мужей, даже те, которым они вовсе не были нужны. Как ни странно, но женщины, которые не знали, как избавиться от своих спутников жизни хотя бы на один вечер, когда те мирно сидели дома, немедленно проникались возмущением, как только они бросались следом за юной красавицей, забыв обо всем, в том числе и о своем семейном положении.

Воспоминание о множестве подобных ситуаций и мысль о том, что один из мужчин может действительно оказаться рядом с ней, нагнало на Крошку скуку, и она немедленно снова заснула.

Проснувшись, она продолжила думать о том же. Ее интересовало, как поступит миссис Уилкинс в случае, если ее муж окажется таким, как все, и не испортит ли это ей отдых. Она, казалось, хорошо понимала других людей и легко ко всему относилась, но будет ли это так, если дело коснется ее мужа?

Крошка положила ноги на парапет, выпрямилась и начала думать, как поступить. Возможно, стоило поговорить с миссис Уилкинс и осторожно намекнуть ей, как обстоит дело. Если описать ей свое отношение к чужим мужьям, возможно, удастся все уладить. Она должна знать, что леди Каролина хочет побыть в одиночестве, хотя бы пока они здесь. Но такой разговор тоже был опасен. Он предполагал определенную степень дружеских отношений, к тому же, если мистер Уилкинс окажется достаточно хитрым и проникнет в сад, его жена подумает, что Крошка ее обманула. Было бы ужасно прослыть обманщицей из-за какого-то мистера Уилкинса, но некоторые женщины становятся очень странными, если дело касается их мужей.

Еще одно обстоятельство смущало молодую леди. С некоторых пор она начала очень неплохо относиться к Лотти. Ее опасения насчет людей, которые превратно понимали обычную вежливость и считали ее попыткой завязать дружеские отношения, редко когда не оправдывались. Лотти оказалась исключением из этого правила. Она не преследовала леди Каролину и даже не попыталась напомнить ей о пропущенном ланче. Такая самостоятельность заслуживала награды, и Крошка чувствовала, что сама будет очень сожалеть, если из-за нее между супругами возникнут разногласия. Она видела, что миссис Уилкинс очень ждет своего мужа, даже несмотря на некоторые опасения, связанные с общей комнатой. Меньше всего Каролина хотела стать причиной огорчения для молодой женщины, которая оказалась неожиданно деликатной и не заставила ее пожалеть о своем внезапном порыве.

В половине пятого Крошка услышала звон посуды за кустами дафний и решила, что ей принесли чай. Она выглянула и увидела, что чай накрывали для всех, даже не спросив, согласна ли она. Все знали, что Крошка здесь, но никто не спросил разрешения накрыть чай в ее саду и не принес ей прибор. Она решила, что Франческе нужно дать строгий приказ спрашивать о таких вещах, но сейчас она слишком проголодалась и решила выйти к столу. Каролина приближалась с ленивой грацией, которая была частью ее очарования, и думала о миссис Уилкинс. Как бы то ни было, эта женщина не стала навязываться, несмотря на вчерашнюю беседу. За это Крошка могла простить ей даже то, что она выходила к обеду в шелковой блузке. Ненавязчивость миссис Уилкинс была так прекрасна, что Крошка подошла к чайному столу в надежде поговорить с ней. Но Лотти за столом не оказалось.

Миссис Фишер разливала чай, а миссис Арбитнот пыталась положить ей спагетти. По итальянскому обычаю их подавали к каждой еде, вне зависимости от того, заказаны они или нет. Крошка заметила, что каждый раз, как пожилая леди предлагала что-то младшей, та в ответ предлагала ей спагетти, но не поняла значения этой игры. Ее интересовало другое.

— Где миссис Уилкинс? — спросила она, беря тарелку.

— Я не знаю, — ответила миссис Арбитнот в то время, как лицо миссис Фишер выразило полнейшее отсутствие интереса к этому вопросу.

Она сосредоточилась на еде, стараясь не обращать внимания на своих молодых соседок. Проделка с макаронами изрядно обидела старую леди. Она отлично понимала, что миссис Арбитнот заметила ее нелюбовь к этому блюду и старается по-своему ее уколоть.

Оказалось, что миссис Уилкинс никто не видел с самого завтрака. Пить чай без нее было скучно. Миссис Арбитнот матерински заботилась о Крошке и так уговаривала ее поесть, что та уже кипела от злости. Несмотря на голод, превосходно приготовленные спагетти не лезли Крошке в горло. Всю жизнь она находилась под материнским присмотром и невыносимо устала от постоянной заботы. Ей очень хотелось есть, и она не понимала, почему ее нужно уговаривать. Крошка попыталась ответить резко, но у нее снова ничего не получилось. Ее красота исключала проявление любых недобрых чувств. Поэтому она покорно ела и в то же время мечтала, чтобы ее заботливая соседка хоть на минуту отвернулась и перестала портить аппетит. В результате, для человека, который не ел с самого утра, Крошка съела очень немного и без особого удовольствия. Она и сама не сознавала, насколько расстроило ее отсутствие Лотти. Видимо, подействовало то, что она провела все утро в раздумьях о ней и о Меллерше. Ей хотелось немного поговорить с молодой женщиной и выяснить, что она за человек. Возможно, это помогло бы решить, как вести себя с ее мужем.

Однако Лотти не было, а миссис Арбитнот с ее навязчивой заботливостью не вызывала у леди Каролины желания пообщаться, поэтому она постаралась как можно быстрее покончить с едой.

Миссис Фишер сидела прямая, как памятник, и старалась не поднимать глаз от своей тарелки. У нее был странный, беспокойный день. С самого утра в замке не было ни души. Никто из трех ее компаньонок не вышел к ланчу и даже не предупредил, что не придет. Миссис Арбитнот почти случайно оказалась за чайным столом и до прихода леди Каролины вела себя очень необычно.

За долгие годы пожилая леди привыкла, что все вокруг идет согласно заведенному раз и навсегда порядку, и любое нарушение этого порядка выводило ее из себя: «Если в замке живет несколько человек, то простейшая вежливость требует, чтобы они в положенное время встречались за едой. Похоже, что здесь никто об этом не знает. В особенности та особа. То она опаздывает к столу, то вовсе не приходит. Судя по всему, здесь одна только я знаю, что такое хорошие манеры. Очень печально. Молодежь в нынешнее время ведет себя странно, даже самые лучшие из них».

Миссис Фишер считала миссис Арбитнот весьма достойной молодой женщиной и хотела хорошо к ней относиться, но некоторые из ее привычек были очень неприятны. Например, на каждое предложение за столом она откликалась, точно эхо. С точки зрения миссис Фишер, если один человек предлагает чаю, то ответ может быть только «да, с удовольствием выпью еще чашечку», или «нет, спасибо, что-то не хочется», или еще что-нибудь в этом роде. Однако миссис Арбитнот ухитрялась каждый раз добавлять «а вы?», превращая ответ в вопрос. Этот номер она проделала за первой совместной трапезой и сделала то же самое за завтраком и чаем — двумя трапезами, на которых миссис Фишер изначально собиралась играть роль хозяйки. Она считала, что и по возрасту, и по опыту имеет право занимать это место. Разве когда-нибудь эти молодые женщины встречались с такими же великими людьми, которых знала она? Разве они знали, как нужно поступать? Она терялась в догадках, почему миссис Арбитнот ведет себя так неуважительно.

Впрочем, гораздо больше старую леди беспокоило другое: она весь день не могла найти себе места. Стоило ей взять книгу или начать писать Кейт Ламли, как тут же что-то заставляло ее встать и идти на балкон любоваться морем. Затем она возвращалась обратно, читала или писала несколько строчек и снова поднималась. Весь день прошел впустую, а миссис Фишер ненавидела тратить время зря. Никогда в жизни с ней не бывало такого. Даже в юности миссис Фишер не любила слоняться без дела, даже в детстве не помнила, чтобы когда-нибудь ее тянуло порхать с места на место без малейшей возможности сосредоточиться хоть на чем-нибудь полезном.

Дело было не в том, что она так и не дописала письмо Кейт, оно могло подождать. Другие думали, что ее приезд — дело решенное, и это было только к лучшему. На самом деле миссис Фишер предпочла бы, чтобы комната была оставлена за ней, но Кейт не приезжала. Главное то, что теперь мистер Уилкинс наверняка не сможет занять пустующую комнату и ему придется устроиться так, как положено, то есть в одной комнате со своей женой. Угроза приезда мисс Ламли была по-своему даже лучше ее присутствия.

В том состоянии беспокойства, в котором находилась миссис Фишер, ей не хотелось встречать старых знакомых. Для ее достоинства было унизительно целый день слоняться туда-сюда, она не хотела, чтобы кто-нибудь это видел. Они с Кейт были знакомы уже много лет, но эти отношения давно уже превратились из искренней дружбы в привычку двух старых, одиноких людей. Довериться ей, тем более пытаться объяснить то, чего миссис Фишер сама не могла понять, было совершенно невозможно.

Хуже всего, что старая леди не могла найти утешение даже там, где привыкла искать его уже много лет. Она привезла с собой книги своих великих покойных друзей, но не могла сосредоточиться ни на Браунинге, который долго прожил в Италии и, казалось, был самым подходящим на сегодняшний день писателем, ни на Рёскине, чьи «Камни Венеции» она привезла с собой, чтобы перечитать в очередной раз.

Даже интереснейшая книга, которая нашлась в гостиной миссис Фишер и рассказывала о домашних делах германского императора, и та не смогла привлечь внимания пожилой леди. Между тем в ней были любопытные сведения о его рождении и о том, что во время асcouchers[7] произошло с его правой рукой. Книга была написана в девяностых годах, до того, как император стал величайшим грешником в Европе (по крайней мере, старая леди была совершенно уверена в этом).

Миссис Фишер всегда считала чтение лучшей гимнастикой для ума и делала это каждый день. Но сегодня она сновала то туда, то сюда и не могла сосредоточиться на книгах. Это не было вызвано нездоровьем, как ей подумалось сначала, напротив, она давно уже не ходила так много и быстро без помощи палки.

Очень странно было вдруг перестать мучиться ревматизмом и быть не в состоянии пяти минут усидеть на месте. Миссис Фишер не помнила, когда еще она чувствовала такое странное беспокойство. Даже девочкой она была гораздо усидчивее, тем более что беготня и суета считались дурным тоном. Девочки проводили время за шитьем и вязанием, такие занятия способствовали выработке терпения и усидчивости. Таким образом, с самого детства она привыкла к размеренности и сосредоточенности, тем более что уже много лет ревматизм ограничивал ее подвижность. Пожилая дама не могла бы бегать, даже если бы хотела, а она этого и не хотела. Настоящие леди двигаются неторопливо и плавно, в особенности когда они уже немолоды.

Миссис Фишер была чрезвычайно обеспокоена своим состоянием, ей очень хотелось посоветоваться с кем-нибудь, но она не знала, с кем именно. Кейт совершенно не подходила для обсуждения такого важного вопроса. Все, что она могла сделать, — это предложить подруге чашку чаю, как делала обычно. Мисс Ламли считала это лучшим лекарством от всех проблем. Впрочем, миссис Фишер была уверена, что ее приятельница даже близко не знает, что такое настоящие неприятности, ведь она никогда не была замужем.

Миссис Уилкинс, назойливая и невоздержанная на язык особа, могла бы знать, почему так происходит. Пожилой леди казалось, что ее необычное состояние духа было бы ей понятнее, чем кому бы то ни было. Кроме того, миссис Фишер не могла отказать молодой женщине в известной доле проницательности. По-видимому, то, что она сказала о леди Каролине, подтвердилось. Миссис Фишер сама подумала об этом и решила, что молодая леди могла сказать неправду. Она была необщительным человеком, несмотря на весьма привлекательную внешность и хорошие манеры. До сих пор единственный раз она по-настоящему разговорилась с миссис Уилкинс. Старая леди не могла этого понять. Ей казалось, что такой аристократке, как леди Каролина, предпочтительнее было бы поболтать о чем-нибудь значительном, например, о великих людях прошлых времен. Она могла бы много порассказать о них, но молодая леди предпочитала слушать рассказы о каком-то Меллерше, муже эксцентричной особы, должно быть, таком же несуразном существе, как и его жена.

Но, несмотря на свои затруднения, миссис Фишер ни за что не согласилась бы посоветоваться с ней. Это было слишком унизительно для нее. Она готова была целыми днями бродить в полном одиночестве, но обратиться за советом к этой странной женщине не могла.

У миссис Арбитнот тоже был тяжелый день. Она могла сколько угодно сидеть спокойно, но не могла перестать думать. Много лет она не позволяла себе ничего подобного, а теперь у нее голова шла кругом от разных мыслей. К чаю миссис Арбитнот вышла в плохом настроении, а вид окружающих красот только усилил его. Она не понимала, как можно наслаждаться пейзажами в одиночестве. Это получалось только у Лотти. Утром она, напевая, ушла в холмы, и даже не пригласила подругу пойти вместе. Несмотря на годы затворнической жизни, миссис Арбитнот не выносила одиночества и чувствовала себя просто ужасно. Весь день она провела, сидя одна в уединенном уголке, где росли бледно-голубые ирисы и поднимались из земли мечи агав. Ящерицы, которые быстро привыкли к неподвижной фигуре, сновали у нее под ногами, а птички щебетали в ближних кустах. В этот уголок не долетали звуки из дома. Кругом было сказочно красиво, но для Розы красота, которой она не могла ни с кем поделиться, не имела смысла. Ей хотелось быть рядом с любимым, говорить и слушать теплые слова, но рядом никого не было.

В последнее время она совсем перестала молиться. В первое утро она еще произнесла знакомые с детства слова благодарности перед тем, как встать с постели, но тут же подошла к окну и засмотрелась так, что они вылетели у нее из головы. На следующее утро она решительно преклонила колени, но оказалось, что ее настроение мало подходит для молитвы, и она не знала, что сказать. Ни в один из прошедших вечеров она даже не вспоминала о них, занятая своими мыслями. К тому же она совершенно забыла о своих бедняках.

Сидя в своем уголке, она спрашивала себя, как случилось, что молитва перестала быть ее утешением. Возможно, забыть о чужом горе и немного отдохнуть было полезно, но то, что она забыла о Боге, полезным не было. В последнее время молитвы и бедняки заполняли всю ее жизнь, теперь, когда ни то, ни другое ее больше не интересовало, она ощущала пустоту. Она спрашивала себя, что теперь делать, и не находила ответа.

Самое ужасное, что все мысли о благотворительности исчезли, но она не могла ничего придумать взамен, как будто снова лишилась цели в жизни. Это было ужасно: построить свою жизнь заново, отказаться от мечты о семейном счастье и целиком отдаться выполнению христианского долга, а потом снова понять, что все это суета и, в сущности, не стоит серьезного внимания. Вместо этого можно было бы наслаждаться прекрасной погодой, раствориться в окружающей красоте, но и этого она не могла. Ей все вокруг стало безразлично.

Только одна мысль заполнила ее целиком.

Своим предложением Лотти невольно растревожила Розу. Она позвала Меллерша и хотела, чтобы Фредерик тоже приехал, но не понимала, насколько все сложно, потому что ничего не знала об отношениях подруги с мужем. Миссис Арбитнот знала, что муж не приедет, сколько бы она ни писала ему, но его образ уже покинул ее сны и преследовал наяву. Утром, когда она почти перестала думать о Фредерике, Лотти напомнила о нем своим вопросом о письме.

Подруга ушла по своим делам, напевая, вовсе не думая о том, какую бурю вызвала своими невинными словами, а Роза с тех пор не могла перестать думать о муже. Ей очень хотелось пригласить его, но она не находила слов, и к тому же была уверена, что он не приедет.

Мужу и жене было нечего сказать друг другу. Его кумиром много лет назад стала работа, а ее заставило погрузиться в религию одиночество. И они совершенно по-разному смотрели на жизнь. Миссис Арбитнот не хотела и не могла принять увлечение своего мужа работой, а он сначала удивлялся ее религиозности, а потом она ему просто наскучила.

Подумав, миссис Арбитнот поняла, что он тяготился женой и бедняками, которых она опекала. Раньше она не задумывалась над поведением Фредерика, но, вспомнив, как быстро у него находились неотложные дела, когда она пыталась обсудить с ним религиозные вопросы или спрашивала его, достойным ли делом он занят, и все поняла. Фредерик ни разу не отказал ей в деньгах, более того, он давал их очень охотно, но дела жены его больше не интересовали.

Во времена их юности все было совсем по-другому. Роза смутно помнила, что они с Фредериком мечтали о будущем, где шли рука об руку и делили горе и счастье пополам. Жизнь расставила все по своим местам, но Роза поняла, что ее совсем не радует результат.

Как только она полностью осознала, к чему привели ее размышления, вся красота вокруг разом погасла. Она больше не видела ни цветущих деревьев, ни ясного итальянского неба, ни солнца. Розе казалось, что у нее выбили почву под ногами. Она не знала, что делать. Раньше, когда все ее время было занято молитвами и добрыми делами, она не замечала пустоты, образовавшейся в ее жизни, а теперь, должно быть, уже поздно. Даже если бы она предала все, во что верила, это вряд ли помогло бы вернуть мужа. Каким-то образом она знала, что раз уж наскучила ему, то он будет продолжать скучать, как бы она ни старалась стать для него интересной.

Теперь у Фредерика другая жизнь. У него есть друзья, читатели, поклонники. Возможно… Розе не приходила в голову мысль о другой женщине, но какая-то смутная тень мелькнула на краю сознания, оставляя мрачный след. Она ничего не знала о том, как муж проводит время в своей лондонской квартире. До сих пор миссис Арбитнот абсолютно не интересовалась этим. Для нее это место было неразрывно связано с богопротивными романами, которые Фредерик писал и которые читали даже жители Хэмпстеда.

Ей хватало того, что никто не знает настоящего имени их автора, о большем она и не думала. Теперь, вспомнив годы, которые они провели, отдаляясь друг от друга, во многих случаях даже живя в разных домах, она поняла, как много их разделяет, и решила, что должна и дальше держаться своей религии, потому что это все-таки лучше, чем ничего.

Промелькнувшая мысль была кощунственной, но ведь ей так хотелось любить существо из плоти и крови, кого-то, о ком можно заботиться. Миссис Арбитнот вдруг обнаружила в себе огромные запасы нерастраченной любви, о которых даже не подозревала. Как счастлива она была бы, если б их ребенок выжил! Роза чувствовала, что могла бы стать хорошей матерью, а ребенок надолго уберег бы ее от одиночества. Много лет она была бы необходима ему. Пока дети не вырастут, мать не может им наскучить. А может быть, этот малыш явился бы счастливым исключением, и она на всю жизнь осталась бы для него единственной в мире.

Розе нестерпимо хотелось прижать к груди ребенка и его отца, согреть и защитить любимых людей от всего мира. Она переживала необычайный прилив сил. Что-то в атмосфере Сан-Сальвадор заставило ее почувствовать себя матерью, ей захотелось собрать всех под свое крыло. Ребенка у нее нет, но, может быть, муж придет к ней, хотя бы когда состарится.

К чаю миссис Арбитнот вышла такой расстроенной, какой не была уже много лет. Мысли, пришедшие к ней в замке, заставили ее потерять самообладание. Она давно уже выстроила стену из своей религии и чувствовала себя почти счастливой за ней, а теперь все пропало. Более того, у нее появились желания, которые нельзя было удовлетворить, и от этого она чувствовала себя очень несчастной.

Роза совершенно вышла из равновесия, самым заметным симптомом этого было то, что она уже не могла видеть, как миссис Фишер разыгрывает роль хозяйки за столом.

Раньше такой пустяк никогда бы ее не задел.

«Неужели я превращаюсь в брюзгу?» — думала бедная Роза и не могла найти ответа. Куда девались ее спокойствие, сдержанность и долготерпение? Ведь совсем недавно она могла слушать длиннейшие, скучные проповеди викария, потом сама читать речь с кафедры, стараясь заставить богатых прихожан расщедриться, потом обходить дома бедняков и выслушивать их жалобы — и все это без малейшего выражения скуки или недовольства. Она считала, что делать это — ее священный долг.

Но куда девалось уважение к старости, которое является первейшим долгом любого христианина? Она беззастенчиво поддразнивала миссис Фишер, видела, что пожилая леди выходит из себя, но просто не могла остановиться. Никогда раньше она не вела себя так, тем более с полузнакомым человеком. Роза была уверена, что если бы все происходило не в замке, а в любом другом месте, она без малейшего возмущения уступила бы пожилой леди все права хозяйки, тем более что та была старшей среди них. Но тут в Розу вселился бес противоречия.

Она считала, что место хозяйки за столом принадлежит Лотти, которая, кстати, вовсе не настаивала на этом праве, но миссис Арбитнот упорно не давала старой леди покоя в продолжение всего обеда.

После того как все поели и вышли из-за стола, ее тоска достигла апогея. Возбуждение от неожиданной борьбы прошло, а чувство одиночества и пустоты в груди только усилилось. Никого не было рядом с Розой, а красота вокруг только усиливала ее чувство потерянности.

Ближе к вечеру вернулась с прогулки Лотти, как всегда, шумная и бестактная, загорелая и пропитанная солнцем, и все в замке оживились. Леди Каролина, такая молчаливая за столом, заговорила, миссис Фишер немного стушевалась, и даже Роза почувствовала себя лучше, но очень ненадолго. Потому что после описания прекрасной прогулки (которая для любого другого человека показалась бы просто невыносимой, потому что состояла из подъемов по крутым склонам, лазанья по скалам и долгого, жаркого спуска по тропинке, лишенной малейших признаков растительности), Лотти спросила:

— Вы отправили письмо?

Роза вспыхнула, вопрос показался ей бестактным.

— Что за письмо? — с интересом спросила Крошка. Делать ей было нечего, потому что миссис Фишер как раз добралась до вазы с орехами, и теперь встать из-за стола было нелегко. Поэтому молодая леди решила, что сможет скоротать время, общаясь с женщиной, которая доказала свою безвредность, да к тому же еще довольно забавна. Она положила подбородок на руки и с интересом ждала ответа Лотти.

— Письмо с приглашением ее мужу приехать сюда, — ответила Лотти не сразу.

Миссис Фишер возвела глаза к небу. Она просто не могла слышать об этих мужьях. Оставалось надеяться, что муж миссис Арбитнот, раз уж она не вдова, окажется достойным и респектабельным человеком. На мистера Уилкинса в этом смысле не было никакой надежды. Если он мог жениться на эксцентричной особе, не имеющей ни малейшего понятия о хороших манерах, значит, и сам он не представлял собой ничего достойного внимания.

Поскольку Роза продолжала хранить молчание, Лотти переспросила:

— Так оно отправлено?

— Нет.

— Ну хорошо, тогда завтра, — покладисто согласилась миссис Уилкинс. Она была так уверена в том, что все, в конечном счете, наладится, что не хотела торопить подругу. Они ведь сейчас живут в раю, где некуда и незачем спешить.

Розе хотелось сказать, что она все обдумала и не будет писать мужу, но знала, что Лотти будет настаивать на том, чтобы письмо Фредерику было отправлено. Миссис Арбитнот удивлялась, как Лотти, которая видела все, не понимала, что подруге больно говорить о муже. Она никак не могла его пригласить, хотя очень хотела, чтобы он приехал в Сан-Сальвадор и избавил ее от одиночества.

— Кто он такой, ваш муж? — спросила миссис Фишер, сжимая орех щипцами. В ее голосе звучал всего лишь легкий оттенок любопытства. Казалось, что она гораздо больше занята десертом, чем разговором, и задает вопрос из чистой вежливости.

Моментально рассердившись, Роза ответила:

— Кто, как не мистер Арбитнот?

— Конечно же, я хотела спросить, кто такой мистер Арбитнот.

— Мой муж.

Миссис Фишер была вне себя от злости. Этот ответ нельзя было назвать иначе, чем неучтивым. Она никак не ожидала, что такая приличная женщина с музыкальным голосом, может оказаться столь невоспитанной. Миссис Арбитнот с самого начала нравилась пожилой леди, потому что выглядела самой достойной из всех. Не слишком молодая, как леди Каролина, и не такая эксцентричная, как Лотти, она казалась пожилой леди приятной собеседницей, с которой можно было поговорить о том, что действительно интересно: о Рёскине, о Браунинге и о Карлайле. Но оказалось, что она ничуть не лучше остальных. Миссис Фишер быстро закончила обед, встала из-за стола и прошла в свою комнату, недовольная своими спутницами и всей поездкой в целом.

Глава 14

В следующие дни лепестки гардении начали опадать, облетели персики и багряник и покрыли землю под деревьями розовым ковром. Потом исчезли фрезии, а ирисы стали попадаться все реже. Потом, когда в саду стало просторно, вдруг расцвели огромные чайные розы, которые как будто ждали, что другие цветы освободят им место. Сухие прутики, которые незаметно оплетали стены и аркады, вдруг зазеленели, покрылись бутонами, и вскоре камни спрятались под покровом вьющихся роз. Тамариск был в полном расцвете, лилии вытянулись, как никогда.

К концу недели фиговые деревья начали давать густую тень, а цветки сливы — хитро выглядывать из переплетения листьев олив, переливаясь всеми оттенками розово-белого.

Если выйти из замка и начать спускаться с холма, можно увидеть, что серые скалы покрылись сплошным ковром мелких темно-фиолетовых и ярко-желтых цветов с лепестками в форме звезды, лишь кое-где между ними проглядывала изумрудная трава.

Лотти и Роза все больше времени проводили на свежем воздухе. Они не могли налюбоваться окрестностями и по вечерам с трудом вспоминали, что пора идти ужинать. Они редко разговаривали друг с другом, даже если отправлялись вдвоем, потому что окружающая красота не требовала слов и не позволяла отвлекаться на поиски темы для светской беседы. Подруги уже научились понимать друг друга с полуслова, поэтому не обращали внимания на условности и нередко весь день гуляли молча.

Впрочем, Лотти все чаще исчезала с раннего утра и не появлялась до обеда. Иногда где-нибудь далеко в садах, окружающих замок, или прямо на холме мелькала ее стройная фигура в развевающемся платье, но тут же исчезала за деревьями.

Роза не замечала отсутствия новой подруги. Ее все больше одолевало желание увидеть мужа, поговорить с ним и попытаться вернуть любовь, которая так согревала их, когда они с ним были моложе и полностью доверяли друг другу. Она все еще не могла решиться написать ему, боясь получить небрежный ответ, где будет говориться о деньгах, но не окажется ни слова о том, что действительно хотелось услышать. Что он скучает, что скоро приедет навестить свою жену и что теперь все будет по-другому.

Розе не хотелось терять последнюю надежду, поэтому она, хоть и не раз брала в руки перо и бумагу, каждый раз откладывала их в сторону и уходила в сад, не в силах избавиться от непонятного беспокойства, которое не давало ей ни молиться, ни думать, ни жить в согласии с собой.

К концу недели приехал мистер Уилкинс. Предложение, видимо, было принято им с большой готовностью, потому что он сразу же, как получил письмо, телеграфировал, что выезжает. В первый момент после получения телеграммы Лотти не могла прийти в себя от изумления и беспокойства. В ее сознании они были прочно связаны с неприятными вестями, и она даже испугалась, не случилось ли чего с мужем. Однако, прочитав телеграмму, она успокоилась.

Чудеса продолжались. Даже на расстоянии замок Сан-Сальвадор так манил к себе, что деловитый, серьезный Меллерш, который привык обдумывать каждый свой шаг (этому особенно способствовала его профессия), тоже поддался волшебству и немедленно решил воспользоваться предложением. Вдобавок миссис Уилкинс была счастлива, что он не вспомнил о неудавшейся совместной поездке и не отказался приехать в Италию, хотя и не так, как собирался сначала.

Крошка решила, что он очень хочет снова увидеть свою жену, и мысленно пожелала ему хорошего отдыха. Она надеялась, что его обрадует счастливое лицо жены. «А если нет, — думала она, — то я просто вытащу его на балкон и сброшу вниз…»

Она совсем не хотела, чтобы ее новой подруге испортили остаток апреля. К концу недели они уже называли друг друга по имени и действительно подружились. Это была инициатива Лотти. Крошка сопротивлялась, сколько могла, но в конце концов уступила. Лотти невозможно было сопротивляться, она была такой искренней и живой, что Крошка тоже забыла о сдержанности и начала жить в полную силу.

Теперь уже она искала Лотти, но беда была в том, что ее никогда не было на месте. Она целыми днями бродила по окрестностям, приходя только к обеду. Теперь леди Каролина не могла себе представить, что боялась ее навязчивости. Поздно вечером, когда Лотти возвращалась домой, ее одежда была в еще большем беспорядке, чем обычно, а в волосах полно мха. Крошка надеялась только, что с приездом мужа она успокоится, приведет себя в должный вид и будет чинно гулять с ним в положенном месте и в положенные часы. Ей нравилось наблюдать за Лотти, хотя ее удивляло, как можно быть такой счастливой из-за таких пустяков. Погода была божественной, а замок — чудесным, но сама Крошка видела в своей жизни так много красивых вещей, что этого ей было недостаточно для счастья.

Кроме того, ее интересовало, как будет Лотти чувствовать себя с Меллершем, от которого так недавно сбежала. Она сделала широкий жест, пригласив его сюда, но до сих пор Крошка не видела, чтобы такие вещи хорошо кончались. Никто не любит быть объектом широких жестов, да и делать их очень утомительно. У Лотти это получалось как бы само собой, без малейших усилий, и это было самое интересное.

