Бернар Миньер

Игра в метаморфозы

Bernard Minier

Lucia

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © XO Éditions, 2022. All rights reserved.

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Егорова О. И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Пролог

Молнии.

Гром.

Шквал.

Лусия остановилась у подножия холма и вышла из машины. Едва она оказалась на улице, у нее возникло впечатление, что какой-то кинореквизитор вылил ей на голову ведро воды. Не поднимая капюшона, Лусия направилась к автомобилям с синими мигалками, вспыхивающими в струях дождя. А тем временем полицейские машины с включенными сиренами подъезжали одна за другой. В спешке она не взяла с собой ни зонта, ни дождевика, а потому, пока шла к машинам, промокла насквозь. Вода струями стекала по шее, по черному форменному жилету с надписью ЦОП.

ЦОП, то есть Центральное оперативное подразделение, было элитой судебной полиции Гражданской гвардии[1].

Молодая женщина подняла глаза к небу, черному, как угольная пыль. День только-только перевалил за середину, а темно было, как в полночь, и все машины стояли с зажженными фарами.

Лусия поморгала глазами, смахивая с ресниц капли воды. И увидела. На вершине холма. Три огромных темных креста – в середине Христос, по бокам два разбойника.

– Крест справа, – сказал ей сержант, стоявший возле одной из машин, под барабанным боем ливня.

На его лице отражался весь ужас, который еще ждал Лусию наверху. Таких сооружений, то есть огромных придорожных распятий, на западе страны, в Галисии, были тысячи. Но здесь не Галисия. В тридцати километрах к северо-западу от Мадрида, посреди поля, вдали от домов…

Лусия проследила глазами за рукой сержанта.

Крест справа…

Не требовалось быть специалистом, чтобы увидеть, что правый крест чем-то отличался от остальных двух. Но из-за дождя она не могла понять чем. Даже оттуда, где стояла Лусия, было видно, что центральный крест со скульптурой Христа и левый с фигурой разбойника заметно почернели за века, проведенные под дождями, а правый был гораздо светлее, почти воскового цвета.

Лусия вздохнула.

Надо было взобраться по осыпи на довольно крутой холм, где рыхлая намокшая земля сразу прилипала к подошвам. Вода заливала лицо, текла по волосам, по шее и по спине, словно ручей, перекатывающий камушки.

Она чувствовала тяжелые удары собственного сердца, а кресты словно шли ей навстречу. Под чернильным небом сполохи молний раздирали мрак непогожего вечера. Перед глазами проходили белые тени: это техники в полном рабочем облачении брали пробы и разыскивали следы, которые еще не успел смыть ливень. Она шла вдоль яркой ленты заграждения между сбегавшими вниз канавками, прорытыми водой.

Лило так сильно, что ей пришлось буквально прорываться сквозь водную завесу, чтобы различить фигуру на кресте, – ту, что была более светлой.

Лусия взглянула на нее, и на какую-то долю секунды ей показалось, что фигура ей знакома. От этой мысли она похолодела.

Горло сдавило, и рот открылся в беззвучном крике, когда она оказалась лицом к лицу с реальностью… Нет, этого не может быть, это неправда… Это не мог быть он…

* * *

А дождь все шел и шел. Рушился вниз. Упрямый, сплошной, косой дождь. Лусия содрогнулась. У нее перехватило дыхание, после крутого подъема должно было стать жарко, но она дрожала от холода. Холод пробирал до костей, кровь похолодела.

Потому что там, на высоте нескольких метров, на фоне дождливого неба висела на кресте вовсе не статуя, а человек. И она этого человека знала. Это был сержант Серхио Кастильо Морейра, коллега по работе, друг, постоянный напарник[2]. Тридцать пять лет. Женат, отец двух маленьких дочек. Хороший сыщик. Хороший отец. Насколько она знала…

Дождь молотил по качающемуся голому телу, по бледной до синевы коже, обтекал изящные изгибы мускулов. Помимо воли она обратила внимание на несуразную деталь: вода текла с кончика пениса, как из крана.

Подвешенное между небом и землей тело парило над холмом. Физически это было невозможно, но все-таки глаза видели то, что видели: висящее в воздухе нагое тело.

Кто-то снял с правого креста статую, и она лежала на земле, в грязи, лицом вниз. А вместо нее теперь повисло тело Серхио со следами пыток. Рядом валялась лестница, с помощью которой сотворили эту жуть. Раскинув руки крестом, Серхио повернул голову назад, словно умоляя о пощаде, которой так и не дождался.

Неизвестный – мужчина, женщина? – всадил ему отвертку в сердце, ударив несколько раз с такой неистовой злобой, словно хотел взорвать ему грудь: между грудной костью и левым соском виднелись глубокие раны, а в одной из них все еще торчала ручка отвертки.

«У вселенной свои загадки», – подумала Лусия. Взять хотя бы Солнце, которое составляет 99 % от общей массы Солнечной системы. Или полное отсутствие звуков в космосе. Или то, что на каждую человеческую особь на Земле приходится около шести миллионов муравьев. А самым древним литературным произведением на земле считается «Эпос о Гильгамеше», написанный на глиняных табличках, и его главный герой полон неотвязных мыслей о смерти. Все это ей открыл ее младший брат Рафаэль… Но сейчас Лусия оказалась, пожалуй, перед самой большой и непостижимой загадкой.

Перед загадкой жестокости и абсолютного зла.

Она почувствовала подступающую к горлу тошноту. Но все-таки постаралась фиксировать внимание на жестокости, бросившей вызов разуму.

Не было ни единого гвоздя, ни веревки, держащих тело на кресте. Быть того не может… Казалось, оно держится в воздухе только силой собственной воли. Но какая воля может быть у мертвеца? Тогда в чем же состоит чудо?

В этот момент рабочие уже заканчивали сооружать леса, чтобы снять тело. Блестящие трубы и металлические пластинки позванивали, ударяясь друг о друга, и посверкивали в беловатом гало прожекторов. Лусия обернулась к одному из техников, стоящему рядом с ней.

– Как же он там держится?

– Странно, правда? – отозвался молодой парень, одетый в белый «космический» комбинезон из непромокаемой ткани, по которому барабанил дождь. – Ни веревок, ни прищепок, а держится он… Тот, кто это сотворил, и вправду дьявол какой-то.

– Все они дьяволы, – возразила она, рассердившись на эту реплику. – Ну и?..

– На клею он держится…

– Что?

– Ему намазали спину, бедра, икры, заднюю часть рук, кистей и черепа суперсильным клеем. Вот что… Пока клей не схватился, его, наверное, привязывали к кресту веревками, а может, и кабелем: на запястьях и предплечьях, на груди, лбу и лодыжках остались глубокие следы. Вот, смотрите. Несомненно, привязывали еще до дождя. Сама операция заняла не более нескольких минут, но сила для нее потребовалась немалая… И потом, будь она создана Богом или миллионами лет эволюции, человеческая кожа – настоящее чудо биологической инженерии: она эстетична, эластична и достаточно прочна, чтобы удержать тело в той позе, в которой его приклеили.

– О господи, – простонала Лусия.

Она согнулась вдвое, положив руки на бока, и глубоко дышала, чтобы побороть тошноту. Потом выпрямилась.

Перед глазами промелькнуло видение: они с сержантом Морейра целуются в раздевалке во время последнего праздника святого Сильвестра, она тихонько его отстраняет и говорит: «Нет, Серхио, нет». Они работают вместе, она знакома с его женой, с детьми… Слышна музыка, из соседней комнаты доносятся веселые крики и смех. От него исходит приятный запах мыла и туалетной воды, а губы его отдают табаком, жевательной резинкой и зубной пастой. Он хочет ее, и она его хочет. Но говорит «нет»…

Вдруг Лусия вздрогнула. Что это? Ей почудилось? Она еще раз внимательно вгляделась в белую грудь висящего на кресте тела. Вода, стекающая с него, отражала свет прожекторов.

Вот опять…

Один, два раза… Грудь приподнялась!

О боже! Видно, отвертка свое дело не сделала.

Лусия обернулась к людям, стоящим на холме, и крикнула:

– ОН ЖИВОЙ! ЖИВОЙ! ОН ЖИВОЙ!

* * *

Врач и двое медбратьев сменили людей в белых комбинезонах. Они хлопотали вокруг тела, взобравшись на леса, сооруженные в трех метрах над землей. Дождь выстукивал по алюминию, словно по ксилофону; отовсюду слышались крики, раздавались чьи-то шаги.

– Вот дьявол! Как же его отклеить, не повредив кожу? – прокричал кто-то с лесов.

– У нас есть свидетель, – обращаясь к Лусии, сказал в этот момент ее шеф по ЦОП, капитан Пенья. Он подошел к ней, и она повернула голову, чтобы посмотреть на него. С его усов стекала вода.

– Свидетель?

Он пожал плечами.

– Скорее, подозреваемый.

Лусия нахмурилась.

– Так свидетель или подозреваемый?

– Ну, скажем так, гулявший… Он там был, когда приехал патруль. Это он вызвал полицию. Говорит, видел все, что произошло. И того, кто это сделал. Все видел, но побоялся вмешиваться… А мы думаем, что это он и сделал.

Она напряглась и помрачнела.

– И что вас заставило так подумать?

– Сама поймешь, когда на него посмотришь.

Лусия помедлила, вглядевшись в фигуры врача и медбратьев, хлопотавших наверху вокруг Серхио. На данный момент ничего другого она сделать не могла.

– Я хочу на него взглянуть сию же минуту.

Они спустились к машинам, стараясь не угодить в рытвину или лужу. Лусия почувствовала, как намокшие джинсы прилипли к ногам, а ботинки отяжелели от грязи.

Он стоял, опершись на кузов одной из машин SUV[3], а по бокам застыли двое охранников в форме гражданской гвардии. Бледная кожа, узкое лицо с острым подбородком, светлые, почти белые брови и такие же волосы. На вид лет тридцати. В глаза Лусии бросились пятна крови на его оранжевом комбинезоне.

Когда она подошла, он поднял на нее глаза. Глаза были большие и совершенно детские, с красными веками и очень светлыми радужками. Первое, что ей захотелось, это схватить его за горло, но она удержалась.

– Это ты сделал?

Белобрысые ресницы моргнули, сбросив капли воды. Парень криво усмехнулся, и Лусии захотелось стукнуть его лбом об капот.

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, это Он. Я Его видел…

– Кто это «Он»?

– Да Он же, черт побери…

Тут с холма раздался крик:

– МЫ ЕГО ВОТ-ВОТ ПОТЕРЯЕМ!

Лусия посмотрела на вершину холма. О дьявол! Она рванула к холму и полезла наверх так быстро, как только могла, скользя, падая и снова поднимаясь.

– Нет! Нет! Нет! Проклятье, нет! – Она карабкалась на леса, цепляясь за алюминиевые трубы.

– Эй! – крикнул ей один из спасателей. – Что вы делаете? Слезайте немедленно, леса не рассчитаны на такое количество людей!

Лусия не обратила на него внимания. Быстрыми движениями она взобралась на маленькую и очень неустойчивую платформу. Врач уже приступил к непрямому массажу сердца, что для висящего вертикально тела могло дать любой результат, кроме нужного. К груди Серхио были прикреплены электроды, но Лусия знала, что при такой влажности сердечную деятельность ничего не стоит нарушить.

Медбратья сурово уставились на нее. Один из них перебирал кнопки дефибриллятора.

– Чего вы ждете? Давайте! Разряд!

– Невозможно! – отозвался врач, не переставая качать протянутыми руками, упершись скрещенными ладонями в грудь Серхио. – Здесь много металла, да еще этот дождь… Есть риск, что его просто ударит током. А толку не будет никакого.

– Дайте мне эту штуковину! Мне вовсе не хочется вот так дать ему умереть и ничего не сделать!

Лусия попыталась выхватить аппарат у медбрата левой рукой – она была левшой, – но тот крепко держал дефибриллятор.

– Эй, перестаньте! Да вы больная! Это совершенно бесполезно!

– Ну, послушайте, пожалуйста, – запротестовал второй медбрат, – мы делаем все, что можем!

– Скажи ей, чтобы слезла с лесов, иначе я прекращу массаж! – бросил врач своему коллеге. – Пусть слезает! Сию же секунду!

Лусия колебалась.

Он был прав. Все усилия без толку. И она послушалась. Все трое медиков следующие тридцать минут не прекращали делать массаж сердца и искусственное дыхание.

Дождь все лил и лил. Лусия не могла оторвать глаз от бледного тела, которое без устали по очереди массировали медики под струями дождя.

– ОН МЕРТВ. Все кончено.

Медики один за другим, опустив головы, спустились с лесов. Смену в тот же миг приняли «космонавты» в белых комбинезонах.

Лусия почувствовала, как задрожали руки, потом конвульсивная дрожь охватила ноги и все тело. Тошнота подступила так стремительно, что она едва успела наклониться, как горло обожгло чем-то кислым, и все съеденное за обедом вперемешку с желчью оказалось на земле.

Часть I

Лусия

1

Вечер понедельника

Лейтенант Лусия Герреро внимательно изучала карту идентификации. Габриэль Агустин Шварц. Тридцать два года. Родился 18 марта 1978 года в Малаге. Зарегистрирован в Мадриде на улице Сан-Херонимо. Она подняла глаза. Светлые, почти белые волосы, узкое бледное лицо, бесцветные ресницы.

У парня были большие беспокойные глаза, постоянно перебегавшие из стороны в сторону, и слишком красные, слишком влажные губы.

– Габриэль Шварц, – констатировала она.

Глаза белобрысого остановились на ней.

– Нет, это не я… Я не Габриэль.

Она подняла бровь.

– А как же тогда тебя зовут?

– Иван.

– Иван… Как так, Иван?

– Иван.

– И кто же в таком случае Габриэль?

– Кто-то другой.

Лусия пристально на него посмотрела. Ее левая нога судорожно дернулась под столом. Она дергалась все время, с той минуты как ее хозяйка уселась за стол напротив белобрысого парня. СБН, синдром беспокойных ног…

– Ладно, э-э… Иван. Тебя обвиняют в гибели сержанта Морейры. – Едва она это произнесла, в желудке у нее словно образовалась пустота. – Ты это понимаешь?

– Это не я, – настаивал Иван, закусив губу. – Я ничего такого не сделал.

– Напоминаю вам, что, пока нет прямых доказательств обратного, мой клиент просто свидетель, – вмешался адвокат с напомаженными волосами, сидевший рядом со Шварцем.

Лусия взглянула на белобрысого, потом на адвоката, потом снова на белобрысого. Его детские глаза бегали по комнате из угла в угол.

– Там повсюду полно твоих отпечатков, – сказала она. – На теле, на кресте, на лестнице… и на орудии убийства. А на твоей одежде кровь жертвы…

– Это не я.

У него был такой испуганный вид… На убийцу он никак не тянул.

– Тогда кто?

– Рикардо.

– Кто такой Рикардо?

– Очень плохой человек…

– Вот как?

– Да…

Она попыталась не обращать внимания на пятна крови, проступавшие на ярко-оранжевом комбинезоне. О них надо позабыть, как и о распятом под дождем Серхио.

– А откуда ты знаешь, что это был он?

– Он сам мне сказал.

Она вздрогнула.

– Рикардо сказал тебе, что убил?

– Лейтенант, – вмешался дежурный адвокат, – учитывая… состояние моего клиента, я бы просил вас не принимать во внимание его последнюю реплику.

– Судить о том, что стоит, а что не стоит принимать во внимание, буду я, – решительно отрезала она. – Послушай, Габриэль…

– Я не Габриэль. Я Иван.

Его звали Габриэль Шварц. Вряд ли его имя часто встречалось в «Тиндере»[4], зато в картотеке Гражданской гвардии он имел несколько приговоров за воровство с витрин и за продажу наркоты. В тюрьме ни разу не сидел, зато многократно попадал в психиатрические клиники.

Жил он постоянно с матерью. Но она умерла в феврале этого года, после чего Габриэль снова ненадолго попал в психиатрическую больницу. С его лечащим врачом связались, он был уже в пути.

Лусия встала и направилась в соседнюю комнату, где ее коллега Ариас и начальник Пенья следили за допросом на экране. Она сделала знак Ариасу:

– Давай. Теперь твоя очередь.

– Так ты думаешь, что у него действительно подмена личности? – скептически спросил Ариас. – Вид у него, конечно, как у полного придурка, но не исключено, что он просто ломает комедию.

Сержант Ариас страдал легким дивергентным косоглазием: глаза у него расходились в стороны – один смотрел вправо, а другой влево, – и свет по-разному отражался в каждом из глаз. Это придавало его взгляду некую необычность, отчего те, кого он допрашивал, чувствовали себя не в своей тарелке. Ариас это знал и умело играл на этом. И Лусия заметила, что результаты его допросов были всегда выше среднего уровня. Он кивнул, вышел из комнаты с экраном и вошел в допросную, где серые стены освещал яркий неоновый свет.

Лусия и Пенья – руководитель отдела убийств, похищений и вымогательств – следили за ним на экране. Пятидесятитрехлетний Пенья всегда был ухожен, имел вид благодушного отца семейства и гордился роскошными усами, которым уделял немало времени. На их земле он был самым добрым из всех, кого знала Лусия. А знала она многих: одна только Гражданская гвардия насчитывала 84 000 полицейских, а ЦОП, Отдел оперативной координации – в некотором роде центральная служба уголовной полиции – еще 400.

– Привет, Габриэль.

Голос Ариаса раздавался из динамиков, расположенных вокруг экрана. Он уселся напротив белобрысого.

– Да будет вам, господин полицейский, – нежно проворковал задорный женский голос. – Давайте серьезней! Разве не видно, что я вовсе не Габриэль?

На экране Габриэль Шварц коротко хохотнул, заведя за ухо прядь светлых волос. Затем выпрямил спину, скрестил ноги и положил руки ладонями на колени.

– А как же тебя зовут? – растерянно спросил Ариас.

– Я Марта. Мне нравятся ваши глаза, господин полицейский. Они очень красивые.

Лусия застыла на месте, увидев, насколько изменилось лицо Шварца. У нее возникло впечатление, что перед ней действительно женщина.

– Это еще что за цирк? – занервничал рядом с ней Пенья.

– Э-э… Марта, ты знаешь, почему здесь оказалась?

– Вы видите, что мой клиент не в состоянии ответить на ваши вопросы, – вмешался молодой адвокат. – Я требую, чтобы его немедленно осмотрел психиатр!

– Я понятия не имею, почему здесь оказалась, – доверительно сказал Габриэль, он же Марта, не обращая внимания на своего адвоката. – Но полагаю, вы мне скажете, господин полицейский?

– Черт знает что! – прошептала Лусия и так сжала зубы, что челюсти заболели. Они вовсе не собирались провести целые часы за этой милой игрой. И она решила опередить события, отчеканив:

– Я убеждена, что этот тип симулянт.

– Возможно, – успокоил ее Пенья. – Но, пока мы не можем поговорить с психиатром, нам придется принять игру. Иначе этот адвокатишка заведет нас черт знает куда. Улавливаешь? Психиатр уже едет?

– Да, скоро будет, – ответила Лусия.

– Марта, сколько тебе лет? – раздался из динамика голос Ариаса.

– А сколько вы мне дадите? – проворковала псевдо-Марта.

– Ты знаешь, кто убил сержанта Морейру? – продолжал Ариас.

– Знаю. Рикардо.

– А ты знаешь этого Рикардо?

– Да, конечно, знаю. Кто ж его не знает? Он плохой человек. Опасный. Я его не люблю. Он меня пугает.

Лусия была вынуждена признать, что убежденность, с какой «Марта» обрисовала псевдо-Рикардо, брала за живое.

– А что еще ты можешь сказать по его поводу? – спросил Ариас.

– Ничего, мне неохота…

– Почему?

– Я его боюсь.

– Почему ты его боишься?

– Весь мир его боится.

– Он действительно так уж опасен?

Лусию поразило выражение тревоги, которое появилось на лице Шварца.

– Этот тип меня пугает, – тихо сказал Пенья, вставая с места.

Она удивилась: ее шеф никогда не отличался особой внушаемостью. Пенья был кремень. Старая закалка. Ему приходилось сталкиваться с самыми опасными бандитами Испании. Но такие резкие перемены личности у Шварца могли сбить с толку и более закаленного.

– Ты знаешь, где он сейчас находится? – тихим голосом продолжал допрос Ариас в соседней комнате.

Шварц нервно заерзал на стуле, лицо его стало подергиваться.

– Откуда мне знать?

– Разве он не говорил тебе, где живет?

Белобрысый пожал плечами.

– Пф-ф-ф! Он живет там, как и все остальные, – проговорил он голосом «Марты», постучав себя указательным пальцем по виску. – А где ты хочешь, чтобы он жил?

– Марта, расскажи мне про Рикардо, это очень важно, – настаивал Ариас.

Лусия увидела, как Шварц энергично затряс головой, прикусил губу, зажмурился, сильно сжав веки, потом открыл глаза.

– Пожалуйста, не делайте нам зла.

– Что? – растерянно переспросил Ариас.

– Не говорите ничего Рикардо, господин, пожалуйста. Он станет нам вредить. Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…

Вот черт, теперь он говорил детским голосом… И лицо у него сразу обрело черты ребенка. «Ну уж хватит», – подумала Лусия и обратилась к Пенье:

– Дальше продолжу я.

Он посмотрел на нее.

– Ты уверена? Не надо бы тебе так выкладываться, Лусия. Строго говоря, мне не следовало разрешать тебе участвовать в допросах, и ты это знаешь. У тебя с этим делом связано много эмоций. Серхио ведь был твоим напарником.

– Вот именно.

Лусия вышла в коридор, открыла дверь в допросную и вошла.

– Достаточно! – сказала она Ариасу.

– Ты уверена?

– Иди, говорю тебе!

– Лейтенант… – попытался что-то сказать адвокат.

– Замолчите, мэтр!

Это она произнесла очень громко. Ариас встал и вышел, ни о чем не спрашивая.

– Будьте уверены, его посадят под арест! – возмутился, побагровев, адвокат.

Маленький мальчик, в которого превратился Габриэль Шварц, удивленно на нее уставился, словно увидел в первый раз.

– Я хочу поговорить с Мартой, – сказала Лусия.

Белобрысый приосанился. На губах появилась медовая улыбочка. Он огляделся вокруг, обшарив глазами пол, стены, потолок…

– Ладно. Хочешь, я позову кого-нибудь еще, дорогая? – проворковал голос Марты.

Лусия снова увидела голое тело Серхио на кресте в потоках дождя, и от гнева у нее задрожали губы. Глубоко вздохнув, она заговорила вызывающим тоном:

– Я тоже знаю Рикардо. Ты не единственная, кто его знает, Марта…

Псевдо-Марта метнула в нее презрительный взгляд.

– Пф-ф-ф! Врешь ты все. Ты не знакома с Рикардо.

– А вот и не вру.

– Я тебе не верю! У меня мигрень. Есть у вас что-нибудь от мигрени?

– А ты и не обязана мне верить. Только я с ним действительно знакома. Он не так опасен, как ты говоришь.

Шварц снова приподнял плечи.

– Как бы там ни было, а сразу видно, что ты его не знаешь. Ты бы такого никогда не сказала, иначе…

– Корчит из себя невесть кого, а на самом деле он трус, твой Рикардо!

Шварц нервно похлопал глазами и беспокойно огляделся.

– Заткнись! Ты что, спятила? Он услышит и явится!

– Пусть явится. Я и ему скажу то же самое. Но он не явится. И знаешь почему, Марта? Он силен только со слабыми, вроде тебя. Трус он, твой Рикардо.

– Заткнись! Ой, как болит голова, – застонала Марта. – Дайте мне что-нибудь, у меня очень болит голова…

Лусия почувствовала, как пушок у нее на руках поднялся дыбом. Веки Шварца часто заморгали. Он дрожал всем телом, а губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой, но не было слышно ни звука. Лусия выпрямилась на стуле.

– Марта? – позвала она.

Никакого ответа.

Лусия оглядела комнату. Если этот псих попытается что-то сделать, она врежет ему с левой, да и помощь подоспеет в одну секунду.

Глаза у Шварца были закрыты. Лусия внимательно в него вгляделась. Лицо его, как восковая маска, не выражало ничего. Он словно спал. И вдруг открыл глаза, заставив ее вздрогнуть. В его взгляде сверкнула такая ярость, такой животный, нутряной гнев, что она на мгновение застыла на стуле.

– Ты знаешь, кто я такой? – раздался низкий голос, полный спеси и высокомерия.

Лусия помедлила.

– Рикардо?

2

Вечер понедельника

– А ты кто такая? – проговорил голос.

Лусия была ошарашена такой переменой. Изменились не только голос и взгляд, но и вся внешность: Шварц теперь казался выше и сильнее и стал занимать больше пространства.

– Сдается мне, что ты держишь меня за слабака…

Сердце у нее помимо воли забилось сильнее. Сидящий напротив человек, вне всяких сомнений, был способен на насилие.

– Пришлось приврать, чтобы выманить тебя из леса, – отозвалась она.

– Это как?

– Ну ты же знаешь: вся эта история с индивидуальностью, с натурой…

Она действовала очень осторожно. Мускулы Шварца напряглись под комбинезоном, он наклонился вперед и злобно уставился на нее.