Миссис Уилкинс была совершенно счастлива. Если еще в середине недели она боялась, не заставит ли ее спуститься с небес приезд Меллерша, то к выходным она была совершенно спокойна и готова ко всему. Она была уверена, что сумеет помочь и мужу устроиться на облаках в новообретенном раю, и тогда они вместе посмеются над ее страхами. Как она боялась его в Хэмпстеде и каким глупым ей теперь казалось ее поведение! Ему нужно будет сильно измениться, прежде чем он сможет чувствовать себя свободно в окружении звезд, как она сама, но Лотти была уверена, что все произойдет само собой. Несколько дней на свежем воздухе выдуют из его души холод и сырость, которыми пропитан Лондон, и он сможет вместе с ней наслаждаться раем.

Лотти немного посмеялась, представив себе преуспевающего семейного адвоката, в шляпе и строгом воротничке, «восседающего на облаках», но в ее смехе звучала почти материнская гордость. Она любила мужа и была уверена, что делает для него доброе дело. Все сомнения ее покинули, она перестала себя уверять, что ничто не заставит ее почувствовать себя несчастной, и принимала это как должное. Вслух и про себя она повторяла, что обрела почву под ногами.

Получив сообщение о приезде мужа, она не поехала в Меццаго, как предлагала миссис Фишер, а просто встала пораньше и пешком отправилась к тому месту, где Беппо обычно выгружал багаж.

Этого старая леди категорически не могла понять. Она не ждала ничего хорошего от приезда мистера Уилкинса, но считала, что мужа нужно встречать должным образом. Сама она всю жизнь встречала и провожала супруга, считая, что это лучше всего укрепляет семейные узы, поскольку он чувствует, что жена всегда рядом. Для нее всегда быть рядом с мужем было основным принципом семейной жизни. В свое время она от кого-то услышала, что мужчина больше всего любит ту женщину, которую чаще видит, и с тех пор всегда помнила об этом. Нельзя сказать, чтобы любовь мужа была ей необходима, но она предпочитала, чтобы все было достойно и прилично, а несчастная семейная жизнь всегда отдает чем-то недостойным. Она просто боялась думать, на что был бы способен мистер Фишер, если бы не чувствовал ее постоянного присутствия. И без того семейная жизнь была полна подводных камней.

Однажды обманувшись в характере будущего супруга, миссис Фишер взяла себе за правило проверять его во всем, и если таким образом не сделала его жизнь особенно счастливой, то, во всяком случае, обеспечила себе покой. Они были примерной парой, насколько это было вообще возможным. Хотя иногда ей казалось, что смерть супруга принесла ей некоторое облегчение. Конечно, думать об этом не очень-то пристало леди, но от правды не уйдешь — мертвый мистер Фишер доставлял намного меньше хлопот, чем живой.

В день прибытия мужа миссис Уилкинс встала пораньше и спустилась с холма, напевая так звонко, что разбудила трех остальных дам. Крошка улыбнулась, заслышав ее голос, Роза вздохнула; миссис Фишер позвала прислугу, велела раскрыть ставни и принести завтрак в комнату.

Впрочем, в то утро все трое решили не выходить к столу, оттягивая неизбежное свидание с мистером Уилкинсом.

В общем-то, никто, кроме жены, особо не желал его присутствия. Хотя двое из присутствующих уже успели почувствовать симпатию к живой и непосредственной Лотти и радовались, что у нее все хорошо, но присутствие незнакомого мужчины, особенно если предполагалось, что общество будет исключительно женским, создавало определенные трудности.

Крошка всегда завтракала в постели. Она хотела даже провести у себя весь день, но потом сообразила, что в этом нет необходимости, потому что по прибытии мистер Уилкинс наверняка захочет привести себя в порядок и отдохнуть. Ему потребуется ванна, а это было в замке очень сложным делом, требовавшим участия всех слуг. Пока Доменико и Джузеппе возились с печкой, то раздувая огонь, то заливая его водой, если печка начинала гореть слишком сильно, Франческа следила за краном. Если его полностью открыть, то течет холодная вода, а если кран слишком туго завернуть, котел может взорваться. Констанца и Анжела бегали с ведрами горячей воды, чтобы скомпенсировать причуды крана.

Ванну установили совсем недавно, и она была гордостью и проклятием для слуг. От нее никогда не знали, чего ждать. На стене ванной комнаты висела длинная инструкция, в которой преобладало слово «осторожно». Когда миссис Фишер впервые увидела эту инструкцию, она велела принести ей в комнату губку и таз, и с тех пор так поступали все. Дело в том, что Франческа категорически отказывалась выходить из комнаты, когда кто-то принимал ванну, и оставалась следить за краном, а все остальные слуги в это время ждали за дверью.

Нельзя сказать, что с ней когда-нибудь что-нибудь уже случалось, но мастер, который приезжал устанавливать оборудование, расписал все последствия неосторожного с ним обращения так живо и красочно, как это мог сделать только истинный итальянец. В результате слуги поняли только, что кран требует непрерывного и тщательного надзора, который ни в коем случае нельзя доверять гостям. Они люди беспечные, в результате, возможно, весь замок взлетит на воздух. Так думали все, начиная от Доменико и заканчивая его малолетним племянником, который помогал на кухне. Стоило неосторожному гостю отправиться в ванную, как вокруг него поднималась невероятная суета, а когда он закрывал за собой дверь, в замке воцарялось напряженное молчание. Вся прислуга, и мужская и женская, собиралась поблизости от ванной комнаты и ждала катастрофы. Мало кто способен был выдержать такое утомительное внимание, а тем более еще раз подвергнуться подобному испытанию. Поэтому ванной практически не пользовались, и она стояла в замке как символ нового времени, прекрасная, нежно любимая и совершенно бесполезная.

Таким образом, только новичок, не знавший обо всех этих сложностях, мог потребовать ванну, но Крошка подумала, что мистер Уилкинс наверняка захочет, чтобы ее приготовили. Он привык к лондонским удобствам и, конечно, не представляет, какие трудности нужно преодолеть, чтобы сделать такую простую вещь. После утомительного путешествия с частыми пересадками с одного поезда на другой и поездки в экипаже по пыльной дороге мистер Уилкинс обязательно потребует ванну, а это значит, что все утро он будет занят своим туалетом. После ванны ему нужно будет распаковать вещи, а потом, поскольку ночь, проведенная в вагоне поезда, не способствует здоровому сну, он наверняка ляжет в постель и проспит до самого вечера, то есть будет готов представиться дамам как раз к тому времени, когда в замке подают обед.

Все эти размышления привели к тому, что Крошка успокоилась и решила провести последние часы свободы как можно приятнее. Что бы ни случилось потом, каким бы занудой ни оказался, в конечном счете, мистер Уилкинс, но утро в ее распоряжении, поэтому молодая леди спокойно оделась, от скуки прислушиваясь к звукам в доме. Она услышала, как в комнату Лотти внесли багаж, и услышала интеллигентный голос, мужчина спросил, надо ли дать на чай носильщику и нельзя ли принять ванну. Лотти весело ответила, что этот человек работает в замке садовником и давать ему ничего не надо, потому что слугам платят за все сразу, а ванну сейчас приготовят. Сразу после этого она услышала плеск воды и шум, с которым носили дрова, и возбужденные голоса — словом, все приготовления к великому таинству принятия ванны.

Крошка закончила свой туалет и тихонько подошла к окну, дожидаясь момента, когда мистер Уилкинс войдет в ванную комнату и закроет за собой дверь. Она собиралась воспользоваться этим, чтобы проскользнуть в свой любимый уголок сада, удобно устроиться там и снова погрузиться в размышления о своей жизни. В последнее время она начала делать успехи в этом непривычном, но увлекательном занятии. Мысли перестали разбегаться, она больше не дремала и даже потихоньку смирилась с тем определением, которое так безжалостно дала себе.

Однако это было еще далеко не все. Предстояло обдумать свое будущее, а леди Каролина пока что не видела в нем ничего хорошего. Смысла в жизни по-прежнему не было, и на первый взгляд впереди была только длинная череда пустых дней, и старость, и потом сплошная чернота. Словом, леди Каролине было о чем поразмыслить в своем укромном уголке, особенно учитывая то, что в замке появился мужчина и, следовательно, теперь неизбежно будет меньше свободного времени.

Она краем уха услышала со своего поста у окна, как открылась дверь комнаты Лотти, и мужчина вежливо поинтересовался, где находится ванная комната.

— Там, где стоит толпа народу, — ответила Лотти.

Крошка с облегчением поняла, что голос молодой женщины по-прежнему был веселым. Она явно не испытывала ни тени смущения, несмотря на то, что вокруг собирался весь дом, и вообще находилась в превосходном настроении. Леди Каролина мысленно пожелала ей удачи и прислушалась внимательнее.

Послышались твердые шаги по коридору и затем короткий спор, в ходе которого слуги пытались остаться в ванной, а мужчина настаивал на том, чтобы они вышли. Наконец он решительно закрыл дверь перед носом у Доменико и заперся, как привык делать всегда.

Мистер Уилкинс не знал итальянского, поэтому инструкция на стене и повторяющиеся призывы к осторожности в ней оставили его совершенно равнодушным. Раздеваясь, он думал о странностях иностранцев обоего пола, которые непременно хотели остаться с ним в ванной комнате. Он когда-то слышал или читал в газете, что в Финляндии женщины не только присутствуют в таких случаях, но и помогают гостю вымыться. Однако ему казалось, что Италия более цивилизованная страна, и поведение слуг его очень удивило.

Размышляя о странностях поведения людей в Италии и Финляндии, он забрался в ванну и закрыл кран, поскольку ему показалось, что воды уже вполне достаточно. Между тем в инструкции красными буквами было выделено, что «кран должен оставаться открытым все время, пока в печи есть огонь. В противном случае, котел взорвется».

Так оно и вышло. Он взорвался с ужасным шумом, чудом не поранив мистера Уилкинса, который вылетел из ванной, едва успев завернуться в полотенце. Коридор залили потоки воды.

Крошка направлялась в сад, когда услышала взрыв, и сразу же вспомнила инструкцию.

«О небо! — мысленно воскликнула она. — Там же мистер Уилкинс!»

Леди Каролина живо представила, какие последствия может иметь взрыв для человека, который находится так близко к котлу, и побежала к лестнице, чтобы позвать слуг. На полдороге она столкнулась с мистером Уилкинсом, завернутым в полотенце и отчаянно чертыхающимся. Он был настолько расстроен, что впервые в жизни не выбирал выражений.

Если бы мистер Уилкинс сейчас видел себя со стороны, то, вероятно, немедленно провалился бы сквозь пол от чувства невыносимого стыда. В самом деле, не такой представлял себе адвокат встречу с леди Каролиной Дестер, ради которой, собственно, он и приехал в Италию.

Когда Лотти написала ему, кто еще отдыхает в замке, он понял, что такой шанс бывает раз в жизни. Лотти могла не знать о могуществе и богатстве семьи Крошки, об их связях и месте, которые они занимают в истории Англии, но ее муж отлично в этом разбирался и понимал, что сулит такое знакомство. Если бы Дройтвичи поручили ему ведение хотя бы части их дел, его будущее было бы обеспечено. Он слышал о красоте их единственной дочери (мистер Уилкинс считал, что адвокат должен все слышать и помнить) и полагал, что красивой девушке, прежде всего, могут понадобиться советы опытного адвоката.

Не то чтобы он знал что-то компрометирующее о молодой леди, таковых фактов вообще не существовало в природе, просто ему казалось, что все молодые леди в определенном возрасте совершают легкомысленные поступки, в которых побоялись бы признаться родителям.

В общем и целом в этом нет ничего особенного, но таким леди нужен серьезный и понимающий друг, который поможет избавиться от неприятностей, не придавая огласке неосторожный поступок.

Вдобавок у леди Каролины были братья, и если ей не нужен адвокат, то она могла бы рекомендовать его им, конечно, если бы захотела. Мистер Уилкинс готов на все, лишь бы у нее возникло желание сделать что-нибудь для него. Даже если ни леди Дестер, ни ее многообещающие братья не пожелают воспользоваться его услугами, знакомство с ними откроет двери многих влиятельных домов.

Мистер Уилкинс отлично понимал, что, живя в Хэмпстеде, может никогда больше не получить возможность завязать такие знакомства.

Знатные люди не появляются в таких районах; это даже не требует объяснений. Они, как правило, не выбирают себе адвоката по объявлению в газетах. Войти с ними в контакт можно только, получив каким-либо образом возможность встретиться, и вот такая возможность представилась.

Мистер Уилкинс не стал долго раздумывать.

Прочитав письмо жены и сделав соответствующие выводы, он тут же собрал вещи и телеграфировал, что едет.

Для адвоката эта поездка была исключительно деловым предприятием, а мистер Уилкинс никогда не медлил в делах. Во время путешествия у него была возможность обдумать свое поведение при встрече со знатной дамой и приготовиться ко всему. Меллерш всегда благоговел перед аристократией. По роду своей деятельности ему еще не приходилось встречаться со знатью, но он никогда не терял надежды расширить свою клиентуру за счет знатнейших и богатейших семейств Англии. Деньги играли в этих мечтах далеко не последнюю роль.

Как уже говорилось, муж миссис Уилкинс был довольно прижимистым человеком, и мысли о крупных гонорарах за его услуги доставляли ему ощутимое удовольствие. Еще сидя в поезде, он призвал все свое обаяние, и первым, кто почувствовал на себе его действие, была его жена. Мистер Уилкинс понимал, кому обязан приглашением, и теперь стал смотреть на нее совсем другими глазами. Природная практичность говорила ему, что жена уже оказала ему большую услугу и что с ее помощью, если она действительно коротко знакома с аристократкой, живущей в замке (невероятно, но ситуация выглядела именно так), то просто святой обязанностью будет отнестись к ней как можно нежнее.

Нет ничего полезнее женщины в том случае, когда нужно обделать дело тонко. Раньше нашему адвокату не приходилось прибегать к помощи супруги. Он привык считать ее существом не слишком умным и крайне непрактичным, но за последние дни его мнение о ней сильно изменилось к лучшему.

К счастью, его профессия давно научила его примеряться к текущему моменту, поэтому он собирался встретить жену так, как мог это сделать только самый любящий в мире супруг.

Едва сойдя с поезда, мистер Уилкинс сел в коляску и приказал вознице как можно быстрее ехать к замку. Он даже не обратил внимания на то, что экипаж был специально послан за ним; все внимание поглощала стратегия будущих действий.

В дороге он тщательно подбирал слова, которые скажет при встрече. Он собирался выразить удовольствие от знакомства с такой известной личностью, как леди из рода Дройтвичей, деликатно упомянуть о высоком положении ее семьи, сыгравшей серьезную роль в истории Англии. С надлежащим тактом он хотел сказать, что восхищен ее старшим братом, который заслужил в последней войне Крест Виктории при обстоятельствах, заставляющих сильнее биться сердце каждого истинного британца.

Стоит подобающим образом выразить все это — и первый шаг к изменению его положения сделан.

Спустя некоторое время коляска остановилась на обычном месте, и мистер Уилкинс увидел Лотти, которая стояла в ожидании. Он приветствовал жену нежнейшим поцелуем, заботливо поинтересовавшись, не слишком ли рано ей пришлось встать, чтобы встретить его.

Когда Лотти повела его обычной дорогой к вершине холма, Меллерш с непривычным, лестным вниманием слушал рассуждения жены и послушно восхищался чудесными видами, открывавшимися перед его взором.

Лотти была вне себя от восторга. Она не ожидала, что воздух Сан-Сальвадор немедленно подействует на мужа, превратив его в сущего агнца, но отрицать очевидное было бесполезно, и оба в радужном настроении вошли в замок, где некоторое время спустя и произошло злополучное приключение с ванной.

Он рассудил, что первым делом нужно привести себя в порядок, переодеться, немного отдохнуть и подготовиться к обеду, за которым он, наконец, будет представлен леди Каролине Дестер.

Действительность оказалась совсем не такой, как он представлял. Несмотря на свое угнетенное состояние, мистер Уилкинс сразу понял, что столкнулся со знатной дамой, к встрече с которой он так долго и тщательно готовился, и осознал свое положение.

На нем не было ничего, кроме полотенца, не отличавшегося слишком большими размерами, по ногам текла вода, и он только что выругался. Последнее обстоятельство смущало бедного мистера Уилкинса больше всего. Он был человеком тонкого воспитания и никогда в жизни еще не позволял себе произнести подобные слова в присутствии дамы, а тем более в присутствии потенциального клиента. Он ужасно пожалел, что не остался в Хэмпстеде. Такой позор просто невозможно было пережить. Меллерш никогда в жизни не попадал в такую тяжелую ситуацию и не знал, как выпутаться из нее. Он ожидал взрыва возмущения, упреков, не исключал даже того, что высокородная особа укажет ему на дверь (надеясь, однако, что ему позволят хотя бы одеться).

Но мистер Уилкинс не знал Крошку. Взглянув на него, она закрыла лицо руками и отвернулась, изо всех сил стараясь сдержать смех, но затем овладела собой, снова повернулась к мужчине и поздоровалась так, как будто он был полностью одет и они оба находились в светской гостиной, обмениваясь первыми приветствиями.

Мистер Уилкинс был восхищен ее тактом. Он решил про себя, что голубая кровь всегда благотворно сказывается на личности и что в этом смысле леди Дестер — прекрасный образец настоящей английской аристократки. Он взял протянутую руку и поздоровался с обычной вежливостью, к которой примешивалось почтение к высокому происхождению и прекрасному воспитанию.

Леди Каролина напрасно опасалась, что мистер Уилкинс не устоит перед ее чарами. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах он не посмел бы взглянуть на нее иначе, чем как ее поверенный в делах. Его благоговение перед знатностью делало невозможным даже мысль о том, чтобы увидеть в леди Дестер женщину. Для него она была только возможной клиенткой, драгоценной, лучшей из всех, мечтой всей жизни — но только из деловых соображений.

Обычный ритуал приветствия более или менее вернул все на свои места. Все происходило настолько естественно, что мистер Уилкинс забыл, что облачен только в полотенце, и снова стал адвокатом. Теперь его интересовало только то, что перед ним была леди Каролина Дестер, ради знакомства с которой он проделал длинный путь, и что нужно срочно извиниться за свою бестактность. Слова уже вырвались, но, поскольку они были сказаны в присутствии леди, причем очень высокопоставленной леди, он горел желанием загладить свою вину, и как можно скорее.

— Боюсь, что я непростительно забылся, — начал он прекрасно поставленным, серьезным голосом, кланяясь так изящно, как будто они беседовали в салоне и на нем был фрак.

— Думаю, вам некогда было выбирать выражения, — ответила Крошка, которая далеко не впервые в жизни слышала проклятия. Бывало, что ее отец и брат не стеснялись в выражениях, и она не видела в этом ничего плохого. Вовремя сказанное слово облегчает душу.

Мистер Уилкинс почувствовал необыкновенное облегчение. Самым главным было то, что леди Каролина не обиделась и не возмутилась его непристойными выражениями. «Что значит голубая кровь! Только настоящий аристократ может позволить себе быть истинно снисходительным», — думал он, одновременно перебирая заготовленные комплименты и раздумывая, который из них будет уместнее всего пустить в ход.

— Я имею удовольствие разговаривать с леди Каролиной Дестер, не так ли? — спросил он еще более изысканным тоном, старательно скрывая восторг оттого, что его так быстро простили. Мистер Уилкинс обладал голосом мягкого, приятного тембра, и вежливые фразы в его устах всегда звучали необыкновенно кстати.

— Да, — ответила Крошка, улыбаясь. Ей вовсе не хотелось смеяться над мистером Уилкинсом, но даже ради спасения своей жизни она не смогла бы сдержать улыбку. Он был исключительно смешон, когда стоял в одном полотенце и говорил таким тоном, будто читал свою роль со сцены.

— Позвольте представиться, — светским тоном продолжал он, — меня зовут Меллерш Уилкинс.

При этих словах он протянул ей руку, и она пожала ее, снова не в силах сдержать улыбку.

— Я так и предполагала.

Окончательно забыв, что на нем нет ничего, кроме поленца, мистер Уилкинс как раз собрался произнести одну из длинных тирад, которые он заготовил в поезде, когда на лестнице появились слуги. В момент взрыва они были на кухне и потому не смогли прибежать сразу. Одновременно из дверей гостиной появилась миссис Фишер, услышавшая ужасный шум со своего балкона.

Слуги сразу же поняли, в чем дело, и бросились останавливать потоки воды, не обращая внимания на странную фигуру в коридоре.

Миссис Фишер просто окаменела.

Леди Каролина обменивалась рукопожатием с мужчиной, который не мог быть никем, кроме мужа миссис Уилкинс. Но то, в каком виде он при этом был…

Крошка наконец заметила, что миссис Фишер на них смотрит, и сделала грациозный жест:

— Позвольте вам представить мистера Меллерша Уилкинса. Он только что приехал. — Затем, повернувшись к мистеру Уилкинсу, она добавила: — Это миссис Фишер.

Он немедленно вспомнил о правилах вежливости и поклонился старой леди. Затем подошел к ней, оставляя мокрые следы на полу, и произнес:

— Мне очень приятно познакомиться с другом своей жены.

Крошка, зажимая рот руками, чтобы не расхохотаться в голос, ретировалась в свой уголок сада и свалилась на скамейку, смеясь изо всех сил. Такого она не видела еще никогда.

Глава 15

В результате инцидента с ванной леди Каролина и миссис Фишер сразу же почувствовали себя на короткой ноге с мистером Уилкинсом. То, что во время первого знакомства он был не одет, странным образом сблизило их. Лед был сломан. Теперь он для них был не посторонним мужчиной, они относились к нему примерно так, как медицинские сестры, которым приходится ухаживать за пациентами и купать их.

То, что сказала миссис Фишер, когда увидела его в коридоре, так навсегда и осталось неизвестным. Но в ответ он так вежливо рассыпался в извинениях и был так явно смущен, что в конце концов она стала ему искренне сочувствовать. В конце концов, произошел несчастный случай, а от этого никто не застрахован. Старая леди не имела ничего против несчастных случаев, тем более если они происходили не с ней. Мистер Уилкинс оказался человеком на редкость приятным в общении, в отличие от своей распущенной жены. Как только он осознал свое положение, немедленно отправился приводить себя в порядок, как и подобает джентльмену, попавшему в неприятное положение и благополучно выбравшемуся из него.

Вечером мистер Уилкинс вышел к обеду в ослепительно-белой сорочке и строгом костюме. Перед этим он битый час причесывался и завязывал галстук, но зато его появление произвело нужный эффект. Оно окончательно примирило миссис Фишер с его присутствием. Она чувствовала, что этот мужчина ей как будто не чужой, и невольно гордилась его достойным видом и умными речами. В какой-то мере, хотя старая леди ни за что не призналась бы в этом даже самой себе, она отнеслась к Меллер-шу, как к своему сыну. Довольно трудно воспринимать всерьез мужчину, которого вы хоть раз в жизни видели почти голым, — и в отношении миссис Фишер к мистеру Уилкинсу появилось нечто материнское.

Миссис Фишер всегда предпочитала мужское общество женскому, а мистер Уилкинс оказался прекрасным компаньоном.

Он был очень обходителен и сразу внес в общество атмосферу светского приема. Вообще, он умел и вовремя сказать комплимент, и вежливо передать все, что необходимо, и поддержать беседу за столом.

Дамы неожиданно для себя очень оживились в его присутствии. Как и все мужчины, он говорил об интересных вещах. Хотя он был очень вежлив с леди Каролиной, но не выказывал ни малейшего желания глупо пялиться на нее, как сделало бы большинство мужчин, поэтому она сразу же пришла в хорошее настроение и прониклась к мужу Лотти нежной симпатией. Поскольку ее худшие ожидания не оправдались, она расслабилась и была исключительно мила и разговорчива.

Вообще, леди Каролина не имела ничего против мужчин, если только они не докучали ей. С женщинами было гораздо сложнее, тем более что обычно на любом приеме половина присутствующих дам умирала от ревности, поскольку их мужья не сводили глаз с молодой леди, а половина не могла прийти в себя от зависти, потому что вряд ли в каком-нибудь из знатных домов нашлась леди, которая могла бы сравниться красотой с Крошкой.

Таким образом, мистер Уилкинс, неожиданно оказавшийся исключением из общего правила, пришелся ей очень по душе. Она подумала, что если так будет продолжаться и дальше, то мужа Лотти можно будет считать настоящим сокровищем.

Миссис Фишер была довольна не меньше, а может быть, даже больше. Благодаря тому, что все ее детство и юность прошли в обществе знаменитостей, она привыкла больше всего на свете ценить интересный разговор. В большинстве случаев беседы в дамском обществе сводились к одним и тем же, не особенно занимательным темам. В особенности миссис Фишер не любила, когда разговор заходил о мужьях. С ее собственным было так много проблем, что слушать еще и о чужих было просто невыносимо.

Поэтому она предпочитала общество джентльменов, и чем старше становилась, тем яснее проявлялась эта склонность. Пожилая леди любила поговорить о политике, о литературе, о серьезной музыке, поэтому в собеседники обычно выбирала мужчин своего возраста, которые интересовались по-настоящему важными вещами. Современная молодежь предпочитала танцы и болтовню, к тому же миссис Фишер была вообще невысокого мнения о новом поколении и не надеялась найти там интересных собеседников.

Мистер Уилкинс был вполне достойным джентльменом, неглупым, вежливым и почтительным, поэтому миссис Фишер надеялась, что благодаря его появлению атмосфера в замке станет более приемлемой.

В свою очередь, адвокат был очень внимателен к миссис Фишер. Он привык быстро оценивать людей и сразу понял, что в лице немолодой и, по-видимому, вполне состоятельной леди он сможет найти хорошего клиента. В продолжение всего обеда он старательно поддерживал беседу. Выяснилось, что их политические взгляды полностью совпадают, правда, не раньше, чем миссис Фишер высказала свое мнение, а мистер Уилкинс со всем возможным вниманием его выслушал и поддержал. Когда разговор зашел о литературе, оказалось, что мистер Уилкинс очень начитан. Таким образом, старая леди, наконец, нашла достойного собеседника. Она с радостью убедилась, что их мнения совпадают даже в мелочах. Например, мистер Уилкинс тоже обожал грызть орехи после обеда. За этим занятием они вволю наговорились и расстались, очень довольные друг другом. Адвокат обдумывал возникшие перспективы, а миссис Фишер просто радовалась удачному знакомству.

Единственное, чего она никак не могла понять, так это того, как этот респектабельный, исполненный здравого смысла джентльмен ухитрился жениться на Лотти.

В течение всего дня миссис Уилкинс не могла прийти в себя от изумления. Она думала, что потребуется несколько дней, чтобы ее муж проникся атмосферой Сан-Сальвадор, но все началось сразу же после его приезда.

Дело не в том, что он был очень мил за обедом. Таким она всегда видела его в обществе, но в этот раз он был мил и тогда, когда они остались наедине. Он даже сделал ей комплимент, когда она причесывалась перед зеркалом, и поцеловал ее. Это случалось, когда он желал Лотти доброго утра и спокойной ночи, но в этот раз поцелуй был без малейшего повода, просто так. Лотти была так счастлива и благодарна, что в первый день так и не решилась сказать ему, что они вовсе не в гостях. Она собиралась объявить, что потратила свои сбережения на отдых в замке, как только он приедет, но побоялась нарушить его такое счастливое расположение духа. Она решила, что Меллерш должен окончательно почувствовать себя в раю, а там ему уже будет все равно, каким образом это случилось.

Весь день Лотти так и светилась от радости, что замок Сан-Сальвадор хорошо действует на ее мужа. Даже катастрофа в ванной абсолютно не испортила ему настроения, хотя случись что-нибудь подобное дома, всю следующую неделю, а то и месяц ей пришлось бы выслушивать замечания. Лотти даже не подозревала, что на самом деле происходило с ее супругом. Он не сказал ей ни слова о своих планах, и, наверное, это было к лучшему.

К вечеру миссис Уилкинс начали мучить угрызения совести. Ее муж был мил с ней, как никогда, и ей казалось, что причиной этому итальянский воздух, живительно на него подействовавший. Она решила, что поступила жестоко, когда уехала сюда одна, но потом подумала и поняла, что все к лучшему. Возможно, стоило быть внимательнее и уговаривать Меллерша проводить хотя бы месяц в году вдали от Лондона, но вот все устроилось, они счастливы, и он может хорошенько отдохнуть. Просто в следующий раз не стоит дожидаться, пока мистер Уилкинс сам предложит поехать в Италию. Лотти не знала, откуда взять денег, чтобы проводить в замке некоторое время каждый год, но ей казалось, что все решится само собой. На худой конец, подойдет и какое-нибудь другое место. В ней уже совершилась перемена. Меллерш тоже скоро станет другим человеком, и тогда, возможно, они смогут прекрасно себя чувствовать везде, не только в этом замке.

Главное, что начало уже положено. Никогда раньше муж не целовал ее без повода. Вообще, по складу характера он не был чувствительным и, даже когда ухаживал за своей невестой, никогда не позволял себе ничего лишнего. Несвойственные ему проявления нежности явно означали, что в его душе происходит какой-то переворот. Лотти надеялась только, что оставшегося времени хватит, чтобы его преображение благополучно завершилось.

Она целый день порхала и распевала, а когда увидела Меллерша за обедом, то даже позволила себе пошутить, потому что совершенно перестала бояться мужа. У мистера Уилкинса не было чувства юмора, и хотя он был способен пошутить в разговоре с клиентом, но совершенно не выносил, когда посмеивались над ним. Поэтому даже самые добродушные подтрунивания в их семье были под строжайшим запретом, однако в этот вечер Лотти чувствовала, что ей дозволено все. Она сказала Крошке, что обед можно есть из рук ее мужа, такой он чистый, и мистер Уилкинс рассмеялся вместе со всеми. Действительно, несмотря на злополучное происшествие, выглядел он прекрасно. Лотти особенно радовалась добродушию Меллерша, потому что знала наверняка, дома он не одобрил бы такого замечания, даже если бы у нее хватило смелости сделать его. Значит, они оба изменились, причем в лучшую сторону.