Лусия молилась, чтобы Пенья не прервал беседу раньше времени. Шварц насмешливо улыбнулся.

– Ты принимаешь меня за психа, разве не так?

– Да нет, я…

– Моему клиенту нужен психиатр, – не унимался сидящий рядом со Шварцем адвокат.

– А ты закрой пасть, – сказал псевдо-Рикардо. – Ты ничего не знаешь, а потому заткнись. Так ты принимаешь меня за психа? – повторил он, обращаясь к Лусии.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Здесь вопросы задаю я.

Зрачки Шварца почернели. Теперь она физически чувствовала этот взгляд. В допросной стало нечем дышать.

Потом, все так же неожиданно, он улыбнулся и расслабился, откинувшись на спинку стула. «Он меня впустил», – подумала Лусия.

– Ты убил сержанта Морейру?

– Того парня на кресте? Ну да… Я его убил. Какой лил дождь… Прямо настоящий водяной понедельник. И я его убил… и да, и нет.

Он говорил вялым, безразличным тоном, и Лусия еле удержалась от того, чтобы не двинуть его как следует локтем и не расшевелить.

– Так да или нет?

– А вот это уже посложнее, – ответил псевдо-Рикардо.

– Объясни.

– Не уверен, что мне хочется объяснять.

– Не объяснив, ты отсюда не выйдешь.

В его черных зрачках загорелась ярость, и лицо сразу стало внушительнее.

– Я с твоим коллегой даже не был знаком. И до сегодняшнего дня его в глаза не видел. Сделать все это мне приказал кто-то другой.

«Еще один», – подумала она и вздохнула.

– Другой? Еще одна из твоих личностей?

– Да нет, совсем другой. Извне. Не из тех, что сидят у меня внутри. Приказ отдал кто-то извне.

Лусия почувствовала, как ее затылок покрылся гусиной кожей и волосы поднялись дыбом. Она подалась вперед.

– Как это понять: извне?

В допросной стало тихо. Вдруг «Рикардо» так стремительно наклонился к ней, что адвокат вздрогнул, а она еле удержалась, чтобы не дать задний ход и не выскочить в коридор. Теперь их разделяло не более сорока сантиметров. Слишком близко. Пенья уже собрался положить конец допросу. Или адвокат. Или психиатр, если он приехал.

Ей надо было действовать быстрее.

Лусия увидела, как неоновый свет отразился в его глазах. Радужки полностью почернели, словно по морской воде разлилась нефть. Лусия запретила сердцу так оглушительно биться в ушах и нырнула в нефтяную черноту, словно прыгнув со скалы в океан:

– А кто он, тот, кто находится «извне»?

Ответом ей была улыбка, насмешливая и острая, как лезвие ножа.

Он ее разглядывал. Лусия догадывалась, что он видит, поскольку весь ее облик отражался в его огромных зрачках: тоненькая женщина лет тридцати, одетая во все черное. Черные джинсы, черная тенниска, черная кожаная куртка. Миловидное лицо, свидетельствующее о смеси разных генов и кровей: русских со стороны матери и кастильских со стороны отца… Карие глаза с золотистыми искорками, длинные ресницы и блестящая черная шевелюра с челкой до бровей, которая, как занавес, падала на лоб.

Но главное, что ему надо было разглядеть, чтобы понять, – это ее тело, скрытое под одеждой. Тринадцать татуировок. Черепа, розы, колючая проволока, какие-то фразы, набранные курсивом, римские цифры.

«Рикардо» разглядывал ее с неприкрытой жадностью. Он напомнил ей хамелеона, который подкрадывается к насекомому, чтобы выстрелить в него своим длинным языком. Кончиком языка допрашиваемый провел по своим влажным губам.

– Так кто он, тот, кто находится «извне», Рикардо?

Она получила еще один мрачный взгляд в свою сторону. Адвокат против вопроса не возражал, но в его глазах она уловила беспокойство.

– Что?

– Тебе известно его имя?

Псевдо-Рикардо вдруг громко расхохотался. И сразу посерьезнел.

– Да за кого ты меня принимаешь? И за кого принимаешь себя, цыпочка? Я не доносчик!

Он поднял глаза к камере:

– РАЗГОВОР ОКОНЧЕН. Я ТРЕБУЮ ДРУГОГО АДВОКАТА. И УБЕРИТЕ ОТСЮДА ЭТУ ШЛЮХУ, ПОКА Я ЕЕ НЕ ПРИШИБ.

3

Вечер понедельника

– Ты думаешь, это одна из его личностей? – спросил Пенья.

Лусия заметила, что у него на усах поблескивают капельки пота.

– Не похоже. Я думаю, что вместе с ним действовал кто-то еще.

– Но там, на холме, не обнаружили никаких следов, кроме его собственных…

– Их, конечно, смыл ливень. И ему понадобились бы нечеловеческие силы, чтобы в одиночку поднять… Серхио на такую высоту.

– Э-э-э… личность по имени Рикардо, на мой взгляд, на это вполне способна, – предположил руководитель отдела.

Лусия ни разу не видела его таким неуверенным в себе.

– По словам псевдо-Рикардо, – вмешался Ариас, – был еще кто-то, и этот кто-то приказал ему совершить убийство. Вы в это верите?

– Да полно вам, – сказал Пенья. – Вы, как и я, прекрасно знаете, что обвиняемые всегда валят вину на кого-нибудь другого. А какие дела вел Серхио в последнее время?

Можно подумать, он этого не знал. У них в производстве находилось сразу двадцать дел. И самым важным было сведение счетов в Вильяверде. Два месяца назад мужика убили в своей машине прямо на парковке. Подозревают братьев Лозано. Они контролировали крупный трафик наркоты в Мадрид и руководили преступлением.

– Лозано… – сказала Лусия. – Вы что, всерьез думаете, что вот этот белобрысый может быть одним из головорезов Лозано?

– Может, он просто оказался не в то время не в том месте. А может, действительно псих. И приписывает себе преступление, которого не совершал, – предположил Ариас.

– А кровь на его одежде?

– Он прикасался к телу… Залез на лестницу и пытался его отцепить. Что лично я о нем знаю? Против него нет ни одного доказательства.

– Кроме его собственного признания…

– Признания «Рикардо», а не Габриэля Шварца. А адвокаты хотят нагреть на этом руки.

Лусия оглядела их всех по очереди.

– Вы что, серьезно думаете, что вся эта мизансцена напоминает сведение счетов между наркоторговцами?

– Да нет, конечно, – отрезал Пенья. – А что еще у нас есть?

Лусия посмотрела на часы:

– Вскрытие начнется через час.

– Ариас, займись этим, – приказал Пенья. – И даже речи быть не может, чтобы ты присутствовала, Лусия. Понятно?

Она кивнула и вспомнила свое первое вскрытие. Лусия тогда была еще совсем девчонкой. Она вышла из прозекторской на ватных ногах и с бьющимся где-то в горле сердцем. Ветераны убойного отдела повели ее в бар напротив института судебной медицины – но вовсе не для того, чтобы угостить кофе. Нет, чтобы отведать по традиции кровяной колбасы с луком. Для полного счастья.

Лусия бросила взгляд на лицо белобрысого на экране. Он снова стал Габриэлем Шварцем. А может, «Иваном». Робким и неприметным. В любом случае «Рикардо» в допросной больше не было. Шварц снова превратился в растерянного ребенка.

В памяти вдруг всплыло лицо другого растерянного ребенка. Худенького, чуть сутулого… Он тихо говорил, склонившись над ней:

– Не делай этого, сестренка, все обойдется.

Она вышла в туалет, пропахший жавелевой водой. Как всегда, внимательно оглядела пол, прежде чем спустить до лодыжек брюки и кобуру тяжелой «Беретты-92». Такие штучки не показывают даже в фильмах: ну что женщине с оружием делать в туалете? А мужчине?

Иногда она говорила себе, что «Хеклер и Кох USP Compact» был бы практичнее «Беретты», потому что он легче, но в «Беретте» больше металла, чем полимеров.

Помочившись, Лусия привела себя в порядок, натянула трусики, брюки, повесила на место кобуру с пистолетом, спустила воду, вымыла руки и вышла. По дороге прихватила из автомата стаканчик колы без сахара.

Влажные вспотевшие волосы она вытерла салфеткой, надела чистую тенниску и сменила форменные брюки на джинсы. Сменную одежду Лусия всегда держала в кабинете – на всякий случай. Грязные ботинки «Чак Тейлор» она почистила.

– Я связался с площадью Кастилии, – сказал Пенья, когда Лусия снова появилась в кабинете. – Бригада уже выехала на обыск в доме Шварца.

– А кто дежурный судья?

– Аламо… У нас есть шанс. Хотя, учитывая суть дела, они в любом случае не могут отказать нам в постановлении.

Лусия кивнула. Площадь Кастилии славится двумя башнями-параллелепипедами, которые клонились друг к другу, как два сумоиста, что готовятся к поединку, и еще тем, что там расположен трибунал. Если отношения полиции и прокуратуры в провинции были относительно спокойными, то здесь, в Мадриде, магистраты зачастую доходили до недоверия друг другу, учитывая их враждебность к силам порядка. Сколько раз ей приходилось сталкиваться с молодыми людьми при галстуках или с судейскими дамами метр с кепкой, которые смотрели на нее свысока и разговаривали сквозь зубы только потому, что она была маленькой и очень молоденькой женщиной, которая не прибавляла себе возраста, таская значок и пистолет на бедре…

Ей очень хотелось бы поставить их на место, объяснив, что ее ремесло тоже очень сложно и что им не надо бы позволять себе быть врагами, а, наоборот, объединиться в общем деле поимки негодяев в этом городе. Но, по всей очевидности, у нее это не получалось. Хотя Лусия и была известна в ЦОП своим скверным характером, но всякий раз признавала свою неправоту, как и все те, кто добивается судебного постановления. И те, что склоняются перед превосходящей силой.

Они услышали шаги в коридоре и выглянули из кабинета. Длинный коридор с желтыми стенами напоминал больничный.

К ним подходил маленький человечек, держа в руках пальто и фетровую шляпу. Подойдя совсем близко, он протянул руку и представился:

– Дамазо Ферратер, психиатр.

– Добрый вечер, доктор, – сказал Пенья. – Спасибо, что так быстро приехали.

С мокрого пальто на пол стекала вода.

– Где он? – озабоченно спросил психиатр.

Пенья указал ему на экран с комнатой без окон, где в прострации сидел Шварц, а адвокат что-то ему говорил. Ферратер посмотрел на него, как отец смотрит на ребенка. И Лусия вспомнила – ей так показалось, – что точно так же смотрела на своего брата Рафаэля.

– Это просто невероятно, – сказал начальник ЦОП, словно речь шла о представлении знаменитого артиста. – Я никогда не видел ничего подобного.

Держа в одной руке шляпу, психиатр другой подергал себя за бородку. Видимо, он красил и бородку, и волосы. В нем все дышало мягкостью, деликатностью и гуманностью. В его глазах Лусия уловила беспокойство.

– Что, опять «Рикардо» проявился?

4

Вечер понедельника

Они остановились. Прислушались.

В почти полной темноте, что царила наверху лестницы, не было слышно ни звука. Только с улицы Сан-Херонимо, что в самом центре Мадрида, доносился шум машин. На лестничной клетке было темно. Снаружи ночной воздух напоминал светящийся пузырь, в котором бесконечно мелькали фары автомобилей. А здесь было темно, словно кто-то выключил последнюю лампочку или она сама перегорела… Свет проникал сюда только через пирамидальный фонарь над площадкой, сквозь который просматривалось кровавое гало города.

Дом постройки конца XIX века. Шесть этажей. Винтовая мраморная лестница покрыта вытертым ковром, на площадки выходят тяжелые двери. А за дверями наверняка квартиры с высокими потолками, с громоздкой мебелью, тяжелыми портьерами, тишиной и скукой. Откуда-то доносился звук включенного телевизора.

– О господи, – простонал грузный слесарь, добравшись до площадки, – могли бы и лифт поставить…

– Помолчите и откройте вот эту дверь, – сказал Ариас.

Толстяк мрачно взглянул на него. Затем, порывшись в ящике для инструментов, шумно вытащил оттуда нужные. Слишком шумно…

– Кот вас задери, что, обязательно было так грохотать? – проворчал Ариас.

– Пошел к черту! – рыкнул слесарь.

– Спокойно, – утихомирил обоих человек в сером костюме и при галстуке, который их сопровождал.

Это был адвокат судебной администрации, министерский чиновник, чье присутствие было обязательно при любом обыске. Ему так же не хотелось тут торчать, как и им не хотелось, чтобы он ходил за ними по пятам.

Как только замок щелкнул, оба полицейских сняли оружие с предохранителей: по телефону им сообщили, что у обвиняемого может быть сообщник. Потом дождались, пока мастер сложит в ящик свои инструменты и удалится, ворча и стеная. У него был свой зуб на Гражданскую гвардию.

Перешагнув через порог, они сразу зажали носы: в квартире страшно воняло. В нос ударила невообразимая смесь плесени, тухлого мяса, давно не мытой раковины и всех просроченных продуктов разом. К этому присоединялся запах земли, талька, воска и пота.

– Рубен, у тебя одеколончика не найдется?

В ответ раздались смешки: тот, кого назвали Рубеном, славился тем, что слишком обильно опрыскивался одеколоном, отправляясь на работу. Один за другим они вошли в квартиру. Кто-то нашарил выключатель. Загорелся неверный, голубоватый, еле живой свет. Едва они сделали по квартире несколько шагов, как что-то пробежало по ногам, и раздался резкий крик.

– Черт! – ругнулся один из полицейских.

На лестничную площадку с громким мяуканьем и шипением выскочили с дюжину кошек всех мастей и калибров – черные, тигровые, сиамские, ангорские – и завертелись возле ног полицейских, то забегая в квартиру, то снова вылетая на площадку и устраивая там кучу-малу.

Полицейские огляделись вокруг. Это была не квартира, а какие-то джунгли. Слабо освещенный неоновой лампой коридор был оборудован под оранжерею. Все пространство занимали растения. У одних были большие и широкие, с ладонь, листья, другие вились, как лианы, или свешивали свою густую листву с висячих горшков как раз на уровне лица. Вентилятор закачивал в квартиру теплый воздух, листья шевелились и гладили вошедшим лица. Ариас пробирался сквозь густую зелень, по пути считывая этикетки: Strelitzia reginae, Monstera deliziosa, Syngonium podophillum, Senecio rowellianus…

– О господи, – сказал тот, кто шел сразу за ним, – ну и квартирка!

– Ладно, здесь надо все обыскать, – бросил Ариас, натягивая латексные перчатки и бахилы. – Ведите Шварца!

По закону обыск были обязаны проводить в присутствии владельца жилья. Белобрысый дожидался на первом этаже под охраной двух гвардейцев, причем заявил, что потерял ключи от квартиры.

– Что за вонища! – Один из охранников поморщился.

– Да уж, будто ты напердел! – отозвался другой.

– А правда, что те, кого ты допрашиваешь, сами садятся за стол, лишь бы не воняло?

В ответ снова прозвучали смешки.

– Господа, пожалуйста, соберитесь! – прикрикнул на них судебный чиновник.

– Он прав, – заметил Ариас. – Вы вообще помните, ради чего сюда пришли? Точнее, ради кого?

Такой вопрос словно холодом всех обдал. Кто опустил глаза, кто просто замолчал, не желая больше отпускать шуточки. Серхио все хорошо знали. И знали, что его нашли голого на кресте где-то к северо-востоку от Мадрида.

Ариас медленно начал двигаться по коридору. На пороге кухни он застыл на несколько мгновений.

– Это еще что такое?

* * *

– Диссоциативное расстройство личности, – сказал Дамазо Ферратер, – которое иногда называют множественным раздвоением личности. Оно фигурирует в словаре диагностики и статистики психических расстройств.

Психиатр протер очки концом галстука и снова водрузил их на свой шишковатый нос.

– Обычно это расстройство возникает у людей, испытавших в детстве сильный стресс или психическую травму. Таков случай Габриэля… Отец его нещадно драл, мать презирала; в общем, он всегда был объектом издевательств. В восьмидесяти процентах случаев заболевание обусловлено посттравматическим стрессом, а примерно от восьмидесяти пяти до девяноста процентов оно – плод сексуального насилия, перенесенного в детстве. Диссоциация выступает как средство защиты от травматической ситуации, ухода от нее. Со временем она становится единственным средством избежать стресса.

При этих словах взгляд Лусии, обращенный на него, приобрел оттенок зимнего неба. Ее снова вернули в детство. Каковы бы ни были деяния монстров, ребенок всегда выступает их оправданием.

– Часто при этом расстройстве возникает амнезия и другие проблемы с памятью: налицо все доказательства его действий, включая незаконные, но сам пациент ничего не помнит. Или помнит только одно из его alter ego, а остальные – нет.

– Незаконные? – взревела Лусия. – Незаконные? Он зарезал моего напарника, доктор. Он всадил ему в сердце эту чертову отвертку! Он приклеил его к этому гребаному кресту! Провалы в памяти, говорите? Делов-то! Посидит в больничке, поглотает таблеток, а потом безответственный психиатр снова выпустит его на волю!

Она вплотную придвинула лицо к физиономии психиатра. От нее шли волны гнева, как волны тепла идут от электронагревателя. Пенья оттащил ее назад. Ферратер пристально уставился на нее, прищурив глаза. Не выказывая никаких эмоций, он словно анализировал полученные данные: голос, реакции, позу, элементы языка тела.

– Не скрою, диссоциативное расстройство личности считается одним из спорных диагнозов, – признал доктор. – Некоторые мои коллеги ставят под вопрос само его существование. К тому же оно более известно в США, чем в Европе. Самый знаменитый пример – это Билли Миллиган, первый признанный невменяемым по причине диссоциативного расстройства. В общей сложности контроль за разумом Миллигана оспаривали двадцать четыре различных личности. Но здесь, по крайней мере, существует судебная практика. Я мог бы привести вам множество случаев, когда испанский трибунал признавал, что при этой патологии человек может либо вовсе не сознавать содеянного, либо неправильно его оценивать.

– О господи! – в ярости вскрикнула Лусия.

– Я хорошо знаю Габриэля, – без всякого смущения продолжил Дамазо Ферратер. – Я много лет его наблюдаю. Он не симулянт. Он жаловался на головную боль?

Пенья кивнул.

– Это часто бывает у тех, кто болен подобным расстройством, когда на них оказывают давление, – сказал психиатр.

Лусия с шумом выдохнула воздух.

– А распятие, – спросила она, – ни о чем вам не говорит, ни о чем не напоминает?

– В отношении Габриэля, вы хотите сказать? Абсолютно ни о чем. Он никогда не проявлял интереса ни к религии, ни к любым близким к религии дисциплинам. Насколько я знаю, ни одна из его личностей не страдает мистическим бредом. Разумеется, крест – символ страдания, мучений Распятого. Он воскрешает в памяти нечеловеческое страдание. А Габриэль – существо страдающее.

Услышав такие слова, Лусия снова взвилась.

– Вам следует взять его под стражу, – прибавил психиатр. – Но сначала убедитесь, что он не сможет причинить себе вреда. У семидесяти процентов людей, страдающих таким расстройством, бывают попытки суицида. Серьезный прессинг, которому он сейчас подвергается, может спровоцировать такую попытку.

– А мог он подпасть под чье-то влияние? – вдруг спросил Пенья.

Ферратер задумался. Потом утвердительно качнул головой.

– Некоторые терапевты считают, что пациенты с таким расстройством более внушаемы и легче поддаются гипнозу. По мнению других, терапевты сами зачастую обостряют симптомы. Если кто-то решит манипулировать таким больным, то не исключено, что он подчинится.

– Спасибо, доктор, – сказал Пенья.

– Его осматривал врач? – спросил психиатр.

– Пока нет. Мы не подавали запрос.

– Подайте. Габриэль – гемофилик. К нему три раза в неделю приходит медсестра, чтобы внутривенно ввести «Фактор VIII», то есть фактор свертывания крови.

– Гемофилия прекрасно контролируется, – вздохнула Лусия, – потому вы и не считаете, что он нуждается в постоянном содержании под присмотром.

* * *

Ариас неподвижно стоял на пороге кухни. Бледная неоновая лампа в плафоне мигала. В этом неверном свете кухня имела зловещий вид. Неон освещал ее урывками. Восемь стульев. Два из них по краям стола. Восемь приборов. Восемь красивых круглых салфеток. На двух тарелках – остатки трапезы; в бокале, на самом донышке, – остатки вина. Кругом крошки. Остальные приборы нетронуты.

На полу целая вереница кошачьих мисок. И повсюду растения: на рабочих столах, на шкафах, на подоконниках. По кухне плыл запах горечи и раскопанной земли.

Ариас почувствовал, как сильно забилось его сердце. Зрение у него было отличное, что необходимо при такой профессии. Ну, во всяком случае, достаточно хорошее, чтобы различить, что написано на круглых салфетках: ГАБРИЭЛЬ, ИВАН, МАРТА, ФЕРНАНДО, КАРЛ, ВИНЦЕНТ, РИКАРДО…

К стенам были приколоты кнопками круглые куски бумаги. И на каждом из них – грубо набросанные фломастерами мужские и женские портреты. Местами бумага была прорвана, как будто портреты кто-то рисовал в спешке или в ярости. Можно было подумать, что их рисовал ребенок. И снова те же имена: Иван, Марта, Карл, Рикардо…

– Божественная доброта!

Он подошел к столу. На дне одной из чашек осталась какая-то темно-коричневая жидкость. Он наклонился. Это не был ни чай, ни кофе, ни даже мате. Больше всего это смахивало на какую-то настойку или отвар. Он понюхал.

– Фу, какая гадость!

Запах был горький, резкий и неприятный.

– Приведите-ка сюда Шварца, – сказал он.

Когда вошел белобрысый, Ариас спросил у него:

– Что это такое?

Ответа не последовало. Полицейский достал телефон, сделал несколько фотографий и отослал их.

* * *

Лусия изучала фотографии. Потом, не отрываясь от этого занятия, позвонила Ариасу.

– Это место меня пугает, – сказал тот, и Лусия вспомнила, что точно такое же выражение употребил Пенья, когда говорил о Шварце.

– Ариас, мне нужно, чтобы ты со всей точностью описал мне стол. В малейших деталях.

Он медленно двинулся вокруг стола.

– Они ели спагетти болоньезе. На тарелках немного осталось. Пили вино и вот эту штуку.

– Какую штуку?

– Похожа на настойку. Да вот: густая, коричневая, с неприятным запахом.

– Отправь ее токсикологу. А сколько человек из них что-нибудь ели?

– Двое. Остальные приборы никто не трогал.

– Имена. Назови мне их имена.

– Подожди. Первое имя… Рикардо.

– А второе?

Ариас помолчал.

– Здесь имени нет. Странно. Такая же круглая салфетка, но без имени…

– А где она лежит?

– В торце стола. Как салфетка с именем Рикардо. Они лежат напротив друг друга. Остальные приборы стоят по бокам.

– Где стоит чашка с настоем?

– Рядом с тарелкой Рикардо.

– Спасибо. – Лусия обернулась к Пенье. – С ним явно кто-то был.

Часть II

Саломон

5

Утро понедельника

Он ускорил шаг. Было холодно. Просто собачий холод. Туман и мокрый снег не выпускали город из влажных ледяных объятий. Он трусцой пробежал по плитам мостовой узкой улицы Calle Libreros – Книжных рядов, – чтобы спрятаться от кусачего холода.

Была и еще причина спешить: он опаздывал.

Он уже ожидал услышать звуки труб, открывающие церемонию в стенах исторического здания университета в центре Старого города. Уже началось. Саломон Борхес, шестидесяти двух лет, маленький, коренастый, чуть подплывший жирком профессор криминологии и криминалистики юридического факультета Университета Саламанки, еще быстрее засеменил на коротких ножках. Лавируя между редкими туристами, рискнувшими выйти в такое непогожее осеннее утро, он устремился к порталу, который выходил на фасад ренессансного здания, сплошь изрисованного граффити.

Портик вел в окруженный аркадами внутренний дворик, где росла тридцатиметровая секвойя, утопая зеленой вершиной в густом тумане. Саломон свернул налево, на галерею с колоннами, потом направо.

Пройдя мимо дверей старых лекториев, где преподавали Дорадо Монтеро[5], Унамуно[6] и фрай Луис де Леон[7], он добрался до двери большой аудитории как раз в тот момент, когда последние члены кортежа скрылись внутри.

Все было торжественно, как и положено.

После своего дебюта в должности профессора Саломон так и не обзавелся парадным костюмом. Зимой носил старое потертое пальто, белая рубашка постоянно выбивалась из-под брючного ремня, а густая шапка волос оттенка «перец с солью» явно нуждалась в расческе, придавая своему хозяину такой вид, будто он только что вскочил с постели. И то, что университетскому старичью доставляет удовольствие скрывать свой возраст, ему всегда казалось неуместным; более того, он считал это симптомом ярко выраженного снобизма. Или старческого слабоумия. Он прекрасно знал, какой ответ получит: «Такова традиция, дорогуша». Традиция – волшебное слово в этом университете, основанном в 1218 году, который папская булла Licentia ubique docendi[8] 1255 года утвердила как важное учебное заведение. Вследствие чего немалое количество членов этого университета решили, что они суть соль земли.

Саломон Борхес уселся на скамью среди студентов и преподавателей университета, явившихся на торжественную церемонию по случаю начала нового 2019–2020 учебного года.

В этом году церемония запоздала: занятия 801-го университетского сезона начались на несколько недель позже.

Саломон старался сосредоточиться на речи ректора, только что взявшего слово, но это было трудно. Ректор в бесконечной нудной литании благодарил всех присутствующих: ректоров соседних университетов Вальядолида, Леона и Бургоса, советника по образованию Кастилии и Леона, директора университета и научно-исследовательского института, мэра, генерального секретаря Папского университета, подполковника комендатуры Гражданской гвардии…

На Саломона напала зевота. Ректор подчеркнул продвижение университета в национальной и международной классификации. Затем отметил, что Европейский совет по исследовательской деятельности постановил выделить Университету Саламанки два с половиной миллиона евро сверх двадцати, полученных в общей сложности всеми испанскими университетами.

Саломон на секунду закрыл глаза. Когда он вновь их открыл, ректор передал слово гениальному профессору химии, которому в этом году выпало произнести речь по случаю начала учебного года. Поскольку профессор был начисто лишен чувства юмора, Саломон боялся самого худшего. Оратор красовался на трибуне и виртуозно втирал очки аудитории, за что удостоился неодобрительного взгляда своей соседки. «Все устаревшие церемонии созданы для того, чтобы вы не забывали, где находитесь, – думал Саломон. – „Вы полагаете, что представляете собой что-то важное? – говорят они. – С точки зрения истории этого университета и этого города вы – ничто. Вы – никто, и звать вас никак. Вы – просто один из сотен тысяч себе подобных“».

Он снова стал клевать носом. Вокруг поднялся какой-то шумок. Стоп! Сколько же он проспал? Судя по всему, церемония кончилась, потому что все начали вставать. Вот и отлично. Саломон тоже поднялся и отправился искать человека, которого ему надо было найти.

Эктор Дельгадо, советник по образованию правительства Кастилии и Леона[9]. Худощавый, ухоженный, тщательно выбритый; проницательный взгляд из-под прямоугольных очков, волчья усмешка и «гусиные лапки» в углах глаз. Рядом с кругленьким Борхесом он выглядел как хорошо заточенный карандаш. Они знали друг друга еще со школьной скамьи. Разве что Дельгадо выглядел лет на пятнадцать моложе.

– Эктор! – крикнул Саломон, подходя к приятелю.

Советник увидел его и, обменявшись несколькими словами с небольшой группой людей, отошел от них и взял Борхеса под локоток.

– Саломон… И ты пришел? С каких это пор ты интересуешься подобными церемониями?

– Да с тех самых, как ты на них присутствуешь, – ответил криминолог.

Улыбка исчезла с лица Дельгадо.

– Я так полагаю… Ты пришел напомнить мне, что я обещал финансировать твой проект, так?

– Так.

– Ты не хуже меня знаешь, что время сейчас трудное…

– Но не для всех. У вас там, в совете, щедрость строго избирательна.

Дельгадо не то хрюкнул, не то рыкнул.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Саломон? В нехватке смирения… Вместо того чтобы время от времени нагнуться и почистить кому-то сапоги, подмазать помаленьку здесь и там, ты мнишь себя выше остальных и предпочитаешь оставаться в своей башне из слоновой кости. И теперь ты пытаешься выманить у меня деньги.

Саломон слегка вздрогнул.

– Выманить? У тебя? Насколько я знаю, это не твои деньги, Эктор. Это деньги налогоплательщиков. И принадлежат они региону. И университету в том числе.

– Совершенно верно. По этой причине их следует тратить очень экономно. И совсем не потому, что мы с тобой дружим или испытываем друг к другу привязанность.

– Наша дружба тут ни при чем, и ты явно не испытываешь ко мне никакой привязанности, – с улыбкой парировал Саломон. – ДИМАС – проект революционный. И у меня блестящие студенты. Они проделали невероятную работу. Мы уже на финишной прямой, но у нас нет финансирования. Гражданская гвардия и другие полицейские подразделения очень внимательно следят за проектом.

На одном из ближайших кафедральных соборов зазвонили колокола. Стая голубей взлетела с мостовой, их поддержали монастырские. Туман понемногу рассеялся, обнажая линии старинных камней.

– В совете есть люди, которые не доверяют твоему проекту, Саломон. В чем он состоит, твой «революционный информационный инструмент»? Его никто никогда не видел. Дай мне хоть какую-нибудь конкретику, и я увижу, что смогу сделать.

– Какая-нибудь конкретика? Что ты имеешь в виду?

– Ну я не знаю… Результаты. Какие-то решительные действия. Ведь ДИМАС задуман именно для этого, разве не так?

– Решительные действия… и это все? Для этого нам понадобятся дополнительные средства.

Профессор криминологии понимал, что при теперешнем положении вещей Дельгадо просит невозможного. И советник по образованию тоже это понимал. Со скучающим видом он произнес:

– Поставь себя на их место: они не могут финансировать то, чего даже не видели. – Взглянул на массивные наручные часы. – Сожалею, но я должен идти. Пообедаем как-нибудь вместе, с глазу на глаз?

Вопрос получился риторический. Они уже многие годы не сидели вместе за столом. Дельгадо уходил прочь, и его ботинки скользили по плиткам мостовой. Саломон поднял голову, любуясь огромной секвойей, посаженной в 1870 году. Ее вершина пробивала туман между окон второго этажа, украшенных мавританскими узорами. Он вздохнул и, как всегда, собрался утешить себя какой-нибудь покупкой в соседнем книжном магазине «Галатея» – La Galatea, libreria antiquaria, compra-venta de libros, manuscritos y grabados[10], – как в кармане его пальто завибрировал телефон.

Улисс…

Улисс Джойс никогда не звонил ему на мобильник. Интересно, что с такой срочностью стремился ему сообщить студент факультета информатики, приехавший из Англии? Улисс уже два года вместе с другими студентами работал над проектом, и слово «срочно» в их лексиконе не фигурировало.

Но в голосе Улисса Джойса прозвучало что угодно, только не подавленность, когда он крикнул в трубку:

– Профессор, ДИМАС кое-что обнаружил!

6

Утро понедельника

Саломон вышел на маленькую площадь, где пара молодых замерзших туристов развлекалась тем, что искала среди десятков скульптур на фасаде знаменитую лягушку. Вдыхая влажный туман, вдруг заметил, что сердце у него колотится, как у птенца.

ДИМАС кое-что обнаружил.

Срезав путь по узким улочкам Старого города, профессор оказался на авеню де-лос-Маристас. Холодная сырость покусывала лицо, заползала за воротник пальто и под хлопковую рубашку. Туман каплями проступал на стенах, ложился влагой на тротуары, на стоящие машины и на одежду пешеходов.

Саломон съежился в своем пальто, идя по улице, совсем как Леонардо Ди Каприо в фильме «Выживший».

Из тумана показался юридический факультет: большое современное здание – не то атриум, не то бункер, – выстроенное в английском стиле. Конструкции из стекла и стали были кое-где обшиты тем же желтым камнем из Вильямайор, из которого когда-то строили все красивые городские памятники. Факультет располагался в университетском квартале, примерно в километре от центра. Перепрыгивая через ступеньки, Саломон взлетел по лестнице восточного входа – откуда обычно входил профессорский состав – и приложил свой ярко-красный бейджик к глазку считывающего устройства. Пройдя по застекленному холлу, вышел на пешеходный мостик, ведущий вокруг внутреннего двора.

ДИМАС кое-что обнаружил… Внутренний двор, тоже застекленный, был разделен на две части подвесным мостиком. Две более молодые секвойи – потомки той, что росла во дворе исторического здания – устремляли свои вечнозеленые вершины в густой туман. В затененных уголках, отказываясь таять, лежал ранний снег. Саламанка, стоящая на плато на высоте восьмисот метров, летом обжигает, а зимой замораживает.

Двигаясь в потоке оживленно что-то обсуждавших студентов с книгами и ноутбуками под мышками, криминолог быстро добрался до западного крыла здания, спустился вниз и оказался на уровне внутренних переходов, которые привели его к застекленной стене. Там, в подвале, находились помещения его группы.

Саломон приветственно помахал Ассе и Корделии, которые за прозрачной перегородкой смотрелись, как в аквариуме, кивнул Веронике и Харуки в следующем прозрачном отсеке и подошел к двери с надписью «Лаборатория криминалистики». Два года назад эти помещения практически никак не использовались. Некоторые студенты криминологического курса сюда даже не заходили. Пока помещение не заняла группа Саломона и оно не стало штаб-квартирой и сердцем ДИМАСa.

Саломон толкнул дверь и вошел в комнату с низким потолком и неоновым освещением, размером примерно семь на одиннадцать метров. Слева от двери располагалось длинное окно, всегда плотно занавешенное, хотя дневной свет сюда и так никогда не проникал.

На остальных стенах висели в рядок портреты, свидетельствовавшие о явном влиянии ФБР и западного криминалитета: Чарльз Мэнсон, Тед Банди и другие серийные убийцы. Кроме портретов – фото отпечатков пальцев крупным планом и пластиковый манекен на матрасе.

Но самый загадочный предмет возвышался посередине комнаты: настоящая походная палатка из голубой ткани, рассчитанная на целую семью.

Криминолог сделал еще несколько шагов, миновал навес палатки, откинул полог и вошел внутрь.

Он остановился на пороге. Несколько экранов пробивали полумрак палатки слабым светом. Над ними спиной к Саломону склонились две фигуры. Они были настолько поглощены экранами, что, казалось, не заметили его присутствия. Компьютеры, электрические кабели, столы, заставленные вычислительной техникой и лампами, занимали почти все пространство.

Саломон кашлянул. Обе фигуры обернулись. Улисс Джойс, высокий, тонкий, по-кошачьи гибкий, с оттопыренными ушами и запоздалыми подростковыми прыщами на лице, очень уж запоздалыми… В свои двадцать шесть лет Улисс был докторантом, соискателем, как и другие члены группы. Докторантом был и двадцатипятилетний Алехандро Лорка, приехавший из Линареса. С такими горящими глазами и черными, как смоль, волосами он вполне мог бы играть в испанских сериалах про молодых идальго, прекрасных, как боги.

Оба парня улыбались в свете экранов. Саломон внимательно на них посмотрел. Сердце у него забилось.

– Ну? Что обнаружил ДИМАС?

– Три случая, – отозвался Улисс.

– Три, – повторил Алехандро.

По глазам и по лицам ребят было видно, что они очень взволнованы. Но было в их глазах и еще что-то. Триумфальный блеск. И Саломон почувствовал, как лихорадочное возбуждение ребят передается ему.

«Случаи». Это слово не входило в их обычный лексикон. Между собой они сказали бы подборка, пятна, графики, контуры, петли, деревья, переменные, объекты. В их сленге попадались даже такие диковинки, как Питон или Анаконда.

Саломон знал, что отныне у них есть алгоритмы почти всего, что нас окружает. Науки, финансов, автомобилей, телефонов, сериалов от «Нетфликс», «Эппл ТВ», «Амазон Прайм», выбора сексуальных партнеров на сайтах знакомств или посредников в биржевых операциях… Без них планета остановится и перестанет вращаться. Улисс и Алехандро растолковали ему, что на самом деле алгоритмы существовали еще со времен Античности, что даже такую простую вещь, как приготовление хлебных тостов, можно представить в форме алгоритма. Однако Саломон так и не смог понять, о чем шла речь. То ли был слишком умен, то ли совсем глуп…

Единственное, что он понял, это то, что парням удалось чего-то добиться. «Случай» означал определенный результат. Это даже ему было понятно. И для него важным было только это.

– Давайте выкладывайте, – сказал он.

ДИМАС. Димас, он же Дисмас, Десмас или Думахус, от греческого дисме – «сумрак», покровитель воров. Это имя они выбрали для своей программы, «похитителя» данных.

ДИМАС. Программа и база данных, которая со временем будет способна коррелировать информацию, содержащуюся в разных картотеках полиции и Гражданской гвардии, касающуюся убийств, незаконного лишения свободы, фактов пыток, варварства и сексуального насилия. С ее помощью можно будет установить связь между преступлениями, которая раньше оставалась незамеченной, и преступления считались не связанными между собой. Такой инструмент давно хотели получить все силы закона и порядка в этой стране. В течение двух лет во всех уголках страны жандармы Гражданской гвардии и полицейские добровольно пополняли базу данных, внося в нее сведения из своих картотек. Программу и вопросники для заполнения при загрузке в ДИМАС разработали Саломон и его группа докторантов, которые трудились над ней, как только намечался просвет в повседневных занятиях. Целиком все свое время посвящали проекту только Улисс и Алехандро, двое программистов группы. ДИМАС был первой программой такого рода, которая сочетала в себе искусственный интеллект и алгоритмы. Именно это и делало приближение к цели таким революционным. Но пока все находилось на стадии кустарной обработки. Если же ДИМАС продемонстрирует конкретные результаты, это привлечет финансирование, и база данных станет быстро пополняться из всех служб судебной полиции Испании.

– Мы изменили программу сортировки информации, – начал Улисс. – Вернулись к сортировке с включением подсписков из пятнадцати элементов. И заметили, что большинство нарушений в работе ДИМАСа зависели не от нас.

Сколько дел оставались нераскрытыми, потому что местные и национальные службы не имели общей для всех программы, способной их скоординировать? А ведь в других странах такие программы уже существовали.

– Последний сбой произошел из-за ЦНД, – продолжил Улисс, – из-за их чертовых фаерволов[11]. Но они это устранили.

ЦНД – Центр накопления данных, – по сути, был сердцем университетской информатики. Его помещения располагались с другой стороны двора, в северном крыле. Сорок человек работали с тридцатью серверами «Сан микросистемс». Саломон абсолютно не понимал, как все это работает, в информатике он не разбирался. Зато знал, что один из этих серверов поддерживает ДИМАС. Это было словно виртуальный кусочек того металлического шкафа, который ему когда-то показали. А фаерволы – один из видов невидимой защиты – отделяли и изолировали другие программы, которые разрабатывали в университете, чтобы избежать проникновения вируса в любую из программ и заражения всей системы.

Саломон почувствовал легкое опьянение.

– Да бросьте вы этот свой компьютерный жаргон, – сказал он, – и расскажите наконец, что обнаружил ДИМАС…

7

Понедельник, после полудня

– Три дела, – сказал Улисс Джойс.

– Объединенные множеством элементов, – дополнил Алехандро Лорка.

– Три дела об убийствах, – уточнил молодой англичанин. – И никто не установил связи между ними… до сих пор.

В их голосах зазвучала вибрация более низкой частоты. Частоты эмоциональной. Саломон ощутил легкое покалывание в затылке.

– Я вас слушаю.

У него возникло впечатление, что сердце его начало тикать, как старинные часы. Улисс бросил взгляд на Алехандро, тот кивнул и поднял глаза на Саломона.

– Первое – двойное убийство, которое произошло тридцать лет назад, в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Жертвы: супружеская пара около тридцати лет.

Двойное убийство… Продолжения Саломон дожидался с пересохшим горлом. Экраны снизу подсвечивали лица его докторантов.

– Они выехали из своего дома в Барбастро, в провинции Уэска, на северо-востоке Испании, – счел нужным уточнить Улисс, которому география Испании была не так хорошо знакома, как Саломону и Алехандро, – десятого июня восемьдесят девятого года, в семь утра. Мужчина сидел за рулем маленького грузовика доставки товаров, его жена рядом с ним. Они должны были доставить груз фруктов и овощей в торговые точки Грауса, деревни с тремя тысячами жителей, расположенной в предгорьях Пиренеев, в получасе езды к северу. Они остановились позавтракать на равнине, в кафе заправочной станции, и поехали дальше на север. Официант был последним, кто видел их живыми. Кроме убийцы, разумеется…

Голос Улисса слегка дрожал. Тент палатки, казалось, тоже вибрировал, как надкрылья у насекомого. А может, это в груди криминалиста трепетало сердце.

– Еще до подъезда к Граусу, – подхватил Алехандро, – дорога, извилистая и со скверным покрытием, проходит сквозь одиннадцать туннелей. Потом километров семь идет по берегу озера. Деревня расположена чуть поодаль, на берегу реки Эзеры.

Очевидно, Улисс и Алехандро не спали всю ночь, стараясь запомнить детали досье, которое им выдал ДИМАС.

А может быть, пополнили свои познания из интернета. Сегодня там можно найти все что угодно.

– Судя по «черному ящику» грузовичка, он останавливался в первый раз между пятым и шестым туннелями – никто так и не узнал зачем, – потом, спустя минуту, снова поехал и опять остановился, на этот раз окончательно, между седьмым и восьмым туннелями. Там их и убили. Им стреляли в голову через лобовое стекло: сначала мужчине, потом женщине. С того времени, как они съели в кафе свой последний завтрак, прошло примерно четверть часа.

– Продолжайте.

Большие глаза Улисса и Алехандро сверкали.

– Около восьми тридцати утра, – продолжил Алехандро, – спустя сорок минут с того времени, как грузовик остановился окончательно – несомненно, супружеская пара уже была убита, – по дороге проезжал автомобилист и, увидев стоящую на повороте машину, остановился узнать, не нужна ли помощь. Он и обнаружил трупы. Они лежали между грузовичком и краем придорожной канавы, и с дороги их не было видно. Автомобилист вызвал Гражданскую гвардию. Патруль приехал из Грауса примерно через десять минут. Он сразу идентифицировал тела: молодую пару знали все, поскольку они разъезжали по району, развозя по деревням свою продукцию. Сразу же вызвали отца мужчины, старика, жившего в одном доме с сыном и невесткой. «А где мой внук?» – сразу спросил он. «Ваш внук?». Старик объяснил, что в тот день они поехали втроем: его сын, невестка и внук девяти лет. Как только они вернутся, вся семья собиралась поехать на озеро купаться. Но рядом с грузовичком обнаружили только два трупа. И никаких следов мальчика. Гвардейцы сразу обшарили всю канаву и окрестности, но все было напрасно. Ребенка нигде не нашли. Он исчез. Улетучился. Прошли три десятилетия, а вопрос о том, что же все-таки произошло, так и остался без ответа. Как и вопрос о том, кто был убийца – или убийцы. Загадка вот уже тридцать лет остается неразгаданной. Кто в то утро убил супружескую пару? Куда делся ребенок? Дедушка умер в две тысячи восьмом, так и не найдя ответы на эти вопросы.

В палатке повисла тишина, такая густая, что даже лихой рок английского производства, доносившийся из репродуктора, показался Саломону тихим и далеким.

– И это еще не все, – сказал Алехандро, – надо еще рассказать тебе[12] про мизансцену…

Криминолог провел кончиком языка по губам.

– Продолжайте…

– Есть еще вишенка на торте, – заговорил Улисс, не скрывая волнения. – После того как супругов убили выстрелами в голову, их вытащили из машины, раздели догола и расположили на обочине между дорогой и канавой. Самое странное – это то, каким образом их расположили. Женщина сидела на шоссе, опершись спиной на бетонный столбик, служивший отбойником. Грудь ее была обнажена, ноги раздвинуты. Мужчина, тоже голый, стоял на коленях между ее бедер, повернувшись спиной к дороге и к машине, наклонился к ней и обвивал рукой ее талию, а она положила руку ему на плечо. Они словно танцевали. Бедра и ягодицы голого мужчины прикрывала прозрачная красная ткань. А у женщины колени были обвязаны зеленой тканью.

Саломон посмотрел на них задумчивым, отсутствующим взглядом и вздохнул.

– Давай мы расскажем тебе о других двух случаях, – сказал Улисс.

8

Понедельник, после полудня

– Первый случай пресса окрестила «двойным преступлением в туннелях». Жертвам второго двойного убийства журналисты дали имя «супружеская пара из Алькасара».

Улисс выдержал паузу. «Этому юному англичанину нравится держать публику в напряжении», – подумал Саломон, рассудив, что, если б тут оказался пульсометр, он показал бы, что его пульс зашкаливает за сотню.

– Еще одна пара. На этот раз из Сеговии. Бездетная. Какой-то гуляющий обнаружил их утром, в марте две тысячи пятнадцатого на холмах, как раз напротив Алькасара. Эти двое получили больше сорока ножевых ранений в туловище, в шею, в лицо и в область гениталий.

Алькасар в Сеговии – это барочный замок, стоящий на вершине обрывистого пика и напоминающий собой архитектурное чудачество Людвига II Баварского или замок Уолта Диснея. Говорят, знаменитый мультипликатор взял замок Людвига как образец для своего замка Спящей красавицы. Сеговия расположена в центре Испании, в двух часах езды от Саламанки и в часе езды от Мадрида.

– Поза пары из Сеговии тоже была очень странной, – объяснил Алехандро. – Мужчина сидел, скорчившись и опершись спиной о ствол дерева, а женщина – между его колен, опершись спиной ему на грудь и поджав ноги слегка вбок. Как и пара в туннеле, оба были совершенно голые. На плечи мужчины была наброшена прозрачная красная накидка, а бедра женщины были обвязаны зеленой тканью. И еще детали, пожалуй, самые странные: у обоих на ногах были сандалии, никак не соответствующие размерам стоп, а между ступнями и у мужчины, и у женщины лежали маленькие букетики цветов. Женщина сидела на… теннисной ракетке.

– Опять постановочная мизансцена, – заметил Саломон.

– И опять два цвета: красный и зеленый, – прибавил Алехандро каким-то восторженно-молитвенным голосом.

– А почему «супружеская пара из Алькасара»? – поинтересовался криминолог. – Только потому, что они были женаты и их нашли в этом месте?

– Не только поэтому, – вмешался Улисс. – Изучив их телефоны и переписку в социальных сетях, полиция выяснила, что в каждую годовщину своей свадьбы они приезжали сюда, в то место, где в первый раз поцеловались – и где их наши мертвыми. В этом месте было много крови, и это говорит о том, что убили их именно здесь. Орудие убийства не нашли. И убийцу – или убийц – тоже не нашли, как и в первом случае. Однако свирепость, с которой в этих двоих вонзали оружие, заставляет думать об убийстве из ревности или по большой страсти…

– Вы говорили, что случаев было три, – заметил Саломон.

У него пересохло во рту. Где-то в коридоре, за пределами палатки, раздался звонкий женский смех.

– Третий был в Бенальмадене, на Коста-дель-Соль, прошлым летом, – отозвался Улисс. – Супружеская пара туристов была зарезана в собственной постели в доме на берегу моря, который они арендовали. Пара тоже бездетная. Англичане. Об этом писала прошлым летом одна из газет. Бо́льшую часть времени они проводили в бассейне, расположенном над городским пляжем. Это наводит на мысль о том, что за ними наблюдали с пляжа. И устроили им настоящую бойню: около шестидесяти ножевых ударов в грудь, в шею, в лицо и в область гениталий. Мужчина лежал на спине в распахнутой на груди рубашке, левая рука вытянута вдоль тела, согнутая правая лежала на груди. На ногах сандалии, тоже не по размеру ступни. Рубашка на нем была зеленая. Щиколотки обвивала толстая веревка. Но нельзя сказать, что ноги были связаны: веревка лежала свободно. Таз был обернут красной тканью. Женщина лежала возле него на боку, голая по пояс, в середину груди воткнут старинный кинжал, рука томно закинута за голову, ноги обвиты зеленой тканью.

По мере того как Улисс рассказывал, интерес Саломона возрастал в геометрической прогрессии.

– Восемьдесят девятый, пятнадцатый, восемнадцатый, – проговорил он. – Почему такая долгая пауза между первыми двумя преступлениями?

Докторанты переглянулись, Улисс пожал плечами.

– Возможно, преступник сидел в тюрьме.

– Или был за границей, – подсказал Алехандро, – и убивал уже там.

– Первую пару застрелили, вторую и третью зарезали. Кроме того, у первой пары был ребенок, у остальных детей не было. Что-то тут не вяжется… То есть в общей сложности у нас есть позы тел, сочетания цветов и то, что тела были обнажены?

– Не только, – с явным удовольствием произнес Улисс.

Саломон повернулся к нему. Глаза англичанина блестели.

– Что еще?

– Чтобы удержать тела в нужных позах, преступник пользовался клеем.

– Клеем?

– Да. Причем большим его количеством… Экстра-сильным клеем. Он смазывал спины, руки и прочие части тела своих жертв, чтобы те держали нужные ему позы.

– И что, никто, кроме ДИМАСа, не сопоставил эти детали?

Улисс расплылся в широкой улыбке.

– Всеми этими делами занимались разные ведомства. В контакт они не вступали, учитывая большие расстояния: место первого преступления находилось на севере страны, место второго – в центре, а место третьего – на юге. Если все это дело рук одного человека, то в последние несколько лет он много ездил. И потом, как ты заметил, с момента первого преступления прошло уже тридцать лет.

Саломон покачал головой. В испанской полиции и Гражданской гвардии хватало баз данных: интранет СИНДЕПОЛ для жалоб, ПЕРПОЛ для тех, кто уже имел неприятности с законом, ВИОГЕН для серьезных случаев насилия. Но прежде всего – СИГО, система, объединенная общим центром управления, несомненно, самая крупная база данных, о которой как-то один генерал сказал: «Того, что нет в СИГО, просто не существует». Но судебной полиции страны недоставало программы и базы данных, созданных специально для определения серийных преступлений и способных объединить их по признаку способа совершения и по подписи преступников, совершивших самые жестокие из них явно в навязчивом состоянии. Недоставало и их аналогов в других странах.