Вечер удался. Леди Каролина все время мысленно видела мистера Уилкинса мокрым и завернутым в полотенце, поэтому готова была простить ему любую неловкость. Это зрелище искупало все. Ни один мужчина до сих пор не представал перед Крошкой в таком виде. Она вволю посмеялась, когда осталась одна, и теперь чувствовала, что не может относиться к мистеру Уилкинсу иначе, чем с глубокой благожелательностью. Миссис Фишер была очарована его манерами, а миссис Арбитнот очаровала его самого.

При первой встрече он был слишком смущен и недоволен своей женой, чтобы как следует рассмотреть ее новую подругу, а теперь, познакомившись с ней поближе, готов был восхищаться ее скромностью и деликатностью. Хотя никто не говорил этого прямо, из разговора в Лондоне мистер Уилкинс сделал вывод, что замок Сан-Сальвадор принадлежит миссис Арбитнот, поэтому он восхищался тем, с каким тактом она уступила место хозяйки миссис Фишер (разумеется, поскольку та была здесь старшей по возрасту). Кроме того, его покорила ее застенчивость. Перед обедом он на минутку остался с ней наедине и воспользовался случаем, чтобы выразить свою благодарность за любезное приглашение. В ответ она пробормотала что-то неразборчивое, вспыхнула и умолкла. За обедом миссис Арбитнот говорила меньше всех. Мистер Уилкинс решил, что в ближайшие несколько дней они смогут познакомиться поближе и надо будет попытаться преодолеть ее застенчивость. Он был уверен, что с ней будет очень приятно побеседовать.

Попадая в какое-нибудь общество, мистер Уилкинс всегда старался хорошо зарекомендовать себя перед всеми его членами. Он отлично знал, что ничто не способствует карьере адвоката больше, чем широкие связи, и давно уже сделал соответствующие выводы. Нечего говорить, что близкое знакомство с владелицей роскошного поместья за границей никак не могло быть лишним.

Мистер Уилкинс никогда не упускал шанса, а оставшееся от отпуска время могло стать самым удачным в его жизни, если приложить усилия.

Вообще, мистер Уилкинс был крайне доволен обществом, собравшимся в замке. Если учесть, что ему никогда раньше не приходилось встречаться с титулованными особами в такой непринужденной обстановке, его состояние было вполне понятно.

Леди Каролина была еще восхитительнее, чем он мог предполагать. Светская хроника уделяла достаточно внимания ее красоте и обаянию, но он никогда бы не подумал, что леди из рода Дройтвичей окажется такой демократичной и простой в обхождении. Вдобавок, приехав сюда, он обнаружил, что перед ним открываются гораздо более широкие возможности, чем казалось сначала.

Миссис Фишер, упоминание о которой в письме он просто пропустил, сосредоточившись на леди Каролине, оказалась мечтой любого адвоката. Что может быть лучше пожилой леди, богатой и слишком увлеченной литературой, чтобы проводить слишком много времени, занимаясь делами. Меллерш видел, что произвел на нее отличное впечатление, и старался упрочить его. Даже если бы его надежды на то, чтобы стать адвокатом леди Каролины рассыпались в прах, миссис Фишер стоила того, чтобы совершить путешествие в Италию.

За обедом он обратил внимание, что леди Каролина дружески беседует с Лотти. Прошло совсем немного времени, и они оказались друг с другом au mieux[8] (мистер Уилкинс умел вовремя вставить французское выражение и очень гордился этим). Пока что большего ему нечего было желать, в особенности после того, как вопрос, который очень волновал адвоката, был благополучно решен.

Весь день Меллершу не давала покоя мысль, что он беседовал с одной из самых знатных дам королевства, завернувшись в полотенце, и, наконец, он написал ей длинное письмо, умоляя простить его и забыть это невероятное, непростительное происшествие. Конверт вернулся с небрежной пометкой на конверте, сделанной карандашом. Леди Каролина написала только два слова: «Не беспокойтесь». Он выполнил ее повеление, как выполнил бы все, что исходило от нее, и с тех пор находился в отличном настроении. Ложась спать в тот день, мистер Уилкинс потрепал жену по щеке, и она была ужасно тронута неожиданной лаской. Утром ничего не изменилось. Меллерш встал по-прежнему чрезвычайно довольный всем миром. Он даже уступил жене место перед зеркалом и вообще очень кротко перенес неудобства, неизбежно возникающие, когда два человека занимаются утренним туалетом в маленькой, тесной комнатке с единственным зеркалом и умывальником.

Между тем это был вторник, день оплаты счетов.

Когда миссис Уилкинс вспомнила об этом, решила отложить свое признание еще на денек. Не то чтобы она боялась сказать мужу о потраченных деньгах, но он был в таком превосходном расположении духа, что Лотти не хотелось омрачать этот день. Она решила, что счета кто-нибудь оплатит, а к следующему разу Меллерш уже будет в курсе. Судя по тому, каким предупредительным он был с ней в последнее время, пребывание в замке ему нравилось, а значит, он с радостью оплатит свою долю. Поскольку сама миссис Уилкинс не могла поговорить с прислугой, она решила, что хозяйственными делами занимается либо старая леди, либо Крошка. Раз они ничего не сказали насчет оплаты, значит, все уже улажено и остается только ждать, когда кто-нибудь попросит ее внести свою долю.

Между тем сразу после завтрака Констанца отправилась к миссис Фишер с пачкой очень грязных листков бумаги, исписанных карандашом, и пожилая леди отослала ее прочь, даже не потрудившись взглянуть на счета. То же самое некоторое время спустя сделала леди Каролина. Она направлялась в свой любимый уголок сада и вовсе не собиралась отвлекаться от раздумий о смысле жизни, чтобы возиться с бумажками, в которых вряд ли что смогла бы понять. Миссис Фишер не подумала об этом, когда мысленно решила переложить заботы о хозяйственных делах на плечи леди Каролины, но за двадцать восемь лет своей жизни Крошка еще ни разу не видела счетов за провизию и не разговаривала с кухаркой. Презрение к аристократии крови, а не духа помешало миссис Фишер заметить, что она обратилась совершенно не по адресу.

Констанца пошла к Розе, но той просто-напросто не оказалось в ее комнате, и никто из слуг не видел, куда она пошла. Тогда кухарка отыскала миссис Уилкинс, которая показывала мужу замок, и схватила ее за рукав, потрясая перед лицом молодой женщины пачкой мятых листков и осыпая ее целым потоком энергичных, но непонятных итальянских слов. При этом она старалась говорить как можно больше, и, хотя миссис Уилкинс не понимала по-итальянски, она сразу догадалась, что речь идет о счетах. Дамы прожили в замке уже неделю, и до сих пор никто не удосужился решить этот вопрос.

— Что нужно этой леди? — медовым голосом поинтересовался Меллерш.

Ответ был простым и неожиданным:

— Денег.

— Денег? — удивленно переспросил он.

— Это счета за ведение хозяйства.

— Тогда почему она пришла с ними к тебе?

— Ну, видишь ли…

После этого откладывать признание было уже невозможно.

Просто удивительно, как Меллерш воспринял это известие. По его поведению можно было решить, что деньги предназначались именно на такую поездку. Он не стал ни о чем расспрашивать жену, он спокойно воспринял то, что она лгала ему насчет приглашения, и, когда она закончила словами: «Ты имеешь полное право сердиться на меня, но я надеюсь, что смогу заслужить прощение», — он ответил:

— На что мне сердиться? Мы отлично проводим время. Что может быть лучше хорошего отдыха?

Лотти покраснела от гордости за мужа, который так хорошо принял сокрушительное известие. Она крепко сжала его руки и сказала:

— Меллерш, ты просто чудо!

Миссис Уилкинс никогда бы не подумала, что ее муж сможет так быстро воспринять атмосферу замка и стать воплощением доброты. Это доказывало, что он сам по себе очень хороший человек. «Как могла я так недооценивать его. Конечно, по натуре Меллерш — истинное дитя света. Удивительно, как легко он смог простить мне эту ужасную ложь и даже ничего не сказал по этому поводу. Удивительно. Хотя, с другой стороны, ничего удивительного на небесах не бывает. Здесь никто не дает себе труда прощать или просить прощения, в этом просто нет необходимости». Нельзя сказать, что Лотти сильно мучило то, что она ввела мужа в заблуждение, однако где-то в глубине души она испытывала некоторое смущение и была рада, что все благополучно разрешилось.

Она снова нежно и благодарно пожала ему руку, но хотя он не отнял ее, но и не ответил на пожатие. Мистер Уилкинс не был страстной натурой и не видел смысла в таких вещах.

Констанца поняла, что на нее никто не обращает внимания, и решила еще раз зайти к миссис Фишер. Старая леди говорила по-итальянски и, по мнению прислуги, была просто обязана, как старшая из присутствующих, заниматься хозяйственными делами и оплачивать счета. Она застала миссис Фишер за необычным занятием: та надевала шляпку с вуалью, боа и перчатки, собираясь совершить первую за эту неделю прогулку. За все то время, что она пробыла в замке, миссис Фишер еще ни разу не спускалась в сад. Констанца остановила ее на полдороге и начала объяснять, что если хозяин магазина в Костане-го не получит платы, то он закроет им кредит и ей не удастся получить в долг продукты даже к сегодняшнему обеду. Она взволнованно спрашивала, каким образом в таком случае готовить обед без мяса, без рыбы, без овощей и т. д. Дело в том, что за прошедшую неделю Констанца успела потратить довольно много денег, но покупала провизию не в магазине, а у своих многочисленных родственников, поэтому ей очень хотелось, чтобы они как можно быстрее получили плату. Кроме того, она понимала, что миссис Фишер болезненнее всех отнесется к возможности остаться без обеда, и, следовательно, можно рассчитывать на быстрое решение вопроса.

Старая леди взяла счета, посмотрела на итог и ужаснулась. Потрясенная такой невероятной расточительностью, она села за письменный стол и внимательнее вгляделась в листки.

В результате Констанца провела ужасные полчаса. La Vecchia, как называли миссис Фишер на кухне, начала тщательно просматривать список, требуя подробных объяснений по каждому пункту и не принимая никаких возражений. Констанца никогда не видела, чтобы англичанки торговались, а эта женщина переспрашивала цену на сливки и на масло, тут же пересчитывала лиры на английские деньги и возмущалась не менее энергично, чем при случае могла сама кухарка. Экспансивная итальянка примолкла, сраженная таким вопиющим нарушением приличий. Она просто краснела за старую леди.

Самое ужасное, что она не могла дать разумного объяснения размерам счета. Поскольку никто не следил за ее тратами, Констанца просто покупала, что хотела, и не заботилась о цене. Теперь ей приходилось пожинать плоды своей расточительности. От унижения кухарка расплакалась. Ее терзали мысли, что теперь все ее расходы будут проверяться, заказы на будущую неделю придется пересмотреть, а ее родственники поймут, что она не имеет никакого влияния в доме, и начнут ее дружно презирать. Всю эту неделю она чувствовала себя необыкновенно важной персоной не только в замке, но и в деревне. Поскольку половина деревушки Костанего состояла из дальних или ближних родственников Констанцы и все они готовы были продать кто курицу и яйца, кто сливки и сметану, а кто ранние фрукты, она действительно пользовалась изрядным почетом. Теперь этому должен был прийти конец.

Констанца рыдала в три ручья, сокрушаясь о потерянном величии, но это ничуть не тронуло миссис Фишер. Медленно и правильно выговаривая слова и то и дело поминая inferno, то есть ад, она заявила кухарке, что не будет ничего платить до следующего вторника и что, несмотря на это, еда должна подаваться вовремя и быть такой же хорошей, но за четверть стоимости. Нельзя сказать, что миссис Фишер была ревностной христианкой, но она отлично знала, какие угрозы лучше всего действуют на прислугу. Долгие годы общения с «девушками» многому научили ее. Дома тоже приходилось проверять счета, находить мелочь, нечаянно завалившуюся в карман передника, и сидеть с кухаркой, проверяя расходы. То, что вместо английского пришлось перейти на итальянский, ее ничуть не смутило, тем более что язык Данте оказался куда понятнее, чем это казалось сначала. По крайней мере, кухарка все отлично поняла. Услышав то, что предлагала пожилая леди, Констанца в отчаянии воздела руки к небу. У нее больше не было слов, и она так и застыла, как изваяние скорби, пока миссис Фишер не велела ей уходить.

Отпустив совершенно уничтоженную женщину, она отправилась на поиски леди Каролины. Нужно было срочно выяснить вопрос оплаты счетов. До сих пор она была уверена, что Крошка заказывает еду и, следовательно, отвечает за оплату счетов. После разговора с кухаркой ей стало совершенно ясно, что всю последнюю неделю кухарка была предоставлена самой себе, и из-за этого возникли непредвиденные расходы. Миссис Фишер собиралась серьезно поговорить об этом с молодой леди. Она подошла к двери ее комнаты и постучала. Никто не ответил, леди Каролины не было. Она давно уже ушла в сад, но поскольку миссис Фишер не видела, как она ушла, и была уверена, что ее просто не хотят впускать, она открыла дверь и вошла. В пустой комнате все еще витал легкий аромат, слегка отдающий Парижем, и это пахли не цветы.

«Духи, — недовольно заметила миссис Фишер про себя. — Если бы Карлайль хотя бы пять минут поговорил с этой молодой особой… Хотя, пожалуй, и это бы не помогло. Нынешнюю молодежь не проймешь ничем».

Она спустилась вниз, собираясь выйти в сад и поискать леди Каролину там. Как раз в это время в холле появился мистер Уилкинс, в шляпе и с сигарой во рту.

Несмотря на расположение и почти сверхъестественную привязанность, которые миссис Фишер испытывала к нему после утреннего происшествия, она не могла смотреть сквозь пальцы на курение в доме. Вне дома еще куда ни шло. Учитывая, что на улице было достаточно места для курения, она считала себя вправе запрещать сигареты в помещении, и настаивала на этом настолько твердо, что даже леди Каролине пришлось подчиниться.

В свое время даже мистеру Фишеру, который курил всю жизнь, пришлось оставить эту привычку под давлением жены. Это был один из тех случаев, когда он не сумел настоять на своем, как ни старался. Миссис Фишер частенько с гордостью вспоминала об этом, хотя безуспешно старалась забыть о том, возможно, куда более важном, в чем он решительно отказался повиноваться. Характер достойного джентльмена был настолько извилистым, что ему удавалось ускользнуть от самого бдительного надзора и все же поступить по-своему, что бы ни говорила жена.

Как только мистер Уилкинс увидел пожилую леди, он тут же снял шляпу и, правильно истолковав ее неодобрительный взгляд, бросил сигару. Она угодила прямо в большой кувшин с лилиями, который стоял в холле, и, застряв где-то среди их стеблей, осталась бесполезно дымить там.

Миссис Фишер знала, что значит для мужчины выбросить только что зажженную сигару, и была очень тронута этим необыкновенным знаком внимания.

— Куда вы идете, моя доро… — начал мистер Уилкинс, обращаясь к миссис Фишер, но вовремя спохватился и не договорил последнее слово.

Он сам не понимал, что на него нашло. Возможно, шаловливые итальянские духи заставили серьезного мужчину заговорить словами детской песенки. Как они только могли прийти ему в голову? Мистер Уилкинс испытывал глубокое уважение к пожилой леди и ни за что на свете не стал бы обращаться к ней легкомысленно. Ему хотелось быть с ней в хороших отношениях, тем более что по всем признакам она была очень состоятельной женщиной. За завтраком они прекрасно провели время, и вдобавок мистер Уилкинс был поражен тем, с какой легкостью миссис Фишер говорила о своем знакомстве со знаменитостями. Конечно, все это были люди Викторианской эпохи, но вести такой разговор было несравнимо приятнее, чем сидеть на вечеринках, которые его сводный брат Джорджиан устраивал в Хэмпстеде. Ему уже казалось, что миссис Фишер вот-вот выразит желание стать его клиенткой, так хорошо они понимали друг друга. Мистер Уилкинс ни в коем случае не хотел бы оттолкнуть ее. При одной мысли о том, что он чуть не совершил непоправимую ошибку, его бросило в дрожь, однако миссис Фишер, по-видимому, ничего не заметила.

— Вы идете на прогулку? — переспросил он вежливо, всем своим видом показывая, что с удовольствием будет ее сопровождать, если потребуется. С большей радостью мистер Уилкинс отдал бы эту дань уважения только леди Каролине. Впрочем, вряд ли ему приходила мысль, что леди такого высокого рода захочет, чтобы скромный адвокат сопровождал ее в прогулке по саду. Несмотря на то, что Крошка была на редкость проста в обращении, он понимал, какая пропасть их разделяет, и ни за что не посмел бы надоедать ей. Социальное чутье мистера Уилкинса было просто на редкость хорошо развито. Впрочем, его карьере это не шло во вред.

— Мне нужно найти леди Каролину, — ответила миссис Фишер, направляясь к стеклянной двери, ведущей в сад.

— Чудесный предмет для поисков, — заметил мистер Уилкинс. — Вы позволите помочь вам? Разрешите… — добавил он, распахивая дверь перед старой леди.

— Она обычно сидит вон в том углу, за кустами, — ответила миссис Фишер, оглядываясь по сторонам. — Я не уверена, что все настолько уж прекрасно. Она ужасно запустила наши счета, и я собираюсь хорошенько ее пробрать.

— Леди Каролина? — переспросил мистер Уилкинс, не веря своим ушам. — Позвольте спросить, какое отношение она имеет к каким бы то ни было счетам?

— Ей поручили заниматься ведением домашнего хозяйства, и, поскольку мы все вносим равную долю, она должна бы знать…

— Что? Леди Каролина ведет здесь домашнее хозяйство? В этом замке? Здесь, где, кроме нее, живет и моя жена? Вы хотите сказать, что предложили ей заняться счетами моей жены? Моя дорогая леди, я просто не нахожу слов. Разве вы не знаете, что она из рода Дройтви-чей?

— А, так вот кто она такая, — произнесла миссис Фишер, тяжело ступая по гальке, рассыпанной на дорожке, и направляясь в сторону заветного уголка. — Тогда все понятно. То, что сделал этот Дройтвич во время войны, просто позор для нации. Когда я читала об этом в газетах, то просто не находила слов от возмущения. Дошло до того, что он присвоил себе деньги из общественного фонда! Вы понимаете, что это значит?

— Но уверяю вас, что невозможно ожидать от его дочери, чтобы она… — снова начал мистер Уилкинс.

— Дройтвичи меня мало волнуют, — прервала его миссис Фишер. — Каждый должен выполнять свои обязанности. Никакой Дройтвич не заставит меня пожертвовать даже одним лишним пенсом из моих денег.

Мистер Уилкинс задумался. Миссис Фишер оказалась очень своевольной дамой, и иметь с ней дело будет, пожалуй, труднее, чем ему показалось сначала. Зато она наверняка очень богата. Только большое состояние позволяет говорить о сильных мира сего в таком пренебрежительном тоне. Когда он расспрашивал Лотти об обитательницах замка, она не смогла ничего сказать о миссис Фишер кроме того, что пожилая дама живет в мавзолее, где повсюду плавают золотые рыбки.

Это было ее самое яркое воспоминание о доме на бульваре Принца Уэльского. Поэтому мистер Уилкинс не сразу понял, кто она такая, хотя и оказал ей все возможное внимание за обедом. Уже тогда у него были предположения по поводу этой дамы, но ее адрес был настолько неаристократичен, что эти подозрения превратились в уверенность не раньше, чем он поговорил с ней наедине. Это была довольно распространенная ошибка. Миссис Фишер настолько не любила тратить деньги, что многие считали ее бедной, и это, в общем-то, входило в ее планы. Она считала, что в почтенном возрасте нечего гнаться за светскими развлечениями, тем более что среди современной молодежи уже не встретишь таких интересных людей, как бывало раньше. Удобства же можно получить по разумной цене, если только знать, где.

После этого разговора мистер Уилкинс был уверен, что она более чем состоятельная леди, но все-таки жалел, что пошел вместе с ней в сад. Ему очень не хотелось присутствовать при том, как старая леди будет пытаться «пробрать» леди Каролину Дестер. Он вообще сомневался в том, что эта процедура возможна, но в любом случае был уверен, что присутствие посторонних в саду в эту минуту неуместно.

Однако он снова недооценил Крошку. Если она и могла выйти из себя, то только потому, что приехавший мужчина в первое же утро обнаружил ее укромный уголок. Однако она уже поняла, что может не бояться настойчивых ухаживаний с его стороны, и поэтому не стала сердиться. Вообще в этот день леди Каролина была в исключительно хорошем настроении. Увидев спутницу Меллерша, она сняла ноги с парапета, чтобы миссис Фишер могла сесть, и с ангельским терпением выслушала ее замечания.

После того как старая леди сказала, что не намерена смотреть, как ее деньги вылетают в трубу из-за беспечного и расточительного ведения хозяйства, и сделала паузу, чтобы перевести дыхание, леди Каролина вынула у себя из-под головы подушку и протянула ее старой леди со словами:

— Возьмите и присядьте на нее. Вам будет намного удобнее.

Мистер Уилкинс встал, чтобы взять у нее подушку.

— О, благодарю вас, — произнесла миссис Фишер, немного сбитая с толку.

Теперь было очень трудно снова начать разговор. Меллерш вежливо помог ей усесться удобнее, и ей пришлось опять поблагодарить его, из-за чего она совершенно потеряла нить разговора. Вдобавок леди Каролина не пыталась сказать ни слова в свою защиту и слушала с серьезным и внимательным выражением на кротком, милом личике.

Мистер Уилкинс наконец-то понял, что не так уж легко отругать одну из Дестеров, особенно если она только молчит в ответ. Видимо, миссис Фишер тоже начала это понимать, поскольку вся ее суровость исчезла, и она примирительно пробормотала:

— Нужно было сразу сказать мне, что вы не занимаетесь хозяйством.

— Я не думала, что вы на меня рассчитываете, — ответил нежный голосок.

— Теперь мне хотелось бы знать, чем вы собираетесь заниматься все оставшееся время.

— Ничем, — с улыбкой ответила Крошка.

— Ничем? Вы имеете в виду…

— Да, я имею в виду, что не собираюсь ничего делать.

— Если позволите, леди, — вмешался мистер Уилкинс. — Я хотел бы внести предложение.

Обе женщины посмотрели на него, вспомнили, каким он был этим утром, и решили быть снисходительнее к непрошеному вмешательству.

— Я советую вам не тратить великолепные каникулы на скучные хозяйственные дела.

— Именно этого, — сказала миссис Фишер, — я всеми силами стараюсь избежать.

— Очень разумно с вашей стороны. Так почему бы не выдавать вашей превосходной кухарке определенную сумму per diem[9] (мистер Уилкинс умел вставить словечко и по-латыни) и сказать ей, что, ориентируясь на эти деньги, она должна готовить еду, причем такую же хорошую, как и раньше. Эту сумму очень легко высчитать: возьмите стоимость еды в хорошем отеле и разделите пополам, или даже на четыре части. Ведь мы живем в деревне, где все должно быть намного дешевле. Да, я полагаю, что четверти вполне хватит.

— А как насчет прошлой недели? — спросила миссис Фишер. — Этот ужасный счет за прошлую неделю, что делать с ним?

— Я заплачу, — спокойно произнесла Крошка.

Ей совсем не хотелось, чтобы миссис Уилкинс потратила больше, чем было необходимо. Старая леди могла себе позволить многое, в этом она была совершенно уверена, но Уилкинсы по всем признакам были небогаты, и леди Каролина не хотела, чтобы они остались совсем без денег. С некоторых пор молодая женщина начала думать о других. Возможно, к такому курьезному результату привело временное одиночество и то, что ее наконец-то оставили в покое, как ей того и хотелось.

Раньше люди докучали Крошке настолько, что она могла только мечтать о том, чтобы все ушли и предоставили ей возможность побыть в одиночестве. Их желания были настолько часто связаны с ее персоной, а мужская часть общества так часто уверяла ее, что только она способна исполнить их заветнейшие мечты, что леди Каролина давно уже решила не интересоваться этими вещами вовсе. В расслабляющей атмосфере замка, где у всех нашлись свои дела и никто никого не беспокоил, она расслабилась и стала добрее.

Щедрый жест, в общем, ничего не стоил Крошке, которая могла позволить себе жить в самых дорогих отелях мира, поэтому она сделала его не задумываясь. Она была бы счастлива, если бы все проблемы можно было решить таким образом.

Этот ответ выбил почву из-под ног миссис Фишер. Воцарилось молчание. Она настроилась на долгие споры, вооружилась самыми ядовитыми аргументами в пользу бережливости и рационального ведения хозяйства, но была вполне готова к тому, что в результате придется заплатить свою долю, с тем, однако, условием, чтобы в дальнейшем подобных счетов не поступало. Она совершенно не рассчитывала, что леди Каролина будет так безрассудно щедра. Ей самой ни за что не пришло бы в голову таким образом исправлять свои ошибки, так же, как раньше она даже не подумала о том, что знатная леди не может и не должна заниматься расчетами с кухаркой.

— Конечно, если вы собираетесь бросать деньги на ветер, то я не буду возражать, — с облегченным вздохом сказала наконец старая леди.

Мистер Уилкинс снова погрузился в мысли о преимуществах людей с голубой кровью. К примеру, такая расточительность, такая способность не беспокоиться о деньгах была, по его мнению, не только восхитительна сама по себе, но и на редкость полезна для тех, кто вынужден работать. Это нужно было всемерно поощрять. Он ожидал, что миссис Фишер откажется от предложения, поскольку она не была бедна. Но старая леди согласилась, правда не испытывая особой благодарности. Он сам считал, что подарок есть подарок и, если леди Каролина решила заплатить за все обеды и ужины, съеденные в этом замке за неделю, то ее можно было только поблагодарить за эту любезность. Так он и сделал. Он поблагодарил ее от себя и от имени жены и заметил шутливым тоном, что в таком случае его жена была всю первую неделю гостьей леди Каролины. Затем, обращаясь к миссис Фишер, добавил, что им стоило бы написать хозяйке благодарственное письмо. Та кивнула с необычно серьезным лицом. Старая леди совершенно не понимала шуток.

Крошка улыбнулась и достала свой портсигар. Миссис Фишер на этот раз не стала возражать. Во-первых, они сидели в саду, где дым мог распространяться свободно и не портил окружающим воздух, а во-вторых, она невольно смягчилась, поняв все выгоды удачного предложения.

Благодаря мистеру Уилкинсу ей удалось избежать лишних расходов, то есть двойного беспокойства. Старая леди любила излишества ничуть не больше, чем траты, и сочетание этих двух качеств приводило ее в сильнейшее расстройство. Вдобавок можно было не заниматься домашним хозяйством.

Одно время она думала, что если беспечность леди Каролины и то, что остальные две дамы не говорят по-итальянски, в результате принудят ее следить за прислугой, то придется все-таки написать Кейт Ламли. Они вместе учили итальянский, и если Кейт объяснить, что она должна взять на себя заботу о хозяйстве, то она так и сделает. Эта женщина всегда была услужливой, что, впрочем, естественно для человека, который вынужден ждать приглашения от лиц, принятых в хорошем обществе, и сам по себе не имеет никакого веса.

Мисс Ламли была приятной женщиной, но такой бесцветной, такой неинтересной, что всю свою жизнь вынуждена была играть вторую скрипку. Она обязательно приехала бы, поскольку откликалась на любое приглашение, и занялась бы всем, о чем ее попросят, но миссис Фишер не была уверена, что ей этого действительно хочется. Угрожающие перемены в ее настроении требовали уединения. Как могла она сидеть с Кейт за чаем, когда в последнее время даже пять минут, проведенные на одном месте, были для нее пыткой? Подруга не поняла бы ее. Она никогда не отличалась особенным умом, и миссис Фишер вынуждена была это признать.

В любом случае общество незнакомых людей выглядело куда предпочтительнее.

Однако, к счастью, мистер Уилкинс сумел все устроить. Чем дальше, тем больше миссис Фишер нравился этот человек. Он был просто незаменим в некоторых ситуациях. Когда дело, из-за которого миссис Фишер пришла к леди Каролине, было благополучно улажено и она объявила, что хочет немного пройтись перед ланчем, он не остался с леди Каролиной, как сделало бы большинство мужчин, а тут же вызвался сопровождать пожилую леди. Это говорило в его пользу. Только неглупый мужчина мог предпочесть беседу созерцанию хорошенького личика, а миссис Фишер считала, что немолодой и неглупый мужчина — самый лучший спутник. Мистер Уилкинс был разумным, начитанным человеком с прекрасными манерами. Она уже по-настоящему радовалась, что не успела написать Кейт.

Теперь она была совершенно ни к чему, потому что у миссис Фишер был более приятный спутник.

Глава 16

Таким образом, вторая неделя в замке началась превосходно. Все пятеро обитателей замка прекрасно ладили. Приезд мистера Уилкинса, которого три из присутствующих дам опасались, а четвертая старалась не тревожиться, надеясь на то, что замок Сан-Сальвадор и на него повлияет в лучшую сторону, неожиданно оказался очень кстати. Он прекрасно дополнял компанию.