До этого дня. Потому что теперь у них был ДИМАС. А ДИМАС превосходил все другие системы.

– Если придерживаться гипотезы, что речь идет об одном и том же убийце, – сказал Улисс, – то нанесение ножевых ранений или огнестрел – это способы совершения преступлений, которые, как известно, могут со временем изменяться по необходимости. А вот красный и зеленый цвета, супружеские пары в качестве жертв и мизансцены тел – это как бы подпись убийцы, которая, по твоим словам, не меняется.

– А клей?

– А клей – и то и другое сразу, – ответил Алехандро. – Он – и часть способа совершения, поскольку удерживает тела в нужном положении, и в то же время часть подписи, поскольку положение тел и есть мизансцена…

Особенно спешить с выводами они не стали. Когда криминалист снова заговорил, он тщательно подбирал слова:

– То, что вы мне только что рассказали, означает, что ДИМАС и в самом деле обнаружил убийцу, возобновившего свои преступления через тридцать лет. Этот убийца изворотлив и, как и прежде, выстраивает из своих жертв некую картинку. На тридцать лет он полностью исчез из поля зрения, а затем взялся за старое, и последний удар нанес меньше года тому назад, так?

Оба студента переглянулись. Саломон внимательно на них смотрел.

– Браво, – произнес он наконец, и голос его чуть-чуть дрожал. – Это невероятно! Мы наконец чего-то добились… Вы что-нибудь рассказывали об этом?

– Пока нет, – ответил Улисс.

– Пойдите, найдите ребят. Надо, чтобы все знали. И выпейте за это как следует нынче вечером: ваша работа того стоит!

9

Понедельник, вечер

Вечером туман стал еще гуще, и свет уличных фонарей смотрелся как продолжение размытых гало желтых лун, выстроившихся вдоль улиц. Ночь в Саламанке дышала древностью многих веков. Фонари, сиявшие, как драгоценные камни в витринах антикваров, мало чем отличались от тех, что освещали пассажи времен Альфонса IX Леонского в 1218 году. Зябко кутаясь в пальто, Саломон думал о тех профессорах, что ходили раньше по этим улицам, а теперь населяли кладбища. В такт своим шагам он мурлыкал вполголоса:

«Yesterday, all my troubles seemed to far away, now it looks as they’re here to stay…»[13]

На улицах было людно. Главным образом полно молодежи. Главным образом, студентов, причем студентов в сильном подпитии. Если и существовал диплом, который Саламанка охотно выдавала, так это был диплом гуляки. Здесь учеба и праздник всегда хорошо ладили между собой. В свое время Саломон тоже попьянствовал вволю.

Но это время теперь было далеко. В каждом молодом существе сидит спящий старик, подумал он. А вот наоборот бывает не очень-то часто.

Он подошел к своему дому 62/64 на улице Замора. Старинное трехэтажное здание с барочным фасадом, лепными карнизами, эркерами и затейливыми балконами выглядело таким же перегруженным, как и все городские памятники. На первом этаже располагались обувной магазин и парикмахерская. На фасаде красовалась надпись «DANIA PALACE»; Саломон понятия не имел, зачем она нужна. Рядом располагалось кафе под названием «Колониальное» (кофе-закуски-ликеры). В это кафе он любил заходить по утрам, к открытию, хотя и имел некоторые сомнения по поводу происхождения его названия.

Саломон жил на последнем этаже. Свою квартиру в триста квадратных метров он приобрел в те времена, когда недвижимость еще не стала всеобщим безумием. Предыдущий владелец повесился на люстре через два дня после того, как его супругу в почтенном возрасте ста трех лет унес в мир иной рак. Однако Саломон рассудил, что это хорошее предзнаменование: повесившийся старик и сам дожил до девяноста семи лет, а потому вполне резонно решил, что хватит, зажился он на этом свете. С другой стороны, криминолог, штудирующий древнеримских и греческих философов, усмотрел в этом поступке то, что он назвал «философским самоубийством».

Саломон отпер замок входной двери.

Любой, кто входил в эту квартиру, сразу ощущал себя в окружении книг. Книги сплошь покрывали стены коридора, трех гостиных и спальни; книжные полки были оборудованы даже над дверями. Книги с темными кожаными корешками тускло поблескивали в полумраке золотом обрезов и названий, а более светлые корешки пожелтели от времени. Поэзия, философия, театр, книги по искусству. Кроме того, здесь стояли 193 романа и 158 повестей Сименона, 66 романов Агаты Кристи и 17 знаменитых приключенческих романов Мануэля Васкеса Монтальбана[14] о гастрономе и детективе Пепе Карвальо. Плюс десять томов его «Карвальо – гастронома»[15] вместе с «Безнравственными рецептами».

Саломон зажег лампу под абажуром, стоявшую на круглом одноногом столике. Сняв ботинки, влез в домашние шлепанцы и вошел, а точнее, въехал на шлепанцах в первую гостиную, самую большую. Направо из нее вела дверь в гостевую комнату.

Потолок с кессонами был невиданной высоты; лампы располагались таким образом, чтобы бо́льшая часть комнаты пребывала в полумраке, а пятна света были строго отделены друг от друга: возле кресла, где он читал, возле канапе, где он смотрел телевизор, возле буфета, где стояли бутылки и стаканы. Саломону нравились тень и полумрак. Темнота его не пугала, как не пугали и ночные кошмары. Смерти он уже однажды поглядел прямо в лицо. Смерти самого дорогого, самого любимого существа. Надо сказать, лицо это отличалось редкостным уродством. Однако, когда настанет его час, он встретит смерть с тем же стоицизмом, что и Бегонья.

Саломон подошел к буфету, где стояла большая фотография в серебряной рамке.

– Сегодня у меня был действительно интересный день, Бегонья, – сказал он, обращаясь к фотографии. – Ты даже себе не представляешь, на что способны эти мальчишки. Я полагаю, что сделал очень удачный выбор, формируя свою группу. Это блестящие парни.

Он открыл массивный графин из граненого хрусталя, стоявший возле портрета, и плеснул коньяка себе в стакан.

– И ДИМАС наконец-то начал выдавать результаты. Можешь мной гордиться, Бегонья.

Он отпил глоток, почувствовал, как по горлу разливается тепло, и снова взглянул на фотографию.

Why she had to go I don’t know she wouldn’t say, I say something wrong, now I long for yesterday.

«Yesterday»… «Вчера»… Любимая песня Бегоньи. Она не была интеллектуалкой, она была простой женщиной. Как же так случилось, что она покинула его на пороге старости? Неужели эта проклятая болезнь не могла забрать кого-нибудь другого?

Саломон наклонился, взял виниловую пластинку из ряда стоящих прямо на паркетном полу, вытащил ее из конверта и поставил на «вертушку».

Зазвучала музыка. Струнный квинтет Боккерини. Сначала вступили скрипки, легкие, как трепет крыльев бабочки. Потом более низкий, глубокий и земной голос виолончели. Саломон подошел к окну. Красноватый отсвет городских огней, преломляясь в тумане, просачивался сквозь плотные шторы. Вдруг по телу у него прошла дрожь, словно волна по поверхности воды.

ДИМАС.

Он что-то обнаружил. Он выгнал из норы убийцу, заставил его выйти из прошлого, из путаницы нераскрытых преступлений. И пустил по его следу студентов, как свору молодых собак.

Охота началась…

Часть III

Саломон и Лусия

10

Вечер понедельника

Настала полночь. Время ночного обхода. Ночь выдалась спокойная. Тихая. Пока…

Случались и вовсе инфернальные ночки. Когда отовсюду доносился грохот и крики, когда камеры задержанных напоминали вулканы во время извержения, и атмосфера стояла такая накаленная, что заснуть не выходило ни на секунду.

Но в эту ночь ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заснуть. Охране велели глаз не спускать с вновь поступившего. С того белобрысого, что был похож на его сына. Он вспомнил, как однажды обнаружил у мальчишки наркотик, спрятанный под одеждой в шкафу. Последовала длинная и горькая беседа, а потом он побил парня, и тот ушел. Конечно, не надо было распускать руки. Сын тогда бросил ему в лицо: «Ненавижу тебя! И презираю! Ты всего лишь кусок дерьма! Дрянной фашист на службе у властей!»

Эта ссора не шла у него из головы. И слова сына тоже. Это было сильнее его. Проходя мимо камеры белобрысого парня, он услышал за металлической дверью:

– Не убивай его, Рикардо.

Голос был женский… Он совершенно точно знал, что за дверью нет никакой женщины, и женскому голосу кто-то здорово подражал. Он прислушался.

– Я должен его наказать, Марта, – ответил низкий, звучный голос, от которого он вздрогнул. – Он не должен больше заговорить.

Третий голос звучал почти сразу, все время срываясь с фальцета на хриплый стон:

– Не убивай меня, умоляю тебя, Рикардо!

Охранник потряс головой. Черт возьми, ну и кавардак же в голове у белобрысого! Ну зато новенький не рискует соскучиться: вон у него сколько собеседников… И тут он вспомнил об инструкции глаз с него не спускать. Все камеры были снабжены системой слежения с экранами на контрольном посту. Условие содержания белобрысого было яснее ясного: «Максимальное внимание, есть угроза суицида». Но какой там суицид? Каким образом? У него же все отобрали, как обычно: шнурки, ремень, часы, зажигалку… Да еще и обыскали как следует.

Охранник отошел от камеры.

– Я должен его убить, – проговорил низкий мужской голос у него за спиной.

Ну, валяй, дружище, продолжай бредить дальше…

Тут хочешь не хочешь, а вздрогнешь.

11

Вечер понедельника

Адриан провел кончиком указательного пальца по ее татуировкам. Двенадцатисантиметровая черепушка, калавера, которую она вытатуировала себе на левом бицепсе во время отпуска в Мексике; роза с окровавленными шипами возле лобка; парочка, танцующая танго, на икре; компас со стрелкой N, указывающей на сердце, на левой груди и еще куча каких-то фраз, чисел, звезд и непонятных символов…

– Ну просто открытая книга, – произнес он, лежа рядышком с подругой.

– Неплохая мысль…

– Книга твоей жизни…

Этот комментарий он отпускал каждый раз, когда они занимались любовью. Адриан Санс был человеком рассудочного склада ума. Ему нравилось все анализировать. И он знал, что каждая татуировка на ее теле связана с каким-то определенным событием – неважно, радостным или печальным. И с каким-то определенным местом.

– М-м-м… – промычала она, проводя ладонью по груди Адриана. Грудь слегка вспотела. Вот она, Лусия, никогда не потела, даже когда тягала сорокакилограммовую штангу в лежачем жиме в спортзале ЦОП. Так уж у нее устроены железы: это называется гипогидроз.

Ей говорили, что это может быть опасно. Интересно, а по шкале от одного до пяти, где единица – это тот, кто никогда не выходит из себя, а пятерка – тот, кто служит в Гражданской гвардии и уже трижды смотрел в дуло пистолета, каков будет уровень опасности? Врач на этот вопрос ответить не сумел.

– У тебя полно татуировок на икрах и ступнях, но ни одной на руках или затылке, – заметил Адриан.

– Там нельзя.

– А вот здесь? – сказал он, перевернув ее на живот, чтобы погладить по спине. – Расскажи об этом рисунке.

Татуировка на спине была большая, от лопаток до самого крестца. Длинный силуэт, просто контур человека, раскинувшего руки, словно на кресте. Однако на Христа он похож не был. Точнее, это был ее Христос. Рафаэль. Навсегда вросший в ее кожу. Пока жива, она будет хранить на себе его силуэт. Это самая первая ее татуировка, сделанная, когда ей было восемнадцать. Через несколько недель после…

Лусия напряглась и встала. Она не любила об этом говорить.

– И когда же ты познакомишь меня с твоим мальчуганом?

– Дай мне время.

– Время?

Адриан откинулся на подушки, скрестив руки.

– Лусия, сколько мы с тобой уже вместе? Сколько месяцев? Одиннадцать? Двенадцать? Эй, ты куда?

– В душ.

– Уже уходишь?

Вместо ответа она прошла в ванную комнату рядом со спальней и встала под душ в роскошной черной душевой кабине, где струи воды меняли цвет, освещенные разными лампами. «Умный» экран LCD, ванна, джакузи, сауна и хаммам в одном флаконе. Просто космическая аппаратура. И на фига ему такая роскошь, если он залетает в эту кабину буквально на несколько секунд, чтобы только освежиться?

– Слушай, знаешь что, ты меня уже достала! – крикнул он с кровати.

Лусия улыбнулась. Адриан отходил от своей отточенной манеры выражаться, только когда злился. Она была уверена, что, перед тем как одеться, он нацепил на нос очки. Иногда Лусия думала, что очки – его защита, они охраняют его от внешнего мира, и Адриан Санс за ними просто прячется. Когда он снимал их, лицо у него становилось каким-то неприятно голым.

Познакомились они на службе, как и миллионы других людей. Ее отдел расследовал тогда кражу, которая плохо кончилась: два трупа и похищенные ценные картины. Она связалась с группой исторического наследия, где работал Адриан, и тот пригласил ее к ним в отдел. У них на двери висела репродукция «Джоконды», которая весело подмигивала. Изучая документы, найденные на месте преступления и относившиеся к украденным картинам, Адриан говорил о скупщиках краденого, о перепродаже с ее схемами и оборотами, о галереях. Он был очарователен и прекрасно знал свое дело. Ей тут же захотелось стащить с него очки и поцеловать. Но она дождалась вечера, позвонила ему и пригласила пропустить по стаканчику.

Сейчас под душем у нее перед глазами возник другой образ.

Они с Серхио занимались любовью на заднем сиденье машины, которой обычно пользовались для слежки. На этот раз они наблюдали за складом в промзоне Сан-Канилехас на северо-востоке Мадрида. Мускулистые плечи Серхио выглядывали из рубашки, которую она царапала ногтями, сидя на нем верхом, его пальцы лежали на ее грудях с напряженными сосками, а вздыбившийся твердый член погружался в нее всякий раз, когда она сгибала колени. Возбуждение увеличивалось, потому что Лусия сознавала запретность и предосудительность того, что они делали, – во-первых, потому, что сидели в засаде, а во-вторых, потому, что хорошо знала и ценила Лизу, жену Серхио. Но неистовое желание сметало с пути все принципы. Для них ничего не существовало: ни морали, ни правил, ни законов. Только это всепоглощающее пламя…

Лусия на секунду застыла, положив руку на переключатель душа. На нее накатило чувство вины.

Спустя пятнадцать минут, сидя за рулем своего «Хёндэ Туксон», она ехала запастись провизией в круглосуточный магазин на улице Альберто Агилера. Она дрожала от холода в тонкой кожаной куртке и хлопковом худи с капюшоном. Плюс три градуса на улице. Времени 23:47, и ей оставалось всего четыре часа сна до утренней летучки перед штурмом. Ведь Пенья наконец признал, что братья Лозано могут быть подозреваемыми в убийстве Серхио, достойными того, чтобы пустить в ход отряд спецназа.

Штурм должен был состояться перед рассветом, когда внимание хищников ослабеет. Нет, не внимание волков или тигров. Внимание шакалов, гиен и бродячих псов. К ним она не испытывала никаких особенных чувств. Есть враг, и есть война. Лусия Герреро – это Лусия Воительница.

* * *

Через двадцать минут она по возможности бесшумно вставила ключ в дверь соседней с ней квартиры, стараясь не уронить покупки.

– И ты являешься в такой час?

Лусия прошла в маленькую гостиную и повернулась к женщине с изможденным лицом и нечесаными седыми волосами, сидевшей на диване перед включенным телевизором. На ней был домашний халат из мольтона, толстый свитер и поношенные, но удобные джинсы. Вокруг нее громоздилась гора из подушек и одеял, из-под которой она, наверное, вылезала только чтобы отправиться в туалет. Конечно, она уже состарилась. Но в чертах ее лица еще оставалось что-то от той властной, высокомерной и несгибаемой женщины, какой она была когда-то. От той женщины, что жила с ее отцом, скоропостижно сошедшим со сцены в пятьдесят девять лет от сердечного приступа.

– У меня были важные дела, мама.

– Ты не забыла, что в субботу Альваро у тебя?

– Нет, мама, не забыла.

Она забирала сына на выходные раз в две недели. Так решила судья, женщина лет тридцати, у которой не было детей, – Лусия узнавала.

У ее матери был один интерес во вдовьей жизни: внуки. Она забывала все больше вещей, но только не тех, что касались Альваро.

– Звонил Самуэль, – сказала мать. – Он хотел с тобой поговорить, но не мог тебя застать. Думаю, у Альваро что-то случилось в школе.

Что-то случилось? Как это понимать? Самуэль – ее бывший муж, директор страхового агентства. По всей очевидности, его ремесло было более правомочно в глазах судьи, чем ремесло офицера судебной полиции Гражданской гвардии. Лусия заглянула в телефон: действительно, два непринятых вызова от бывшего мужа.

– Я ему завтра позвоню, – сказала она, направляясь на кухню, чтобы выложить в холодильник фрукты, овощи, йогурты, сыр и рыбу.

– Самуэль сказал, что пытался дважды дозвониться до тебя по мобильнику, – не унималась мать.

К дверце холодильника магнитами был прикреплен прошлогодний календарь, а календаря на этот год нигде видно не было. Лусия почувствовала раздражение: ну почему Самуэль, если не получилось дозвониться до нее, сразу звонит матери?

– Вполне возможно. Мама, я не отвечаю на частные звонки, когда нахожусь, – она чуть не сказала «на допросе», – на работе.

– Ну да. Давно известно, что у тебя сначала работа, а потом все остальное, – комментировала мать из соседней комнаты.

Выходя из кухни, Лусия заметила на стене фото Рафаэля. Ему на этой фотографии лет пятнадцать-шестнадцать. Он очень высокий для своего возраста… Очень высокий и тонкий… Рост метр восемьдесят восемь, а вес всего семьдесят четыре килограмма…

– Спокойной ночи, мама, – сказала она, разложив еду в холодильнике и направляясь к выходу.

Ей никто не ответил.

Да и услышали ли ее? Слух у матери заметно слабел. И она становилась все менее и менее чистоплотной. В квартире скверно пахло. Сестра Моника считала, что мать постепенно сходит с ума, и хотела ее поместить в дом престарелых. Она объясняла, что такая нагрузка слишком велика для них, хотя всем занималась Лусия, а Моника, обитая в просторном, в четыреста квадратных метров, доме мужа, пилота международных авиалиний, который очень хорошо зарабатывал, целыми днями не знала, куда себя девать. Каждый раз, когда они заводили об этом речь, дело кончалось взаимными обвинениями и упреками. Моника рано вышла замуж за летчика-истребителя ВВС и, видимо, не имела понятия, что такое реальная жизнь, в которой люди с утра до ночи выбиваются из сил, чтобы заработать более-менее приличную сумму, и у них все равно не хватает денег, чтобы определить детей в хорошую школу. Лусия вспомнила, что когда племянники были маленькие, их отвозила и забирала из школы домработница Консуэла.

Так, значит, Самуэль дважды пытался дозвониться? Ее вдруг охватила тревога. Она вошла в квартиру, зажгла свет, заперла за собой три замка и, не разуваясь, отправилась к холодильнику. Там было почти пусто. Лусия взяла с дверцы бутылку сладкого питья, обогащенного кальцием, магнием и витамином B1, отпила глоток и набрала номер.

– О господи, ты на часы смотришь? – крикнул бывший муж.

– Извини. Я сегодня задержалась. Что случилось у Альваро?

– Давай поговорим об этом завтра, Лусия, – проговорил он усталым и снисходительным голосом. – Я уже сплю…

– Я надеюсь, ничего серьезного?

– По шкале от одного до пяти? – поддразнил он, напомнив ее привычную формулу, перед тем как отсоединиться.

Придурок! Лусия вернулась к холодильнику, достала оттуда тарелку и сунула в микроволновку. Потом быстро, в четыре глотка, опустошила ее и поставила в раковину. Не так уж и мерзко на вкус. Вымыв руки, она двинулась в спальню, по дороге заглянув в комнату Альваро. Постеры знаменитостей, которых она не знала; постельное белье с принтом «Звездные войны. Мандалорец»; все серии «Гарри Поттера», начиная с «Философского камня» и кончая «Дарами смерти»; серия романов Филипа Пулмана на планшете, лежащем на столе; звездное небо на потолке – она сама рисовала.

Лусия погасила свет.

Она насчитала меньше двадцати ночей, которые Альваро провел в этой комнате. И не потому, что ей положено забирать его только на одни выходные из двух, а еще и потому, что приходилось отменять «свои» выходные из-за работы.

В ванной Лусия открыла шкафчик с лекарствами, приняла таблетку бускапины от болей в желудке и почистила зубы щеткой и зубной нитью.

Дойдя до спальни, она в темноте сбросила кроссовки и стянула с себя кожаную куртку. Единственным освещением оставался свет, проникавший из ванной. Она, не раздеваясь, навзничь рухнула на кровать, протерла глаза и зевнула, глядя в потолок. И тут ее левая нога начала непроизвольно подергиваться, словно была независимым приложением к телу, которое Лусия абсолютно не контролировала.

Через три секунды она уже спала.

12

Утро вторника

6:21. Большое металлическое насекомое скользило над бетонными башнями и квадратами жилых кварталов, взбивая лопастями винта золотистую жидкость, струившуюся из облаков.

Мадрид. Квартал Вильяверде. Солнце взойдет только через час.

Сосредоточившись, двенадцать человек спецгруппы захвата заканчивали проверять свой инвентарь. Один осматривал наколенники, другой надевал на плечи тяжелый бронежилет для боев в городе, с торчащей из-за спины антенной передатчика и прикрепленными под нагрудником гранатами со слезоточивым газом. Третий, перед тем как надеть шлем с забралом, засовывал наушники под шерстяной подшлемник. Все они в этой нелепой экипировке с торчащими антеннами были похожи на больших черных скарабеев.

– Эй, Альберто! Это тебе поручено подсадить меня под задницу?

– Ага, – отозвался Альберто. – Только я предпочел бы другую задницу.

Все перешучивались, стараясь сбросить напряжение. Хотя, в сущности, они обожали это состояние: адреналин, напряжение, опасность… Они получали не такую уж высокую зарплату, если учесть сопутствующие риски. Некоторые из них сравнивали себя с футболистами и представляли себе, что сидят на матче «Атлетико» с «Реалом». Пнешь ногой по мячу – и уже купаешься в золоте. А еще бывает, что какой-нибудь сообразительный хитрец за один день заработает миллион на биткойнах…

Но они знали, что, по крайней мере, одно объединяет их с парнями из футбольных клубов: они раз от разу участвуют в чем-то очень хорошем, в самом лучшем. Они и есть самые лучшие.

Их оружие поблескивало в тусклом утреннем свете. Пистолеты «Глок-17», штурмовые винтовки «Хеклер и Кох G36K», винтовки с высокой точностью прицела калибра 7.62. В сравнении с тем, чем обычно располагали лучшие подразделения, этот инвентарь был что надо!

– Пора, ребята.

Клацнули затворы. Штурмовой отряд, разбившись на маленькие группы, двинулся к семиэтажному жилому дому. Первыми в здание вошли гуськом две группы из шести. Они быстро и бесшумно взобрались по пожарной лестнице, минуя один пролет за другим. Заняли последний этаж.

В коридорах стояла тишина, какая порой царит в пригородах, где живут рабочие, измотанные после смены. А потом явились парни, которые вообще не знают ни усталости, ни законов, и превратили эту территорию в поле для своих игр. На этом этаже не обитали рабочие. Его целиком скупили братья Лозано со своей шайкой. Здесь жили их охранники, их приближенные, семьи и дети.

Последняя дверь в конце коридора вела в комнату неразлучных братьев. Они не расставались почти никогда, и один из них мгновенно возникал, если надо было прикрыть задницу другого.

Членам специального отряда во время совещания показали фото братьев. Но это было лишнее: их и так все хорошо знали. Морды как у вьючных животных, взгляд холодный и жадный. На этих мордах читалась постоянная готовность запугать или вообще уничтожить конкурентов деяниями неслыханной жестокости.

Боевое задание могло вмиг стать ловушкой, ибо теоретически за закрытыми дверями все спали, но в любой момент эти двери могли открыться, и всю группу перестреляли бы, как кроликов.

Штурмовики перевели дыхание и обменялись знаками. Тишина стояла мертвая. Они так же бесшумно пробежали вдоль коридора и собрались возле последней двери. Слева первая шестерка, опустившись на колени, затаилась за пуленепробиваемыми щитами. Справа вторая шестерка нацелила на дверь пневматический таран. Остальные, подняв оружие, ринулись к двери под прикрытием с тыла.

Командир группы подал знак, и дверь снесли с петель.

– Гражданская гвардия! Гражданская гвардия! – оглушительно кричали штурмовики, врываясь в квартиру и перебудив весь дом. Из дверей голышом или в кальсонах повыскакивали люди. За мужчинами – сонные женщины и дети. Это к лучшему. Дети – хорошая новость. По крайней мере, ни в кого не надо будет стрелять.