Мистер Уилкинс очень хотел быть очаровательным, и ему это удавалось. Он был внимателен к своей жене, и не только при всех, как обычно, но и когда они были наедине. Меллерш испытывал благодарность жене за то, что она познакомила его с самой леди Дестер, и такую гордость за нее, что почти влюбился. Леди Каролина была удивительно мила и внимательна к супруге Меллерша, и он понял, она увидела в Лотти что-то такое, чего он не замечал. Нельзя же было допустить, чтобы ничем не примечательная женщина, не имеющая никакого отношения к светскому обществу, понравилась молодой аристократке, если у нее не было каких-то особых достоинств. Надо сказать, что вновь возникшая привязанность мистера Уилкинса к своей жене основывалась фактически только на этом. Он не заметил перемен, произошедших в Лотти за последние недели. Как раньше он не обратил внимания на то, что за годы семейной жизни она превратилась из юной и непосредственной девушки в запуганную, нервную женщину, так и теперь не увидел обратной перемены. Он безоговорочно поверил в то, что его жена очаровательна, но только потому, что ее любили окружающие.

Если бы леди Каролина оказывала ей меньше внимания, то Меллерш был бы менее восхищен. Дело было даже не в практичности, просто он настолько привык проникаться чужим мнением, что с большим трудом мог составить свое.

Впрочем, как бы то ни было, но его отношение заставило Лотти окончательно почувствовать себя в раю.

Чем больше Меллерш любил свою жену, тем ярче она расцветала. Насколько это было для него возможно, Меллерш баловал Лотти. По натуре он не был склонен к нежности, но к началу второй недели уже ласково трепал ее по щечкам. Миссис Уилкинс, восхищенная живительным действием замка (она продолжала считать, что все дело в нем), уже начинала волноваться. Щек было всего две, и, когда настанет третья неделя, Меллершу придется придумать что-нибудь другое. Поскольку она точно не знала, как еще он умеет выражать приязнь, ее немного смущали эти мысли. Хотя, судя по его поведению в последние дни, нужно было ждать только приятных неожиданностей.

Он был очень внимателен, старался не занимать слишком много места в крохотной спальне и уступать жене во всем. В свою очередь, она тоже старалась ему уступать. Их жизнь превратилась в соревнование в искусстве галантного combat de generosite[10], благодаря которому они еще больше восхищались друг другом. После того злополучного купания Меллерш не пользовался ванной комнатой, хотя котел починили. Теперь мистер Уилкинс каждое утро вставал и отправлялся к морю. Ночи были холодные и к утру вода сильно остывала, но он мужественно окунался и к завтраку приходил свежий и довольный собой и жизнью. Как однажды сказала миссис Фишер, «после такого купания мужчина готов ко всему». Она очень одобряла людей, которые следят за своим здоровьем, а закаливание, безусловно, полезно.

Таким образом, вера Лотти в живительное влияние замка Сан-Сальвадор подтвердилась самым наглядным образом. Мистер Уилкинс, которого Роза опасалась, а Крошка, по рассказам Лотти, представляла себе черствым и недобрым, стал другим человеком. После этого они обе начали думать, что в теории Лотти что-то есть и что, возможно, здешний воздух действительно меняет людей в лучшую сторону.

Они тем более были готовы согласиться с подругой, что обе чувствовали перемены в себе. К началу второй недели Крошку начали посещать добрые, чудесные мысли о родных, об отце и матери, благодаря которым она занимала такое высокое положение. Ей уже казалось, что она пренебрегала дарами судьбы или провидения, отказываясь быть счастливой, когда у нее были все возможности для этого. Роза тоже почувствовала облегчение. Она начала понимать, что тосковать из-за неразделенной любви мало, что она могла бы сделать что-то более полезное, например, рискнуть написать своему мужу и попросить его приехать.

«Если мистер Уилкинс смог измениться, — думала Роза, — то почему бы Фредерику не сделать то же самое? Было бы так прекрасно, просто замечательно, если бы это место подействовало на него так же, как и на всех нас, и мы смогли бы наконец понять друг друга, стать хотя бы добрыми друзьями!»

Роза начала даже сомневаться, стоило ли так плохо относиться к его работе и настолько погружаться в благотворительные дела? Может быть, именно она сделала глупость? Он ее муж, а она оттолкнула его, отвергла его любовь и сама виновата в том, что осталась одна. Может быть, Лотти была права, когда говорила, что нет ничего дороже любви? Что без любви все усилия пропадают даром?

«Но если я однажды отвергла его, — думала Роза, — захочет ли он вернуться ко мне? Может быть, да, если окажется здесь, в атмосфере любви и счастья, которая окутывает замок благодаря Лотти».

Она была уверена, что все дело в ее новой подруге. Молодая женщина была так счастлива, что заражала своим настроением всех вокруг. В отличие от Крошки, Роза успела познакомиться с мистером Уилкинсом еще в Лондоне и полностью отдавала себе отчет в том, какая в нем произошла перемена. Да и сама Лотти выглядела здесь по-другому. Несмотря на задор, с которым она бросалась навстречу трудностям, прежде в ней была робость и покорность, из-за которых Роза чувствовала себя рядом с ней сильнее и старше. Теперь же молодая женщина окрепла настолько, что перестала нуждаться в чьей бы то ни было поддержке. Напротив, все в замке, кроме разве что миссис Фишер, искали ее общества, потому что счастье притягивает людей. Приходя вечером домой, она как будто приносила с собой лучик солнца, который горел в ее душе и освещал все вокруг.

Роза чувствовала, что не может противиться обаянию подруги. Возможно, все вместе так повлияет на Фредерика, что он захочет выслушать ее. Роза уже почти знала, что скажет ему. Только бы поговорить по душам, а там все может быть!

Однако для того, чтобы живительный воздух замка подействовал, Фредерику надо было приехать, а значит, ему нужно было написать письмо.

Она решила, что обязательно соберется с духом и напишет мужу. В этом случае будет хотя бы какой-то шанс, что он приедет. А после этого — тишина и прелесть этого места помогут ей поговорить с мужем откровенно и решить, как им обоим жить дальше. Она не могла больше жить сама по себе, занимаясь только благотворительностью, и не хотела, чтобы муж интересовался только работой и не обращал внимания на нее.

Если мысли, которые обуревали Крошку, шли от ума, то Роза думала сердцем. Именно оно страдало от одиночества и требовало помощи. Крошка не горевала о том, что было, а Роза сожалела и хотела все исправить. Временами она боялась, что ей не хватит мужества написать Фредерику, и тогда она смотрела на мистера Уилкинса.

Прямо перед глазами был человек, который совершенно изменился под воздействием атмосферы замка. Он каждый вечер отправлялся в маленькую, неудобную спаленку вместе с Лотти, и каждое утро они выходили в таком же радужном настроении, как и накануне. Его жена говорила, что дома он придирался к каждой мелочи, а здесь катастрофа в ванной повлияла на него не больше, чем огонь на трех библейских отроков. Он вышел из нее невредимым, более того, он вышел возрожденным. В этом замке происходили чудеса, а раз так, то ведь могло случиться чудо и с Фредериком?

Она резко встала. Решение созрело, нужно было только пойти и немедленно написать письмо. И тут ей в голову пришла еще одна ужасная мысль: «А что… Что, если он вовсе не ответит?»

Так, в метаниях между уверенностью и сомнением, она провела большую часть второй недели. Роза ведь не знала, что муж будет делать в ее отсутствие. Драгоценное письмо, которое уже стоило стольких мук, хотя еще не было написано до конца, могло оставаться нераспечатанным на столе до тех пор, пока не станет слишком поздно. Возможно, что на некоторое время он вообще переселился в свою лондонскую квартиру и наслаждается свободой. Она ведь не знала, с радостью ли он возвращается домой после работы, или это только привычка, и на самом деле ему куда приятнее было бы жить раздельно.

Фредерик никогда особенно не любил Хэмпстед. Суета большого города была ему милее, поэтому весьма вероятно, что он не увидит письма, если только слуги не догадаются переслать его. Подумать о том, что до конца отпуска еще две недели, и если письмо отправится, то они пройдут в напрасном ожидании, было очень больно. Роза не знала, стоит ли мучить себя напрасными надеждами. С другой стороны, если бы он все же приехал, то жизнь могла бы пойти по-другому. Вместо того чтобы ждать старости, когда у него не будет другого выхода, кроме как вернуться к жене и вместе с ней провести последние годы, не согретые чувствами, они могли бы пережить еще много-много счастья. Ведь они так любили друг друга, пока его работа и ее вера не разлучили их. Что, если это время вернется? Роза не находила ответа на эти вопросы. Надо было на что-то решиться, но она продолжала колебаться и только мучила себя. Вокруг звенел волшебный день, а она сидела, погруженная в себя, мрачная, как осенний вечер в сыром, промозглом и темном Лондоне.

Миссис Фишер тоже переживала нелегкие дни. Ее беспокойство непрерывно росло, так что она не могла сидеть на месте и десяти минут и почти совсем не пользовалась своей гостиной. В детстве, особенно ранней весной, когда все кусты сирени зацветали буквально в одну ночь, она иногда испытывала это чувство пробуждающейся жизненной силы, но никак не ожидала, что оно вернется к ней через пятьдесят с лишним лет. Однако в ней поднималось и с каждым днем все сильнее росло чувство, что она сама вот-вот расцветет, распустится, как цветок под лучами солнца. Она пыталась погасить в себе это неуместное чувство. «Я слышала, что иногда на старых, засохших деревьях появляются молодые побеги, но это всего-навсего легенда, и я не хочу иметь с этим ничего общего. Подумать только, что за мысли в моем возрасте. Расцвет, боже мой! О каких зеленых побегах может идти речь? Откуда только такое может взяться?»

Однако, к своему стыду, она чувствовала, что с ней вот-вот произойдет какое-то чудо.

Старая леди была очень расстроена. Больше всего на свете она ненавидела, когда пожилые люди воображали себя молодыми и начинали вести себя соответственно. Конечно же, результаты этого заблуждения всегда были плачевными. Миссис Фишер не раз сталкивалась со стареющими дамами и джентльменами, которые пытались догнать уходящую молодость и сравняться со своими детьми в живости и безрассудстве. Отрезвление наступало довольно быстро и было таким тяжелым, что эти люди мгновенно превращались в развалины. Она сама принимала старение спокойно и с достоинством, не позволяя себе изображать девочку и стараться выглядеть моложе, чем она есть на самом деле.

Ко второй неделе миссис Фишер могла только радоваться, что не пригласила Кейт Ламли приехать погостить. Было бы очень неприятно, если бы Кейт заметила ее новые странности. Они были подругами всю жизнь, но миссис Фишер чувствовала, что в ее новом состоянии лучше быть с посторонними, чем со старым другом. Эта мысль встречалась ей в какой-то книге, но в какой, она забыла. Вообще, в последнее время она становилась все более рассеянной. Вещи, которые раньше казались важнее всего на свете, тускнели и рассыпались на глазах. Она не могла читать, не могла вспоминать, и даже великие имена ее былых друзей не давали ей ни малейшей тени успокоения. Раньше ей казалось, что детство и юность, проведенные в обществе гениев, позволят ей прожить остаток жизни достойно. Как печально было сознавать на старости лет, что вдруг лишилась единственной опоры! Миссис Фишер глядела в книгу, но не могла прочесть ни строчки. Она продолжала размышлять: «Старые друзья считают, что знают вас насквозь и не понимают, что люди меняются с возрастом. Их это удивляет. Им всегда кажется, что после, скажем, пятидесяти лет человек не способен измениться».

Ее глаза скользили по строчкам, но она не понимала ни одного слова, занятая своими мыслями: «Все это очень глупо с их стороны. Вечно стоять на месте — все равно что умереть. В любом возрасте нужно уметь развивать себя, конечно, если при этом не терять головы. Я ничего не имею против перемен. Нужно жить, пока мы живы, а новые впечатления, движение — это и есть настоящая жизнь. Что мне не нравится, так это когда пожилые люди начинают валять дурака, как молодые».

Она действительно очень этого не любила, и ужас заключался в том, что сама она начинала вести себя именно так. Старой леди полагалось бы чинно сидеть у себя в гостиной, читать книгу, заниматься рукоделием или просто вспоминать дорогие моменты прошлого, перебирать их, как старые фотографии, но ни в коем случае не бегать туда-сюда. Между тем новые мысли не давали ей ни минуты покоя. Она боялась сосредоточиться на них, боялась этого своего нового состояния. Давно уже все в ее жизни шло своим чередом, согласно заведенному порядку. Одни и те же лица прислуживали за столом, готовили и убирали комнаты всегда в одно и то же время. Золотые рыбки чинно шевелили хвостами в своих стеклянных домиках, почти неподвижные и застывшие, как само время в старом доме на бульваре Принца Уэльского. Миссис Фишер была уверена, что перемен уже не будет, да и не хотела их. Но вдруг, ни с того ни с сего, они начались, и, по всей вероятности, этого уже невозможно было изменить.

Старая леди не замечала, что с ней происходит, пока не стало слишком поздно. Цветение началось, и оставалось только ждать, какие плоды вырастут на старом, засохшем стволе.

Только прогулки приносили ей некоторое облегчение и отвлекали от неприятных мыслей, поэтому она все чаще покидала свой балкон и бесцельно бродила по саду. Это ужасно удивляло Крошку, тем более когда она видела, как миссис Фишер выходила на террасу, минут пять любовалась видом, обрывала засохшие листки с розового куста и тут же снова уходила. Она не ожидала, что старая леди окажется такой беспокойной особой. Казалось бы, после того, как она отвоевала себе лучшую гостиную в замке, ей оставалось только сидеть там в свое удовольствие, тем более что она не раз говорила, что почти не может ходить без помощи палки из-за мучительного ревматизма. Однако, судя по всему, болезнь неожиданно отступила.

Крошка давно уже не видела, чтобы миссис Фишер ходила, опираясь на трость. Этот предмет пылился в углу, а старая дама появлялась то тут, то там с резвостью молоденькой девушки.

Общение с мистером Уилкинсом приносило миссис Фишер временное облегчение, но он далеко не всегда был на месте. Достойный джентльмен старался уделять одинаковое внимание всем трем леди, — и довольно часто ей приходилось бороться со своими сомнениями в одиночестве. Она с ужасом представляла, что скоро придется возвращаться домой. После красоты и пышности Сан-Сальвадор любое другое место должно было казаться темным и мрачным, в особенности ее дом на бульваре Принца Уэльского, где не было ничего юного и живого. Золотые рыбки были живыми разве что условно, а ее прислуга, ее девушки… Старые кошелки!

Миссис Фишер остановилась, не понимая, откуда взялось это выражение.

«Как такое могло прийти мне в голову? Наверное, это миссис Уилкинс произнесла, а я нечаянно запомнила. Что за ужасный сленг!»

Ситуация становилась по-настоящему серьезной. Несмотря на явную гармонию, установившуюся в отношениях миссис Уилкинс с ее уважаемым супругом, образ мыслей молодой дамы был совершенно чужд и даже неприятен миссис Фишер, далек от вещей, которые она понимала и любила. Поэтому ее очень беспокоило то, что в ее обычный лексикон проникли такие выражения. Она никогда в жизни не думала так о своей прислуге. Ее девушки были не «старыми кошелками», а очень уважаемыми, порядочными женщинами средних лет. Не молодыми, конечно, — но таким был и дом, и мебель, и золотые рыбки, и хозяйка дома. Они все подходили друг другу. Есть большая разница между немолодой женщиной и «старой кошелкой».

«В свое время Джон Рёскин очень верно заметил, что дурные знакомства портят хорошие манеры. А может быть, это был не Рёскин?»

Хотя он мог бы такое сказать, это было в его духе. Может быть, то, что за ланчем она слушала вульгарные, неделикатные замечания миссис Уилкинс (она старалась не прислушиваться к ним, но совсем не слышать не могла), повлияло на ее лексикон. Как ни печально, но надо сказать, что эти беседы очень развлекали леди Каролину. Старая леди не понимала, что могла найти молодая аристократка в вульгарной, невоспитанной, порывистой женщине. Ни воспитание, ни окружение не давали повода заподозрить, что у этих двоих могло быть что-то общее. Этого старая леди не могла понять. В ее время, в золотые годы правления королевы Виктории, каждый знал свое место. Смешанное общество вроде того, что собралось сейчас в замке, вряд ли было возможно. Не могло возникнуть ничего похожего на дружбу между высокородной леди и простой женщиной, живущей далеко не в самом престижном районе Лондона. Между тем они болтали как добрые приятельницы, и это было совершенно непонятно.

Миссис Фишер начала бояться, что скоро общество Лотти подействует на нее так, что она начнет не только думать, но и говорить совершенно недопустимые вещи. Это позор! На старости лет потерять самое главное, что есть у настоящей леди, — хорошие манеры? Если перемены в ее душе дойдут до этого, то это будет просто нестерпимо.

Миссис Фишер очень хотелось обсудить свое странное состояние с кем-нибудь, кто смог бы ее понять. Но она чувствовала, что таким человеком могла бы стать только сама миссис Уилкинс. Она бы все сразу поняла, но говорить с ней об этом было бы все равно что с саранчой беседовать о сельском хозяйстве. Это она лишила старую леди покоя, и странно было бы у нее же искать помощи. Миссис Фишер пришлось и дальше терпеть и молчать.

В результате она становилась все беспокойнее, все больше времени проводила в саду на верхней террасе и, наконец, заинтересовала своим поведением Крошку настолько, что та начала постоянно следить за перемещениями своей соседки. Но не только ее удивляли эти перемены. Их заметил еще кое-кто, хотя сделал совершенно другие выводы о причинах беспокойства пожилой леди.

Мистер Уилкинс взял себе за правило каждое утро помогать Крошке устраиваться в ее любимом кресле и даже считал это особой милостью. Он рад был совершенно бескорыстно, только из уважения к ее высокому положению, оказывать ей любые знаки внимания. Даже то, что она иной раз удостаивала его беседой, казалось Мел-лершу проявлением величайшей деликатности, свойственной людям с голубой кровью.

Ему не приходило в голову, что Крошка слишком мало значения придает своему высокому положению, чтобы думать о таких пустяках. Просто он не стал докучливым поклонником ее красоты, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы его общество иногда было приятно молодой леди. Однажды, когда он уже разложил подушки ее кресла в должном порядке и хотел уйти, ему пришло в голову попробовать узнать у молодой леди, что происходит с миссис Фишер.

В это время пожилая леди стояла у восточного парапета и, прикрыв глаза ладонью от солнца, изучала белевшие вдали домики деревушки Меццаго.

С того места, где сидела леди Каролина, ее было отлично видно.

Леди Каролина подумала и ответила:

— Не знаю.

— Я полагаю, вряд ли у этой леди могут быть какие-то проблемы?

— Думаю, что нет, — с улыбкой ответила Крошка.

— Если вдруг окажется, что ее что-то беспокоит, я с удовольствием помогу ей советом.

— Это очень мило с вашей стороны.

— Конечно, у нее есть свои советчики, но не здесь. А один адвокат, который всегда под рукой, — произнес мистер Уилкинс, он старался со всеми молодыми леди говорить непринужденно и остроумно, — стоит двух в Лондоне, если можно так перефразировать известную поговорку.

— Спросите, нужен ли ей адвокат.

— Спросить? Вы серьезно советуете мне это? Не будет ли немного… неделикатно с моей стороны касаться такого вопроса?

— Может быть, если вы пойдете и прямо спросите, то она вам прямо и ответит. Наверное, ей сейчас очень одиноко.

— Вы само внимание и сочувствие, — заметил мистер Уилкинс, в первый раз в жизни жалея, что не может поцеловать этой леди ручку. Этот французский обычай никогда не казался ему приемлемым, но в тот момент он с удовольствием последовал бы ему. Вместо этого мистер Уилкинс послушно отправился к миссис Фишер, чтобы разделить ее одиночество и, возможно, узнать, что ее беспокоит.

Просто удивительно, сколько предлогов Крошка находила, чтобы отослать мистера Уилкинса из сада и при этом не обидеть. Каждый день она изобретала новые, и каждый день он уходил сразу после того, как устраивал ее в кресле, счастливый и довольный. Она позволяла ему возиться со своими подушками в награду за то, что ее страхи насчет него оказались совершенно беспочвенными. Меллерш вовсе не стремился преследовать ее назойливым обожанием, а, напротив, повиновался каждому движению ее ресниц. Она готова была полюбить мистера Уилкинса уже в том случае, если он окажет ей любезность и не станет ее обожателем, но в нем обнаружилась масса других достоинств. Во-первых, Крошку ужасно тронуло зрелище мистера Уилкинса, мокрого и завернутого в полотенце. Благодаря этому она весь остаток дня была в отличном настроении и то и дело прыскала в кулак, если никого не было кругом. Во-вторых, он развлекал ее, и, в-третьих, он был добр к Лотти. Конечно, если бы мистера Уилкинса здесь вовсе не было, он нравился бы ей еще больше, но так Крошка относилась ко всем людям. Она готова была любить все человечество, но конкретные люди, с которыми приходилось сталкиваться каждый день, были назойливыми и неприятными.

Однако с точки зрения разнообразия, которое мистер Уилкинс внес в общество, он поистине был незаменим. Он оказался одним из тех редких мужчин, которые не смотрят на женщину, как на легкую добычу. Если, размышляя о нем, Крошка вспоминала некоторые скучноватые моменты, то думала об этом его качестве и благодушно мурлыкала про себя: «Да он просто сокровище».

Со своей стороны, мистер Уилкинс делал все, чтобы дамы считали его сокровищем. Он хотел, чтобы они привыкли доверять ему и надеяться на него. В таком случае, если когда-нибудь им понадобится совет (а рано или поздно каждому человеку он нужен), то они непременно обратятся за помощью в его контору.

Именно поэтому он так тщательно старался выяснить, не ли у миссис Фишер чего-нибудь на уме. Нет ничего лучше для честолюбивого и небогатого адвоката, чем состоятельная женщина, которую одолевают неприятности.

Он рассудил, что у леди Каролины в настоящий момент все в порядке, но женщина, обладающая такой необычайной красотой (мистер Уилкинс, при всем своем почтении, не мог не заметить очевидного), скорее всего, сталкивалась с определенными трудностями в прошлом, и еще больше их ждет ее впереди, особенно если она не замужем. Прежде он не мог предоставить ей свои услуги, поскольку они не были знакомы, но надеялся, что в будущем сможет оказаться под рукой в нужный момент.

Что же касается миссис Фишер, которую он считал второй по значимости среди присутствующих дам (если смотреть на нее с профессиональной точки зрения), то у нее почти наверняка что-то было не так. Он уже несколько дней присматривался к пожилой леди и мог почти наверняка утверждать, что у нее есть что-то на уме.

Что касается миссис Арбитнот, то она была слишком тихой и застенчивой, чтобы он мог составить о ней окончательное мнение. Хотя, возможно, ее привычка избегать общества и проводить время в одиночестве говорила о том, что ей нужна помощь. Если так, то он был готов гулять с ней, разговаривать и постепенно выспросить, что ее беспокоит. Он знал, что мистер Арбитнот был всего лишь сотрудником Британского музея, но никакие связи не бывают лишними для адвоката. Кроме того, мистера Арбитнота могли повысить в должности и сделать, возможно, заметной персоной. Если бы мистер Уилкинс знал о литературных успехах этого господина, то был бы еще внимательнее к его жене. Но, поскольку Фредерик писал свои романы под псевдонимом, миссис Арбитнот была спасена от излишка его заботы.

Что касается Лотти, то он был просто очарован ею. Все качества, зачатки которых он видел, когда она еще была невестой, теперь расцвели. Мистер Уилкинс давно заметил, что леди Каролина любит его жену и даже по-своему восхищается ею. Он был уверен, что эта леди, с ее знанием света, привычкой общаться с самыми замечательными людьми Англии, не может ошибаться в людях. Это, в свою очередь, означало, что он сделал правильный выбор, и Лотти действительно может иметь вес в обществе. Умная и привлекательная жена может помочь начинающему адвокату сделать прекрасную карьеру. Единственное, чего мистер Уилкинс не мог понять, так это почему прекрасные качества Лотти не проявились раньше и почему сейчас она так неожиданно расцвела.

Сразу после приезда Лотти рассказала мужу о живительном влиянии атмосферы замка, и скоро он был готов с ней согласиться. Действительно, она пробуждала скрытые качества и способствовала их развитию. Мистер Уилкинс был все больше и больше доволен, более того, почти влюблен в свою жену, он сильно продвинулся в завоевании доверия двух потенциальных клиенток и начал наступление на третью. Ему казалось, что никогда еще он не проводил отпуск так удачно.

Единственное, что немного его огорчало, — это привычка дам называть его просто мистер Уилкинс. Небольшим пунктиком Меллерша было его необычное имя, которым он очень гордился. Именно это вызвало в свое время одну из самых горячих ссор с женой. При первой же встрече он назвал леди Каролине свое полное имя: мистер Меллерш Уилкинс, но она, видимо, не обратила на это внимания. Впрочем, такой пустяк не мог надолго испортить адвокату настроение.

Еще одна мысль постоянно бродила у него в голове. Она не стоила беспокойства, тем более что в таком месте и в таком обществе глупо было бы вообще о чем-либо беспокоиться. Раздумывая о стоимости отпуска, он пришел к мысли, что оплатит не только свои расходы, но и расходы жены. Мистер Уилкинс представлял себе, как по возвращении домой вернет ей ее сбережения нетронутыми. Одна мысль о том, что он готовит жене приятный сюрприз, делала его отношение к ней еще теплее прежнего.

Сам того не замечая, мистер Уилкинс перестал прилагать усилия для того, чтобы быть обаятельным и симпатичным. Это стало у него получаться само собой.

Один за другим шли медленные золотые дни, такие же прекрасные, как и в первую неделю апреля. Каждый порыв ветра доносил к замку аромат цветущих полей, которые раскинулись на холмах за деревней. В это время на полянке, с которой начиналась дорога вниз с холма, поэтичные глазки нарциссов, напоминавшие известную легенду, перестали выглядывать из высокой травы. Им на смену пришли дикие гладиолусы, прямо державшие свои стебли, усыпанные огромными розовыми цветами. Дорогу окаймляли белые гвоздики, наполнявшие окрестности своим горьковатым ароматом. Кусты, на которые раньше никто не обращал внимания, вдруг покрылись гроздьями ярких цветов. Оказалось, что это была фиолетовая сирень. Буквально через несколько дней весна сменилась ярким летом. Никто, кроме тех, кто постоянно жил в этих местах и привык к резкой смене времен года, не поверил бы в такое внезапное превращение, не увидев это чудо своими глазами. Все то, что занимало в скудной, ледяной Англии несколько месяцев, вдруг появилось здесь в течение нескольких дней. Невозможно было уследить за всеми переменами, и дамы только тихо восторгались. Однажды в прохладном уголке высоко на холмах Лотти нашла несколько примул. Когда она сорвала их и принесла в замок, заставленный вазами с роскошной геранью и гелиотропами, они выглядели такими скромными и маленькими, что просто жалко было смотреть. А ведь в Лондоне в это же время миссис Уилкинс только посмотрела бы на букетик, но ни за что не осмелилась бы купить его.

Глава 17

Вначале третьей недели Роза написала Фредерику письмо, которое обдумывала так долго.

Она знала, что сама может и не решиться отправить его, поэтому поручила сделать это Доменико. Роза понимала, что медлить дальше нельзя. Даже если ее муж отправится в путь сразу же по прочтении письма, не тратя времени на оформление документов и сборы, он не сможет приехать раньше, чем через пять дней.

Как только письмо ушло, Роза пожалела о своем поступке. Она была уверена, что муж либо вовсе ничего не ответит, либо пришлет письмо с извинениями и описанием причин, которые якобы мешают ему приехать. В результате она просто станет еще несчастнее, чем была, только и всего. Она подумала, что все это от безделья. Если бы здесь было чем заняться, разве она жалела бы об отсутствии Фредерика или грустила об их разладе? Она вдруг пожалела, что приехала в Сан-Сальвадор. Дома всегда было чем заняться, и работа спасала от тоски, восстанавливала душевное равновесие и придавала жизни смысл. В самом худшем случае она думала о муже с чувством легкой меланхолии, как о ком-то, кто был любим, но умер уже давным-давно. Годами она старалась заглушить в себе мечты о семейном счастье, а несколько недель в этом прекрасном месте все погубили.

Недавно ее осенило, что Фредерику наскучила жизнь с ней, но если он приедет сюда, то все равно ничего не изменится. «Я не знаю, что ему сказать. Если я опять проглочу язык и не смогу связать двух слов, он очень быстро соскучится со мной. Если бы только Фредерик понял, что мне нужно время, что я не могу так сразу измениться, но очень постараюсь больше не раздражать его!»

Роза тысячу раз на дню жалела, что у нее не хватило мужества оставить Фредерика в покое. Впрочем, кое-кого она очень обрадовала этим. Когда Лотти, которая каждый день спрашивала о письме и получала отрицательный ответ, узнала, что оно написано, она обняла подругу и воскликнула:

— Вот теперь мы все будем счастливы!

Ее восторг мог бы заразить Розу, но вышло по-другому. Она совсем не была уверена в том, что поступила правильно, и выражение ее лица с каждым днем становилось все более озабоченным.

Мистера Уилкинса очень интересовало, что ее так беспокоит. Он все чаще выходил в своей любимой панаме в сад и старался, как бы ненароком, встретиться с миссис Арбитнот.

В первый раз, когда они столкнулись, он вежливо приподнял шляпу и заметил:

— Я не знал, что вы тоже любите здесь гулять, — и после этого присел на скамью напротив нее.

После полудня миссис Арбитнот выбрала другое место для прогулки, но не прошло и получаса, как появился мистер Уилкинс. Небрежно поигрывая тростью, он сказал:

— Мы так часто встречаемся, что это можно считать знаком судьбы, — и снова расположился поблизости.

Несмотря на эти якобы случайные встречи, Роза считала, что мистер Уилкинс очень любезен и что при первом знакомстве она сильно ошибалась насчет него. Он вел себя как настоящий джентльмен. Но ей очень хотелось побыть одной, и она не знала, как избавиться от нежданного спутника, не оскорбив его при этом. С другой стороны, Роза была очень благодарна мужу подруги за доказательство, что не всем бывает скучно в ее обществе. Судя по тому, что он часто встречался с ней и затевал приятную беседу, ему уж точно не было скучно. Честно говоря, он был довольно-таки надоедлив со своей учтивостью, но его внимание все же льстило самолюбию Розы. Она не понимала, что нужно от нее этому человеку, но его настойчивость определенно что-то значила. Конечно же, она ни в коем случае не собиралась претендовать на исключительное отношение мистера Уилкинса, но за ней так давно никто не ухаживал, что даже намек на это был очень кстати.

С тех пор как Роза перестала молиться, ее одолевали всяческие слабости: она стала тщеславной, чувствительной, раздражительной. Раньше она не испытывала таких чувств, а теперь они переполняли ее сердце.

Молодая женщина начала задумываться, не могло ли то же солнце, которое оживило остальных, на нее подействовать как яд. Все ее христианское воспитание восставало против недостойных чувств, но противиться им она не могла. Она пыталась снова начать молиться утром и вечером, но так часто отвлекалась, что скоро бросила это занятие. Несомненно, Господь решил, что она больше недостойна его милостей. Да и сама Роза стала настолько суетна, что всякие мысли о церковных пожертвованиях, бедняках и зимней обуви для них казались ей далекими, как страшный сон. Она с трудом могла вспомнить последние годы своей жизни, зато дни юности и первой любви представали как наяву. Она снова видела себя с Фредериком счастливыми женихом и невестой, потом молодыми супругами, поглощенными друг другом настолько, что ничего не замечали вокруг себя. Все эти мысли были удивительно приятными, тем более что они отгоняли сомнения в необходимости отправки «того» письма.

На следующее утро Роза приняла меры, чтобы мистер Уилкинс ее не нашел. Пока он вместе с миссис Фишер смаковал вкусный завтрак, она спустилась к берегу и расположилась у скал, где они с Лотти сидели в первый день. К этому времени письмо уже было в Лондоне, — если Фредерик решит послать телеграмму, то она придет сегодня к обеду.

Роза пыталась посмеяться над своими надеждами, но они упорно возвращались. «Если Уилкинс прислал телеграмму, то почему бы Фредерику не сделать то же самое», — спрашивала она себя.

В конце концов, Лотти вовсе ничего не ждала, а когда пришла к ланчу, для нее уже была почта.

«Может быть, волшебство Сан-Сальвадор поможет и мне?» — спросила она сама у себя.

Роза крепко сцепила руки вокруг колен. Она вспомнила о своей лондонской жизни, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы в ней нуждались не для сбора пожертвований и не для речей, а просто так, ради нее самой. В мире миллионы людей, и мог бы найтись хоть один, который бы думал о ней, хотел быть рядом с ней, в целом мире выбрал бы ее одну.

Все утро она провела под сосной на берегу. Часы казались невероятно длинными, но Роза твердо решила, что не пойдет домой до ланча. Она убеждала себя, что нужно дать почтальону побольше времени.

С самого утра Лотти уговаривала леди Каролину пойти погулять по окрестностям, и наконец та сдалась. Они взяли сэндвичи и до вечера ушли гулять на холмы. Мистер Уилкинс хотел пойти вместе с ними, но леди Каролина попросила его разделить одиночество миссис Фишер. До одиннадцати часов он старательно исполнял это приказание, а затем отправился на поиски миссис Арбитнот, чтобы развлечь и ее и таким образом угодить обеим одиноким леди. Однако на этот раз она удачно спряталась, поэтому после недолгих поисков он вернулся к пожилой леди, сильно разгоряченный прогулкой и утирая лоб платком. Войдя в холл, он сразу заметил телеграмму, адресованную миссис Арбитнот, и пожалел, что не смог найти молодую женщину.

— Как вы думаете, стоит мне ее распечатать? — спросил он.

— Нет, — твердо ответила миссис Фишер.

— Может быть, нужен ответ.

— Я не одобряю тех, кто сует нос в чужие письма.

— Сует нос? Моя дорогая леди…

Мистер Уилкинс был сильно шокирован этим выражением.

Он бесконечно уважал пожилую леди, но начал понимать, что с ней будет нелегко иметь дело. Хотя он явно произвел на нее приятное впечатление, и она вполне могла через некоторое время стать его клиенткой, но до сих пор упрямая и скрытная леди ни словечком не намекнула на причину своего постоянного волнения. Меллерш спросил у Лотти, не знает ли она, в чем дело, и получил совершенно неожиданный ответ:

— Бедная старушка, ей так не хватает любви.

— Любви? — повторил мистер Уилкинс, — моя дорогая, она уже в таком возрасте, что…

— Любви, — твердо повторила Лотти.

Для нее этим было сказано все. Она была уверена, что для счастья всем остальным обитательницам замка не хватает только сердечной привязанности. Тогда бы последние следы мрачности рассеялись, и все они стали бы одной большой семьей. Единственное, что заботило Лотти, — это то, что для миссис Фишер будет нелегко кого-нибудь найти. С остальными все было более или менее ясно. Миссис Арбитнот без ума от своего мужа, а леди Каролина молода и, безусловно, в самое ближайшее время влюбится в какого-нибудь достойного молодого человека, выйдет за него замуж и будет счастлива. С миссис Фишер все было гораздо сложнее. Она все реже говорила о приезде своей старой подруги и, казалось, совершенно забыла о ней. Лотти поняла, что это было не то, что ей нужно. Впрочем, она по-прежнему была убеждена в могуществе замка Сан-Сальвадор. Прежде, чем кончится этот восхитительный месяц, они все поймут, что значит жить на небесах, и после этого все будет хорошо, как и должно быть.

Тем же утром мистер Уилкинс поинтересовался у жены, чьим мнением с некоторых пор очень дорожил, что происходит с миссис Арбитнот. Он пытался выяснить это у самой молодой женщины, но она в ответ только молчала или улыбалась настолько вымученно, что ему казалось более вежливым прекратить свои расспросы.

— Она скучает по мужу, — был ответ.

— А, — сказал он. Это замечание объясняло застенчивую меланхолию, в которой все время находилась миссис Арбитнот. — Это понятно.

Лотти улыбнулась мужу и заметила:

— Не только она. Я тоже скучала, до недавнего времени.

— Правда? — спросил мистер Уилкинс, улыбаясь в ответ.

— Конечно.

Ответ Лотти так польстил ее мужу, что он потрепал ее по щеке, хотя было еще только раннее утро и, казалось бы, ничто не располагало к такому проявлению супружеской нежности.

* * *

Незадолго до ланча Роза медленно прошла вдоль причала и поднялась на вершину холма по каменным ступенькам, обрамленным цветущими камелиями. Барвинок, который опутывал их, когда они только приехали, уже отцвел, зато сиреневые кусты, растущие кругом, были в самой поре. На ходу Роза машинально перебирала розовые, белые и фиолетовые соцветия и подносила их к лицу, вдыхая сладкий аромат. Она не торопилась, стараясь оттянуть момент, когда станет ясно, есть телеграмма или ее нет. До тех пор, пока она своими глазами не увидела стол, на котором не было ничего, кроме вазы с цветами, еще можно было на что-то надеяться, могла воображать себе, что драгоценная телеграмма почти у нее в руках. Роза долго еще стояла бы, перебирая цветы, если бы мистер Уилкинс не окликнул ее. Он уже давно стоял у окна в ожидании, когда она подойдет поближе.

Услышав окрик, она вздрогнула и подняла голову.

— Вам телеграмма, — сообщил мистер Уилкинс.

Она окаменела и смотрела на него, слегка приоткрыв рот.

— Я искал вас повсюду, но не смог найти…

Розу переполняла радость. Она была уверена, что все будет хорошо! Прежде чем мистер Уилкинс успел закончить фразу, она выхватила у него телеграмму, одним движением вскрыла. Мысли прыгали:

«Теперь мы, — Фредерик приедет, тогда все будет хорошо, — мы снова будем вместе!»

Она начала читать и вдруг побледнела так сильно, что мистер Уилкинс забеспокоился и спросил, не получила ли она плохих вестей. Услышав вопрос, Роза повернулась и посмотрела на него так, как будто не сразу узнала. Потом сказала:

— О нет, напротив. У нас будет гость.

Силясь улыбнуться, она протянула ему телеграмму и отправилась в столовую, бормоча себе под нос что-то насчет ланча. Мистер Уилкинс взял листок, мельком обратил внимание, что телеграмму отправили из Меццаго этим утром, и прочел: «Буду здесь проездом в Рим. Если позволите, после полудня буду счастлив засвидетельствовать свое почтение. Томас Бриггс».

Мистер Уилкинс не мог понять, почему известие о том, что кто-то приезжает, произвело на миссис Арбитнот эффект разорвавшейся бомбы. Видя, как она побелела, читая, он ожидал чего-то страшного. Между тем всего лишь какой-то джентльмен собирался навестить их после ланча. Вполне обычное явление. Желая получить объяснение, мистер Уилкинс последовал за Розой в столовую.

— Кто такой этот Томас Бриггс? — спросил он, входя.

— Что? — переспросила она, пытаясь собраться с мыслями.

— Томас Бриггс?..

— Ах, это. Это хозяин замка. Он приедет после полудня. Очень обаятельный мужчина.

В это самое время тот, о ком они говорили, медленно трусил в наемном экипаже, приближаясь к Костанего. Его мысли занимала темноглазая леди. Он был совершенно очарован ею при первой встрече и мечтал продолжить приятное знакомство. Мистер Бриггс действительно ехал по делам в Рим, и, хотя ради посещения замка ему приходилось сделать порядочный крюк, он надеялся, что она правильно поймет его намерения. В общем, хозяин поместья должен проявлять деликатность и не беспокоить арендаторов, но молодому человеку очень хотелось увидеть «ту» женщину. Он даже не подумал о том, что может значить его появление для нее; если бы ему только пришло в голову, что его визит могут расценить как попытку проинспектировать замок, он немедленно отказался бы от своего намерения. Томасу не было ни малейшего дела до своего замка. Он никак не мог забыть прелестного имени «Роза Арбитнот» и прелестного создания, которому оно принадлежало. Мистер Бриггс просто не мог проехать мимо замка и не зайти проведать ее. Он хотел увидеть, как Роза сидит в его кресле, пьет кофе из его чашек, пользуется тысячей принадлежащих ему мелочей. Он ясно представлял себе, как это выглядит, и строил предположения: «Интересно, она нашла малиновую подушечку? На фоне яркой парчи ее темные волосы и снежно-белая кожа должны чудесно выглядеть. Видела ли она свой портрет над лестницей?»

Томасу было очень любопытно, понравится ли гостье картина с изображением Мадонны, которая казалась ему удивительно похожей на нее. Если молодая леди не рисует, то он мог бы объяснить, кто и когда написал это полотно, какими красками и почему оно так хорошо сохранилось. Мистер Бриггс немного разбирался в таких вещах и любил поговорить об искусстве.

Впрочем, с ней он согласен был говорить о чем угодно. Молодому человеку давно уже не встречалась женщина, которая была бы так похожа на его идеал. Мягкость и женственность Розы произвели на него огромное впечатление. Ему казалось, что замок должна окутать особая атмосфера с тех пор, как она поселилась там. Томас рано потерял мать и всегда считал, что в замке не хватает женской руки.

Он так погрузился в размышления, что не заметил, как экипаж остановился посреди деревни. Мистер Бриггс приказал вознице ждать, пересек площадь, преследуемый детьми и собаками, которые узнали его и спешили приветствовать, и мигом взбежал по лестнице. Это упражнение было нетрудным для крепкого молодого мужчины, которому было немного за тридцать. Он позвонил в дверной колокольчик и стал ждать.

Дверь открыла Франческа. Увидев хозяина, она воздела руки к небу и принялась многословно уверять его, что здесь все в порядке и что она честно выполняет свои обязанности.

— Конечно, конечно, — прервал ее мистер Бриггс. — В этом никто не сомневается.

Он велел кухарке передать его визитную карточку хозяйке.

— Которой из них? — поинтересовалась Франческа.

— Которой?

— Здесь четыре хозяйки, — ответила она, чувствуя, что здесь что-то не так и хозяин явно удивлен ответом. Франческа насторожилась.

— Четыре? — снова переспросил он, но тут же заметил выражение лица служанки и взял себя в руки. — Тогда передайте им всем, что я здесь.

Миссис Фишер и миссис Уилкинс пили кофе в тени деревьев. Они были вдвоем. Миссис Арбитнот молча посидела за столом пять минут и неожиданно ушла, не притронувшись к еде. Никто не спросил, в чем дело, все и так всё понимали. Лотти знала, что телеграмма должна прийти ко времени ланча, она успела обрадоваться за подругу и огорчиться, узнав, кто приезжает. Даже миссис Фишер готова была посочувствовать Розе, поскольку тут речь шла о приезде законного супруга, и к этому она могла отнестись только положительно. Старая леди всегда стояла за то, что супруги не должны разлучаться, а если уж так получилось, то нужно как можно скорее снова оказаться вместе. Поэтому она тоже понимала состояние миссис Арбитнот и в первый раз посмотрела сквозь пальцы на такое вопиющее нарушение приличий, как уход из-за стола, когда другие еще только начали пить кофе.

В ожидании Франчески, которая отправилась в сад с его визитной карточкой в руках, мистер Бриггс стоял на лестнице и рассматривал изображение Мадонны, которое купил когда-то в Ориенто. Оно по-прежнему казалось ему очень похожим на темноглазую леди. Это было просто удивительно. Хотя в тот день, когда они познакомились, она была в шляпке, но наверняка ее волосы так же падали на лоб. Мягкое и печальное выражение глаз тоже было точно таким. Мистеру Бриггсу приятно было думать, что портрет незнакомки всегда будет здесь висеть, даже если сама она уедет навсегда.

Услышав шаги на лестнице, он поднял глаза и увидел ее. Роза была одета в белое, точь-в-точь как он представлял себе в Лондоне. Миссис Арбитнот заметила, что у подножия лестницы кто-то стоит, и остановилась, очень смущенная. Она не ожидала, что владелец замка приедет так рано. Роза была уверена, что после своего вежливого уведомления мистер Бриггс придет к вечернему чаю, и хотела до этого посидеть в одиночестве где-нибудь на свежем воздухе. Ей нужно было прийти в себя после разочарования, которое она пережила, прочтя телеграмму. Молодой женщине казалось, что все кончено. Она уже не надеялась на то, что муж вспомнит о ней, и ей даже не пришло в голову, что он мог ответить письмом или приехать без уведомления. Она лелеяла столько надежд, когда отправляла письмо, а они так быстро разбились в прах, отчего Роза пришла в совершеннейшее отчаяние.

Мистер Бриггс с жадным вниманием следил за тем, как молодая леди спускается по лестнице. Когда ее голова оказалась вровень с портретом, у него вырвалось восклицание:

— Это что-то необыкновенное!

— Здравствуйте, — произнесла Роза, оказавшись внизу. Она не сразу отреагировала на неожиданное замечание и поэтому не смогла придумать ничего подходящего к случаю. На самом деле она желала молодому человеку всяческих бед. Телеграмма оставила горький след в ее сердце, ведь ее должен был прислать совсем другой человек. Розе казалось, что этот человек занял место, принадлежащее Фредерику.

— Прошу вас, не шевелитесь. Одну минутку…

Она автоматически выполнила просьбу.

— Да, это просто потрясающе. Вас не затруднит на секунду снять шляпу?

Удивленная, Роза покорно выполнила просьбу.

— Да, я так и знал… Мне просто необходимо было убедиться… Посмотрите, вы ничего не заметили?

С выражением восхищения и странной радости на лице, он указывал то на Розу, то на картину, висевшую над лестницей.

Розу начало развлекать это зрелище. Она не смогла сдержать улыбку:

— Вы хотели сравнить меня с оригиналом?

— Но вы действительно так похожи…

— Не знала, что выгляжу так торжественно.

— Нет. По крайней мере, не теперь. Минуту назад вы были точь-в-точь как она. Ох, простите… Добрый день. — Он, наконец, заметил протянутую руку, взял ее и пожал, покраснев до корней волос.

В этот момент вернулась Франческа со словами:

— Синьора Фишер будет рада познакомиться.

— Кто такая синьора Фишер? — спросил он у Розы.

— Мы сняли ваш замок вчетвером. Она живет здесь.

— Так, значит, вас здесь четверо?

— Да. Мы вдвоем с подругой не смогли себе этого позволить.

— Видите ли… — смущенно начал мистер Бриггс. Он с удовольствием предложил бы Розе Арбитнот (чудесное имя) остаться в замке в качестве гостьи и не думать о деньгах совсем, но не знал, как это сказать, чтобы не выглядеть эксцентричным.

— Миссис Фишер пьет кофе в саду на верхней террасе, — пояснила молодая леди. — Я провожу вас и представлю.

— Я не хочу туда идти. Судя по вашей шляпке, вы собирались гулять? Позвольте мне сопровождать вас. Мне очень хочется посмотреть окрестности.

— Но миссис Фишер ждет вас.

— Разве это нельзя отложить?

— Пожалуй, — сказала Роза с той самой улыбкой, которая так очаровала его при первой встрече. — Думаю, что она отлично может подождать до чая.

— Вы говорите по-итальянски?

— Нет. А что?

Успокоившись на этот счет, он повернулся к Франческе и велел ей передать синьоре Фишер, что он встретил по дороге своего старого друга, синьору Арбитнот. Они идут гулять, поэтому он представится позже. Все это мистер Бриггс произнес с большим жаром, дав себе волю, поскольку знал, что Роза его все равно не поймет. Он-то по-итальянски говорил прекрасно.

— Вы приглашаете меня на чай? — спросил он Розу, когда Франческа ушла.

— Конечно. Это же ваш дом.

— Нет. Он ваш.

— Только до следующего понедельника, — улыбнулась она.

— Пойдемте, я хочу все осмотреть, — восторженно произнес мистер Бриггс, и даже самокритично настроенной Розе было ясно, что ему было с ней совсем не скучно. «Если человек, который вырос в замке, хочет, чтобы ему показали его достопримечательности, значит, он находит что-то приятное в моем обществе», — решила она.

Глава 18

Они чудно погуляли по окрестностям, то и дело присаживаясь в уютных уголках и любуясь видами. Приятная беседа с мистером Бриггсом помогла Лотти избавиться от тяжелого чувства, которое вызвала его телеграмма. Она оправилась от разочарования, и постепенно с ней случилось то же, что и с Лотти после приезда мужа: молодой джентльмен считал ее очаровательной, и чем дольше она общалась с ним, тем больше расцветала. Роза давно уже отвыкла от внимания мужчин. В юности она была очень хорошенькой и умела нравиться, но увлечение религией и несчастная семейная жизнь привели к тому, что она стала казаться чересчур сухой и деловитой, чуждой женственности. Возможно, это и отвратило мужа от нее; во всяком случае, отчасти. Мистер Арбитнот ценил жизнь во всех ее проявлениях, и превращение его веселой, нежной жены в строгую поборницу религии и нравственности не могло ему нравиться. Если бы он увидел Розу сейчас, то немедленно переменил бы свое мнение. Она положительно стала другой, больше похожей на ту девочку, за которой он ухаживал в свое время. Розе нужно было только поверить в свои силы, и благодаря искреннему восхищению молодого человека ей это удалось.

Между тем Бриггс не терял времени даром. Он попросил Розу показать ему маяк, потому что знал: туда ведет хорошая дорога, и она достаточно широка для двоих. Затем молодой человек рассказал ей, какое впечатление она произвела на него в Лондоне.

Ему хотелось, чтобы мисс Арбитнот сразу поняла, что у него серьезные намерения. Поскольку молодой человек был твердо уверен, что она вдова, ему казалось, если действовать достаточно настойчиво, то можно попробовать покорить ее сердце. Тогда, возможно, ей не придется уезжать из замка. Мистер Бриггс давно уже начал задумываться о женитьбе и считал, что женщина с таким нежным, добрым лицом окажется подходящей спутницей жизни. В ней было много от матери, которой Томасу так не хватало в детстве. В душе он все еще оставался мальчишкой и мечтал о домашнем уюте со всей страстью человека, которому не удалось насладиться им в детстве.

Даже самые трезвые и религиозные женщины любят комплименты, и Роза не была исключением. Слова мистера Бриггса ей польстили, она заулыбалась и от этого стала еще очаровательнее. На ее щеках появился румянец, глаза заблестели, она стала разговорчивее. Отвечая на вопросы, Роза видела, что мистеру Бриггсу интересно ее слушать. Правда, если бы он смог услышать ее мысли, то вряд ли обрадовался бы. Миссис Арбитнот думала только о муже.

Непривычное возбуждение от прогулки с молодым человеком, который был просто без ума от нее, заставило Розу размышлять о том, как воспринял бы это Фредерик.

«Если бы он был здесь, то понял бы, что я не такая уж скучная женщина. Молодой человек, симпатичный и неглупый (это делало комплимент еще ценнее), явно наслаждается тем, что провел все утро, беседуя со мной».

Мистер Бриггс выглядел очень заинтересованным. Он спрашивал, видела она то или это, как ей нравится дом и подходит ли ей желтая гостиная с видом на Геную. Он интересовался, справляется ли с работой Франческа и успевает ли Доменико позаботиться обо всем в доме.

Розе было ужасно стыдно, что она так мало видела. Множество прекрасных и удивительных вещей, о которых он говорил, она никогда не замечала. Ее настолько поглотили размышления о Фредерике, что она была просто слепа. Прошло больше половины апреля, а что толку? Сидеть и тосковать можно было, не выезжая из Хэмпстеда. Хотя на самом деле именно красота, которая ее здесь окружала, заставила молодую женщину думать о невозможном.

В Лондоне ее вполне устраивала жизнь, которую вели они оба. Если бы Роза не поехала в Италию, то вполне могла бы состариться, занимаясь благотворительностью, собирая пожертвования и проводя вечера в доме викария за чашечкой чаю и разговорами о приходских бедняках. У нее не было подруг, не было родственников, с которыми она поддерживала бы отношения, не было ничего, кроме молитв и добродетели.

«Страшно подумать, какую пустую жизнь я вела. Если даже здесь, где даже воздух пропитан любовью, я не замечала окружавшей меня красоты, то что говорить о Лондоне? Немудрено, что Фредерику стало скучно. «Ну, ничего, только бы он смог вернуться ко мне, вместе мы все исправим», — размышляла она, бредя по дороге и краем уха прислушиваясь к тому, что говорил ее спутник.

Однако он так старался вывести ее из задумчивости, которую принимал за смущение, что ему удалось добиться того, что Роза на время забыла о Фредерике. Мистер Бриггс засыпал ее вопросами, и она, наконец, расслабилась настолько, что сама заговорила о том, что привлекло ее внимание. Роза похвалила слуг, отдала должное желтой гостиной, не упомянув ни единым словом о том, что ее выдворили оттуда в первый же день, сказала, что почти ничего не знает об искусстве, но будет рада, если кто-нибудь расскажет ей о древностях, которые есть в доме. Мистер Бриггс немедленно вызвался быть ее гидом. Потом она сказала, что проводит большую часть времени в окрестностях замка, потому что никогда еще не видела такой красоты, как здешние холмы в то время, когда все цветет.

Бриггс шел рядом с ней, радуясь, что сейчас у них одна дорога на двоих. Поглядывая на нее, молодой человек мечтал о невинных радостях семейной жизни.

Он был сиротой, братьев и сестер у него никогда не было, а мягкий и домашний характер очень располагал к таким мыслям. Будь у него сестра, он обожал бы ее, будь жива мать — он был бы счастлив ее баловать, но у него не было никого, и в последнее время Томас все чаще задумывался о браке.

Нельзя сказать, что до сих пор Бриггс не знал нежной привязанности. Он был очень счастлив со своими любовницами, а после расставания приобретал в них преданных друзей, но давно уже считал, что пора остепениться. Эти женщины по-настоящему не трогали его сердца. Он не однажды влюблялся, но еще никогда в жизни не любил серьезно, хотя по складу характера был способен на истинную страсть.

Вдобавок с возрастом он стал задумываться о детях. Мистер Бриггс очень хотел стать отцом и не желал быть слишком старым к тому времени, как его старшему сыну исполнится двадцать. Сам в детстве лишенный родителей, он понимал, как много значит для мальчика семья. Томас многое знал, многое умел и хотел передать своим детям все, чему научился в своей жизни.

В общем и целом годы беспечности были для него уже позади. Наступала пора зрелости.

Замок давно уже казался мистеру Бриггсу слишком пустым и заброшенным. В нем он чувствовал себя так одиноко, что в этом году решил вовсе не появляться там. Этому владению нужна была хозяйка, такая, которая смогла бы сделать дом уютным и радушным. Свою жену он представлял себе только прекрасной и доброй и был уже мысленно влюблен в нее. Просто удивительно, какие чувства вызывала в нем эта воображаемая женщина. Впрочем, Томас был по-настоящему страстной натурой. Всю нерастраченную любовь он предназначал будущей жене и детям, которые у них родятся.

Прогулка разбудила в нем серьезные надежды на будущее счастье. Дружба с милой молодой леди развивалась так быстро, что он уже задумался о том, как скоро сможет все ей рассказать о себе, о своем прошлом и о надеждах на будущее. При мысли о своей внезапной доверчивости он весело рассмеялся.

— Что вас так рассмешило? — спросила Роза, глядя на него с улыбкой.

— Я чувствую себя так, будто вернулся домой.

— Но ведь это действительно ваш дом.

— Я имею в виду, домой по-настоящему. К своим родным. У меня никогда не было семьи, я сирота.

— Правда? — спросила Роза сочувственно. — Я надеюсь, не слишком давно… Нет, я хотела сказать, слишком давно… Ох, я сама не знаю, что говорю. Мне очень жаль.

Он снова рассмеялся.

— Ничего, я привык. У меня нет даже сестер и братьев.

— Значит, вы были единственным ребенком в семье, — резонно заметила она.

— Да. Знаете, в вас есть кое-что очень подходящее для семьи.

Ее позабавило это неожиданное замечание.

— Рядом с вами чувствуешь себя так… уютно, — подыскивая нужное слово, он внимательно смотрел на нее.

— Вы бы так не думали, если бы видели мой дом в Хэмпстеде. — Перед ее глазами как наяву стояло суровое, приземистое здание, где не было ни одной мягкой линии. Исключением была только презренная кушетка эпохи Дюбарри.

Ее вдруг осенило, что это тоже могло быть причиной ухода Фредерика. Может быть, в его семье просто не хватало уюта. Ее поразила такая простая и в то же время глубокая мысль. Возможно, увлекшись заботами о посторонних людях, она забыла сделать свой дом простым и теплым. Что, если ее мужу мало было вкусного обеда, вовремя поданного слугами? Если бы к этому прилагалось немного любви и понимания, возможно, он меньше времени проводил бы в своей холостяцкой квартире в Лондоне. Раньше такое не приходило ей в голову, и Роза была благодарна молодому человеку, который так ясно показал ей, чего не хватало им с мужем для счастья.

— Ваш дом должен быть похож на вас, — продолжал он, ободренный ее молчанием. — Например, как этот замок.

— Вы хотите сказать, что замок мне подходит?

— Я настаиваю на этом. Вы ведь не будете отрицать, что он очень красив?

Он то и дело говорил такие вещи, и Роза в результате получила огромное удовольствие от прогулки. Так приятно она не проводила время с тех пор, как гуляла со своим будущим мужем.

Когда она вместе с мистером Бриггсом вернулась в замок к чаю, мистер Уилкинс заметил, как она изменилась, и мысленно потер руки в предвкушении того, что скоро ей понадобится совет адвоката.

«Начинаются проблемы, начинаются проблемы, — думал он. С одной стороны миссис Арбитнот, с другой стороны этот Бриггс. Но почему она так побледнела, когда получила его телеграмму? Если от радости, то проблемы начнутся раньше, чем я думал. Сейчас она выглядит совсем по-другому, ее имя ей сегодня необыкновенно подходит. Так и цветет, точно розы у нас в саду. Ну, если начнутся неприятности, то пусть обращается ко мне.

Жаль, когда с людьми случается такое, но мне это все же пойдет на пользу».

Мистер Уилкинс дорожил своей карьерой, и эти мысли (не вполне христианские, если вдуматься) очень его взбудоражили. В качестве временного «владельца» Сан-Сальвадор и, возможно, будущего спасителя, он подошел приветствовать мистера Бриггса, гостеприимно проводил его к парапету и показал ему, какой прекрасный вид на залив Меццаго открывается с этого места.

Молодой человек еще не знал, кому в скором времени должен будет обязанным своим счастьем, поэтому воспринял поведение незнакомого джентльмена с некоторым удивлением. Ничего странного не было в том, чтобы погулять с красивой дамой под предлогом осмотра сада, но то, что мужчина, никогда раньше не бывавший в замке, приглашает его любоваться видами, — этого он не мог понять.

Впрочем, как воспитанный человек, он не показал вида, что удивлен. Ему непонятно было присутствие этого человека в Сан-Сальвадор, но он решил, что раз он здесь, значит, воспользовался чьим-то приглашением. На месяц замок был собственностью дам (он все-таки не совсем понял, каким образом вместо одной Розы здесь оказалось четыре хозяйки, но, как воспитанный человек, не стал вдаваться в частности), поэтому они могли поступать так, как им угодно.