Под оглушительную брань и оскорбления жен братьев Лозано вытащили прямо из постелей с шелковым бельем. В изголовье одной из кроватей висела картина три на два метра, на которой красовался бенгальский тигр в джунглях. Его блестящая шерсть была выписана с фотографической точностью, как и окружавшая зверя листва. Вид у животного был спокойный, могущественный и благородный. Не то что у самих Лозано и их свиты. Зеркала в золоченых рамах отражали возникший хаос, повсюду слышались крики.

– Да что вам, черт побери, от меня нужно? – орал Нано Лозано, послушно давая себя арестовать: ему вовсе не хотелось, чтобы ему переломали руки.

– Привет, Нано, – сказала Лусия, когда его вывели из квартиры.

– О, надо же! – отозвался тот, словно был рад ее видеть. – Воительница собственной персоной! С чего это меня удостоили чести и нанесли столь ранний визит?

По нему не было видно, чтобы он забеспокоился. В распоряжении братьев была целая армия адвокатов, и им уже не раз удавалось выскользнуть из рук полицейских – руки у тех были коротковаты.

Лусия собралась что-то ответить, но тут не то у нее, не то рядом раздалась вибрация телефона. Она обшарила одежду, ощупала поношенные джинсы. В отличие от бойцов группы захвата, которые носили пуленепробиваемые жилеты поверх зеленых комбинезонов, ее более тонкий жилет умещался под свитером.

Сначала ей показалось, что завибрировала рация, но потом она поняла, что это мобильник, поставленный на режим вибрации.

– Герреро слушает, – сказала она.

– Лейтенант, вам надлежит явиться тотчас же.

13

Утро вторника

Было еще холодно, но солнце уже начинало пригревать, когда Лусия припарковалась у здания Гражданской гвардии в Трес-Кантос, квартале на северо-западе Мадрида, выстроенном пятьдесят лет назад. В свете яркого осеннего солнца мрачные очертания домов обрели почти веселый вид.

Зайдя внутрь здания, она сориентировалась. В Трес-Кантос располагалась единственная в окрестностях Мадрида казарма[16] с камерами для задержанных. Их было около пятидесяти, все снабжены металлическими дверями с глазками, и в них было налажено безотрывное наблюдение за задержанными.

Лусия подошла к застекленной будке, где сидели охранники.

– Габриэль Шварц, – заявила она, доставая пропуск, и увидела, как застыли лица охранников.

– Пойдемте, – сказал один из них.

Лусия пошла за ним следом. Их дожидался еще один охранник, и вид у него был как у ребенка, пойманного на шалости. Но руки его выдавали: они висели вдоль туловища, и он непрерывно то сжимал, то разжимал кулаки, совсем как Лусия в спортзале. На форме охранника она заметила несколько пятен крови.

– Это я вам звонил, – сказал он. – Я дежурил сегодня ночью. Вы приехали вовремя. Они собрались его увезти. Ваш коллега уже там…

Она пошла следом за ним. В коридоре стоял оживленный шум. В последней камере была открыта дверь, и горел свет. Охранник подвинулся, чтобы дать ей пройти. Лусия почти строевым шагом переступила через порог. В камере не было даже туалета: только кровать и умывальник.

Внутри Ариас и врач стояли по бокам носилок, где был распростерт белобрысый.

Услышав звук ее шагов, Ариас мрачно уставился на нее своими косящими глазами. Лусия почувствовала, как внутри нее быстро нарастает нервное напряжение. Ей показалось, что время замедлилось и деформировалось. Глаза Габриэля Шварца были закрыты, как у мирно спящего человека, нижнюю половину лица скрывала кислородная маска. Она подошла ближе, не в силах отвести глаз от этого посиневшего лица. Сквозь маску были видны потеки полузапекшейся крови из носа и рта.

Рубашка его была расстегнута и запачкана кровью, сквозь распахнутый ворот виднелись прикрепленные к груди электроды, а под ними – гематомы на уровне ребер. К носилкам была прикреплена стойка капельницы. Врач махнул рукой двум санитарам, готовым вынести носилки, и те вышли в коридор.

– Что здесь произошло? – спросила Лусия. – Кто с ним такое сотворил?

Сердце у нее отчаянно билось.

– Он сам нанес себе все эти повреждения, – сказал врач, не спуская глаз с лежащего на носилках Габриэля Шварца.

Перед тем как он вышел, Лусия удержала его за руки.

– Как это случилось?

Она заметила, что он покосился на ее руку, лежавшую у него на рукаве, и отпустила его.

– Спонтанное кровотечение, – ответил он. – Массивная кровопотеря. Быстрый ПТ вызывает тревогу.

– Что-что?

– ПТ – это протромбиновый тест, проще говоря, проба крови на свертываемость, которая оценивает уровень протромбина и факторы коагуляции VII, X, V, II. Он страдает недостатком витамина К, повлекшим за собой значительное падение показателей фактора коагуляции. Я подозреваю, что он проглотил изрядную дозу ратицида[17].

– Ратицида? – в смятении переспросила Лусия.

Врач кивнул.

– Да. Мадридский центр борьбы с отравлениями ежегодно получает десятки вызовов по случаям отравления зооцидами, средствами против грызунов. В большинстве случаев это происходит с детьми, но бывает, что и со взрослыми. И в двадцати процентах случаев у взрослых это связано с намеренным поглощением яда.

– То есть вы хотите сказать, что это была попытка самоубийства? Но его ведь тщательно обыскали и приставили к нему постоянную охрану! Он не мог ничего проглотить в течение последних нескольких часов, доктор.

Врач покачал головой.

– Такие нарушения в протромбиновом тесте, которые мы наблюдаем здесь, происходят между тридцать шестым и шестьдесят пятым часом после приема внутрь. Иными словами, клинические проявления появляются со второго по четвертый день. По всей видимости, гемофилия, которой он страдал, ускорила процесс, но в любом случае он проглотил яд раньше, чем его задержали.

«Черт… Чашка! – подумала она. – Либо он сам ее выпил, либо его заставили».

– Как он себя чувствует?

Врач поморщился.

– В этом плане я пессимист. Он в коме, и его жизненные показатели очень плохи. У него, несомненно, сильное субарахноидальное внутричерепное кровоизлияние, то есть кровь между черепной коробкой и мозгом, к тому же желудочно-кишечное и легочное кровотечения, которые привели к гипоксии, то есть к нехватке кислорода и к дыхательной недостаточности… Мы делаем все возможное, но я не знаю, доедет ли он живым до больницы.

– Спасибо, доктор.

Лусия проводила врача взглядом. Стоящий с ней рядом Ариас побледнел до синевы.

* * *

Они наблюдали за происшедшим по видеозаписи с камеры слежения. Сначала отравление проявилось как слабое носовое кровотечение. Потом Шварц начал кашлять кровью. Наконец, она просто хлынула у него изо рта и потекла по подбородку и одежде, словно его рвало кровью.

Тут дверь в камеру распахнулась, и туда влетели двое охранников.

– Как только мы увидели, что у него кровь, сразу примчались, – объяснял тот, что сидел перед экраном.

На видео охранники склонились над Габриэлем Шварцем, у которого начались судороги. Один из них схватил рацию и вызвал помощь.

Тем временем тело Габриэля Шварца выгнулось дугой, словно он получил серию электрических разрядов. Охранники стояли перед ним в полной беспомощности. Кровь у него текла отовсюду: из носа, изо рта, из глаз и ушей. А потом все мышцы резко расслабились, и он затих, неподвижно распластавшись на кровати.

– Я хочу увидеть, что было до этого, – сказала Лусия.

Охранник отмотал пленку назад.

– Похоже, он разговаривает сам с собой, – заметил Ариас.

Звука не было, только изображение. Тут наблюдавший за Габриэлем кашлянул. Все обернулись к нему.

– Когда я проходил мимо его камеры, он… он говорил женским голосом. Потом мужским. А потом еще каким-то другим.

– И что он говорил?

– Что он должен кого-то убить… Женский голос умолял какого-то Рикардо не делать этого… я хочу сказать, не убивать его.

– О господи! – выдохнул Ариас.

– Смотрите-ка, – сказал Пенья.

Габриэль на экране приблизился к камере, поднял голову и, пристально глядя в объектив, заговорил. Заговорил с ними. Движения его губ были очень четкими и различимыми.

– Похоже, он произносит буквы…

– Отойдите-ка назад, – приказала Лусия.

Все по очереди отступили.

– Да, так и есть! Сначала Л, – сказал Ариас. – Или Н…

– А теперь У или О, – добавил Пенья.

– Теперь С, – подал голос Ариас.

– И, – подхватил его патрон.

– Дальше Я…

Лусия молчала. С тех пор как она села перед камерой, ее левая нога непрерывно конвульсивно дергалась под самым экраном, стоящим на столе. Все разом повернулись к ней.

Л

У

С

И

Я

«Лусия»… Она вздрогнула. Это было последнее слово, которое Габриэль Шварц сказал, перед тем как покинуть этот мир. Мнение врача о его шансах выжить было пессимистичным. И Лусия поняла, что неизвестное невидимое существо, дергавшее Шварца, как марионетку за ниточки, обращалось к ней «с той стороны», по ту сторону смерти, посылало ей немое послание. И это послание было «ОТТУДА».

14

Утро вторника

Пресс-конференция началась в 11 часов в битком набитом зале. Не всякий день пресса получает на растерзание убийцу, страдающего диссоциативным расстройством психики, да еще если его жертвой становится служащий Гражданской гвардии…

Уже ближе к вечеру, когда многие темы были исчерпаны, информационные каналы пригласили на свои телеплатформы всех психиатров Мадрида, которых время от времени приглашали для консультации в суды. Их мнения, высказанные с добродушной снисходительностью специалистов по отношению к профанам, заметно противоречили друг другу. Однако всем известно, что психиатрия – это вам не физика, и она вполне допускает некоторые расхождения во мнениях и точках зрения.

В то утро с одной стороны присутствовали около тридцати журналистов, регулярно посещавших полицейские комиссариаты и суды, вместе с непривычным количеством портативных видеокамер «Панасоник AG-HPX500» и «AG-HPG20», стандартной аппаратурой для испанского телевидения. С другой стороны длинного стола перед микрофонами сидели Пенья и руководительница Центрального оперативного подразделения полковник Пилар Молина Маркос – высокая угловатая женщина, начисто лишенная и чувства юмора, и обаяния. Зато она была крепким организатором, фанатично преданным делу Гражданской гвардии.

Лусия держалась в стороне. Ее не просили выступать на публике. Не то чтобы она боялась. Но ей не свойственно было делать вид, что расследование идет, когда оно завязло, и она не привыкла называть успехами неудачи, как это делали деятели средств массовой информации. Она могла высказаться слишком ясно и искренне. Слишком прямо и слишком… агрессивно. Как с той зеленоглазой блондинкой, с журналисткой, которая сразу же поинтересовалась, как же это подозреваемый смог уйти от постоянного наблюдения и покончить с собой.

– Причина проста: он выпил крысиный яд еще до того, как его задержали, и в результате захлебнулся собственной кровью, – ответила Лусия, отчего смазливая мордашка журналистки приобрела оттенок скисшего молока.

Впрочем, такие вещи, наверное, не следует говорить на пресс-конференции. Ну хотя бы не в такой форме.

Ее поразило другое: необычное внимание журналистов. Они явно почуяли запах крови. Уловили нестандартную историю, которая заставит читателей и слушателей затаить дыхание на целые недели, а может, и месяцы.

– Известны ли точные причины смерти сержанта Морейры? – спросил другой журналист.

– Вскрытие показало, что его сначала оглушили. На голове остались следы того, что судебные медики называют «предварительной анестезией Бруарделя»: углубление в затылочной кости и в задней части теменной, что говорит о сильном ударе, видимо, с целью либо оглушить жертву, либо убить ее. Удар спровоцировал черепно-мозговую травму с последующим кровоизлиянием. Это подтверждает нашу гипотезу, что сержант Морейра был атакован неожиданно, врасплох, и точно так же он получил колющий удар в область сердца.

– И был распят, – раздался чей-то голос.

– С точки зрения техники это нельзя назвать распятием, – уточнила полковник Пилар Молина Маркос. – Но он действительно был приклеен к кресту.

– Получается, что один из ваших сержантов убит и распят, а главный подозреваемый через несколько часов покончил с собой в камере, так? – подала голос блондинка-воображала.

Ответа не последовало.

– Говорят, что сегодня рано утром Гражданская гвардия произвела операцию в Вильяверде, – крикнул хроникер из «Эль Паис». – Имеет ли операция какое-то отношение к гибели сержанта Морейры?

– Именно это мы и пытаемся установить, – ответил Пенья.

– То есть вы хотите сказать, что в вашей тюремной камере покончил с собой невинный человек?

Опять та же девчонка… Она еще новичок, но уже прекрасно понимает, что лучший способ заставить о себе заговорить – это распространить как можно больше слухов. И Лусия увидела ее, какая она есть, без прикрас: молодую, амбициозную и циничную, самодостаточную и эгоцентричную. Сначала карьера, а вся этика потом. Сначала имидж и самомнение, а уж потом компетентность.

Лусия уже видела набранный крупным шрифтом заголовок: «НЕВИННЫЙ КОНЧАЕТ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ ПОД ДАВЛЕНИЕМ ЦОП».

– Да ничего подобного, – ответил Пенья, задетый за живое. – Его нашли возле тела, на нем была кровь жертвы, и он признался в преступлении.

– Но у вас нет точных доказательств? – раздался еще чей-то голос.

– Как можно всерьез принимать признание человека, страдающего диссоциативным расстройством психики? – снова вступила молодая журналистка. – А его показывали психиатру? Это вообще принято в ЦОП?

– На что вы намекаете? – возмутилась полковник Маркос, буквально испепелив нахалку взглядом.

Лусия встала с места. Ну хватит, уже наслушалась. Она вышла, заглянула в туалет и плеснула себе в лицо холодной водой. Опираясь руками на бортик раковины, подумала о Серхио. Несколько недель назад он говорил ей, что хочет уйти из отдела, пока эта работа окончательно не исказила его представление о мире. У каждого сыщика есть свой предел. Он сталкивался с мужьями, насмерть забившими своих жен; расследовал дело о том, как жена долго и тщательно вместе с любовником замышляла и разрабатывала якобы случайную гибель мужа. Он задерживал торговцев, торговавших чем угодно, лишь бы была выручка; он имел дело с начинающими террористами, у которых основной идеей было перебить как можно больше народу, ибо они верили, что так желает их Бог. Ему приходилось общаться с сутенерами, за деньги и наркотики поставлявшими подростков на потребу тех, кого общество считало личностями мерзкими и опустившимися. Теперь пришла пора покончить со всем этим. Он не хотел, чтобы его дети росли, имея перед глазами такие образы, и собирался найти какую-нибудь безопасную работу в провинции, где мог бы спокойно дождаться пенсии, изображая из себя старого волокиту.

Но времени на это ему отпущено не было…

15

Утро вторника

– Мы собрались здесь, чтобы изучать различные криминологические теории, – заявил Саломон, находясь в двухстах километрах от Мадрида. – Позвольте мне сообщить вам одну приятную новость: все теории, которым вас обучали в этом месте, никуда не годятся.

Он обвел глазами зал, который отличался от обычного амфитеатра лекториев, хоть и плавно нисходил к помосту, где стоял лектор. Точно такой же зал, как и в Мадриде, где в этот момент шла пресс-конференция. И точно так же зал в помещении юридического факультета в Саламанке был набит битком. Такие лекции студенты никогда не пропускали. Все взгляды были направлены на Саломона, и все они выражали одно: «Ну, давайте, профессор, поразите нас, покажите нам, что вы действительно такой блестящий ученый, как о вас говорят».

– Криминалистических теорий существует множество, – продолжил он. – И в особенности изрядное количество теорий социологических. Многие из моих собратьев просто зачарованы ими… Хотя не исключено, что они просто слишком ленивы, чтобы искать что-то другое.

В зале раздались смешки.

– Существуют, к примеру, теории, которые утверждают, что не отклонения от норм поведения провоцируют социальный контроль, а, наоборот, социальный контроль провоцирует девиантное поведение. Существуют и такие, что ставят во главу угла исключительно соображения безопасности. Есть теории доминантные, так сказать мейнстрим, и есть второстепенные. На самом деле их слишком много… И я еще раз повторяю, что все эти теории ошибочны. Почему? А вот почему: во-первых, у них слишком общий взгляд на вещи, чтобы вникать во все оттенки специфики преступлений. Во-вторых, большинство из них, если не все, часто базируются на предрассудках и идеологических постулатах, и очень редко – на научно обоснованных наблюдениях.

Он обвел глазами аудиторию.

– Сегодня и сейчас нас будет интересовать реальность. Реальные преступления, реальные ситуации и реальные люди. Если кто-нибудь из находящихся в зале верит, что Земля плоская, а человек никогда не высаживался на Луну, я прошу его покинуть этот зал.

– А вот Маттео верит в маленьких зеленых человечков! – послышался чей-то голос.

Зал снова засмеялся. Саломон принял шутку и снисходительно улыбнулся.

– Ну и что? Я тоже в них верю: за час я встретил не одного зеленого студента на улицах этого города.

На этот раз зал взорвался хохотом. Лектор подождал, пока аудитория успокоится.

– Я попрошу вас проявлять строгость, а прежде всего – терпение и смирение. Строгий подход всегда приводит к сложному результату, богатому оттенками и подробностями, хотя зачастую сомнительному с интеллектуальной точки зрения. Если вы защищены латами уверенности и жаждете простых ответов, то вы пришли не по адресу. Здесь свою уверенность лучше оставить в гардеробе. Благодарю вас!

Раздались аплодисменты, и студенты встали.

Саломон сложил все свои записи в портфель, надел пальто и завязал шарф, ответил на несколько вопросов и вышел в серую ледяную мглу середины ноября.

Он заказал кофе в «Пикаро», как раз напротив университета, тем более что в факультетском кафетерии варили такой кофе, который смело можно было отнести к разряду преступлений.

На соседнем столике лежала газета. Саломон взял ее и рассеянно пролистал до страницы, где освещалась всякая всячина. Его внимание сразу привлек крупный заголовок:

Убийца, распявший свою жертву

Его звали Серхио Кастильо Морейра. Он был сержантом Центрального оперативного подразделения, о котором говорили: «Если ЦОП взял след – дело решено». Однако на этот раз сержант оказался не в роли следователя, а в роли жертвы. В понедельник, 11 ноября, его тело было найдено распятым на холме в нескольких километрах от Мадрида, неподалеку от Эскуриала.

Агент ЦОП был обнажен, и, что самое удивительное, кто-то приклеил его тело к кресту сверхпрочным клеем. Эту информацию предоставил нам один из сотрудников Гражданской гвардии, который предпочел не называть своего имени.

Кто же мог совершить такое жестокое, чудовищное, поистине дьявольское преступление? По нашим сведениям, подозреваемый был схвачен на месте. Речь идет о человеке, попавшем в тяжелую психологическую ситуацию, но Гражданская гвардия пока ничего не сообщает по этому поводу. Сегодня состоится пресс-конференция, где будут присутствовать капитан Пенья, руководитель отдела убийств, незаконного лишения свободы и вымогательств ЦОП, и полковник Пилар Молина Маркос, руководительница подразделения. Мы постараемся держать наших читателей в курсе развития событий…

Саломон закрыл газету. Голова его слегка закружилась. Он увидел в оконном стекле свое отражение: бледное призрачное лицо, все в каплях дождя, молотящего по окну. Профессор не верил ни в шанс, ни в случай.

Он видел их, ту супружескую пару, приклеенную друг к другу между двух туннелей тридцать лет назад… И пару в Сеговии, убитую и тоже склеенную, на холме возле Алькасара… И пару англичан на Коста-дель-Соль, зарезанных в своей постели и тоже склеенных друг с другом…

Саломон глубоко вздохнул и достал телефон. После трех гудков из трубки раздался хриплый, тусклый голос заядлого курильщика:

– Саломон? Что случилось?

– Это по поводу той истории, когда вашего агента… м-м-м… приклеили к кресту.

– Ну и?..

– Я знаю, кто убил сержанта Морейру.

16

Полдень вторника

– Короче, ты хочешь сказать мне, что, благодаря программе, которую ты ведешь вместе со своими студентами и которую финансируют Гражданская гвардия и полиция, ты узнал очень важную вещь? Тот, кто приклеил нашего человека к тому поганому кресту, тот, кто тридцать лет назад убил на севере страны супружескую пару, а потом еще две, одну в Сеговии, а другую на Коста-дель-Соль, – одно и то же лицо? Я правильно понял, Саломон?

Подполковник Эрро занимал высокий пост в генеральной дирекции Гражданской гвардии. Саломон познакомился с ним, когда десять лет назад вел семинар по криминологии в офицерской академии, которой в то время руководил Эрро, и они подружились. Они не теряли друг друга из виду, как люди, понимающие, что в любой момент могут друг другу понадобиться.

– Я понимаю, что говорить так – чистое безумие, но я в этом глубоко убежден.

– В таком случае это меняет дело, – ответил подполковник Эрро с легкой иронией в голосе.

– Я понимаю твой скепсис.

– Конечно, не в той степени, как если б ты сказал мне, что занимался столоверчением[18], – заметил Эрро. – В любом случае это не входит в мою компетенцию, я всего лишь чиновник генеральной дирекции, Саломон.

– Чиновник в чине подполковника… Ты же можешь сказать мне, кто ведет расследование?

– О, в таком случае я желаю тебе запастись мужеством.

Саломон терпеливо ждал, что скажет его приятель дальше.

– Если б меня попросили высказать свое мнение, я сказал бы, что для этой миссии было трудно выбрать человека менее компетентного. Во-первых, она слишком заинтересованное лицо, а во-вторых, по причине э-э… ее неуправляемого характера. Это лейтенант Лусия Герреро из ЦОП, напарница жертвы. Я полагаю, ты о ней слышал. Странно, что это дело не отдали кому-нибудь другому.

– Это та, что поймала Убийцу-с-молотком?

«Дело Убийцы-с-молотком» в прошлом году несколько недель не сходило со страниц газет.

– Она самая.

– Если мне не изменяет память, она тогда чуть не погибла.

– Она была на волосок от смерти: слишком близко подошла к огню и чуть не спалила себе крылышки.

– Но преступника все-таки поймала, – заметил Саломон.

– Да… И тем не менее у Герреро потрясающий послужной список, и ее место явно не в ЦОП. Скажем так, у нее всегда были проблемы с чувством локтя в команде и ей нравилось нарушать правила. Назвать ее строптивой было бы слишком сильно, занудной – слишком слабо. Со дня на день она свалится на нас как снег на голову.

– Можешь оказать мне одну услугу, Виктор?

– Слушаю тебя.

– Передай лейтенанту Герреро, что я очень хочу с ней переговорить. У меня есть информация, которая может ее заинтересовать. Сделаешь это для меня?

Саломон уже не раз сотрудничал и с полицией, и с Гражданской гвардией. В основном такое сотрудничество было сугубо индивидуальным.

– Хорошо, я отправлю ей сообщение.

– Спасибо, Виктор.

Он отсоединился и почувствовал, как им овладевает неодолимое и опасное очарование. Франсиско Мануэль Мелендес, он же «Убийца-с-молотком», он же «Дорожный мясник», он же «F2M», он же «Фрида-Волчица» – забавный псевдоним, которым Мелендес подписывал свои хроники для прессы. Скорее всего, он нашел это словечко в каких-нибудь фильмах 70-х годов, где фигурировали нацисты, таких как «Илза, волчица СС» или в киноподелках Хесуса Франко. Мелендес по ночам нападал на женщин в туалетах ресторанов и заправочных станций. Он надевал на голову женщине полиэтиленовый мешок, чтобы та задохнулась, а потом, когда она переставала дышать и двигаться, разбивал ей голову молотком. Он не насиловал свои жертвы, даже не прикасался к ним. Специалисты установили его приблизительный психологический портрет: человек от тридцати пяти до пятидесяти, холост или разведен, у него мало друзей, он малообразован или вовсе не образован, несомненно, занят ручным трудом, о чем говорит выбранное им орудие убийства. Его подозревали еще и в охоте на одиноких женщин в автомобилях. Он ехал за их машинами, пока они не останавливались. Полиция предупредила всех директоров заправок и придорожных магазинов, а те предупредили свой персонал, и начался настоящий психоз. Все принялись наблюдать друг за другом и докладывать полиции о подозрительных клиентах, а женский контингент персонала не осмеливался по вечерам выходить в туалет в одиночку. И все равно этот кошмар продолжался: Убийца-с-молотком нападал еще дважды. Пресса пришла в невероятное возбуждение ведь «акулы пера» способны из любой мелочи раздуть грандиозное событие…

Все силы полиции и Министерства внутренних дел сбились с ног, следственные органы прессовали каждый день: группу капитана Пеньи грозились расформировать, если они не продвинутся в расследовании.

Вот тогда на сцену и вышла лейтенант Герреро. Саломон помнил все, что появлялось в прессе к тому моменту, когда Франсиско Мануэль Мелендес был пойман. Без ведома коллег, ничего не сообщая начальству, Лусия Герреро начала бороздить все дороги в окрестностях Мадрида в радиусе до двухсот километров, то есть территорию убийцы. Днем она вела расследование вместе со своей группой, а по ночам садилась в автомобиль и нарезала километры по асфальтовым лентам. Спала только несколько часов перед самым рассветом, потому что Убийца-с-молотком выходил на охоту с десяти вечера до двух ночи (из чего следователи сделали вывод, что днем он работал). Какие типы попадались ей, пока она колесила по дорогам, не знал никто: Лусия Герреро отказывалась разговаривать об этом с прессой, несмотря на все подзуживания журналистов. На этот счет у них было множество предположений и одна уверенность: в какой-то момент лейтенант ЦОП в конце концов перешла дорогу убийце. И встреча чуть не стала для нее роковой.

Случилось это на севере страны, неподалеку от Сориа. Придорожная площадка была снабжена двенадцатью бензоколонками и довольно крупным магазином. Когда Лусия остановилась, чтобы забежать в туалет после трехчасового сидения за рулем, было уже без трех минут час ночи. Она ехала спокойно и позволяла обгонять себя десяткам машин. При этом потолочный светильник у нее постоянно горел. Видимо, она очень устала и была на пределе сил, рассуждал Саломон, и голова у нее работала с трудом. Наверное, думала о том, что ей еще предстоит вернуться в Мадрид, потратив на это еще два часа, а ведь она не спала всю ночь… Назавтра ей предстояло продолжить трудное расследование. Сколько же времени ей понадобилось, чтобы провернуть хитрый маневр и зайти при этом слишком далеко? – спрашивал он себя. Камера зафиксировала, как Лусия тяжелым, усталым шагом прошла к туалету в глубине помещения. Касса и продавец оставались справа, несколько столиков – слева; потом проход вел к игровым аппаратам, торговым автоматам и прочей аппаратуре и к дамскому туалету. На фотографии это место выглядело очень похоже.

Все ее обращения к начальству пресса просто опустила. Выйдя из кабинки туалета, Лусия увидела женщину, которая мыла руки. Блондинка в красном платье стояла к ней спиной, наклонившись над раковиной. Лица ее она в зеркале не разглядела: его загораживала прядь волос. Лусия поздоровалась с ней, но женщина не ответила. И в тот момент, когда лейтенант тоже наклонилась, чтобы освежить лицо – ей необходимо было немного встряхнуться, – Франсиско Мануэль Мелендес набросился на нее, надел ей на голову полиэтиленовый мешок и попытался задушить. Лусия отбивалась, но Мелендес был силен: он работал кровельщиком, да еще трижды в неделю качал мускулы. Однако ему не повезло, сказал себе Саломон: убийца не знал, что женщина, на которую он напал, сотрудница Гражданской гвардии и тренирована гораздо лучше его.

Что произошло дальше, так и не удалось выяснить. Как бы то ни было, Лусия вышла из туалета с окровавленными руками, в изорванной одежде, с молотком в руке и попросила перепуганного продавца позвонить и запросить помощь, а сама связалась со своими. Когда Гражданская гвардия прибыла на место, блондинистый парик плавал в унитазе, как дохлая медуза, Мелендес сидел на полу, пристегнутый наручниками к канализации, а его физиономия представляла собой бесформенную кровавую кашу. У него были выбиты два резца, а напоследок он получил удар молотком в висок, который сразил его наповал. Лусия Герреро заявила, что смутно помнит все, что произошло, но хорошо помнит, как притворилась, что потеряла сознание и упала на пол, прежде чем применить особый «захват ножницами правой подколенной мышцы» с сильным броском через колено, в результате чего Мелендес улетел в кабинку. А дальше… А вот дальше она совсем ничего не помнит.

Франсиско Мануэль Мелендес провел две недели в госпитале, где сотрудники ЦОП допрашивали его, прежде чем он предстал перед судом.

Герреро сразу получила нагоняй от начальства, благодарность и поздравления от министра и на следующий день стала легендой Гражданской гвардии.

Несколько сотрудников, не входивших в ее группу, но сделавших вид, что хорошо ее знают, поведали журналистам – разумеется, на условиях полной анонимности, – несколько пикантных подробностей, проливающих свет на ее личность, талант, а главное, на ее недостатки. Из чего следовало, что она очень вспыльчива, чертовски упряма, неистова в работе и совершенно не умеет сглаживать углы – в общем, зануда, да еще и дурная башка. Но, строго говоря, эти пустобрехи, сами того не понимая, обрисовали личность независимую, сложную и необычайно компетентную.

А потом пресса перешла к другим новостям и событиям, и все позабыли о лейтенанте Герреро. Саломон был убежден, что это ее развеселило. Ибо те редкие фотографии, что появлялись тогда в газетах, создали у него впечатление, что перед ним – личность, готовая смести любое препятствие на пути к цели.

Саломон спросил себя, сколько же весит такой груз. Как спит Лусия Герреро и не снятся ли ей кошмары? Он готов был побиться об заклад, что снятся. И что она раз за разом переживает эту схватку не на жизнь, а на смерть, в туалете на заправке. Страдает ли она от головной боли, от язвы, от болей в груди или от тревоги и депрессии? Влезла ли она в шкуру убийцы, чтобы затравить его, или удовольствовалась ролью козы-приманки? Не считая того, что, в противоположность французской сказке, на этот раз козочка слопала волка. Если только волк, дожидаясь своего часа в пенитенциарном центре Ла Моралеха, куда его посадили как особо опасного преступника, не разрабатывал с адвокатом, признанным мастером своего дела, стратегию процесса в первой инстанции для слушания в Мадриде. Как только на сцене появился этот адвокат, он принялся кричать на все лады всем, кто хотел его слушать, что это лейтенант Герреро напала на его клиента, а вовсе не он на нее.

Саломон схватил телефон, открыл «Вотсапп», соединился с группой, которую создали его студенты и которая тоже называлась ДИМАС, и написал:

Сегодня вечером после занятий собираемся в лаборатории.

Он представил себе, как по цепочке связываются друг с другом его студенты, всегда готовые либо оторваться, прикалываясь друг над другом, как первоклашки, либо с головой нырнуть в занятия, установленные для них академической комиссией по программе доктората.

Асса, Харуки, Корделия, Алехандро, Улисс, Вероника…

Он покинул чат.

17

Вторник, после полудня

Было уже шесть вечера, когда они собрались в лаборатории криминологии в подвале юридического факультета, на этот раз не в палатке, а рядом с ней: там, где стоял длинный светящийся стол, который в данную минуту служил единственным источником света в комнате.

Саломон не знал, где они откопали этот стол, похожий на те, что использовались в некоторых педагогических методиках, ставивших во главу угла сенсорное и кинестетическое развитие ребенка. Но он не верил ни в один из фильмов, где «умное освещение» по желанию создавало подавляющую атмосферу. В таких фильмах молодежь кончала с собой разными способами, столь же изобретательными, сколь и гротескными. Саломон слышал, как, упоминая этих ребят, его студенты пользовались словом «хулиганы». Несомненно, они специально выбрали именно этот стол.

Саломон встал в торец стола, а остальные расположились вокруг. Он заметил, что атмосфера вокруг стола царила менее расслабленная, чем в предыдущие встречи.

– Как мы видели в прошлый раз, ДИМАС двинулся вперед семимильными шагами.

Он подождал, чтобы эта фраза хорошенько отпечаталась в их впечатлительных юных мозгах.

– Все ли хорошо запомнили те три дела, связь между которыми обнаружил ДИМАС? Или надо еще раз напомнить о них?

Как всегда, первой ответила Асса:

– Не стоит, профессор. Мы думали над этим всю ночь. Сидели в интернете. И поэтому мало спали.

Вокруг светящегося стола прозвучали едкие смешки.

– Меньшего я от вас и не ждал, – сказал Саломон с улыбкой.

Он оглядел их всех. Свою группу. Своих любимчиков. Сокращенную группу избранных. А отбирал он их очень тщательно. Давно известно, что спортсмены показывают свои лучшие результаты в условиях соревнования с другими спортсменами. Однако если попросить многих из них протащить груз с помощью каната, то усилие каждого окажется тем меньшим, чем большим будет их количество. В первом случае мы можем говорить о «социальной поддержке», а во втором – о «социальной вялости». Это два основополагающих опыта экспериментальной социальной психологии. В целом много людей сто́ят больше, чем один, но излишнее количество людей сводит на нет качество работы с каждым элементом. Впрочем, большинство университетских профессоров работают с группами, сокращенными до шести студентов.

Эта шестерка являла собой лучший образец из всех, с кем ему доводилось работать в течение многих лет. Двое были испанцы, четверо остальных приехали из разных стран по программе европейского студенческого обмена или по программе международных связей Университета Саламанки с двадцатью пятью японскими университетами.

Харуки Танидзаки, двадцать пять лет, маленький, кругленький, лицо как луна, пряди черных волос падают на лоб, очки с притемненными стеклами… Приехал из Осаки.

Корделия Бликсен, двадцать семь лет, высокая, с мускулистыми плечами пловчихи, светлые волосы и глаза, серые, как вода фьордов зимой… Приехала из Копенгагена. Изучала философию и готовилась стать специалистом в таинственной дисциплине, именуемой судебной лингвистикой.

Асса Дьоп, двадцать четыре года, француженка. Маленькая, лицо овальное, кожа чуть темновата, большие и очень выразительные глаза. Волосы коротко острижены. Приехала из Сорбонны. Несомненно, лучшая из его учениц. Асса любила выявлять противоречия, выдвигать доводы против, как на потоке, так и внутри группы. Саломон обожал, когда студенты были не согласны с ним или друг с другом: из этого всегда что-нибудь выходило.

Улисса Джойса и Алехандро Лорку он рекрутировал на соседнем научном факультете, где оба прославились тем, что сконструировали робота на четырех лапах, который на спине разносил напитки для студентов, и еще взломали компьютер одного из профессоров, чтобы улучшить свои показатели в одной из дисциплин, где они ничем особенно не отличались. Их даже пытались исключить, но для такой меры они были слишком блестящими студентами, да к тому же еще и обнаружили, что тот самый профессор был большим любителем порнографии особого свойства. Ведь явно не из-за одной мягкости характера он просил начальство об индульгенции для этих ребят. Эта история стала быстро распространяться – за исключением порнографического аспекта – и дошла до ушей Саломона.

Улисс приехал из одного из английских городов, такого дождливого, что у него и название было соответствующее: Бат[19]. Мало того что парень выглядел лет на шестнадцать, а никак не на свои двадцать шесть, он еще был болезненно застенчив везде, кроме своей группы, и страдал агорафобией, боязнью открытого пространства. Поставить в лаборатории палатку было его идеей. Что же до черноволосого красавца Алехандро, то он приехал из Линареса и был по уши влюблен в Ассу Дьоп.

И, наконец, Вероника Гайте, двадцати восьми лет, из Саламанки. Вероятно, вторая лучшая ученица после Ассы. Каштановые волосы, светло-голубые глаза. Сдержанная, уравновешенная и заметно более зрелая. Единственная эксцентрическая нотка в ее облике – татуировка на правом предплечье, изображающая танцоров из ее любимого фильма «Криминальное чтиво».

– Итак, – снова заговорил Саломон, – ДИМАС установил связь между несколькими эпизодами преступления, разнесенными во времени почти на тридцать лет. Напоминаю суть: двойное убийство в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в Верхнем Арагоне, в провинции Уэска. Еще одно – в Сеговии в две тысячи пятнадцатом, и третье – в Бенальмадене в прошлом году. И вот какие общие точки всех этих убийств указал ДИМАС: молодые пары были найдены голыми, везде фигурируют куски материи красного и зеленого цвета, есть общее в положении тел, а самое главное – это клей…

– А где доказательство, что все это не та самая блоха, которую внедрили нам в ухо? – с сомнением произнесла Асса, разглядывая Улисса и Алехандро. – Исчезновение ребенка плюс двойное убийство с применением огнестрельного оружия в первом случае и две пары, убитые на двадцать пять и двадцать девять лет позже с применением холодного оружия, да еще на расстоянии шестисот километров друг от друга… А что, если ДИМАС ошибся?

– Это интересная гипотеза, – словно вскользь, заметил Саломон и улыбнулся. – Асса права: мы имеем два очень похожих преступления, совершенных близко по времени, но сильно разнесенных по расстоянию, и еще одно более давнее, связь с которым прослеживается более устойчиво. Что же нам позволяет думать, что во всех трех случаях преступления совершил один и тот же человек? – спросил он, обращаясь к обоим парням.

– Подпись, – отозвался Алехандро, словно ожидал этот вопрос.

– Вот именно, подпись. – Саломон выдержал паузу.

– Способы совершения преступления отличны друг от друга, как это часто бывает, и зависят от условий конкретного момента: в первом случае это огнестрел, в остальных двух – ножевые удары. Но подпись не меняется: тела расположены определенным образом и накрыты красной и зеленой тканью. Как вам известно, подпись бесполезна с точки зрения материальной. Зато она часто несет другую нагрузку: символическую или психосексуальную, причем очень сильную. Она как бы переводит на наш язык фантазии убийцы. В нашем случае подпись наводит нас на мысль, что все убийства совершил один и тот же человек. Кроме того, здесь дело не только в подписи, но еще и в позах жертв: тела расположены очень точно и продуманно. За всю свою долгую службу я повидал тысячи картин преступлений, и среди них не насчитаю и десяти, настолько поражающих изобретательностью автора. ДИМАС не ошибся: вероятность, что перед нами дело рук одного и того же человека, очень высока.

– В таком случае как вы объясните, что он ни на кого не нападал в течение тридцати лет, а потом вдруг снова взялся за свое? – подала голос Асса, явно не убежденная в верности гипотезы.

– Кончай нас троллить, Асса, – занервничал Улисс.

– Алехандро и Улисс выдвинули две весьма правдоподобные гипотезы, – заметил Саломон. – Либо он сидел в тюрьме, либо был за границей, где тоже продолжал убивать. Но есть еще и третья: ДИМАС не застрахован от ошибок и мог не выявить другие преступления. Как бы там ни было, сейчас мы не можем с точностью знать, скольких он убил.

Саломон поднял глаза и заметил, что его слова явно произвели впечатление на слушателей: их интерес к этому делу заметно возрос. В облаке света, идущего от стола, у всех расширились зрачки. Он угадал, что они находятся под серьезным воздействием, почти под гипнозом. И на этот раз воздействие было не теоретическим, а реальным.

– Итак, если принять, что все это – дело рук одного человека, – продолжил профессор, – то с чего мы должны начать?

– С первой сцены убийства, – предложила Асса.

– Почему?

– В общей сложности первое преступление наиболее показательно. И именно в этом случае убийца начал допускать ошибки. Потом он совершенствует свою технику.

– Согласен. Но не будем забывать, что это его первое известное преступление, и не исключено, что до него могли быть и другие… Однако предположим, что возле туннеля он совершил свое первое преступление. О чем нам говорит сцена этого преступления? Постарайтесь быть конкретными. Главное качество хорошего профайлера – уметь анализировать те конкретные данные и факты, что есть в его распоряжении, и уметь обуздывать свое воображение.

– Это блондин, во время первого убийства ему было от двадцати пяти до тридцати пяти лет, – снова предположила Асса. – Он умен, изобретателен, дерзок и живет в том районе, где происходили убийства.

– Почему такой вывод?

Все уставились на Ассу.

– Потому что с точки зрения статистики все серийные убийцы начинают в двадцать девять лет или раньше, и поначалу отдают предпочтение жертвам из своей этнической группы. Наш убийца хорошо знал ареал своих преступлений, ибо, чтобы убить среди бела дня двух людей возле транспортного туннеля, нужно знать и конфигурацию места, и трафик. Он человек дерзкий, потому что его жертвы не принадлежат к группе риска: среди них нет ни проституток, ни наркоманов. И потом, как вы сами сказали, его преступления в высшей степени изобретательны и продуманы. Я бы сказала, что у него высокий ай-кью, и он долго представлял себе все, что задумал, прежде чем перейти к делу. Он тщательно обдумал место, время и жертву, что говорит о его невероятном хладнокровии.

– Возраст серийного убийцы – такой параметр, который установить трудно, – заметила Вероника. – Известно, что психологический возраст далеко не всегда совпадает с возрастом реальным.

– Но в этом случае со времени совершения первого убийства он скорее состарился, чем наоборот, – подчеркнул Саломон. – И Асса права: ему наверняка понадобились годы, чтобы его фантазии вышли на более высокий уровень изобретательности. Хотя фантазии такого рода развиваются обычно очень быстро.

– Тридцать пять лет – это слишком старый, – вмешался Улисс. – Значит, сегодня ему уже шестьдесят пять. Вы видели, чтобы кто-нибудь в таком возрасте заколол ножом двоих людей?

– А почему бы и нет? – возразила Вероника.

– Один из вас произнес слова «серийный убийца», – заметил Саломон. – Почему?

– ФБР полагает, что после трех преступлений мы уже имеем дело с серийным убийцей, – ответил Алехандро.

– Почему после трех, а не после двух или четырех? Если вам так нравятся цифры, идите в бухгалтеры, – начал терять терпение криминолог. – Я бы сказал, что убийца из туннеля, может быть, еще не осознавал, что он серийный, когда убивал первую пару, но богатство воображения указывает на то, что он им станет.

– А потерявшийся мальчик? – спросила Асса. – Так и не нашелся?

– Так и не нашелся, – ответил Саломон.

– Интересно было бы посмотреть, какие гипотезы по этому делу высказывали следователи, – сказала Корделия, которая до этих пор никак себя не проявляла.

– Торговля органами, или убийца похитил его заодно, чтобы сбить следствие с толку… а потом избавился от тела, – подсказал Саломон, тревожно понизив голос.

Наступила тишина. В комнату словно вошло что-то гораздо более жестокое и мрачное, чем напоминание об убитой паре. По всем прокатилась волна тревоги.

– Однако у нас достижение, – вмешался Улисс, чтобы отогнать эту тревогу, и голос его слегка дрожал. – ДИМАС начал работать…

– Похоже на то, – отозвался Саломон Борхес.

Все улыбнулись. Но напряжение никуда не девалось.

– Есть и еще кое-что, – продолжил он. – Возможно, наш список полнится четвертым преступлением. Посмотрим… Вчера неподалеку от Мадрида произошло убийство: сотрудник Гражданской гвардии был найден голым и… гм… был приклеен к кресту.

Он коротко рассказал все, о чем прочел в газете. Послышались сдавленные возгласы.

– Может быть, это не имеет отношения к тем убийствам, – успокоил он ребят. – Убита не пара супругов… Но не исключено, что убийца тот же… Однако если это он, то мы можем констатировать, что наш «убийца с клеем» стал нападать все чаще… Но включать этот случай в наш список пока рановато, совпадений не так уж много. Сохраните эту информацию где-нибудь в уголке вашего мозга.

Саломон заметил, как все напряглись. «Вчера, неподалеку от Мадрида…» Беда подходила все ближе. И не только во времени, но и в пространстве.

Он откашлялся и начал голосом, торжественность которого ни от кого не укрылась:

– Ну вот. Сейчас мы займемся абсолютно новым упражнением, которое никто и никогда еще не практиковал в этом университете, и, думаю, что ни в каком другом. Мы проведем настоящее расследование. Наше расследование. Из данных, собранных ДИМАСом. Я знаю, что у вас очень плотное расписание, но ситуация создалась нестандартная, а потому прошу вас хотя бы несколько часов в неделю посвящать этой работе. Здесь вы сможете применить все, чему научились.

Саломон заметил, как сузились их зрачки: ему удалось их укротить. Они получили возможность проявить все свои таланты.

– Итак, – сказал он, – каков будет ближайший этап? Какова последовательность действий?

– Запросить в Гражданской гвардии полные досье, – с энтузиазмом предложила Асса.

– А мы их получим?

– Составить облик преступника, исходя из детального анализа мест преступления, – сказал Харуки, и голос его звенел от волнения.

– И еще исходя из изучения личностей жертв, – добавила Вероника.

– Отправить запрос в Службу криминалистического учета, – сказал Алехандро.

– И отчеты следователей, – добавил Улисс.

– И показания свидетелей? – поинтересовался Саломон.

– Как последнее средство, – Асса тряхнула головой. – Известно, что свидетельские показания никогда не совпадают. Они могут направить нас по ложному следу.

Саломон улыбнулся. Это были его любимые ученики. Его солдаты. Его самураи. Они были щедро одарены, и ему нравилось ощущать в них это внутреннее напряжение, это стремление и потребность знать.

– Выгнать его из логова будет нелегко, – сказал он. – Все это время ему удавалось не попадаться полиции. Бьюсь об заклад, что он мастер мимикрии и камуфляжа. А в его окружении этого типа наверняка считают абсолютно нормальным и даже симпатичным. В обществе он чувствует себя уверенно и непринужденно. Умеет спрятаться в толпе. Может быть, у него и дети есть…

Вдруг он забеспокоился.

– Да, вот еще что: не забывайте, что до этого момента мы работали с делами, которые уже классифицировали и расследовали. Так сказать, теоретически. На этот раз все гораздо сложнее: мы начинаем работать с преступником, который еще не арестован. Он находится по ту сторону. И абсолютно ничем не скован в своих поступках.

Профессор оглядел своих ребят, и у него возникло ощущение, что воздух вокруг них сгустился и отяжелел. Все они были похожи на банду заговорщиков.

– Он не знает о нашем существовании, не знает, что мы идем по следу. И ни к чему ему это знать. Более того, вся информация строго конфиденциальна. За пределы этой комнаты не должно выйти ни слова. И никакой болтовни с посторонними! Вам ясно?

18

Вечер вторника

Ледяной ноябрьский вечер. Холодные звезды. В шумном полумраке «Камелота», прорезанном лазерными лучами, криминологическая группа согревалась алкоголем, сколько душе угодно. Именно там продолжилось собрание.

– А что, если убийц было двое? – прокричала Асса, пытаясь голосом перекрыть громкую музыку.

– Почему двое? – спросил Харуки, отпивая маленький глоток текилы. Глаза его поблескивали под большими очками, и двигался он с грацией медведя, которого напоили медом.

– Нынешний убийца гораздо моложе! – рявкнула Асса. – Он узнал – неважно, каким образом – о двойном убийстве восемьдесят девятого года и решил его имитировать…

– Значит, он подражатель? – крикнул Алехандро. – Такие бывают в реальной жизни? А все эти мизансцены, которые он составляет, разве не говорят о том, что они, возможно, картины реальных преступлений?

– Ты хочешь сказать, нарисованные картины? – вставила Корделия.

Алехандро кивнул и снова громко прокричал, перекрывая оглушительный грохот, царящий в «Камелоте»:

– Он вдохновлялся картинами, которые ему нравились, преследовали его повсюду и околдовывали. Может, он был любителем живописи.

– Но это нисколько не продвигает нас вперед, – заметила датчанка. – Произведений искусства миллионы…

– Лично я выбрал бы Иеронима Босха! – рассмеялся Харуки.

– Не орите так, вас могут услышать! – крикнула Вероника. – Вспомните, что говорил Саломон…

Не хватало только Улисса: места вроде «Камелота», с его просторным залом, высоким потолком, украшенным росписью в стиле Средневековья, с толпой орущих студентов и оглушительной музыкой, всегда его отпугивали.

– Вероника боится, – с улыбкой констатировала Асса.

– Ладно, может, профессор и не ошибался, – заметил японец, – и этот тип бродит где-то поблизости.

– И что с того? – возразил испанец. – Мы вообще не знаем, существует он или нет. Бросьте вы эту паранойю!

На несколько секунд все замолчали в нерешительности, обдумывая его слова.

– Ну допустим, мы его найдем, – рискнул подать голос японец. – И что мы тогда сделаем?

– Передадим информацию полиции и как следует выпьем! – отрубил Алехандро.

– Да нет его там, мой милый Шерлок, – сказала Асса, обняв его за шею и легонько чмокнув в губы. – А не пойти ли нам баиньки?

* * *

Когда вся компания вывалила из «Камелота», было уже без четверти полночь. Небо очистилось и засияло звездами, температура приблизилась к нулю. Подняв воротники пальто, они углубились в узкие темные улочки, над которыми плыл теплый свет. Асса прижалась к Алехандро, и их длинные тени поползли за ними по фасадам домов. Они распрощались с остальными и ушли. Харуки ушел с высокой Корделией, рядом с которой он казался хоббитом.

Вероника покрепче затянула шарф и ускорила шаги. Не любила она в одиночестве возвращаться по этому узкому переходу между улицей Бордадорес, где находились «Камелот» и «Гэтсби», и своим домом внизу улицы де ла Компанья, хотя пройти надо было всего несколько сотен метров.

В этот час улицы Старого города были пустынны и безжизненны. Они ничуть не изменились за прошедшие века: та же плиточная мостовая, те же старинные фасады, те же балконы из кованого железа. Казалось, что она попала не на улицы красивейшего города Испании, а в фильм ужасов в стиле «Хостел».

«Что-то не хочется стать добычей „Элитного охотничьего клуба“», – сказала себе Вероника. У нее была такая игра, которую она придумала, чтобы снимать напряжение.

Ее маленьким грешком были фильмы ужасов. Чем кровавее и грязнее был фильм, тем больше она забавлялась. Там попадались и сцены секса, и она, хотя и мучилась, но смотрела их.

Анализируя все это с более глубоких позиций, ей приходилось признать, что, если эти фильмы ее так привлекают, значит, они суть отголоски ее собственных страхов: страха неизвестности, страха незнакомого, страха темноты, страха крови, страха насилия, страха мужчин, страха… Однако было в этих страхах и нечто ободряющее. В этом и состояла фишка ее игры: все это трюк, вымысел, все это… нереально.