Эксцентричный джентльмен, по-видимому, не знал, что разговаривает с владельцем поместья. Мистер Бриггс решил, что в какой-то мере это даже забавно. Он покорно восхищался всем, что ему показывали, не забывая в то же время следить глазами за Розой. Ее поведение совершенно успокоило Томаса. Было ясно, что между ней и незнакомцем нет ничего общего, а следовательно, и причин волноваться не существует.

Ударили в гонг, в знак того, что чай готов и всех приглашают к столу. Молодой человек вместе со всеми отправился в столовую и был представлен миссис Фишер.

Пожилая дама нашла его очень приятным во всех отношениях молодым джентльменом и была очень приветлива с ним. Она любила состоятельных людей, а владелец прекрасного замка был, безусловно, очень состоятелен. Кроме того, ее привлекала его молодость. Значит, он унаследовал замок, а не купил его. Это было гораздо респектабельнее, говорило о том, что у него есть предки. В нынешние времена, когда казалось, что ни у кого нет предков и никто не хочет их иметь, это было особенно ценно.

Несмотря на то что миссис Фишер говорила мистеру Уилкинсу о Дройтвичах, она питала расположение к аристократии, но только в том случае, если ее представители не позволяли себе неблаговидных поступков, как это случилось с отцом леди Каролины, если верить лондонским газетам. Конечно, она не считала, что знатное происхождение выше природного таланта, но в любом случае считалась с древностью родов. Воспитание никогда не позволило бы пожилой леди пренебрегать такими вещами. Молодой человек был богат, хорош собой и обладал прекрасными манерами. Этого было достаточно, чтобы миссис Фишер почувствовала к нему искреннее расположение.

За чаем все были милы и внимательны друг к другу. Миссис Фишер показалась Томасу очаровательной старой леди, волшебство замка сработало и на этот раз: она и в самом деле стала такой, как он вообразил себе. Ее благосклонное отношение к нему, в конце концов, приняло совершенно неожиданную форму. Еще до того, как все встали из-за стола, миссис Фишер обратилась к Томасу со словами «мой дорогой мальчик».

Ничего более удивительного никто еще не слышал от пожилой леди. Вполне возможно, что она сама впервые в жизни произнесла эти слова. У миссис Фишер никогда не было детей, ее ближайшая подруга тоже их не имела, а к современной молодежи она всегда относилась весьма неодобрительно. Поэтому вряд ли ей мог представиться еще один случай произнести эти слова.

Роза застыла в изумлении: «Когда же наконец я разучусь так обманываться в людях? Я никогда не видела ее такой и даже не думала, что это возможно. Может быть, я сама виновата? Я с ней спорила, я ее раздражала, и, наверное, поэтому она так относилась ко мне. Наверняка так и есть. Это просто ужасно!»

Она почувствовала себя виноватой, увидев, какой очаровательной бывает миссис Фишер, если разговаривает с приятным ей человеком. Когда старая леди неожиданно рассмеялась, Розе захотелось просто провалиться сквозь землю. Здесь никогда еще не слышали смеха старой дамы. Другие смеялись кто больше, кто меньше, но она — никогда. Стало совершенно ясно, что до сих пор она не была здесь счастлива, и никого это не волновало, кроме Лотти. Лотти старалась что-нибудь сделать для миссис Фишер, но та почему-то совершенно ее не выносила. Сама Роза со стыдом понимала, что буквально через пять минут общения со старой леди ей хотелось сказать что-нибудь колкое и неприятное, и так день за днем. Немудрено, что та вечно была не в духе.

Роза чувствовала себя ужасно и поэтому старалась, как могла, услужить старой леди. Ее неловкая забота очаровала мистера Бриггса. Ему очень хотелось оказаться на месте миссис Фишер. Ради этого он был готов на все. Он принял бы самое горькое и противное лекарство, лишь бы его подали нежные ручки Розы Арбитнот.

Его ярко-голубые глаза, особенно яркие на загорелом лице, следили за ней так пристально, что Роза спросила, в чем дело. Он не нашел слов, чтобы описать свои чувства, и только пообещал когда-нибудь сказать ей все.

Глядя на это, мистер Уилкинс снова повторял про себя: «Проблемы, скоро будут проблемы, — и снова мысленно потирал руки. — Если так, я тот, кто им нужен».

Нельзя сказать, что он желал зла молодой женщине или ее отсутствующему мужу, но здесь явно складывалась ситуация, участникам которой очень скоро понадобится помощь адвоката. Мистера Уилкинса не могло не радовать такое расширение его немногочисленной практики. В самом деле, идея Лотти принесла ему удачу.

— Я уверена, — благожелательно произнесла миссис Фишер, — что вы не думаете ничего такого, чего нельзя произнести вслух.

— А я уверен, — ответил мистер Бриггс, — что еще до конца недели рассказал бы вам все мои секреты, стоит вам только этого захотеть.

— Тогда они были бы в очень надежных руках, — ответила миссис Фишер. Молодой человек нравился ей все больше. Именно такого сына ей всегда хотелось иметь. — А я в ответ рассказала бы вам свои.

— О нет, — вступил в разговор мистер Уилкинс, принимая этот легкий badinage[11]. — Я вынужден заявить протест. Как старый друг, я имею больше прав на откровенность миссис Фишер. Мы знакомы с ней уже десятый день, а вы, Бриггс, здесь не пробыли и одного. Я настаиваю на своем праве первым узнать все ее секреты. В том случае, конечно, — добавил он, галантно кланяясь, — если они есть. Позволю себе почтительнейше в этом усомниться.

— Есть ли у меня секреты! — воскликнула миссис Фишер. Она подумала о странных желаниях, которые росли в ее душе.

Роза смотрела на пожилую леди в глубоком удивлении. Она вообще не ожидала, что та способна на такие искренние порывы, а ее веселый голос казался просто чудом.

Миссис Фишер добавила:

— Их ни к чему долго выведывать. Мои секреты так и рвутся с языка.

Сейчас она говорила точно как Лотти. Мистер Уилкинс достал монокль, который носил с собой специально для таких случаев, и внимательно посмотрел на миссис Фишер. Роза тоже смотрела на нее, не в силах сдержать улыбку оттого, что старая леди выглядела такой веселой. Она не совсем понимала, в чем тут дело, поэтому улыбка была немного смущенной. Непривычное выражение лица миссис Фишер внушало легкий страх, к нему необходимо было привыкнуть.

Миссис Фишер в это время думала о том, как удивились бы все вокруг, если бы узнали, какие она переживает чувства. Если бы еще пару дней назад ей сказали, что некая пожилая леди ощущает себя распускающимся бутоном, она решила бы, что эта леди очень глупа. Однако за последнее время она сроднилась с этой мыслью, она стала более apprivoisee[12], как любил говорить ее дорогой друг Мэттью Арнольд. Хотя лучше всего, чтобы мысли человека соответствовали с его возрастом, но ей больше не хотелось чувствовать себя старухой. Для этого еще будет время, когда она вернется в свой дом-саркофаг. Миссис Фишер впервые подумала о своем жилище таким образом и тут же поняла, насколько точным было это определение. Дом, наполненный книгами и воспоминаниями, действительно давно уже стал ее гробницей, где она плесневела заживо, пока не выбралась на свет. Скоро все вернется на круги своя, но миссис Фишер хотелось в последний раз в жизни почувствовать себя молодой.

Возможно, если бы не приезд мистера Бриггса, она так и не вышла бы из своей скорлупы. Остальные уже привыкли к ее суровому виду, и она считала ниже своего достоинства вдруг расслабиться на глазах трех молодых леди. Приезд незнакомца изменил все. Мистер Бриггс вел себя с ней так, как до сих пор не позволял себе ни один молодой человек. Она сразу понравилась ему, он думал, что хотел бы иметь такую бабушку, и его искреннее восхищение разрушило стену между миссис Фишер и остальными обитателями замка. Как и предсказывала Лотти, она стала общительной, благожелательной и веселой.

Когда Лотти вернулась со своего пикника и, услышав шум голосов, прошла в сад, сразу же поняла, что случилось с миссис Фишер. Как раз в тот момент, как она вошла, старая леди снова рассмеялась.

«Наконец-то», — подумала она и, повинуясь первому порыву, подошла к креслу миссис Фишер, обняла ее и поцеловала.

— Боже милосердный! — почти в ужасе воскликнула миссис Фишер.

До сих пор такие неожиданности случались с ней только в первые годы после свадьбы, да и то мистер Фишер был гораздо осторожнее. Уже много лет никто не целовал старую леди, а этот поцелуй, который подарило юное, полное жизни существо, оставил у нее на щеке ощущение весенней свежести.

Миссис Фишер обернулась, увидела, кто это сделал, и густо покраснела. Ей и во сне не могло присниться, что миссис Уилкинс будет ее целовать, да еще так нежно. В присутствии очаровательного мистера Бриггса она не смогла бы сделать ей выговор, даже если бы вернула хоть часть привычной суровости. Все дело было в том, что ей вовсе не хотелось ни с кем ссориться. Она думала, возможно ли, что миссис Уилкинс все время хорошо к ней относилась, несмотря на неприязнь, которой ей платили взамен. Новые чувства прошли теплой волной по старому, холодному сердцу старой дамы. Подумать только, молодая женщина поцеловала ее… удивительно, что она захотела ее поцеловать… «Странное создание… настолько странное, что я, возможно… недооценила ее».

В этот момент мистер Уилкинс представил жене мистера Бриггса, они обменялись рукопожатием и завели такую непринужденную беседу, будто знали друг друга всю жизнь.

— Вы наверняка хотите чаю, — гостеприимно поинтересовался мистер Бриггс, обращаясь к Лотти. Она казалась ему симпатичной и раскованной девочкой, поэтому он сразу же заговорил с ней тоном старшего брата. Как раз такую сестру ему хотелось бы…

Он взял чайник и обнаружил, что вода давно остыла.

— Я скажу Франческе, чтобы она заварила свежего чая, — сказал он и тут же смутился, вспомнив, что хозяйки здесь они. — Боюсь, что я несколько забылся.

— Все хорошо, все в порядке, — успокоила его миссис Уилкинс.

— Я скажу Франческе насчет чая, — вызвалась миссис Арбитнот, вставая с места.

— Нет-нет, не уходите, — возразил Бриггс. Он приложил руки ко рту и громко окликнул прислугу.

Через мгновение появилась запыхавшаяся Франческа. Ни на чей призыв до сих пор она не откликалась так быстро. Она подлетела к столу и остановилась в ожидании приказаний.

— Что значит голос настоящего хозяина дома, — заметил мистер Уилкинс.

— Заварите свежий чай, — приказал мистер Бриггс по-итальянски. — И быстренько, быстренько!

Опомнившись, он снова покраснел и попросил прощения.

— Все хорошо, все в порядке, — повторила миссис Уилкинс.

Затем Бриггс повторил для Лотти то, что уже рассказал дважды за этот день: один раз Розе, и второй остальным двоим, когда они встретились за чаем. Она спокойно выслушала его объяснения по поводу того, что он ехал в Рим и по пути решил заглянуть и посмотреть, как идут дела у его гостей. Он сказал, что на ночь остановится в гостинице в Меццаго и наутро продолжит свое путешествие.

— Но это невозможно! — воскликнула Лотти. — Послушайте, мы же не можем выгнать вас из дому. Вы должны переночевать здесь. У нас есть комната, приготовленная для Кейт Ламли, она пока пустует. — При этих словах молодая женщина повернулась к миссис Фишер: — Вы ведь позволите мистеру Бриггсу воспользоваться ею на одну ночь? Понимаете, пока Кейт Ламли здесь нет?

Последнюю фразу она произнесла, снова обращаясь к Бриггсу и смеясь без особой причины, просто оттого, что у нее было чудесное настроение. Миссис Фишер посмотрела на этих двоих и (ко всеобщему изумлению) тоже рассмеялась. В любое другое время эта реплика прозвучала бы как нечто вопиющее, но в тот замечательный день она просто показалась старой леди ужасно смешной.

Она немедленно заверила мистера Бриггса, что комната мисс Ламли свободна, причем это большая удача, потому что Кейт — особа довольно полная, и комната была бы маловата даже для нее одной. Возможно даже, что если бы эта особа попала туда, то ни за что не смогла бы выбраться и навсегда застряла там. Но поскольку она отсутствует, то комната в полном распоряжении молодого человека.

Миссис Фишер велела ему даже не думать о такой глупости, как ночевка в отеле. Владельцу замка вовсе не подобает снимать себе номер, когда его гости готовы сделать все возможное, чтобы устроить его как можно удобнее.

Роза слушала эту речь, широко раскрыв глаза от изумления. Миссис Фишер то и дело смеялась, прежде чем договорила до конца. Лотти тоже не могла удержаться от смеха, а когда старая леди закончила, наклонилась к ней и снова поцеловала несколько раз подряд.

— Теперь вы понимаете, мой дорогой мальчик, — продолжала миссис Фишер, — что вы должны остаться здесь. Это доставит нам всем огромное удовольствие.

— Огромное, — сердечно подтвердил мистер Уилкинс.

— Да, — повторила миссис Фишер, глядя на Бриггса с материнской гордостью.

— Оставайтесь, — кивнула Роза, когда молодой человек с вопросительным выражением на лице повернулся к ней.

— Вы все очень добры, — произнес он с широкой улыбкой. — Я с радостью буду вашим гостем. А с тремя такими очаровательными…

Он на секунду остановился и огляделся кругом.

— Однако… Я считал, что у нас в замке четыре хозяйки. Франческа сказала мне…

— Да. Здесь есть еще леди Каролина, — подтвердила Лотти.

— Тогда, может быть, выясним сначала, согласна ли она, чтобы я остался здесь?

— Я уверена, что она не будет… — начала Лотти

— Леди из рода Дройтвичей, — прервал ее мистер Уилкинс, — не откажет никому в простом гостеприимстве.

— Леди из рода… — повторил мистер Бриггс, но тут же остановился и онемел, потому что в этот момент в дверном проеме появилась та самая леди, о которой шла речь. Когда она вышла из темноты коридора на свет, он понял, что никогда в жизни не встречал более совершенного воплощения женственности.

Глава 19

Как только леди Каролина заговорила, мистер Бриггс понял, что погиб. Не важно, что она всего лишь вежливо приветствовала его, когда мистер Уилкинс их знакомил. Как только была произнесена первая фраза, все немедленно стало ясно. Только минуту назад в комнате был веселый, дружелюбный, общительный молодой человек — и вот он превратился в неуклюжее и застенчивое существо, то и дело обливающееся холодным потом. Подавая леди Каролине чашку чаю, он уронил на пол ложечку, а когда подали макароны, начал ронять их. Он ни на минуту не отводил глаз от очаровательного лица леди Каролины, но не мог произнести ни слова, так что мистеру Уилкинсу пришлось самому объяснить его появление.

В то время как адвокат своим хорошо поставленным голосом снова рассказывал, что владелец замка случайно оказался поблизости и намерен завтра уехать в Рим, но предварительно хотел бы переночевать в замке, если ему позволят, мистер Бриггс не сказал ни слова. Выслушав длинную тираду Меллерша, Крошка погрузилась в глубокую меланхолию. На лице новоприбывшего она видела все признаки потенциального надоеды, которые ей были так хорошо знакомы. Если он останется, то о покое нечего будет и мечтать, остаток отпуска пропадет даром. Затем ей пришла в голову мысль, что можно сослаться на приезд Кейт Ламли. Она схватилась за соломинку.

— Это было бы прелестно, — сказала молодая леди, нежно улыбнувшись Бриггсу. — Я только не знаю, есть ли у нас свободная комната.

— Конечно, есть, — ответила Лотти. — Та, где должна жить Кейт Ламли.

— Мне казалось, — заметила Крошка, обращаясь к миссис Фишер, — что ваша подруга должна вот-вот приехать.

Мистер Бриггс внимал ей, затаив дыхание. Никогда еще он не слышал такого музыкального голоса.

— О нет, еще не скоро. — Миссис Фишер говорила непривычно спокойным тоном.

Мистер Уилкинс поинтересовался:

— Ваша подруга, мисс Ламли… или мне нужно было сказать миссис Ламли?

— Кейт никогда не была замужем, — ответила миссис Фишер с сожалением в голосе.

— Так вот, я хотел сказать, что она наверняка не приедет сегодня, а мистер Бриггс, как это ни печально, будет вынужден завтра уехать. Таким образом, ничего страшного не будет, если он переночует в свободной комнате.

— В таком случае я присоединяюсь к приглашению, — согласилась Крошка.

Больше ей ничего не оставалось. Хотя, по ее собственному мнению, фраза была довольно-таки вымученной, Бриггсу эти слова показались необыкновенно сердечными. Он пробормотал что-то невнятное и отчаянно покраснел. Крошка недовольно отвернулась, но в результате он получил возможность любоваться ее изящным профилем. Если возможно, в профиль она была еще красивее, чем анфас.

Пока он молча любовался, в голове Крошки бродили нерадостные мысли: «Ну, ладно, если только до завтрашнего утра. Без сомнения, он уедет первым же поездом. В Рим дорога долгая, не будет же он ждать до вечера. Хотя ночью идет основной экспресс, вдруг он хочет поехать на нем? И почему это Кейт Ламли до сих пор не приехала? Ее уже две недели как пригласили».

Она давно уже забыла о существовании мисс Ламли, но теперь ее присутствие пришлось бы очень кстати. Если этот человек останется хотя бы на ночь, то потом от него будет уже непросто избавиться. Он наверняка будет теперь навещать ее в лондонском доме, преследовать повсюду, не давать ступить и шагу. Что за беда!

В наступившей тишине мистер Уилкинс думал, глядя на восхищенного Бриггса: «Если между молодым человеком и миссис Арбитнот действительно что-то было, то скоро начнутся проблемы, хоть и не такие, как я ожидал. Хотя ей не будет грозить публичный скандал, она окажется жертвой, и в таком случае моя помощь тоже будет кстати. Бриггс, побуждаемый красотой леди Каролины и своей страстью, будет ухаживать за ней. Она, скорее всего, отвергнет его, как это и должно быть. Миссис Арбитнот почувствует себя брошенной и расстроится. Когда приедет ее муж, то застанет ее в слезах и не сможет понять, в чем дело, да она и не скажет. Если все пойдет так, то им тем более будет нужен совет профессионала, и я с удовольствием его дам. Лотти ошиблась, когда сказала, что миссис Арбитнот скучает по мужу. Ей нужен был этот молодой человек, но, по-видимому, она его уже потеряла навсегда. Ладно, как бы ни повернулось дело, я буду под рукой на всякий случай».

— Где ваши вещи, мистер Бриггс? — спросила миссис Фишер. Ее голос был полон материнской заботой. — Их ведь, наверное, нужно забрать?

Время было уже позднее, и вопрос пришелся кстати. Солнце почти коснулось края моря, и в саду становилось сыровато, как всегда после заката. В этот час все обычно переходили в гостиную, к камину, или расходились по своим комнатам.

Бриггс поднялся.

— Мои вещи? Да, конечно, их нужно привезти сюда. Я оставил багаж в Меццаго. Сейчас пошлю Доменико за ним. Мой экипаж стоит в деревне, я скажу, чтобы он поехал в нем и все привез.

Хотя мистер Бриггс обращался к миссис Фишер, он не сводил глаз с Крошки, которая не сказала ни слова и даже на него не смотрела. Едва договорив, он снова спохватился и покраснел:

— Простите, я все время забываю… пойду сам все принесу.

— Гораздо проще послать Доменико, — заметила Роза.

Он обернулся на звук ее нежного голоса и взглянул на нее. Все изменилось в одну минуту. Может быть, все дело было в закатных лучах, но краски вдруг сбежали с ее лица. Она стала бесцветной и вялой, как привидение. Конечно, это был добрый дух с прелестным именем, но только дух, и ничего больше. Его зарождающаяся привязанность исчезла в мгновение ока. Мистер Бриггс всю жизнь поклонялся красоте, но леди с портрета ни в коем случае не могла сравниться с тем воплощенным очарованием, которое он только что встретил.

Молодой человек снова повернулся к Крошке и окончательно забыл о существовании миссис Арбитнот. Стоя лицом к лицу с ожившей мечтой, мистер Бриггс не мог думать ни о ком другом. Он никогда не предполагал, что на свете может быть настолько прекрасная женщина. Ему случалось вполне искренне восхищаться хорошенькими и даже очаровательными женщинами, но такой божественной красоты видеть не приходилось, хотя он часто мечтал о ней. Мистер Бриггс иногда думал, что стоит ему встретить свой идеал — и можно спокойно умереть. Мечта его исполнилась, он не умер, но совершенно потерял способность рассуждать здраво.

Присутствующие с трудом, путем долгих расспросов вытянули из него, что багаж остался в камере хранения на вокзале, и отправили за ним Доменико. При участии всех четверых, за исключением Крошки, которая ни на кого не глядела и не произнесла ни слова, он наконец смог найти садовника и приказать ему взять экипаж, вернуться в Меццаго и привезти вещи в замок.

Все, даже Роза, заметили, что Бриггс не в себе. Это было очень печальное зрелище. Миссис Фишер подумала: «Право слово, хорошенькое личико способно превратить даже самого умного мужчину в круглого идиота. Никаких сил не хватит терпеть все это!»

Она почувствовала, что на воздухе становится прохладно и, не желая смотреть на удрученного Бриггса, отправилась распорядиться насчет его комнаты. Она уже пожалела, что предложила бедному мальчику остаться. Благодаря тому, что красота леди Каролины не произвела на мистера Уилкинса никакого впечатления, она забыла о ее сокрушительном действии на молодых людей. Теперь ей было жаль бедного, беззащитного мальчика. «Конечно, леди Каролина ничего не сделала, чтобы поймать его в свои сети, она вообще старалась не обращать на него внимания, но что толку? Даже самые умные мужчины летят, как мотыльки на свет, чтобы полюбоваться хорошеньким личиком. Я видела это тысячу раз, и всегда происходило одно и то же. Бедный мальчик».

Она едва удержалась от того, чтобы по-матерински положить руку на лоб Бриггса, когда проходила мимо него.

Вскоре Крошка докурила сигарету и тоже встала. Она вовсе не собиралась сидеть в саду только для того, чтобы мистер Бриггс мог любоваться ее профилем, поэтому направилась прямо к двери. Если бы его не было, Крошка пошла бы в свой любимый уголок и там полюбовалась закатом, понаблюдала, как один за другим зажигаются огоньки в деревенских домах, и вволю надышалась вечерней прохладой, но все это хорошо делать только в одиночестве, а он обязательно последовал бы за ней. Бедная Крошка не могла прийти в себя от возмущения. Все начиналось сначала!

«Кто может поручиться, что он уедет завтра? Даже если Кейт Ламли выживет молодого мистера Бриггса из замка, ничто не мешает ему снять комнату в деревне и приходить сюда каждый день. Ох, эта власть одного человека над другим!»

Крошка была совершенно беззащитна. Ее лицо никогда не меняло своего ангельского выражения, она не могла даже толком нахмуриться, как бы ни хотелось! Она уже ощущала стойкую неприязнь к мистеру Бриггсу, который не дал ей провести вечер в любимом уголке сада, поэтому пошла к входной двери молча и даже не глядя на него, но он угадал ее намерения и бросился отпихивать кресла, которые вовсе не мешали ей идти. Затем подбежал к входной двери, которая была широко распахнута и вовсе не нуждалась в том, чтобы ее открывали, и вместе с девушкой вошел в холл. Как ни хотелось ей попросить его уйти, но она понимала, что мистер Бриггс имеет полное право ходить по своему холлу, и ничего не сказала.

Он был не в силах отвести от нее глаз и поэтому то и дело спотыкался, налетал то на книжную полку, то на антикварный буфет и расплескал воду из вазы с цветами, стоявшей на столе.

— Я надеюсь, что вы удобно устроились? — проговорил он дрожащим голосом. — Если слуги вам не угождают, я заживо сдеру с них шкуру.

Крошка не знала, что ответить на такое замечание. С молодым человеком следовало обращаться осторожно, как с больным, но она слишком злилась на неожиданную помеху, чтобы быть деликатной. Давно уж некоторое сожаление, которое леди Каролина испытывала к своим незадачливым поклонникам, сменилось досадой, а та иной раз переходила в настоящую ненависть. В ее окружении не было ни одного мужчины, кроме совсем уж дряхлых, который мог бы смотреть на нее равнодушно.

Проклятье красоты мешало Крошке с тех пор, как она перестала носить косички, но в последнее время она расслабилась и даже решила, что все не так страшно. Если нашелся такой человек, как мистер Уилкинс, значит, мужчины не безнадежны. Разочарование оказалось на редкость тяжелым.

Крошка не могла найти в себе сил не только говорить с мистером Бриггсом, но даже смотреть на него. Она могла бы пойти в свою комнату и запереться там, сославшись на внезапную головную боль, но это значило бы, что из-за него она останется без обеда. Леди Каролина ненавидела подчиняться чьему-либо давлению.

Она увидела, что молодой человек смотрит ей в глаза и явно чего-то ждет. Крошка вспомнила, что он задал ей вопрос, и ответила с ледяной вежливостью:

— Мне очень хорошо, спасибо.

— Если бы я знал, что вы приедете… — начал он.

— Это прекрасный старый замок, — сказала Крошка, изо всех сил стараясь говорить холодно и равнодушно, демонстрируя, что только проявляет учтивость, но мало в этом преуспела. Собственный голос был ее худшим врагом. Что бы ни хотела молодая леди на самом деле выразить своим тоном, получалось всегда одно и то же: глубокий интерес и восхищение собеседником.

За разговором они прошли мимо кухни. Хорошо еще, что леди Каролина не взглянула туда. Если бы она видела, что там происходит, то была бы вне себя от возмущения. Когда слуги заметили молодую пару, то обменялись понимающими взглядами, в которых можно было прочесть довольное «ага!». Они сразу же все поняли по взгляду хозяина и, видимо, полностью одобрили его выбор.

— Вы собираетесь подняться наверх? — спросил мистер Бриггс, когда леди Каролина остановилась у подножия лестницы.

— Да.

— Где вы обычно сидите, в салоне или в маленькой желтой гостиной?

— В своей комнате.

Это значило, что ему нельзя будет пойти вместе с ней и придется ждать до обеда. Мистеру Бриггсу очень хотелось узнать, какую комнату она выбрала для себя, чтобы дать простор воображению. Он ощущал приятный трепет при мысли, что это могла быть его собственная комната, но спросить не осмелился. Позже это можно будет выяснить у слуг. Пока что ему просто приятно было слышать, как леди Каролина называет одну из комнат в его доме своей.

— Мы не увидимся до обеда? — спросил он.

— Обед будет в восемь, — уклончиво проронила Крошка и пошла вверх по лестнице.

Он проводил ее взглядом. Когда леди Каролина прошла мимо Мадонны, портрет темноглазой леди, о которой он так долго и тепло думал, как будто потускнел и утратил привлекательность. Она приостановилась у восточного окна, и последний луч заходящего солнца упал ей на лицо.

Когда Крошка ушла, солнце как раз опустилось за вершину холма, и лестница стала мрачной и пустой. Мистеру Бриггсу показалось, что именно она унесла с собой весь солнечный свет. Он стоял до тех пор, пока шум шагов на лестнице не затих, пытаясь по стуку захлопнувшейся двери угадать ее комнату. Затем пошел куда глаза глядят и незаметно для себя снова оказался в саду.

Крошка, тихо кипя от злости, прошла в свою комнату и уселась у окна. Она пыталась думать, но мысли снова начали ускользать. «Стоит появиться мужчине, и все идет кувырком. Я только-только научилась, как следует сосредотачиваться, а теперь изволь начинать все сначала! Все этот Бриггс со своими влюбленными глазами. Ну почему, почему они не могут вести себя по-человечески? Кажется, мистер Уилкинс — единственное исключение из общего правила».

Она осторожно выглянула из окна, и увидела, что Роза и Лотти сидят на ее любимом месте возле парапета и непринужденно болтают. Чуть дальше стоял бедный мистер Бриггс, которого Меллерш застал врасплох и, по-видимому, заставил выслушать историю об олеандре. Это было видно по тому, как он жестикулирует. Леди Каролина порадовалась тому, в какое положение попал ее незадачливый поклонник. Она знала, что мистер Уилкинс, при всех его достоинствах, изрядная зануда, и решила, что теперь молодой человек будет достойно наказан за испорченный вечер.

Учитывая, что эта история произошла с его собственным отцом, мистер Бриггс проявил замечательное терпение. Крошка знала ее, потому что сразу после приезда Доменико рассказал миссис Фишер, а та рассказала мистеру Уилкинсу. Миссис Фишер считала, что это очень интересно и поучительно. Видимо, Меллерш думал так же, поскольку решил развлечь ею гостя.

Семейная легенда гласила, что однажды мистер Бриггс-старший прогуливался по саду, держа в руках трость из вишневого дерева. Он воткнул ее в землю и сказал отцу Доменико, который тогда был садовником в замке, что здесь будет расти олеандр. Палка осталась в качестве напоминания. Вскоре она пустила побеги и превратилась именно в то дерево, о котором говорил достойный джентльмен.

Мистера Бриггса-младшего можно было только пожалеть. Эту историю он слышал не один раз еще в раннем детстве и вынужден был выслушать снова из уст совершенно незнакомого человека. Кстати говоря, он давно уже был уверен, что все происходило несколько иначе. Скорее всего, садовник выполнил приказание хозяина, а свою трость просто потерял, увлекшись пересадкой.