Ей показалось, или она действительно слышит за спиной чьи-то шаги? Обернуться, чтобы удостовериться, она не осмелилась. Зачем? Если за ней и правда кто-то идет, то, обернувшись, она спровоцирует преследователя ускорить шаги. Так всегда бывает в кино.

Она пересекла маленькую пустую площадь Агустинос и ступила на узкую и мрачную улицу де ла Компанья, обрамленную глухими стенами. Снова услышав шаги, ощутила, как напрягся затылок.

Шаги были осторожные и тихие.

Словно тот, кто шел за ней, боялся ее напугать…

Ладно, не вышло так не вышло.

Теперь Вероника действительно начала бояться. Наверняка это какой-нибудь студент вышел из «Камелота» или «Гэтсби» и возвращается домой, как и она. Надо было выбрать другой маршрут, пойти по более людным в этот час улицам. Но все равно было уже поздно. Она стала обдумывать вариант рвануть и убежать, но вариант был идиотский: если тот, кто идет за ней, действительно ее выслеживает, он тоже рванет и быстро ее поймает.

Ты забиваешь себе голову пустыми мыслями, старушка.

Вероника резко свернула налево на улицу Доктринос, хотя ей вовсе не надо было идти в ту сторону: ее комната находилась на последнем этаже старого, обветшалого дома, там, где улица де ла Кампанья расширялась напротив корпусов Папского университета, и дальше надо было идти прямо. Ей хотелось, не оборачиваясь, убедиться, что за ней никто не идет.

Улица Доктринос была чуть шире предыдущей; темные витрины магазинов были закрыты коваными металлическими решетками. Вероника прислушалась. Ни звука. Слышно только ее сиплое дыхание и отчаянное биение сердца. Прекрасно – значит, преследователь проскочил прямо.

Вероника уже собралась повернуть обратно, как снова услышала шаги. Он тоже свернул вслед за ней. Вот черт!

И тут она по-настоящему испугалась. Это было не просто опасение, это был настоящий, жуткий страх. Вероника ускорила шаг, и ей показалось, что он сделал то же самое. Повинуясь непонятному импульсу, девушка обернулась. То, что она увидела, уверенности не вселило. Высокая, худая черная фигура угрожающе двигалась вслед за ней, надвинув на голову капюшон худи.

Действительно угрожающе? Или это просто какой-нибудь студент, возвращающийся домой, как и я?.. Да оставь ты свое кино!

Она вышла на улицу Прадо, более широкую и безопасную. Потом свернула направо и еще ускорила шаг почти до бега. По улице, в одном направлении с ней, шла группа студентов. Вероника бросилась к ним.

Она чуть не сказала ребятам, что этот тип к ней пристает. Но ведь это была неправда, а Вероника терпеть не могла врать. Трое пьяных студентов что-то крикнули ей на ходу, но она оставила реплику без внимания.

Еще метров сто – и она будет дома.

Девушка почти по своим следам вернулась на улицу де ла Кампанья, которую покинула несколько минут назад, и снова обернулась. Не может быть! Он опять здесь! На этот раз сомнений не осталось. Никто не стал бы идти таким сложным путем, поворачивая по сторонам и даже обратно… если бы не следил за ней. Вероника вдохнула морозный воздух, желудок ухнул куда-то вниз. Несколько снежных хлопьев опустились на ее вспотевшие щеки. У нее возникло ощущение, что сердце дубасит, как Фил Коллинз на своей ударной установке. И внезапно очень захотелось в туалет.

Она на ходу быстро набрала электронный код для входа в дом, хотя до ее двери было еще далеко. Потом плотно закрыла за собой источенную червями входную дверь. Щеколда защелкнулась. Вероника выдохнула и ринулась в тесный коридор первого этажа, где пол был ниже уровня улицы, к лестнице, видневшейся в глубине. По лестнице она взлетела, прыгая через две ступеньки. В доме пахло мокрой штукатуркой, пылью и плесенью. Он был старый, запущенный, и на всех этажах жили студенты, часто по двое в комнате. И, в отличие от одиноких стариков, они не обращали внимания на шум, который не утихал до середины ночи.

Наверное, он отстал от нее. Чтобы войти, нужен электронный код. Вероника прекрасно слышала, как щелкнула щеколда, когда дверь закрывалась. Ну что, получил удовольствие, напугав меня, идиот? Дебил несчастный! Тяжело дыша и обливаясь по́том, она добралась до площадки последнего этажа, куда выходила только одна дверь: в ее квартиру. О господи, как же она испугалась! Девушка не слышала никаких звуков, кроме биения собственной крови в венах и в груди, которое ухало, как кузнечные меха. Эти звуки перекрывали все остальные шумы, возникавшие в доме. Но их, похоже, и не было: в доме было на удивление тихо. Наверное, девчонки снизу, те, у кого музыка гремела с утра до вечера, куда-то ушли.

Вероника прислушалась, но с той стороны двери не доносилось даже шороха. И она решила, что Амалия, с которой они снимали квартиру на двоих, либо уже спит, либо еще не пришла.

Она развязала шарф, сохранявший аромат ее духов: ваниль, жасмин, лаванда – «Ланком», «Жизнь прекрасна». Духи подарила мама. Ей надо было отдышаться. Воздуха не хватало. Капли пота скатывались по щекам теплыми ручейками, лоб тоже взмок. Вероника сунула ключ в замок. Еще несколько секунд – и она окажется в тепле и безопасности в собственной кровати. Дождется, когда придет Амалия, и расскажет ей, как она сегодня напугалась. И они вместе посмеются и станут сочинять всякие небылицы про блуждающую по улицам тень… А потом погасят свет, натянут одеяла до подбородков и пожелают друг другу спокойной ночи. И каждая почувствует себя уверенно, потому что она не одна, а рядом подруга. И обе вздохнут с удовольствием, потому что в очередной раз все страхи оказались вымыслом.

Все было словно понарошку…

Вероника уловила какое-то движение за спиной и открыла рот, чтобы закричать. Но было уже поздно. Ей чем-то закрыли рот. Рукой в кожаной перчатке. Рука была явно мужская. Перчатка воняла какой-то дохлятиной. Вероника отбивалась, задыхаясь, у нее закружилась голова. Он крепко держал ее, прижавшись щекой к ее щеке.

– Тихо, – прошептал он. – Перестань брыкаться и не вздумай закричать. Или я тебя убью, поняла?

Она не поняла. Не хотела ни понимать, ни слушать. Не могла осмыслить, что все это значит. Зубы выбивали дробь, мозг превратился в желе, словно его поразил какой-то ментальный вирус. Но одну вещь она все-таки усвоила: что надо перестать брыкаться, что нельзя кричать и вообще нельзя пытаться что-нибудь сделать. Вероника затихла. Он обвил рукой ее за талию.

– Ну вот, видишь, все идет хорошо…

Этот голос… Какой-то странный, гнусавый и слишком пронзительный. В других обстоятельствах она сочла бы его комичным. Словно он только что надышался гелием[20]. На миг ей в голову пришла мысль, уж не злая ли это шутка. Но кто был способен на такие шутки? Незнакомец вдруг начал расстегивать ей пальто, и Вероника поняла, что это не шутка.

Она ощутила, какой жар идет от его лица, словно она прислонилась щекой к радиатору. А рука в перчатке была холодная, просто ледяная, когда он запустил ее под юбку Вероники, залез в трусики и просунул между бедер. От этого ледяного прикосновения у нее так сильно задрожали ноги, что Вероника испугалась, что они сейчас подогнутся и она не сможет стоять прямо. Но она выдержала. И всякое желание добраться до туалета вмиг исчезло.

И тут он сделал ей больно. Она почему-то сразу вспомнила, как однажды кретин дантист пожалел анестетика, перед тем как прикоснуться к нерву в коренном зубе. Но сейчас к боли примешались страх, ужас, отвращение и возникло ощущение, что она стремительно падает куда-то в темноту. В невесомость.

Он больше ничего не говорил. «Может, боится, что я узнаю его голос без гелия?» – спросила она себя, теряя последние остатки сознания. И вдруг из-за двери раздался другой голос:

– Вероника, это ты?

«Амалия! Амалия, на помощь!» – закричал ее мозг. Вероника снова принялась отбиваться, и он изо всей силы ударил ее головой о створку двери. У нее посыпались искры из глаз, а со стороны квартиры в двери повернули ключ, и на пороге показалась ошеломленная и сонная Амалия.

– О боже! Как это тебя угораздило? И что тут за шум? Ты ударилась? Ты что, пьяная?

Вероника почувствовала, что у нее по лицу течет кровь, потрогала лоб и обернулась. Потом быстро подошла к медным перилам, свесилась вниз с лестничной площадки и услышала, как внизу хлопнула входная дверь.

19

Утро среды

– Не торопитесь, – сказала ей на следующее утро женщина, сидевшая напротив. – Хотите еще стакан воды?

Вероника помотала головой. Ее сопровождала Амалия. Обе студентки практически не сомкнули глаз этой ночью. Вероника бросила взгляд на портрет короля, висевший на белой стене за спиной женщины в униформе, которая двумя пальцами что-то печатала.

– Итак, он… он ввел свои… гм… пальцы в кожаной перчатке вам в тело, так?

Веронику била дрожь. Они что, экономят на отоплении у себя в Гражданской гвардии?

– Да.

– И ему не хватило времени, чтобы… ээ… перейти к другим действиям… ээ… преступным?

– Преступным? – взвилась Амалия, подпрыгнув на месте.

– Я хочу сказать… он не совершил… ээ… насилия.

– Так это и есть насилие! – возмутилась Амалия, резко выпрямившись на стуле, и ее лицо вспыхнуло. – Что вам еще надо?

– Да, да… конечно… извините.

Женщина задумалась. Информационная система требовала «эквивалентного» языка, сухого и формального, и кратких, точных определений. Она ввела в компьютер: «насильственные действия рукой в области влагалища».

– И вы утверждаете, что он вдыхал гелий? – спросила она и напечатала: «Возможное использование гелия со стороны нападавшего».

Вероника кивнула.

– Чтобы никто не мог узнать его голос.

Женщина в униформе подняла глаза от экрана.

– Значит, вы полагаете, что знаете его?

– Понятия не имею. Это только одна из возможностей.

– А еще какие-нибудь детали вы можете вспомнить?

– От него хорошо пахло.

И вдруг сообразила, что где-то уже встречала этот запах. Но это ни о чем не говорило. А может быть, и говорило…

– Он был выше вас, вашего роста или ниже?

– Он был высокий.

– И он ударил вас головой об дверь, перед тем как сбежать? – заметила женщина в униформе, покосившись на повязку, которую Веронике наложили на лоб.

– Ударил, и очень сильно.

«Сексуальная агрессия, этот человек очень опасен», – ввела женщина в компьютер.

* * *

– Обещай мне, что никому не расскажешь, – сказала Вероника Амалии, когда они вышли из казармы Гражданской гвардии.

– А что, разве мы не должны предостеречь остальных девчонок в доме? – возразила соседка.

– Нет! Я не хочу, чтобы на меня смотрели как на «девчонку, на которую напали»!

– Ладно, ладно.

– Поклянись!

– Клянусь.

* * *

Вечером после лекций Вероника присоединилась к группе. Весь день она пребывала в каком-то необычном состоянии – словно перестала быть самой собой и теперь наблюдала со стороны, как движется, что отвечает или делает девушка по имени Вероника. Строго говоря, теперь Вероник было две: первая как ни в чем не бывало продолжала жить привычной жизнью, а вторая за ней наблюдала.

Она подумала, что он не осмелился взяться, к примеру, за Ассу. Он выбрал самую слабую в группе. Он долго за ними следил. Так лев в саванне долго примеривается к самой уязвимой антилопе в стаде и находит ее глазами среди сотен других. Он падок на хрупкость и слабость: выбирает животное, которое прихрамывает, бегает не так быстро, как другие, избегает соплеменников или они его сторонятся…

Интересно, в какой момент он стал за ними наблюдать? В «Камелоте»? На факультете? Во время занятий? Вероника мысленно перебирала выражения лиц всех своих соседей в тот день, и прежде всего лиц мужских…

На собрание она опоздала. Все уже собрались.

– Если абстрагироваться от убийства этого парня из Гражданской гвардии, у нас остаются только супружеские пары, – говорил Саломон.

– Причем пары счастливые, – уточнила Асса.

* * *

Капитан Гражданской гвардии, руководивший казармой в Саламанке, поморгал глазами и положил подбородок на переплетенные пальцы. Лицо его ничего не выражало.

– Итак, наш «рукоблуд» перешел к делу, – начал он.

– Да, – подтвердила сержант, принявшая сегодня утром заявление от Вероники. – Уже третье заявление за месяц: темп нарастает. Думаю, он недолго будет удовлетворяться простым лапаньем, – мрачно прибавила она. – На этот раз ему помешали. Не случись этого, один бог знает, что бы он натворил.

– Может, он не уверен в себе, – предположил капитан. – Или у него непорядок с эрекцией.

Один из присутствующих насмешливо осклабился.

– Это нападение на сексуальной почве, – проворчала сержант, испепелив насмешника взглядом.

– Да, да, конечно… Извини.

– В следующий раз он пойдет дальше, – не унималась она. – Вызов и риск его возбуждают. Думаю, мы просто не знаем, на что он способен.

– Зато ты, очевидно, знаешь? – резко оборвал ее тот же насмешник. – И давно у тебя диплом психолога, Роза?

Зрачки Розы почернели, когда она повернулась к толстому увальню.

– Я женщина, потому и знаю. Капитан, я считаю, что нам необходимо сделать сообщение или, по крайней мере, разослать предупреждения по факультетам. Надо предупредить студентов этого города, что по улицам бродит маньяк.

Офицер на миг застыл и уставился на нее, словно принюхиваясь к неприятному запаху.

– Даже не думай. Если разошлем, в городе начнется психоз и дело дойдет до прессы! Не говоря уже о реакции мэра и советника по образованию…

* * *

– Причем пары счастливые… Что тебя заставило так сказать, Асса? – спросил Саломон.

– Ну, смотрите, – отозвалась девушка, – это же очевидно. Судя по их постам и фотографиям в соцсетях, обе пары действительно были счастливы.

Она добрую часть ночи просматривала эти материалы, и от недосыпа и напряжения у нее покраснели глаза.

– Они держатся друг за друга на всех фото, сделанных в путешествиях, – продолжила Асса. – И везде улыбаются и обнимаются.

Саломон погасил неоновый свет, включил небольшой проектор, и на белой стене под тихий шум вентилятора появились лица, скопированные из «Инстаграма» и «Фейсбука»[21]. Лица спокойные и счастливые. Они улыбались жизни в луче света, в котором танцевали пылинки.

– Интересная гипотеза, – сказал он. – Продолжай.

– Ему явно трудно долго поддерживать отношения с женщиной, – снова заговорила Асса. – Все его попытки кончаются провалом. Он живет один. Вне всяких сомнений, он либо разведен, либо холостяк. Его много раз бросали. Из-за этого у него развилась ревнивая озлобленность по отношению к счастливым парам. Именно чужое счастье и включает в нем неосознанное стремление убивать.

– Да, – согласился Саломон, – ножевые ранения в области гениталий заставляют думать в этом направлении. Он словно хочет лишить их способности вести сексуальную жизнь по ту сторону смерти. И вполне возможно, что у него самого проблемы в этой области.

– Может статься, они улыбаются специально для фотографии, – возразил Улисс. – На фотографиях в социальных сетях все улыбаются. Это еще ничего не доказывает…

Саломон кивнул, и на его губах появилась полуулыбка. Он обожал борьбу мнений в буквальном смысле этого слова. Его метод в том и состоял, чтобы возбудить дискуссию. Из этого всегда что-нибудь да получалось.

– А что вам напоминают все эти мизансцены? – продолжил он.

– Картины! – сразу ответил Алехандро.

Саломон повернулся к юному испанцу.

– Верно, картины… Обнаженные модели, сочетания красных и зеленых тонов были распространены в эпоху Возрождения, в особенности в последующие столетия…

– Вы думаете, что его вдохновляла живопись? – спросила Асса.

– Я этого не исключаю…

Тут у него зазвонил телефон. Профессор вытащил его из кармана и взглянул на экран. Номер был незнакомый.

– Саломон Борхес, – сказал он.

– Профессор? Я лейтенант Лусия Герреро…

20

Вечер вторника

Лусия наблюдала за пауком. Он сплел паутину между трубой отопления и потолком. На клейких вибрирующих нитях болталась какая-то мушка. Мохнатый черный хищник не спеша подбирался к попавшей в ловушку добыче. Впрыснув яд, он обездвижил жертву и теперь ждал, когда она созреет и ее можно будет слопать. Шансов у мушки не было.

– Завтра, да, договорились, профессор, – сказала в трубку Лусия, не сводя глаз с паука. – Позвоните мне.

– До завтра, лейтенант.

Она уже собралась набрать другой номер, как ее телефон зазвонил. Это был Ариас.

– Да, слушаю…

– Подключайся к совещанию втроем с токсикологом.

– Поняла.

– Привет, Лусия, – послышался в трубке еще один голос. – Мои соболезнования по поводу Серхио. Они все здесь разорили. Наверное, надеются, что еще одному негодяю удастся выпутаться, чтобы присутствовать на процессе…

Лусия ничего не сказала, но почувствовала, как по ее телу разливается холод.

– Кроме того, у меня на руках анализ той коричневой жидкости, что нашли у него. Вы не поверите…

Они быстро отреагировали. Как-никак убийство коллеги. Такие анализы делают вне очереди, что бы там своей очереди ни дожидалось – хоть убийство короля Испании или атака террористов.

– Я слышал об этом, – продолжал он, – но увидел впервые.

– Что ты там увидел впервые?

– Это отвар, настойка, вытяжка – называйте как хотите – аяуаски.

– Чего?

– Аяуаски. Ее еще называют «веревка мертвецов», или «лиана души». Племена Амазонки называют ее «яге́», «натем», «каапи», «пинде́», «дайме́»… В жидкость входят вытяжки из многих трав, и эта лиана используется уже много веков местными шаманами. Если выпить настой, то из растений начнут выделяться молекулы мощных психотропных веществ: диметилтриптамина и алкалоида бета-карболина. Это вызывает галлюцинации и изменения в восприятии. Однако в отличие от героина или кокаина, они не воздействуют на компенсаторные механизмы и не могут вызвать передоз или привыкание.

Мозг Лусии старался переварить всю информацию и выделить то, что было интересно именно ей.

– Это очень мощный наркотик, и племена Амазонки долго держали его в тайне. Они с незапамятных времен его использовали в обрядах инициации как средство воссоединения внутреннего «я» с природой или что-то в этом роде… Однако, когда пришла мода на новые религии и нетрадиционную медицину, использование этого средства распространилось довольно широко. Оно даже стало пользоваться популярностью в Кремниевой долине и среди художников Нью-Йорка. Одним из первых представителей западной культуры, кто его попробовал, был американец Уильям Барроу. Во многих европейских странах аяуаска запрещена. В Испании ее можно принимать, но продавать запрещено, как и другие подобные вещества. В последние годы на эту тему собиралось много симпозиумов, и самой важной стала всемирная конференция Международного центра исследований и службы этноботанического образования, который базируется в Барселоне. Она состоялась в Жероне в этом году. Я на ней присутствовал: тысяча двести участников и шестьдесят специалистов со всего мира, сто пятьдесят докладов, посвященных только аяуаске, много интересных встреч.

Лусия начала терять терпение.

– А все эти свойства могли бы как-то… э-э-э… облегчить манипуляции с человеком уязвимым и заставить его сделать что-то такое, чего он никогда не сделал бы в нормальном состоянии? – спросила она.

В трубке помолчали.

– Я не психиатр, но я бы сказал «да»… Аяуаска веками использовалась, чтобы вызывать состояние измененного сознания. Некоторые секты и бразильские псевдо-церкви и сейчас пользуются ею в тех же целях. Она провоцирует искаженное восприятие реальности, ослабляет чувство опасности, вызывает упадок сил и увеличивает психологическую податливость личности. Наибольшую опасность аяуаска представляет для людей с уязвимой психикой, находящихся в состоянии подчинения. К тому же некоторые исследователи утверждают, что измененное в результате этого наркотика сознание имеет склонность конструировать «множественное я».

Лусия не могла не вспомнить о человеке, у которого тоже было измененное восприятие реальности, скорее, свой собственный мир, подчинявшийся своим собственным законам. Но эту мысль она прогнала.

– Не давай эту информацию никому, пока тебе не пришлют запрос, – сказала она в трубку. – Это понятно?

– Например, психиатру, которого привлечет защита? Усек… Да, Лусия, надо учесть, что аяуаска может еще вызывать жуткие видения и мучительно-тревожные галлюцинации. Они явно не пошли на пользу рассудку вашего Габриэля Шварца.

Она вежливо поблагодарила токсиколога. В квартире Шварца была только одна чашка, и стояла она рядом с салфеткой «Рикардо».

Тень, стоявшая за всем этим, тщательно приготовила настой и наблюдала, как Габриэль его пьет… а потом дождалась, когда наркотик начнет действовать. Но как они познакомились? Как и когда настоящий убийца Серхио Морейра выбрал руку, которой будет назначено убить ее напарника?

– Позвони Ферратеру, – сказала Лусия Ариасу. – Нам нужен список сотрудников клиники и посетителей – одним словом, тех, кто контактировал с Габриэлем Шварцем во время всех его госпитализаций в психиатрические клиники.

21

Вечер среды

Лусия набрала еще один номер.

– Что ты хочешь, Лусия? – спросил голос в трубке.

– Что вчера случилось с Альваро?

– Ничего особенного.

– Самуэль, пожалуйста…

В трубке помолчали.

– Его толкнули во дворе во время перемены. Учитель это прекратил.

– Толкнули?

– Ну повалили, если тебе так больше нравится.

– Как это «повалили»?

– О господи, Лусия! Может, хватит быть жандармом?

– Он упал?

– Ну упал, если очень хочешь знать.

– Черт побери!

– Что «черт побери»? Драчунов вызвали в кабинет директора. Больше это не повторится. Дело улажено. У него небольшая шишка на коленке. Он в порядке.

– Могу я с ним поговорить?

В трубке слышался звук работающего телевизора. Два голоса, мужской и женский, о чем-то тихо спорили. Ее обожгло гневом. Алисия… Новая подружка бывшего мужа. Она одевает Альваро в блейзер с галстуком, как какого-нибудь английского школьника. Понятно, что его недолюбливают и поколачивают. Она бы тоже как следует наподдала Алисии, чтобы напомнить, что та – лишь гостья в их жизни и не имеет права решать, что хорошо, а что плохо для ее сына. И если она только вздумает встать между ней и Альваро, Лусия пересчитает все зубы в ее очаровательном ротике.

– Мама?

Она глубоко вздохнула и посмотрела на потолок; глаза заволокло туманом.

– Как ты, мой хороший?

– Все нормально. Мы смотрим «Парк Юрского периода».

Она на долю секунды закрыла глаза. Облегчение… Голос у Альваро был веселый. Разочарование… Она догадалась, что ему не терпится вернуться к фильму. Ревность… Ей так хотелось бы сейчас быть рядом с ним и вместе смотреть телевизор, укутав колени пледом…

Как же они до этого дошли? Лусия помнила, что, пока ее работа не начала их разлучать и Альваро еще не родился, они с Самуэлем каждый вечер садились перед телевизором, ставили перед собой поднос с едой, которую современная одержимость диетами вычеркнула из всех меню: «Биг Мак», большая кола, наггетсы, жареное мясо, кетчуп… И ели, пока их не сморит сон. Так и засыпали друг напротив друга, а потом, часа через два, просыпались и брели в постель. Когда Альваро был маленький, они точно так же все вместе смотрели мультики. А потом Лусия начала все позже приходить с работы, она стала жестче – возможно, ее такой делала профессия, – и в их отношения с Самуэлем закралась напряженность.

Она помнила, что, когда они были студентами, Самуэль и его друзья отзывались о полиции с презрением. В их глазах все сыщики были идиотами, приспешниками государства, фашистами – если не на деле, то по склонности. И когда Лусия объявила, что прошла по конкурсу в Гражданскую гвардию, Самуэль ее не понял и не одобрил. Она и сама как следует не понимала, почему пошла туда. Пресса, которую они читали, песни, которые слушали, фильмы, которые смотрели, выражали одно: Гражданская гвардия – рассадник фашизма, идея порядка есть идея фашистская, а закон нужен для того, чтобы удерживать положение вещей, выгодное буржуазии. Такое рассуждение, конечно, было упрощением, но это придавало ему соблазнительности – по крайней мере, для большинства ее товарищей. Однако Лусии никогда не нравилось обижать слабых. С самого детства она всегда принимала сторону тех, кого остальные ненавидели, дразнили на переменках и не упускали случая дать тумака, просто проходя мимо. В семье она была маленькой колючкой, которой доставляло удовольствие разбивать в пух и прах чужую уверенность и портить праздники из чистого духа противоречия. На юридическом факультете Лусия вела себя в том же духе, и всякий раз, как только намечалась какая-нибудь забастовка или манифестация, спрашивала себя, что же на самом деле за ней скрывалось. Она быстро расшифровывала все недосказанности и «задние мысли» красивых проповедей левых политиков об индивидуальной ответственности. И так же быстро улавливала в высказываниях правых дух цепкой предприимчивости. Левым симпатизировали ее друзья, правым – семья. В общем и целом, она поступила в Гражданскую гвардию из духа противоречия. Да ну? Неужели дело только в этом? Просто чтобы доказать всем остальным, что они неправы? Да нет, конечно. Тут были свои причины. Никто, даже Самуэль, не знал настоящей истории. Истории мальчика, самого умного, самого интересного и странного, самого болезненно-чуткого из всех, кто ей встречался. Этим мальчиком был ее брат Рафаэль. А история про то, как его жизнь разрушили наркотики… Для нее он был как Сид Барретт[22]. Wish you were here…[23]

– Скоро увидимся, милый, – сказала Лусия. – И пойдем в зоопарк, ладно?

– И я смогу посмотреть какой-нибудь сериал, мама?

– Конечно, мое сокровище. Беги к папе.

– Мам, а с тобой все в порядке?

– А с чего бы мне быть не в порядке?

– Голос у тебя какой-то странный…

– Да нет! Беги давай.

– Пока, мама!

* * *

Через полчаса ей позвонил Ариас.

– Габриэль Шварц только что умер, – сообщил он.

Лусию вдруг охватило нервное волнение.

– И анализ крови подтвердил наличие бродифакума, крысиного яда, – продолжил коллега. – Мы его только что получили.

Ей вдруг стало не по себе. Все это спланировал какой-то чужак, кукловод, который держится в тени и дергает оттуда за ниточки.

– Спасибо, Ариас, – сказала она. – Можешь идти домой…

– Ладно, я пошел. Хорошего вечера, Лусия.

Убийца Серхио тоже умер… Что же ее так потрясло? Может быть, она соединила воедино смерть Серхио и смерть его убийцы? А может, как и всякий раз, думая о смерти, подумала о Рафаэле?

В эту ночь Лусия плакала. Было часа три ночи. В стекло балконной двери барабанил дождь. Этот умиротворяющий шум в ее сознании ассоциировался с одиночеством, с опустевшими улицами и с печалью.

Она встала и в пижаме вышла на балкон. Потом взглянула на соседний балкон. За ним была квартира ее матери. Свет там не горел.

В последние месяцы Лусия часто думала о матери. Почти так же часто, как об Альваро. Или о Рафаэле… Мать быстро стареет. Скоро ее не станет. Почему обе они так и не сделали шаг навстречу друг другу? Почему не могли поговорить нормально, без злобы и упреков? Стрелки крутятся, время бежит. Его остается все меньше…

Она вдруг подумала о нем.

О Франсиско Мануэле Мелендесе.

Его время тоже бежало. Интересно, он думал о ней в своей камере? Конечно, думал… Через несколько дней будет суд. Его адвокат обещал какие-то разоблачения.

Лусия вернулась в квартиру, сняла пижамную куртку, зашла в ванную и, почти вывернув шею, посмотрела на свое отражение в зеркале. Высокая фигура Христа, вытатуированная у нее на спине, благословляла ее.

Она одна могла дать покой.

Часть IV

Танец с дьяволом

22

Утро четверга

Было без четверти десять, когда на следующий день Лусия припарковала свой «Хёндэ Туксон» перед зданием юридического факультета Университета Саламанки. На верхней ступеньке лестницы ее дожидался невысокий человек лет шестидесяти, с бородкой окраса «перец с солью», и она догадалась, что это и есть Саломон Борхес.

Заведующий кафедрой.

Однако в нем не чувствовалось ни тщеславия, ни самодовольства, которые обычно появляются у преподавателей, удостоенных звания. По телефону этого тоже слышно не было. Он произвел на нее впечатление человека здравомыслящего. Однако историю рассказал совершенно невероятную.

Что же ее сюда привело?

Лусия не могла не обратить внимания на одну деталь: клей. Он входил в число элементов, которые, так сказать, выявила программа, изобретенная профессором и группой его студентов.

Ладно… Посмотрим, что они мне скажут.

За час до этого ей позвонили из токсикологической лаборатории: в крови Габриэля Шварца найдены следы золпидема, одного из снотворных, что продаются в свободном доступе, однако могут привести к эффекту химического повиновения. Больше не оставалось сомнений, что Габриэля Шварца накачали наркотиком, а потом манипулировали им.

Она закрыла машину, поежилась под порывами ветра, гулявшего по территории университета, и поднялась по лестнице, на ходу натягивая на голову капюшон худи. Профессор посмотрел на нее с верхней ступеньки, улыбнулся и бросил взгляд на кобуру с пистолетом, висевшую у нее на бедре.

Лусия успела его разглядеть.

То, что она увидела, ей понравилось. Широкие плечи борца спокойно сочетались с намечающимся брюшком, неухоженной бородкой и небрежной одеждой: на белой сорочке виднелось кофейное пятно, а сама сорочка вылезла из брюк. Лицо открытое, любопытное и выразительное. Ростом чуть выше ее, а в ней было всего-то метр шестьдесят два.

«Отлично», – подумала Лусия.

Если бы, к примеру, ей завтра предложили выбрать, кто из двух врачей будет ее оперировать, она выбрала бы не того, у кого вид заправского хирурга, очки на носу, дорогие часы, длинные изящные пальцы и респектабельная внешность. Она выбрала бы другого: того, кто не стесняется своей экстравагантной внешности, говорит с сильным акцентом, небрежен в одежде и вообще не производит впечатления хирурга. Потому что этот, сказала она себе, чтобы добиться всего, чего добился, рассчитывал только на свой профессионализм. Потому что тот, кто соответствующе выглядел и учился в хорошей школе, встречал на пути явно меньше трудностей, чем тот, кто с самого начала должен был доказывать свою компетентность и преодолевать множество препятствий, чтобы подняться на ту же высоту. Саломон Борхес получил свой пост явно не потому, что кого-то за себя попросил или нажал на нужную педаль человеческих взаимоотношений. Прекрасно, это ей подходило.

– Пойдемте со мной, – сказал он. – Я полагаю, что с таким делом у вас совсем нет времени. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Ну и хорошо. У нас в кафетерии кофе просто кошмарный.

Лусия двинулась вслед за профессором по застекленному холлу, потом по крытому коридору, ведущему во внутренний двор. Пройдя до конца здания, они спустились вниз, в подвал. Саломон подвел ее к двери, на которой было написано: «Криминологическая лаборатория». За дверью их встретили глаза шестерых молодых людей. Удивительно, но слева от двери все пространство в лаборатории занимала большая туристическая палатка.

– Позвольте представить вам лейтенанта Лусию Герреро из ЦОП, – обратился он к студентам и повернулся к ней. – Лусия, вот группа, которая разработала программу ДИМАС.

* * *

– Так это ДИМАС обнаружил все совпадения? – удивилась она спустя час.

Сомнений не было, но ей все не верилось, что программа, созданная горсткой студентов и профессором, и есть та самая база данных, которую так ждали все следователи и криминалисты Испании. Ну а почему нет, в конце концов? Что ее так удивило? Она, как и все, знала, что мир перешел в новую эру. Что молодежь, начав с интересных изобретений у себя в гаражах, теперь запускает в космос ракеты, создает приложения, которыми пользуются миллиарды людей, и криптовалюту, заменяющую официальные деньги. Она видела фильм о четырех студентах Гарварда, создавших «Фейсбук». Она знала, что Стив Джобс и Стив Возняк, студенты без гроша в кармане, вернувшись со встречи HCC, придумали компьютер «Эппл», и Джобс, чтобы добыть деньги на его разработку, продал свой «Фольксваген». А Джефф Безос создал программу «Амазон» в гараже своих родителей, которых он попросил инвестировать средства в его проект. Еще до того, как он стал самым богатым человеком в мире. А что, студенты Университета Саламанки хуже?

– Браво! – просто сказала им она, заметив, как юношеские лица засияли улыбками. – Говорите, за проектом наблюдают Гражданская гвардия и Национальная полиция?

– А еще Министерство образования Кастилии и Леона и, вполне возможно, USAL, – добавил Саломон Борхес. – Но когда речь заходит о том, чтобы вытрясти из них деньги, начинается другая история…

Лусия улыбнулась. «Безос с деньгами родителей, Стив Джобс с его проданным „Фольксвагеном“, Цукерберг со своей комнатой в Гарварде», – подумалось ей. По затылку прошел легкий холодок.

– Именно эта программа первая позволила установить очевидные связи между тремя двойными убийствами? – резюмировала она. – Одно, тридцатилетней давности, произошло в Верхнем Арагоне, другое – в пятнадцатом году в Сеговии, и третье – в прошлом году на Коста-дель-Соль?

– Именно так.

– И вы усмотрели здесь связь с убийством моего коллеги, опираясь исключительно на эту историю с клеем?

– Связь есть, – произнес Саломон.

– Но не настолько явная, – заметила Лусия. – Я еще никогда не слышала, чтобы на месте преступления тела склеивали друг с другом.

Она помнила, каким крупным шрифтом был набран заголовок статьи о двойном убийстве англичан во время отпуска. Но то, что тела были склеены, не упоминалось ни словом, как и их странная мизансцена, и дело не было поручено ЦОП.

Участники группы глаз с нее не сводили, словно говоря: «Ну и что дальше?»

– Как вы думаете поступать? – спросила она, пытаясь скрыть охватившее ее волнение.

– Мы уже запросили полные сведения обо всех трех процессах, – ответила хорошенькая студентка с очень коротко остриженными волосами, которую Борхес называл Асса, – и хотим восстановить профиль событий, исходя из анализа мест преступления…

– А также из изучения личностей жертв, – добавил красивый брюнет, представленный как Алехандро.

– А также из изучения отчетов следователей, – подал голос маленький кругленький японец в огромных очках, которого называли Харуки. – Если, конечно, удастся их заполучить.

– Чиновники создают трудности, – объяснил Саломон.

«Ты меня удивляешь», – подумала Лусия. Прежде всего, никто из них не давал присяги.

– А вы уже кого-нибудь убили? – спросил, стрельнув в нее большими глазами, англичанин с лицом в прыщах, которого звали Улисс.

Ничего не сказала только девушка по имени Вероника.

– Я тоже собираюсь запросить досье, – сказала Лусия. – Сделаю срочный запрос. И насчет отчетов следствия тоже. Буду держать вас в курсе. А вы со своей стороны, какие бы идеи ни пришли вам в голову, не стесняйтесь, сразу сообщайте мне. То, что вы изобрели, очень важно.

23

Вечер четверга

Обратная дорога из Саламанки в Мадрид заняла два часа, но ближе к Мадриду ситуация осложнилась: появились пробки. Лусия воспользовалась этим, чтобы дозвониться до Ариаса.

– Что дало вскрытие Шварца? – спросила она.

Серхио Ариаса снова назначили выполнять эту работу, входившую в обязанности судебных медиков.

– Подтвердило, что Шварц захлебнулся собственной кровью и что он умер от обильного кровотечения, – сказал он. – Я тебе уже звонил. Есть еще кое-что новенькое относительно того, чем занимался Серхио в последние часы перед смертью.

Лусия напряглась.

– По словам Кармен (Кармен была их коллегой по ЦОП), ему позвонили из отдела, и он уехал. Мы просмотрели все последние его вызовы. Самый последний был сделан с неизвестного номера. Кармен расслышала, как он сказал: «Кто вы?», а потом: «Диктуйте адрес». Ей он объяснил, что некто сообщил ему сведения о прошлогоднем двойном убийстве. Вероятно, этот «некто» предоставил ему достаточно доказательных деталей и убедил его приехать.

– О каком двойном убийстве шла речь? – спросила Лусия, включив аварийную сигнализацию, хотя уже загорелся зеленый и сзади ей неистово гудели, чтобы двигалась дальше.

– Об английской супружеской паре, которая отдыхала на Коста-дель-Соль, – ответил Ариас.

О господи!

– Что еще сообщила Кармен?

– Что этот тип назначил ему встречу где-то на северо-западе Мадрида, неподалеку от Эскориала, на холмах Санта-Мария-де-ла-Аламеда. Там его потом и нашли.

Лусия похолодела. Значит, Серхио заманили в ловушку, и его смерть напрямую связана с двойными убийствами. Она тихонько выругалась. Все это надо рассказать Борхесу, но сначала ей хотелось перебрать все досье.

Она вспомнила, как белобрысый артикулировал букву за буквой, глядя в камеру слежения: Л-У-С-И-Я. Откуда он ее знал? Кто ему о ней рассказывал?

И самое главное, почему перед смертью он посчитал таким важным обратиться к ней?

– Увидимся завтра на похоронах, – сказала она.

* * *

19:58. На террасах центральной площади Саламанки, несмотря на холод, было черно от собравшихся группками студентов и туристов. Закутавшись в теплое пальто, Саломон Борхес сидел в самой гуще народа, согревался чашечкой карахильо – обжигающе горячего кофе с бренди, сахаром и корицей – и с удовольствием оглядывал ярко освещенную площадь, которая напоминала театральную декорацию. Самая красивая площадь в Испании, с арками, колоннами и медальонами с лицами Диаса де Вивара, известного под именем Сид, королевской четы Изабеллы и Фердинанда, Карла Пятого, Эрнана Кортеса и Франческо Писарро – иными словами, завоевателей, убийц и колонизаторов… Цивилизация, выстроенная из трупов, как из кирпичей, вместо цемента скрепленных кровью. Как и все цивилизации, начиная с самых древних веков, подумал Саломон. А что, разве арабская или оттоманская цивилизации веками не подпитывались на невольничьих рынках? И разве их важнейшей заботой не было перебить как можно больше соседей? Неужели японцы в Нанкине или вооруженные отряды Второй конголезской войны были менее жестоки, чем западные захватчики, которые прибегали к массовым насилиям и пыткам? И неужели те же западные захватчики не устраивали друг другу кровавую бойню? Стратегия, состоящая в том, чтобы свалить все свои ошибки на врагов, чтобы оправдать собственные преступления, стара как мир.

Саломон допил свой карахильо и встал.

Он покинул площадь через одни из ворот, выходящих на улицу Замора, и медленно пошел по ней, наслаждаясь звуком своих шагов. Вернувшись домой, в свою квартиру на последнем этаже «Дания Палас», он снял пальто и теплый шарф, сбросил ботинки, влез в шлепанцы и отправился в гостиную поставить на проигрыватель пластинку «Ринальдо» Георга Фридриха Генделя. Зазвучала большая ария «Кара Споза», написанная для кастрата. Саломон подошел к фотографии в рамочке, стоявшей на буфете. А музыка парила в воздухе. Сначала струнные. Потом голос. От пианиссимо до фортиссимо. Разве существует музыка, более цивилизованная, чем эта? Более сложная, более тонкая?

– Знаешь, Бегонья, я сегодня встретил одного человека, – сказал Саломон. – Женщину. Ее зовут Лусия. Она бы тебе понравилась. Знает свое дело. Серьезна. Никакой фривольности. Тебе всегда нравились такие люди. О, не переживай: она гораздо моложе меня, и не думаю, что я в ее вкусе. – Он тихонько рассмеялся. – Я испытываю к ней скорее отцовские чувства, ты же меня знаешь. Она могла бы быть нашей дочерью… И потом, есть в ней какая-то тайна: она гораздо слабее, чем кажется. Нам предстоит работать вместе. И это будет интересно…

Сцепив руки за спиной, Саломон вышел из гостиной и пошел вдоль темного коридора, где со стен на него смотрели портреты Бегоньи, словно это был мавзолей, а не дом, где он жил. В темноте Борхес чувствовал себя спокойно: он уже давно ее не боялся.

* * *

Наутро его разбудил громкий телефонный звонок. Он взглянул на экран – 6:30.

– Здравствуйте, Саломон, – раздался в трубке голос лейтенанта Герреро. – Что вы делаете завтра?

– Завтра? – удивленно переспросил он. – Завтра суббота… Я собирался прогуляться в горы, по Сьерра-Франсия.

– Вам будет очень неприятно отменить прогулку?

– Отменить? – снова переспросил Саломон, как следует не проснувшись, и вдруг понял, что, наверное, по телефону производит впечатление старикашки, до которого все медленно доходит.

– Я получила досье и просидела над ними всю ночь. Думаю, мы начнем с того, что посетим те места, где произошли двойные убийства, – сказала в трубку Лусия.

Профессор вдруг сразу проснулся, резко выпрямился и сел в изголовье кровати. В голосе собеседницы он уловил напряжение сжатой пружины.

– Мы начнем?

– Ну да, вы и я.

– Для Гражданской гвардии это довольно необычная метода, а? – заметил Саломон.

– А мы не обязаны им все говорить…

Он задумался, приятно удивленный заговорщицким тоном, который она выбрала.

– Но тем, что касается гибели… моего коллеги, – продолжила Лусия, – вы не занимаетесь. Ни вы, ни ваша группа.

– Когда выезжаем? – спросил он.

– Я пришлю вам мой адрес. Завтра в половине одиннадцатого непременно буду ждать вас возле моего дома. Хорошего дня, профессор.

24

Утро субботы

В одиннадцать часов они выехали из Мадрида в северо-восточном направлении к Арагону и предгорьям Пиренеев.

Накануне Лусия была на похоронах Серхио в кафедральном соборе Вооруженных сил, известном также под названием церковь Тела Господня, в Мадриде, на улице Сакраменто, 11. В церкви было очень холодно. Стояло хмурое ноябрьское утро, из тех, когда небо все в облаках, и настроение ему под стать, такое же серое. На церемонии присутствовали министр внутренних дел, начальник главного управления Гражданской гвардии полковник Пилар Молина Маркос, генералы, генерал-лейтенанты, офицеры, простые люди, друзья, близкие, коллеги. Лусия заранее приготовилась, отгородилась от всех. Равнодушно выслушала нудную проповедь епископа, официальные речи и слова вдовы. Все говорили о Серхио так, как и положено говорить в день траура. Ему посмертно вручили пустую погремушку: крест Ордена за заслуги перед Гражданской гвардией. Все было хорошо, она держала удар. Ей было наплевать на весь этот лицемерный цирк.

Пока не заговорил Пенья…

А Пенья сказал:

– Хороший отец, прекрасный супруг, надежный коллега, верный слуга Отечества – таков был Серхио Кастильо Морейра. Нам будет тебя не хватать, парень!

И все. Больше ничего. Но этого оказалось достаточно. Потому что здесь Пенья, толстокожий, как бегемот, расплакался. И, словно по цепочке, Лусия почувствовала, как глаза ее наполняются слезами. Унять их было нереально, и ей пришлось выйти на воздух, чтобы подышать. Вытирая слезы, она уже знала, что призрак Серхио будет преследовать ее до конца жизни. Она будет вспоминать его улыбку, его смех, его поцелуи, его тело и все ночи, проведенные в автомобиле, оборудованном, чтобы спать там вместе и открывать друг другу сердца. И конечно же, в память навсегда врежется та странная фигура на кресте, которая была и одновременно не была сержантом Серхио Морейра. В тяжелые минуты эти воспоминания будут всплывать в сознании, чтобы напомнить ей, что нельзя терять времени, строя планы на будущее, что будущего больше нет. Есть только настоящее.

Пенья догнал ее и закурил сигарету.

– А ты знала, что в горах на острове Сулавеси в тело усопшего регулярно впрыскивают формалин, каждый день разговаривают с ним, а раз в три года достают из могилы, угощают сигаретой и устраивают вместе с ним попойки и танцульки? Черт побери, с последним пунктом я еще соглашусь, но буду категорически против, чтобы те, кто доставал меня в этой жизни, доставали еще и после смерти…

– Пенья, да дери тебя кот! – запротестовала Лусия, но не удержалась и улыбнулась.

На выходе из церкви она столкнулась с детьми Серхио и его вдовой. Они быстро взглянули друг на друга, и в глазах вдовы она прочла: «Я знаю обо всем, что было между моим мужем и тобой. К чертям все это!»

– Пенья, – сказала Лусия, – мне бы взять несколько дней отгула. Надо сменить обстановку.

Он согласно кивнул.

– Валяй. Гибелью Серхио занимаются две группы. Мы с Ариасом будем тебя информировать. Это даже хорошо: ты слишком завязана на всем этом в эмоциональном плане.

…По дороге на север она вглядывалась в серую ленту шоссе, в серое небо. У нее было такое чувство, что там, в конце пути, ее ждет что-то неслыханное.

– Как ты перенесла смерть напарника? – спросил сидевший рядом Саломон.

Заметив, что он вдруг перешел на «ты», Лусия на секунду отвела глаза от дороги и посмотрела на него.

– А как ты думаешь? Ты бы сам как перенес?

– Плохо, – отозвался он. – Он много для тебя значил? Работа в ЦОПе – это работа круглосуточная…

На этот раз она ничего не ответила. До Сарагосы они доехали часам к двум, еще через час миновали Уэску, неизменно держа курс на север.

На полях появились белые пятна снега.

Еще минут через сорок они достигли Барбастро, маленького городка с населением в 17 000 человек, который Лусия хотела обогнуть с юга, там, где шоссе 240 и 123 соединялись, что позволяло объехать пригород. Но Борхес ткнул пальцем на указатель, где было написано: «БАРБАСТРО / АЛЬКУЕЗАР / СЬЕРРА ДЕ ГУАРДА». Указатель стоял как раз за придорожным отелем, кофейней и заправкой «Репсол», что сразу заставило ее вспомнить о Франсиско Мануэле Мелендесе.

– Поворачивай сюда, – сказал он.

Она послушно позволила ему быть штурманом на узких улочках центра города. Они проехали по Пиренейской авеню и оказались напротив кирпичного здания с крышей, утыканной антеннами: местной казармы Гражданской гвардии.

– Несомненно, именно здесь когда-то расследовали то самое дело, – сказал Саломон.

Она подумала о досье, лежащем в закрытом кофре у нее в рюкзаке.

Дорога была широкая, в прекрасном состоянии, с длинными прямыми участками и плавными поворотами. Лусия вела машину, чуть превышая разрешенную скорость. Вокруг них под серым, унылым небом разворачивался такой же унылый пейзаж: низкие холмы, поля и виноградники. Однако на горизонте уже появились очертания белых вершин. При виде них у Лусии возникло смешанное чувство нетерпения и тревоги. Казалось, эти горы издали бросали им вызов: ведь они так долго хранили свою тайну… Они словно говорили: «Вы что же, думаете, что вам удастся вырвать ее у нас, когда все остальные потерпели неудачу?»

Под тяжелыми облаками снег выбелил холмы, они слепили глаза и притягивали к себе. Гористый, с редкой растительностью, пейзаж вызывал в памяти декорацию вестерна, действие которого происходит зимой.

По радио, которое Лусия включила, когда все темы разговоров были исчерпаны, голос диктора сообщил, что в районе Хака ноябрь 2019 года обещает быть самым дождливым и холодным за последние тридцать пять лет: «Снег, в обилии выпавший восьмого ноября (в некоторых местах его высота достигала восемнадцати сантиметров), удержался, поскольку температура воздуха продолжает падать день ото дня, достигнув прошлой ночью четырех градусов ниже нуля. Можно сказать, что в этом году зима пришла рано».

Через несколько километров шоссе 123 начало плавно подниматься над почти пересохшим руслом реки, где на дне виднелись светлые камни.

– Подъезжаем, – сказал Саломон, сверившись с картой «Гугл» в телефоне.

Шоссе изогнулось буквой S, и сразу появился первый туннель. Теперь дорога пошла по узкому ущелью, проделанному рекой и зажатому высокими каменными стенами, облетевшими деревьями и белыми от снежных хлопьев пихтами. Туннели возникали один за другим, и Лусия вела машину все осторожнее. Ущелье сужалось и становилось глубже, его высокие стены почти сходились у них над головами, и небо теперь превратилось в узкую серую полоску.

– Здесь, – сказал Саломон, как только они проехали под двумя темными скальными сводами, с которых свешивались сталактиты.

Лусия затормозила. Слева за туннелем возле крутого поворота была крошечная стоянка, на которой она остановила машину, зашуршав шинами. Выключила мотор – и наступила тишина.

В дорогу оба оделись потеплее. На Саломоне было теплое шерстяное пальто и вязаный шарф, в который он закутался до подбородка. А белая парка Лусии с опушенным мехом капюшоном напоминала зимний камуфляж. Они вышли из машины.

Лусия сразу почувствовала, как под джинсы пробирается колючий холод. Взглянув на ущелье, она задержала дыхание. Несомненно, это ощущение возникло оттого, что Лусия внимательно читала досье и вникала во все детали. Но ей показалось, что она увидела ту почти голую пару на обочине, как раз между грузовиком и лощиной. Они вдруг возникли из прошлого. Как в телесериале «Ганнибал», где главный герой мог, закрыв глаза, мысленно воссоздать и визуализировать все, что произошло на месте преступления. Хотелось бы ей обладать таким даром…

– Надо представить себе это место летом, – тихо сказал Борхес, стоя рядом ней, и с губ его слетело маленькое облачко пара. – Раннее утро. Наверное, бо́льшая часть шоссе еще в тени, но солнце уже взошло над вершинами, и температура воздуха вполне сносная. День субботний, и становится даже немного жарко. Шоссе почти безлюдно. Однако дело очень рискованное…

Профессор говорил тихо, словно