Крошке показалось, что, хотя на лице мистера Бриггса отражался вежливый интерес к рассказу, в это время он думал совсем о другом. Она проклинала эту мужскую привычку влюбляться ни с того ни с сего. Если бы мистер Бриггс был больше похож на Лотти, которая никогда и ни от кого ничего не требовала, то он мог бы даже понравиться ей. Для этого ему нужно было всего лишь проявить больше самостоятельности. С Лотти можно было чувствовать себя вполне свободно, и если бы мистера Бриггса не угораздило так неожиданно влюбиться в Крошку, то она могла бы подружиться и с ним тоже.

Крошка окончательно впала в меланхолию. Вместо того чтобы любоваться закатом в саду, ей пришлось сидеть в душной комнате, и все из-за мистера Бриггса!

«Нестерпимое тиранство, — думала она. — Так дальше продолжаться не может!»

Чуть погодя леди Каролина сообразила, что, пока мистер Уилкинс отвлекает молодого человека бесконечной историей об олеандре, можно тихо спуститься вниз, выйти через переднюю дверь и спрятаться где-нибудь в саду. Крошка накинула шаль, еще раз выглянула из окна, убедилась, что опасности нет, быстро сбежала по лестнице и укрылась в спасительной тени деревьев, обрамлявших извилистую дорожку. Она решила, что не вернется к обеду. Раз мистер Бриггс выжил ее из замка, то она лучше останется голодной, чем будет выносить его обожающие взгляды!

С этими мыслями молодая леди присела на одну из скамеек, которые стояли по обе стороны дорожки для тех, кто устал от подъема. Увидев, что вокруг никого нет, Крошка облегченно вздохнула. С того места, где она сидела, можно было сквозь сосновый лес разглядеть порт и огоньки в домах на другом берегу. В зеленоватом сумраке видны были нежно-розовые гладиолусы и белая россыпь маргариток в траве. Их запах носился в прохладном вечернем воздухе. Кругом было тихо. Ветра не было, и каждый листок, каждый стебелек застыл неподвижно. Слышался только лай собаки где-то на холме да временами шум голосов из маленького ресторанчика внизу. Как только его дверь захлопывалась, шум стихал, и снова воцарялась тишина.

Крошка услышала странный шум. Прислушавшись, она поняла, что кто-то идет по дорожке, и подумала, что Бриггс все же сумел ее найти. Она приготовилась к бегству, но тут же поняла, что шаги звучали снизу, а не сверху. Кто-то шел в замок из деревни. Должно быть, Анжело ходил за продуктами. Она почти успокоилась, но звук шагов был не таким, как у молодого, энергичного парня. Они звучали тяжело и размеренно, человек то и дело останавливался, чтобы перевести дыхание. Она поняла, что этот кто-то не привык так долго подниматься вверх.

Крошке даже не пришла в голову мысль вернуться в дом. Она не боялась ничего на свете, кроме любви. Никакой бандит или убийца не смог бы напугать леди из рода Дройтвичей; разве что он попытался бы поухаживать за ней.

Еще через минуту шаги свернули за угол и затихли прямо у нее за спиной.

«Остановился, чтобы собраться с силами», — подумала Крошка.

Поскольку новоприбывший не двигался (по звуку шагов она поняла, что это был мужчина), она повернула голову и с удивлением обнаружила, что знает его. Это был Фердинанд Арундель, автор забавных мемуаров, широко известный в определенных кругах. Он часто бывал в лондонском доме Дройтвичей. Она смотрела на него, не веря своим глазам. Ее мать обещала никому не говорить, где находится замок, и его присутствие здесь в этот поздний час было совершенно необъяснимо.

— Вы? — спросила она, чувствуя себя обманутой. — Как вы здесь оказались?

Он тут же снял шляпу и подошел ближе. Его лоб блестел от пота. Своим пристыженным, умоляющим видом мистер Арундель напоминал побитую собаку.

— Вы должны меня простить, — сказал он. — Леди Дройтвич сообщила мне, где вы. Я путешествовал по Италии и решил заехать в Меццаго, посмотреть, как вы тут устроились.

— Но разве моя мать не сказала вам, что доктора прописали мне абсолютный покой?

— Сказала, поэтому я не стал беспокоить вас днем. Я подумал, что вы лежите в постели весь день и встанете только к обеду.

— Но…

— Я знаю. Мне нечего сказать в свое оправдание, но я просто не смог удержаться и не навестить вас.

Крошка подумала: «Все это из-за того, что мама приглашает известных писателей на ланч, а я гораздо обаятельнее с виду, чем на самом деле. Беда в том, что эти люди не могут ограничиться романтическими приключениями, которые описывают в своих книгах. Вот почему бы, к примеру, этому человеку не оставить любовь там, где она так хорошо смотрится: в шестнадцатом веке, например. Он так очаровательно пишет о своих героинях, но зачем же воображать меня одной из них?»

Леди Каролина была особенно мила с Фердинандом Арунделем, когда им приходилось встречаться в свете, потому что он был ей симпатичен (или, вернее сказать, не неприятен). Он был простым и милым человеком и вечно глядел на женщин с выражением бесконечной преданности и добродушия, а его глаза были похожи на глаза большой, верной своему хозяину собаки. Мистер Арундель никогда еще не был навязчив, поэтому неудивительно, что молодая леди не без удовольствия с ним общалась. Его присутствие делало званые обеды менее скучными, потому что он умел легко и с удовольствием поддерживать разговор. Просто изумительно, что такой человек осмелился последовать за Крошкой в замок. Оказывается, в нем тоже были зачатки собственника. Вероятно, ее мать тоже была уверена в его безобидности и, давая адрес, надеялась, что он уговорит ее вернуться домой.

С другой стороны, от такого спутника, немолодого и сдержанного, было меньше проблем, чем от целеустремленного молодого человека вроде Бриггса. Когда молодые люди теряют голову от страсти, они могут наделать глупостей. Крошка совершенно ясно представляла мистера Бриггса ползущим по веревочной лестнице или распевающим серенады у нее под окном. Фигура Фердинанда Арунделя должна была лишить его всякой надежды на такие рискованные и хлопотные трюки. Для этого он слишком долго жил в свое удовольствие. Крошка была совершенно уверена, что он не умеет и не хочет учиться петь. Ему было, как минимум, сорок лет, — годы сидячей жизни с пером в руке и тысячи прекрасных обедов сделали его персоной более склонной к разговорам, нежели к поискам приключений.

Если приезд мистера Бриггса навеял на Крошку меланхолию, то после приезда мистера Арунделя она решила взглянуть на вещи философски. Как бы то ни было, он уже явился, и отпустить его без обеда было бы крайне невежливо. Раз так, она решила сделать хорошую мину при плохой игре и принять его как можно лучше. В конечном счете, своего старого знакомого она могла расспросить о своей матери и о друзьях и таким образом хотя бы за обедом избавиться от назойливого внимания мистера Бриггса. «В любом случае, — решила она, — от меня не убудет, если я проявлю минимум вежливости. Все же этот человек может быть довольно интересным собеседником. Скоротаю время до обеда, а там посмотрим».

Решив быть дружелюбной, она оставила последнее замечание мистера Арунделя без внимания и гостеприимно предложила:

— Обед будет в восемь, и вы должны разделить его с нами. Пока присядьте, отдохните и расскажите мне, как там дела без меня.

Она решила, что это самый лучший выход из положения. Пожалуй, после такого долгого перерыва разговоры об общих знакомых не будут слишком скучными, да и новости о здоровье матери хотелось бы узнать. Естественно, новый гость не задержится после обеда надолго, значит, можно будет пораньше лечь спать и надеяться, что утром мистер Бриггс уедет, как и обещал. Возможно, что под каким-нибудь прозрачным предлогом он решит задержаться, тогда ситуация существенно усложнится, и если через несколько дней желанное событие все же не произойдет, то придется уехать самой.

— Вы действительно приглашаете меня к обеду? В этом костюме? — спросил мистер Арундель, вытирая вспотевший лоб.

Прежде чем сесть рядом с молодой леди, он попытался исправить беспорядок, в который пришли его волосы, но безуспешно. К сожалению, он понимал, что его вид не слишком-то подходит для того, чтобы принять это любезное приглашение, но и отказаться после того, как проделал такой длинный путь, он тоже не мог.

Он подумал, что леди Каролина неправдоподобно добра. После своего неожиданного вторжения достойный джентльмен ожидал совсем другого приема. Леди Дройтвич намекнула ему, что ее дочь находится в глубокой меланхолии и не хочет никого видеть. Зная мягкий и веселый характер мистера Арунделя, она надеялась, что дочь не слишком рассердится. Иначе просто невозможно было дать ей знать, что дома все скучают по ней. Этот пожилой мужчина казался ей достаточно безопасным, чтобы спокойно, не боясь нареканий, сообщить ему адрес, а он, в свою очередь, решил, что стоит проделать утомительное путешествие, чтобы посмотреть на молодую леди и послушать ее нежный голос.

— Конечно. Полагаю, что вы оставили свой экипаж в Меццаго и собираетесь уехать ночным поездом?

— Может быть, я остановлюсь на ночь в отеле и уеду утром. Но расскажите о себе, — добавил он, любуясь ее восхитительным профилем. — Лондон без вас стал совсем пустым и скучным. Леди Дройтвич сказала мне, что вы здесь с совершенно незнакомыми людьми. Надеюсь, они к вам добры? Судя по вашему виду, отдых пошел вам на пользу.

— Они были очень добры, — ответила Крошка. — Я познакомилась с ними по объявлению.

— По объявлению?

— Теперь я думаю, что это хороший способ приобрести новых друзей. Я уже многие годы не была ни с кем близка так, как с одной из моих соседок.

— Правда? И кто она такая?

— Когда вы увидите их за обедом, попробуйте угадать, кого я имею в виду. Расскажите мне о маме. Когда вы видели ее в последний раз? Мы договорились не писать друг другу, пока все идет хорошо. Мне хотелось провести месяц в одиночестве.

— А вместо этого приехал я и все испортил. Я не могу выразить, как я стыжусь того, что побеспокоил вас.

— Но я очень рада вас видеть! — порывисто воскликнула Крошка, для которой его приезд пришелся очень кстати. Он избавлял ее от навязчивого внимания Бриггса. — Теперь расскажите мне, как там мама.

Глава 20

Крошка так жадно расспрашивала его о своей матери, что скоро мистер Арундель начал фантазировать.

Он с радостью поговорил бы о чем угодно, только бы сидеть возле леди Каролины и смотреть на нее, но он просто очень мало знал о Дройтвичах и их друзьях. Они встречались на тех больших приемах, куда приглашали и литераторов, иногда он завтракал или обедал вместе с ними, но никогда не был на короткой ноге с аристократическими семействами. Все, что он знал, — это сплетни, которые годились для вечерних газет и клубов, но мало интересовали леди Каролину. Вскоре запас новостей у него истощился, и для того, чтобы подольше удержать ее подле себя, он начал выдумывать. При его воображении нетрудно было выдать интересные сюжеты, которые постоянно бродили у него в голове, за действительные события. Поскольку Крошка была из тех людей, которые тем теплее относятся к родственникам, чем дальше они от них, она с удовольствием слушала его рассказы.

Мистер Арундель начал с описания того, что «леди Дройтвич была там-то и там-то и говорила то-то и то-то. Как всегда, она очаровательно выглядела в новом платье, была со всеми любезна», и так далее. В основном эти сведения он почерпнул из светской хроники. Словом, поначалу его описания были довольно банальными, но постепенно он разошелся, и поступки леди Дройтвич стали более занимательными. Какие-то слова, которые она якобы произнесла на модной выставке, заставили Крошку удивленно вскрикнуть:

— Мама действительно это сказала?

Вскоре выяснилось, что она не только говорила, но и делала удивительные вещи.

— Мама действительно это сделала? — широко распахнув глаза, восклицала Крошка.

Мистер Арундель совсем разошелся и стал приписывать миледи некоторые особенно интересные мысли, которые пришли ему в голову, и рассказывать о смешных, очаровательных поступках, которые она совершила (в его воображении, конечно же).

Крошка слушала с растущим чувством удивления, восхищения и гордости. Она и не подозревала, что ее мать может быть такой душкой.

«Неужели она правда это сделала? Это же просто очаровательно! Удивительно, что она это сказала! Какое лицо было бы у Ллойд Джорджа, если б он услышал это?»

Крошка смеялась без передышки. Если бы ее мать была сейчас рядом, она с радостью обняла бы ее. Время летело стрелой, в саду постепенно сгущались сумерки, и уже почти стемнело, когда Крошка наконец вспомнила об обеде. Она посмотрела на часы и увидела, что уже четверть восьмого.

— Господи боже! — воскликнула она, быстро вскакивая со скамейки.

— Да, уже поздно, — сказал мистер Арундель.

— Я быстренько пойду вперед, а за вами пришлю девушку. Мне нужно бежать, иначе я не успею переодеться к обеду.

Она побежала вверх по дорожке с грацией юной лани. Мистер Арундель последовал за ней, но гораздо медленнее. Ему не хотелось выходить к столу разгоряченным. К счастью, он был уже недалеко от вершины холма. Франческа встретила его на полдороге, проводила в дом и усадила отдыхать возле камина, в котором потрескивали дрова.

Мистер Арундель, который и так умирал от жары, встал у окна, как можно дальше от огня, и принялся рассматривать далекие огоньки Меццаго. Дверь в салон была открыта. Весь дом затих, как это всегда бывает перед обедом, когда все обитатели готовятся к обеду, приводя себя в порядок. Мистер Бриггс выбирал галстук, отвергая один за другим и постепенно все больше приходя в отчаяние. За то время, которое он провел в своей комнате, леди Каролина в его воображении стала еще прекраснее, чем в действительности. Он сравнивал молодую леди со всеми самыми прекрасными женскими портретами, которые видел в своей жизни. Потом перешел к ангелам небесным и, наконец, дошел до безнадежного презрения к самому себе, недостойному целовать следы ее ног. Бедным галстукам доставалось, как никогда, потому что, по мнению мистера Бриггса, они делали его внешность еще зауряднее, чем прежде. Это было вовсе не так, но сказать ему об этом было некому, поэтому он продолжал мучиться с выбором своего гардероба, в то время как неумолимо приближался момент, когда все-таки придется выйти к столу.

Крошка в своей комнате, торопясь, переодевалась в черное платье, стараясь стать как можно незаметнее. По-еле того, что дамы пришли в восхищение от ее розового туалета, который она давно уже считала годным только на тряпки, она не знала, на чем остановиться. Нужно было нечто, в чем бы она выглядела серой мышкой. Впрочем, ее поиски увенчались не большим успехом, чем поиски мистера Бриггса, хотя и по другой причине. К своему глубочайшему сожалению, она была слишком прекрасна для того, чтобы затеряться даже в самом блестящем обществе, не говоря уж о скромной компании хэмпстедских дам.

Миссис Фишер надела кружевную накидку, которая превращала ее обычное платье в вечерний наряд, и приколола брошь в виде двух жемчужных лилий. Они были соединены голубой эмалевой лентой с выгравированной золотыми буквами надписью Esto perpetua[13]. Это был подарок Рёскина ко дню ее свадьбы.

Мистер Уилкинс, далеко зашедший по пути преображения к концу третьей недели, расчесывал жене волосы, в то время как она вдевала запонки в манжеты его рубашки. Между супругами с некоторых пор воцарилось исключительное семейное согласие, а волнение Лотти насчет того, что он будет делать, когда устанет трепать ее по щекам, окончательно прошло. Оказывается, Меллерш был куда более разнообразен в выражениях супружеской нежности, чем она когда-либо могла себе представить.

Роза уже закончила одеваться и стояла у окна, вспоминая прошедший день. Она отлично поняла, что случилось с мистером Бриггсом. Если бы еще оставались какие-нибудь сомнения, Лотти рассеяла бы их. Она была в полном восторге оттого, что в замке появился еще один влюбленный. Она говорила, что теперь, когда миссис Фишер «продрала глаза» (Роза пыталась возражать против этого выражения, но Лотти сказала, что нашла его у Китса), осталось только дождаться приезда мистера Арбитнота, и тогда замок станет самым счастливым местом на свете.

— Ваш муж, — добавила она, покачивая ногой, — приедет уже совсем скоро, может быть, даже сегодня вечером. Мы отлично проведем последнюю неделю и разъедемся по домам для того, чтобы начать новую жизнь. Я уверена, что мы все стали другими людьми, — так же как и в том, что Каролина скоро влюбится в молодого мистера Бриггса. Это просто носится в воздухе. Хотите вы или нет, но этот замок предназначен для любви. Она не сможет противостоять этому, я уверена.

Роза не разделяла оптимизм подруги, хотя пример мистера Уилкинса и миссис Фишер мог убедить кого угодно. Однако ей казалось, что молодая леди устоит против волшебства замка. Миссис Арбитнот отлично заметила, какими глазами она смотрела на бедного молодого человека и как поторопилась уйти к себе в комнату.

Ее не расстроило, что мистер Бриггс так быстро сменил предмет своих ухаживаний. Удовольствие, которое доставила ей совместная прогулка по окрестностям замка, не стало меньше оттого, что он не стал ее преданным поклонником. В любом случае Розе не нужен был ни один мужчина в мире, кроме ее мужа. Выражение лица мистера Бриггса и то внимание, с которым он слушал ее весь день, подсказали молодой женщине, что она тоже может нравиться, и этого было вполне достаточно. Леди Каролина могла поступать так, как ей угодно, но Роза надеялась, что она не будет слишком строга к тому, кому она была так обязана. Впервые за много лет Роза поняла, что еще хороша.

Ей очень хотелось бы, чтобы с Фредериком, когда он увидит свою жену, произошло то же, что случилось с мистером Бриггсом при виде леди Каролины. Роза сознавала, что очень изменилась за последнее время, и мучительно хотела знать, какое впечатление эти изменения могут произвести на ее мужа. Лотти была права — если бы Фредерик собрался приехать, то это произошло бы в самое ближайшее время. Ей удавалось не думать об этом в первой половине дня, но во второй она уже не могла сосредоточиться ни на чем другом.

Восхищение мистера Бриггса было одновременно и смешным, и очаровательным, но она понимала, что долго так продолжаться не может. Роза знала, что никогда не сможет сравниться с леди Каролиной. Та была необыкновенно красива и не могла не привлечь внимание. Временная власть над молодым человеком заставила Розу засиять новым светом, и теперь этот свет продолжал гореть. Все утро она видела по глазам мистера Бриггса, что он от нее без ума, и чувствовала себя сонной мухой, которая отогрелась зимой у очага и весело зажужжала. При воспоминании об этом она все еще трепетала от восторга. Теперь Роза понимала, почему женщинам так нравится иметь обожателей. Ухаживание влюбленного мужчины странным образом стимулирует женщину. Несмотря на то, что все было позади, она чувствовала такой прилив сил и оптимизма, какого не испытывала с ранней юности.

Перед тем как выйти к ужину, молодая женщина тщательно оделась и с трудом удержалась от того, чтобы приколоть к волосам малиновую камелию. Цветок был точно такого же цвета, как помада на губах Розы, и очень шел ей. Она одевалась не для того, чтобы кого-то поразить, ей просто хотелось быть хорошенькой, для себя самой. Камелия около минуты побыла у нее в волосах, потом Роза вздохнула, улыбнулась и поставила ее в воду, где и должны стоять цветы. Нужно было вспомнить о благотворительных делах. Очень скоро ей придется вернуться к своим беднякам, и тут цветок будет уже вовсе некстати. Она представила себе, что поднимается на кафедру в таком виде, и пришла к выводу, что это глупо.

Но одно она решила твердо: в первый же день после возвращения домой нужно будет порвать с Фредериком, если только он не приедет в Сан-Сальвадор. Она сделала бы это уже давно, но боялась, что это окончательно разобьет ей сердце. Теперь Роза чувствовала себя достаточно сильной, чтобы пережить боль разрыва. Фредерик и раньше делал ей больно, сам не желая того. Он даже не замечал, что мучает жену. Она вспомнила об этом и подумала, что для писателя у него маловато воображения. Вставая из-за туалетного столика, Роза уже твердо решила поговорить с мужем о разводе. Она слишком долго жила одна и терпела его холодность, пора подумать и о себе.

«В конце концов, какого черта! — воскликнула она, употребив несвойственное ее речи выражение, но тем сильнее был ее порыв к свободе. — Я могу еще любить и быть любимой!»

Молодая женщина взглянула на часы, увидела, что до обеда остается еще десять минут, и решила провести их на балконе в ожидании гонга. С этой мыслью она вышла в пустой холл и пошла к выходу, но остановилась, заметив сквозь приоткрытую дверь салона свет от огня в очаге. Он преобразил комнату, сделал ее уютной и гостеприимной. Роза тихонько скользнула внутрь и увидела, что кругом цветы, на стенах играют отблески пламени, а в проемах окон ночь развесила темно-синие занавески. Замок снова показал себя с неожиданной стороны. На столе стоял букет роскошных лилий, и Роза пошла туда, чтобы зарыться в них лицом, но остановилась, потому что увидела, что у окна стоит мужчина, и этот мужчина — Фредерик.

Розе показалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Она вошла так тихо, что он не слышал ее шагов и остался стоять, как стоял. Роза смотрела на него и думала, что случилось чудо.

Теперь ее сердце билось часто-часто: «Он все-таки любит меня, иначе ни за что бы не приехал. Значит, он соскучился и почувствовал, что я нужна ему! Подумать только, что мы могли бы расстаться навсегда!»

На этом месте она остановилась. Она не могла больше думать и сознавала только, что Господь сотворил одно из своих чудес для нее. Роза хотела позвать мужа, но не могла произнести ни звука. Она тихонько подошла ближе. Треск поленьев в камине заглушил ее шаги, и Фредерик ни разу не обернулся. На минуту она остановилась, дрожа от страха, но овладела собой. В конечном счете, он ведь приехал! Сердце Розы стучало так сильно, что молодая женщина все время слышала этот звук. Она подошла совсем близко и прошептала:

— Фредерик…

Он быстро повернулся и воскликнул:

— Роза?

Она обвила его шею руками, прижалась щекой к щеке и прошептала ему в ухо:

— Я знала, что ты приедешь. В глубине души я всегда, всегда верила, что ты приедешь!

Глава 21

Мистер Арбитнот был ужасно удивлен этой неожиданной встречей, но он никогда не обижал людей, если мог этого избежать. Поэтому он решил притвориться, что ничуть не удивлен, и постепенно выяснить, что произошло. Обнимая жену и машинально отвечая на ее поцелуи, он пытался понять, в чем дело. Судя по всему, Лотти ждала его приезда. Она прижималась к нему и шептала слова любви, чего не случалось уже много лет. Растерянный, он понимал только одно: что снова держит жену в объятиях и ощущает нежный запах ее духов. Поскольку ему все-таки не хотелось ее обижать, он ответил на первый поцелуй почти так же нежно, на второй — еще нежнее, а потом и вовсе забыл обо всем и полностью погрузился в ощущения. Эти поцелуи ощущались как самая естественная вещь на свете, как будто не было прошедших десяти лет и они снова стали моложе, Роза еще не начала мучить его своими представлениями о том, что можно и чего нельзя делать и не сделалась холодной, излишне религиозной и… нудной. Тогда он не мог достучаться до нее, как ни старался. Ей все казалось, что Господь смотрит на них. Всю свою жизнь она соразмеряла с требованиями мнимого благочестия. Это было невыносимо: отец Фредерика был приходским священником, так что ханжества он еще в детстве нахлебался досыта.

Он не понимал, почему Роза снова стала для него желанной, но это было сказочно приятно. Теперь уже он начал шептать слова любви ей на ушко, которое прикрывали волосы с чудесным, родным запахом. Держа жену в объятиях, он почувствовал зарождение полузабытого чувства, которое не смог сразу определить и лишь немного позже понял, что это было чувство безопасности. Не надо беспокоиться о свой фигуре и отпускать шуточки по этому поводу. Если нужно будет подниматься на холм, не придется думать о том, как он после этого выглядит в глазах молоденьких женщин: «джентльмен средних лет, который слишком любит женское общество».

Розе это было безразлично. Она любила его таким, какой он есть, и не замечала грустных перемен, которые приходят с возрастом и становятся все очевидней с каждым годом.

Фредерик окончательно забыл обо всем, еще крепче прижал к себе жену и продолжал ее целовать. Меньше всего в этот момент он был способен думать о леди Каролине и обо всех сложностях, связанных с приездом сюда. После того, как любимая жена чудесным образом вернулась к нему, все забылось. Ее нежный шепот над ухом, признания в том, как она любит его и как соскучилась, лишь на секунду вызвали туманное воспоминание о Крошке, но только на секунду. Давно уже было сказано, что женщина, которая рядом, куда лучше той, что далеко. Увлечение прошло как сон. Фредерик перестал думать о чем бы то ни было, кроме любимой.

— Когда ты выехал? — прошептала Роза ему в ухо. Она не могла ни на миг разжать объятий, даже чтобы поговорить.

— Вчера утром, — ответил он, также не отпуская ее.

— О, значит, сразу же! — прошептала она.

Фредерик ничего не понял, но ответил: «Да, сразу же» — и поцеловал ее в шею.

— Как быстро дошло мое письмо! — закрыв глаза от счастья, промурлыкала Роза.

— Да, — ответил он, также с полузакрытыми глазами.

«Так. Значит, она мне писала. Думаю, что скоро все прояснится, а пока… Господи, какое счастье снова обнять ее!»

Возвращение Розы вызвало в нем прилив такой нежности, что гадать о причине ее совсем не хотелось. Нельзя сказать, что Фредерик был несчастен все это время. Не в его характере было горевать, ведь кругом было столько друзей, столько молодых хорошеньких женщин, которые восхищались его книгами и с радостью помогали забыть немолодую, некрасивую, слишком религиозную жену! Каждая попытка объясниться с ней кончалась тем, что она снова спрашивала, думает ли он то, что пишет, и готов ли предстать перед Богом со своими книгами в руках. Однажды Роза сказала:

— Никто не должен писать книги, которые постыдился бы показать Господу. Подумай об этом, Фредерик.

Тогда его разобрал истерический смех, он выскочил из дома и убежал, не собираясь возвращаться назад. Но женщина, которую он сейчас обнимал, была его Розой, его любимой женой, с которой были связаны все планы и надежды. В молодости они вместе мечтали, смеялись и любили, их жизнь была поэтичной и простой. Счастливые дни сменялись восхитительными ночами, когда они засыпали, обнявшись, и так же просыпались, даже во сне не в силах оторваться друг от друга. Удивительно, как легко это все вернулось от простого прикосновения. Удивительно, что Роза смогла вернуть ему молодость.

— Милая… милая, — шептал он, в свою очередь все крепче прижимаясь к жене.

— Муж мой любимый, — отвечала она, замирая от счастья.

За несколько минут до гонга мистер Бриггс в поисках леди Каролины забежал в комнату и был очень удивлен тем, что увидел. Он был уверен, что миссис Арбитнот вдова, поэтому его удивление было вполне простительно.

«Что за черт», — думал молодой человек, всматриваясь в пару у окна. В этот момент мистер Бриггс был так потрясен, что вышел из состояния восторженной отрешенности, в котором находился весь день, и начал мыслить отчетливо.

Вслух он сказал: «Прошу прощения» — сильно покраснел и задумался, не стоит ли вернуться к себе в спальню и оставить этих двоих наедине.

Если бы мистер Бриггс промолчал, его еще долго не заметили бы, но, услышав слова извинения, Роза подняла глаза и посмотрела на него так, как будто не сразу узнала. Ее муж тоже с трудом вернулся к действительности.

Мистер Бриггс подумал, что эти двое вовсе не выглядят смущенными. Мужчина, который целовал Розу, не мог быть ее братом, для этого у него был слишком влюбленный взгляд.

— Это ваш друг? — спросил, наконец, мистер Бриггс, поняв, что она не собирается его представить.

Миссис Арбитнот смотрела на молодого человека рассеянно-дружелюбным взглядом, но как будто не вполне сознавала, что он здесь. Наконец она пришла в себя:

— Это мистер Бриггс, владелец замка. А это — мой муж.

«Как странно. Значит, она вовсе не вдова», — подумал он, обмениваясь рукопожатием с мистером Арбитнотом. В ту же минуту прозвучал гонг, и молодой человек забыл обо всем и замер, глядя на дверь, в которую вот-вот должна была войти леди Каролина.

Открылась дверь, но первой вошла миссис Фишер, очень импозантная в своей кружевной шали, сколотой брошью. Увидев мистера Бриггса, она расцвела благожелательной улыбкой, но тут же нахмурилась, заметив незнакомого мужчину. Следом за ней вошел мистер Уилкинс, на редкость тщательно одетый и причесанный. За ним последовала его жена, на ходу поправляя что-то в одежде, а затем… никого.

Леди Каролина запаздывала. Бриггс просто похолодел. Он не знал, то ли она не слышала гонга, то ли вовсе не собиралась выходить к обеду. Молодой человек лихорадочно думал, не стоит ли предложить, чтобы в гонг позвонили еще раз. Что, если она совсем не придет…

Когда вошла миссис Фишер, Фредерик дотронулся до локтя жены и попросил представить его.

— Мой муж, — объявила Роза, крепко держа его за руку с сияющим лицом.

Миссис Фишер подумала:

«Слава богу, это последний муж в нашем замке. Разве что леди Каролина вытащит из рукава еще одного, как фокусники вытаскивают кроликов».

Впрочем, она поздоровалась с ним вполне благосклонно, потому что он выглядел приличным и достойным человеком, совсем не похожим на тех мужчин, которые приезжают к дамам за границу и выдают себя за мужей, хотя вовсе ими не являются. Она высказала предположение, что мистер Арбитнот приехал, чтобы проводить жену домой в конце месяца.

— Теперь, — сказала она, — наш замок полностью заселен, — и добавила, любезно улыбнувшись мистеру Бриггсу: — Значит, мы получим за свои деньги все, что возможно.

Бриггс механически улыбнулся. Он не слышал, что сказала миссис Фишер, но понял, что замечание было забавным. Он полностью сосредоточился на двери гостиной и ждал, не видя ничего вокруг.

Мистер Уилкинс был в свою очередь представлен новому гостю и рассыпался в любезностях, называя его «сэр».

— Ну вот, сэр. Все собрались, все здесь, — сказал он и пожал протянутую руку с сердечностью, причины которой мистер Арбитнот не понял. Он ведь еще не знал, что перед ним именно тот человек, которому можно довериться.

Мистер Уилкинс смотрел ему прямо в глаза, стараясь дать понять, что может быть как раз таким надежным, преданным и умелым другом, который в состоянии помочь в любых обстоятельствах. Миссис Арбитнот выглядела взволнованной, как никогда. Мистер Уилкинс заметил это и удовлетворенно подумал: «Да, я именно тот, кто им нужен».

Лотти приветствовала мужа подруги со всей возможной сердечностью и протянула ему обе руки. В то время, пока он сжимал их в своих, она обернулась и торжествующе воскликнула: «Я же говорила!»

— Что именно? — спросил Фредерик только для того, чтобы произнести хоть что-нибудь. Его смутило то, как его здесь приняли. Ясно было, что все, а не только жена, ждали его приезда.

Симпатичная рыжеволосая молодая женщина не ответила на вопрос, но у нее на лице было написано, что она несказанно рада. Фредерик совершенно не понимал, как он мог своим приездом доставить столько удовольствия совершенно незнакомой женщине.

— Какое приятное место, — смущенно произнес он первое, что пришло в голову.

— Это замок любви, — решительно ответила рыжеволосая дама и этим смутила мистера Арбитнота еще больше.

Однако его смущение достигло пика чуть позже, после слов пожилой леди:

— Мы не будем дольше ждать. Леди Каролина всегда опаздывает к обеду.

Только после этого Фредерик вспомнил, зачем приехал сюда, и окончательно растерялся. Он приехал сюда, чтобы увидеть леди Каролину. Более того, он заявил, что не мог не приехать. Это была правда, но в какое глупое положение он попал! Она не знала, что он женат, не знала, что его имя не Арундель.

Все в Лондоне знали Фредерика под этим именем, он так привык подписывать свои романы псевдонимом, что и сам поверил, будто это его имя. За время, которое прошло с тех пор, как они с леди Каролиной сидели в саду, он успел найти свою потерянную жену, обнять ее и совершенно забыть прежнее увлечение. Ему показалось огромной удачей, что леди Каролина опоздала к обеду. Фредерику пришло в голову, что, если она вовсе не придет, можно будет под каким-нибудь предлогом уехать на вокзал и сесть на ночной поезд в Лондон, но он тут же устыдился своей трусости. Теперь было невозможно уехать без Розы. Он густо покраснел при одной мысли об этом. Нельзя убегать, оставив жену здесь. Фредерик решил остаться и постараться все уладить.

Миссис Фишер села во главе стола, а Роза заняла такое же место на другом его конце. В свое время она специально решила сесть здесь, поскольку было неясно, где конец стола и где его начало, и поэтому местом хозяйки можно было считать любое. Фредерик устроился возле жены. Он мечтал только о том, чтобы остаться с ней наедине и расспросить обо всем. Возможно, что это не помогло бы ему узнать ничего нового, потому что он вряд ли удержался бы от того, чтобы снова начать ее целовать.

Рыжеволосая молодая женщина предложила мужчине, по имени мистер Бриггс, сесть подле миссис Фишер. Он решил, что, по всей вероятности, хозяйкой дома была та дама, что распоряжалась за столом. Рядом сел джентльмен, который отпустил «гениальное» замечание о том, что все собрались. Фредерик был не слишком высокого мнения о людях, которые говорят банальности. Между мистером Бриггсом и мистером Арбитнотом осталось пустое место, предназначенное для леди Каролины. Это навело его на новые мысли.

Роза подозревала о существовании его пассии не больше, чем Каролина о том, что ее поклонник женат. Он не мог представить, что скажут обе, узнав правду друг о друге, и ему уже казалось, что он вообще не в состоянии что-либо понять. Ясно было одно: что Роза снова стала прежней. Мистическим, чудесным и непонятным образом она пришла в себя, но при этом общая ситуация полностью вышла из-под контроля.

Он не мог ничего поделать и решил просто плыть по течению.

Фредерик молча ел свой суп, а большие, выразительные глаза молодой женщины напротив глядели на него со все возрастающим интересом. Впрочем, это были умные и милые глаза, а вместе с любопытством в них угадывалась искренняя доброжелательность. Возможно, стоило заговорить с ней, но Фредерик не мог вести беседу. Мистер Бриггс тоже молчал, и было видно, что ему очень не по себе. Молчала и Роза, но для нее это было естественно. Она никогда особенно не любила поговорить. Однако ее лицо светилось от счастья.

Джентльмен, которого звали мистер Уилкинс, говорил за троих. При его способностях ему следовало бы в качестве пастора произносить проповеди с кафедры, епископство было бы ему обеспечено уже через полгода. Вот он обратился к мистеру Бриггсу, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, и предположил, что они с Фредериком, по всей вероятности, приехали одним поездом. Когда Бриггс попытался уклониться от ответа, мистер Уилкинс принялся ему это доказывать и доказал, произнеся небольшую речь.

— Кто этот мужчина, который так много говорит? — шепотом спросил мистер Арбитнот у Розы, и женщина, которая сидела напротив и, видимо, прислушивалась к каждому слову, ответила:

— Это мой муж.

— Но если так, то почему вы сидите рядом с ним.

— Потому что мне так хочется. Мне нравится сидеть рядом с ним, но дома я этого не делала.

Фредерик не знал, что сказать на это, поэтому просто вежливо улыбнулся.

— Это все замок, — продолжала она, дружески кивая ему. — Здесь люди начинают понимать некоторые вещи. Вы просто удивитесь, сколько всего поймете прежде, чем настанет время уезжать.

— Уверен, что так и будет, — ответил Фредерик.

Прислуга подала рыбу. Бриггс, сидевший возле пустого кресла, все больше беспокоился. Мистер Арбитнот не мог понять, что такое с этим молодым человеком. Неужели он так не любит рыбу? Фредерик задумался, что бы в таком случае делал этот джентльмен, окажись он на его месте. Сам он то и дело поглаживал усы и старался не отрывать глаз от тарелки, но его беспокойство проявлялось только таким, почти незаметным образом. Однако даже с опущенными глазами он чувствовал два взгляда, постоянно обращенные на него. Дама напротив непрерывно сверлила его глазами, зоркими, как армейские прожекторы. С другой стороны на него с нежностью смотрела милая Роза. Она не отрывала от него любящего взгляда. Фредерик не знал, куда деваться.

Он в двадцатый раз вытер усы, которые совершенно в этом не нуждались. Леди напротив заметила, что руки у него дрожат, и принялась еще настойчивее сверлить его взглядом. Почему она так себя вела?

Бриггс неожиданно вскочил. Не успел мистер Арбитнот задаться вопросом, в чем дело, как все понял сам.

Она наконец-то пришла.

Мистер Арбитнот снова вытер усы и встал. Время настало. Теперь леди Каролина представит его как друга, которого пригласила на обед, и один бог знает, что тогда будет. Она решит, что он высмеивал ее в саду, когда говорил дрожащим голосом, что приехал, потому что не мог удержаться. Мало того, что он вел себя как осел, так ведь еще и пресмыкался перед ней! Что скажет Роза, когда услышит, что он приехал не к ней — об этом и подумать страшно. В любом случае он будет выглядеть не только ослом, но и свиньей.

Однако он ошибался в характере Крошки.

Она уверенно и изящно скользнула в кресло, которое Бриггс отодвинул для нее, и, когда Лотти наклонилась к ней и восторженно произнесла: «Только вообразите, Каролина, муж Розы уже приехал», повернулась к нему с самой светской улыбкой и произнесла:

— Подумать только, что я опоздала как раз тогда, когда вы приехали.

При этом у нее на лице не было ни малейшей тени удивления. Настоящая леди…

Глава 22

В тот вечер взошла полная луна. Сад стал похож на волшебный лес, наполненный прозрачным туманом. Несмотря на то что днем буйство красок заставляло невольно отводить взгляд, этой ночью казалось, что в окрестностях замка растут только белые цветы. Лилии, дафнии, цветы апельсинового дерева, белые левкои и гвоздики можно было разглядеть ясно, как днем, но остальные цветы терялись в полумраке.

После обеда три женщины вышли в сад на верхней террасе и сели возле стены. Роза устроилась чуть в стороне от подруг и смотрела на огромную луну, медленно плывущую над местами, где Шелли прожил свои последние месяцы. Ей казалось, что он вот так же любовался луной и обдумывал свои новые стихи, и ничего вокруг не изменилось с той поры, хотя прошло около ста лет. На море дрожала лунная дорожка. Звезды мигали в вечернем небе. Горы виделись таинственной голубой грядой, над которой мелькали островки света из окон домов. В саду деревья стояли неподвижно, не потревоженные ни малейшим дуновением ветерка. Гостиная, освещенная канделябрами и украшенная в этот вечер настурциями и бархатцами, казалась волшебной пещерой. Трое мужчин, курившие сигары, выглядели как ожившие манекены.

Миссис Фишер ушла в салон и прикорнула в кресле у огня. Она слегка озябла и вдобавок не хотела мешать молодежи наслаждаться вечерней тишиной. Мужское общество в любом случае нравилось пожилой леди больше, но в этот вечер даже ей хотелось помолчать и подумать, поэтому она ни с кем не заговорила. Тихонько, как тень, она проскользнула в дом и присела у камина, никем не замеченная.

Крошка и Лотти сидели, подняв голову к небу, изредка обмениваясь одним-двумя словами, произнесенными шепотом.

Роза молчала. Она смотрела на сосну, которая в полумраке казалась высокой колонной, задевающей макушкой звезды. Подруги то и дело бросали взгляд в ее сторону, потому что в этот вечер Роза была прекрасна. Она была бы такой, даже если бы оказалась в обществе первых красавиц мира. Никто не смог бы затмить ее красоты, потому что она сияла собственным светом. Молодая женщина была так счастлива, что в этот момент находилась вне времени и не замечала никого вокруг, а ее поднятое к небу лицо чудесно освещала луна.

Лотти наклонилась к Крошке и прошептала ей на ухо:

— Любовь.

Каролина кивнула, соглашаясь. Она не могла отрицать очевидного. Стоило только посмотреть на Розу, и сразу становилось ясно, что это любовь.

— С этим ничто не сравнится, — продолжала молодая женщина, но Крошка не ответила.

— Это очень много, — добавила Лотти, пока они обе глядели на Розу, — найти кого-то, кого любишь, и кто любит тебя. Может быть, вы знаете еще что-то, что творит такие же чудеса? Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро менялся. Она казалась таким милым, но печальным существом, а теперь — только взгляните, ведь она же прекрасна!

Крошка ничего не ответила. Она не знала, что тут можно сказать, и к тому же этот вечер совсем не подходил для споров. Он был предназначен для… Она поняла, о чем думает, и остановилась: «Снова любовь. Любовь повсюду. От нее просто некуда деваться». Она приехала сюда для того, чтобы избавиться от любви, но любовь уже была здесь.

Даже миссис Фишер коснулось ее дыхание. За ужином она смотрела на мистера Бриггса с материнской нежностью и сокрушалась, что он ничего не ест, и это тоже была одна из ипостасей любви.

Крошка смотрела на верхушку сосны и думала: «Красота заставляет любить, а от любви хорошеешь…» Она плотнее завернулась в накидку, как будто старалась спрятаться. В такой вечер очень трудно не быть сентиментальной. Как ни старайся, но тебя обуревают сильные чувства, в голове теснятся мысли о жизни, и смерти, и вечности, мысли, которые невозможно отогнать. Эти мысли наполняли сердце могучими и разрушительными желаниями, и Крошка почувствовала себя маленькой, ужасно одинокой и беззащитной. Инстинктивно она куталась в свою накидку, как будто тонкий шифон мог защитить от дыхания вечности.

— Думаю, — прошептала Лотти, — что муж Розы кажется вам обыкновенным добродушным джентльменом средних лет.

Леди Каролина оторвала взгляд от неба и взглянула на подругу, стараясь собраться с мыслями.

— Чересчур полным и краснощеким джентльменом, — продолжала та.

Крошка кивнула.

— Но это вовсе не так. Роза не обращает на это внимания. Она видит то, чего не видим мы, потому что любит его.

Леди Каролина еще плотнее закуталась в накидку и направилась к уголку, в котором всегда сидела днем. Она больше не в силах была слышать о любви. Присев на ограду, молодая женщина стала смотреть на море, в котором далеко-далеко угадывались смутные очертания берега Франции.

Она снова задумалась о Розе и ее муже, которого не могла называть иначе, как мистер Арундель. Да, любовь сотворила чудо с ними обоими, та самая любовь, которая превращает людей в ангелов или святых. К сожалению (и Крошка это очень хорошо знала), это может иметь и другой эффект. Она была уверена, что если бы не жила в постоянной атмосфере обожания, то стала бы более разумным, добрым, человечным существом. Она пресытилась любовью и не могла больше выносить ее присутствия. Что сделало с ней это чувство? Крошка поискала подходящие слова и решила, что стала сухой, испорченной, подозрительной и эгоистичной старой девой.

Стеклянная дверь салона открылась, и трое мужчин вышли в сад. Слышно было, что мистер Уилкинс все еще говорит. В течение всего вечера он полностью владел разговором, потому что остальные двое не произнесли ни слова. Каролина подумала, что лучше вернуться в дом, пока ее не обнаружили. В противном случае она рисковала снова оказаться под обожающим взглядом мистера Бриггса. Она встала, испытывая невольную неприязнь к молодому человеку, который выслеживал ее буквально повсюду.

Покидая свой уютный уголок, Крошка думала о том, что человеческое существо не должно так себя вести. Мистер Бриггс, с его молодостью, красотой и умом, был достоин лучшего. За ужином миссис Фишер изо всех сил старалась заставить его поговорить с Каролиной, и по его сбивчивым ответам стало понятно, что молодой человек умен. У него был характер; в его лице соединились благородство и доброта. Тем более непонятно было Крошке, как он мог настолько потерять покой и самообладание из-за красивого лица. «Если бы только он мог увидеть, какая я на самом деле! Тогда бы его увлечение прошло, а я могла бы спокойно сидеть там, где мне нравится!»

Выйдя из кустов, она немедленно столкнулась с Фредериком.

— Я хотел найти вас, прежде чем Роза меня позовет, — сказал он и немедленно добавил: — Я готов целовать вам ноги.

— Правда? — спросила Крошка, улыбаясь. — Тогда мне нужно пойти надеть новые туфли. Эти не подходят для поцелуев.

В этот вечер она была очень расположена к Фредерику. Короткие дни, во время которых он преследовал ее своими ухаживаниями, прошли, и он стал просто милым, приятным человеком. Он определенно нравился Крошке. Судя по всему, в замке чуть было не произошел неприятный скандал, и Крошка была благодарна Лотти, которая вовремя предотвратила его. Ее замечание помешало Каролине сказать нечто ужасно неуместное. Этого не случилось, и теперь мистеру Арбитноту ничто не грозило; его лицо, как и лицо Розы, сияло от счастья.

— Я ваш раб на всю жизнь, — произнес Фредерик.

Крошка улыбнулась и переспросила:

— Правда?

— Раньше я преклонялся перед вашей красотой. Теперь я понимаю, что вы не только прекрасны, как сон, но и надежны, как бывает надежным только мужчина.

Она рассмеялась, польщенная. Никто еще не делал леди Каролине таких комплиментов. Раньше молодая женщина слышала только похвалы своей красоте и считала их скучными, да и ненужными, в конечном счете. В этом не было ее заслуги. Никакой пользы красота ей тоже не приносила, скорее неприятности. В ее жизни до сих пор был только один мужчина, который сумел разглядеть нечто, что было важнее и глубже «красивого личика», и оценить силу и чистоту ее характера. К этому человеку Крошка относилась иначе, чем к другим, и очень горевала, когда потеряла его. Однако нашелся еще один мужчина. Он похвалил то, что стоило похвалы, и Крошка растаяла.

— Когда вы, импульсивная молодая женщина, поняли, что я муж Розы, вы поступили так, как мужчина поступил бы по отношению к своему другу.

— Правда? — снова переспросила Крошка. Очаровательные ямочки на щеках стали еще виднее, потому что она улыбалась.

— Самое редкое и очаровательное сочетание — прекрасная женщина, которая может быть лояльной, как мужчина.

— Да? — Она задумалась. Комплимент был очень приятным. Если бы быть достойной его…

— Поэтому я готов целовать ваши ноги.

— Может быть, этого будет достаточно? — спросила леди Каролина, протягивая руку, которую мистер Арбитнот быстро поцеловал и встал.

— Благослови вас Бог, — произнес он, уходя.

— Где ваш багаж? — крикнула она ему вслед.

— О господи, я совсем забыл! — сказал Фредерик, остановившись. — Багаж остался на станции.

— Я пошлю за ним.

Он исчез в зарослях, а леди Каролина пошла в дом, чтобы отдать распоряжения. Таким образом, ничего не понимающий Доменико во второй раз за этот день отправился в Меццаго.

Сделав все, что нужно для счастья супружеской четы, Крошка снова неторопливо вышла в сад, погрузившись в свои мысли. Похоже, что любовь в ее разных ипостасях сделала счастливыми всех в замке, кроме нее. Мистеру Бриггсу досталась самая унизительная разновидность любви — безнадежная. Бедный мистер Бриггс. Каролина радовалась, что завтра он уедет, но боялась, что это уже не поможет.

Она подошла к остальным и увидела, что Роза и мистер Арундель (она еще не привыкла называть его мистер Арбитнот) уходят, держась за руки, и, по-видимому, направляются в сад на нижней террасе. Без сомнения, им есть что сказать друг другу. Их семейная жизнь в свое время разладилась, но теперь все стало на свои места. Лотти сказала бы, что это все благодаря замку, что Сан-Сальвадор обладает магическим свойством делать людей счастливыми. Каролина готова была в это поверить, потому что сама чувствовала себя счастливее, чем когда-либо. Единственный, кому ничего не досталось, был мистер Бриггс. Бедный мистер Бриггс, он такой очаровательный и ребячливый! Грустно видеть его несчастным и ждать, что владелец замка, человек, которому они были обязаны своим счастьем, сам остался ни с чем.

Крошку начали терзать угрызения совести. Она провела чудесный месяц в его доме, нежась на его газонах, любуясь цветами и видами, пользуясь гостеприимством, так отдохнула и ожила! Это были самые мирные дни в жизни Каролины, как никогда наполненные размышлениями, и она спрашивала себя, чем можно отплатить за это. Конечно, он получил какую-то сумму денег, просто смехотворную по сравнению с теми чудесами, которыми они наслаждались, но что с того? Чего стоит хотя бы знакомство с Лотти, которую при других обстоятельствах леди Каролина Дестер никогда бы не встретила!

Сожаление внезапно так переполнило Крошку, что она подошла к Бриггсу и сказала:

— Я вам очень благодарна!

Неожиданное чувство заставило ее стыдиться своего поведения за завтраком и обедом. Он не знал, насколько докучал ей, но она-то знала, что за ее очаровательной внешностью скрывались недовольство и раздражение. Уже много лет Крошка именно так относилась к людям, а теперь думала, что если бы они посмотрели на нее внимательнее, поняли бы, что она всего лишь испорченная, сухая, подозрительная старая дева. Именно такие мысли бродили у нее в голове, когда она стояла подле молодого человека.

— Вы благодарны мне? — удивленно переспросил он. — Но ведь я… это же я вам должен… — Он замолк. Было так странно видеть ее в этом саду. Она была прекраснее всех цветов в его саду.

— Пожалуйста, давайте смотреть правде в глаза, — продолжала Крошка. — Вы мне ничего не должны. С какой стати?

— Ничего? — переспросил Бриггс. — Нет, я вам обязан тем, что впервые в жизни…

— О, ради бога, — произнесла она умоляющим голосом, — ради бога, не говорите банальностей. Не стесняйтесь. Чего вам стесняться? Это просто неприлично, вы стоите десятка таких, как я.

«Неразумные слова», — думал мистер Уилкинс, который стоял поблизости, рядом с женой.

Он был удивлен, обескуражен и шокирован тем, что леди Каролина явно поощряла Бриггса.

«Очень неразумные», — мысленно повторил он, качая головой.

В такой ситуации самым лучшим было бы резко оборвать юношу.

Добрый, дружелюбный разговор мог быть понят неправильно и внушить молодому человеку напрасные надежды. Конечно, леди из рода Дройтвичей не могла этого хотеть, это даже невозможно себе представить. Бриггс был неплохим молодым человеком, но его фамилия говорит сама за себя.

Мистер Уилкинс подумал, что леди Каролина, по-видимому, просто не представляет себе, как действуют на мужчин ее голос и лицо и насколько при ее внешности любой дружелюбный жест выглядит поощрением. К тому же ее слова вовсе не были обычными любезностями; на взгляд мистера Уилкинса они были необдуманными. Ей нужен был советчик: трезвый, рассудительный помощник вроде него.

Вот, к примеру, она протянула Бриггсу руку для поцелуя. Конечно, нужно было поблагодарить хозяина замка за приятно проведенное время, но леди Каролина не должна была делать это только от себя. Как раз в этот вечер мистер Уилкинс думал, что нужно официально выразить свою благодарность от лица всех собравшихся, но это не значило, что леди Каролина Дестер должна была делать это ночью, при свете луны, и обращаясь к человеку, который явно без ума от нее.

Надеясь тактично помочь леди Каролине выбраться из неприятной ситуации, он подошел и сказал самым сердечным тоном:

— Бриггс, вас действительно нужно поблагодарить. Позвольте мне присоединиться к леди Каролине и от своего имени и от имени жены выразить вам свою признательность. За обедом я хотел предложить выпить в вашу честь. В самом деле, нужно что-то…

Однако молодой человек не обратил ни малейшего внимания на эту речь и продолжал смотреть на Крошку так, как будто ни разу в жизни не видел женщины. Мистер Уилкинс обратил внимание, что леди Каролина тоже ничего не заметила и смотрела на Бриггса со странным выражением, похожим на призыв. Он тут же подумал, что такое поведение в высшей степени неразумно.

Лотти, со своей стороны, четко уловила, что подруге требуется помощь и поддержка. Она подошла, взяла мужа под руку и отвела в сторону со словами:

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Меллерш.

— Позже, — ответил он, стараясь высвободить руку.

— Нет, сейчас же, — возразила она, уводя его прочь, несмотря на сопротивление.

— Ну, в чем дело? — спросил он в то время, как жена увлекала его в сторону дома. Мистеру Уилкинсу смертельно не хотелось оставлять леди Каролину с этим докучливым молодым человеком, поэтому он говорил довольно раздраженным тоном.

— С ней все в порядке, — сказала Лотти так, как будто умела читать мысли. — С Каролиной абсолютно все в порядке.

— Вовсе нет. Этот молодой человек осмелился…

— Конечно. Чего еще можно было ожидать? Пойдем внутрь, к камину. Мы оставили миссис Фишер совсем одну, это нехорошо.

— Я не могу, — начал Меллерш, стараясь вырваться, — не могу оставить леди Каролину одну в саду.

— Не глупи, дорогой, она там вовсе не одна. Кроме того, я хочу тебе кое-что сказать.

— Тогда говори.

— Когда войдем в дом.

Мистера Уилкинса, который с каждым шагом все больше и больше раздражался, увлекли в дом. В последнее время он начал уважать жену и доверять ей, но на этот раз она сделала большую ошибку. Он сам предпочитал в это время суток жаркий огонь в камине и беседу с миссис Фишер прогулкам по парку, если бы только можно было увести с собой леди Каролину. Но этого ему сделать не дали, поэтому у него испортилось настроение.

Когда они вошли в салон, миссис Фишер сидела у огня, сложив руки на коленях, и завороженно глядя в огонь. Лампа была повернута так, чтобы удобно было читать, однако в этот вечер великие, но мертвые друзья не могли ее утешить. Она начала понимать, что хотя эти люди были выше, чем нынешнее поколение, но уже не могли сказать ничего нового. В то время как от живых можно было ожидать чего угодно, книги только повторяли одно и то же день за днем. Миссис Фишер устала от постоянства, ей хотелось общаться с живыми людьми. Она горько сожалела, что в свое время не обзавелась сыном. Будь рядом с ней молодой, обаятельный юноша, похожий на мистера Бриггса, который мог о ней позаботиться, жизнь приобрела бы смысл…

Когда миссис Уилкинс взглянула в лицо старой леди, у нее защемило сердце. «Бедная женщина», — подумала она. В этот момент ей открылось все одиночество человека, у которого никого нет в целом мире, полное одиночество пожилой леди, которая не смогла приобрести друзей. Судя по всему, люди могли быть счастливы только вместе, парами. Не обязательно это пары влюбленных: матери и дети, братья и сестры тоже могут быть счастливы вместе. Для миссис Фишер просто не нашлось пары. Миссис Уилкинс вспомнила, как выглядела утром пожилая леди, когда она решила поцеловать ее, и подумала, что стоит сделать это еще раз. Она подошла к креслу, наклонилась и поцеловала морщинистую щеку, весело воскликнув при этом: «Мы уже пришли!» — как будто ничего необычного не произошло. Миссис Фишер прижалась щекой к ее щеке. Это странное создание так легко делало самые необычные вещи, что и этот ее поступок не удивил и не смутил пожилую женщину. Лотти обрадовалась, а в следующую минуту ее осенило: «Мы с ней будем отличной парой. Я думаю, нет, я уверена, что мы с миссис Фишер станем настоящими друзьями!»

— А где остальные? — спросила миссис Фишер и тут же добавила: — Спасибо дорогая, — потому что в этот момент Лотти подсунула ей под ноги удобную скамеечку.

«Я просто вижу, как много-много лет я вот так же подаю ей скамеечку», — думала миссис Уилкинс. Ее глаза сияли.

— Семья Розы отправилась в сад, — произнесла она, выпрямившись. — Я думаю, пошушукаться о любви.

— Семья Розы?

— Хорошо, если вам так больше нравится, семья Фредерика. Они теперь неразлучны и стали совершенно счастливы.

— Ты хотела сказать, Арбитноты, моя дорогая? — спросил мистер Уилкинс.

— Очень хорошо, Меллерш, Арбитноты. А Каролина…

Оба ее собеседника онемели от удивления. Мистер Уилкинс был шокирован настолько, что впервые после своего приезда потерял над собой контроль и по-настоящему рассердился на жену.

— В самом деле, ты… — начал он возмущенно.

— Ладно, Меллерш, Бриггсы.

— Бриггсы! — воскликнул он. Такое соединение плебейского имени молодого человека с именем леди, принадлежавшей к одному из лучших семейств Англии, показалось ему величайшим оскорблением всему роду Дройтвичей: покойных, живых и даже тех, которые еще не родились. — Что ты говоришь?

— Мне очень жаль, Меллерш, — прошептала его жена, изображая смущение, — если тебе это не нравится.

— Нравится? Ты, похоже, совсем потеряла рассудок. Они ведь даже не виделись до сегодняшнего дня!

— Это верно. Но теперь они могут идти по жизни вместе.

— Вместе! — мистер Уилкинс мог только повторить эти возмутительные слова.

— Прости, Меллерш, — повторила Лотти. — Мне жаль, что ты недоволен, но…

Ее серые глаза сияли, а на лице была убежденность, которая поразила Розу, когда они познакомились.

— Нет никакого смысла спорить. На твоем месте я не стала бы, потому что…

Она остановилась и несколько секунд переводила искрящиеся смехом глаза с одного серьезного, обеспокоенного лица на другое, а потом закончила:

— Я вижу, что они поженятся.

На другой день внезапно зацвели все акации. Никто не замечал их, пока в один прекрасный день сад не наполнился новым ароматом, и ветки акаций, как раньше глицинии, не заполонили весь сад, трепеща листьями и пестря белыми и фиолетовыми цветами. Величайшим счастьем в это время было лежать под деревом и смотреть, как белые цветы трепещут от малейшего ветерка и распространяют благоухание. Несколько дней спустя весь сад утонул в белом покрове. По-прежнему цвели лилии, но появились еще белые левкои, гвоздики и розы, сирень и жасмин. Когда, уже первого мая, все собрались уезжать, аромат цветущей акации преследовал их до вершины холма.

Примечания

1

Гинея — первоначально чеканилась из гвинейского золота и приравнивалась к фунту стерлингов или к двадцати шиллингам.

2

Да, да, Сан-Сальвадор (ит.).

3

То есть бедных, презираемых, незнатных. (Примеч. ред.}

4

Вот (ит.).

5

Карлайль Томас (1795–1881) — британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомных сочинений «Французская революция», «Герои, почитание героев и героическое в истории», «История жизни Фридриха II Прусского».

6

«Панч» — британский еженедельный журнал сатиры и юмора, основанный в 1841 году.

7

Родов (фр.).

8

Накоротке (фр.).

9

В день (лат.).

10

Соревнование в великодушии (фр.).

11

Обмен шутливыми репликами (фр.).

12

Приемлемой (фр.).

13

Пусть будет вечно (лат.).

Content

Элизабет фон Арним
Зачарованный апрель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания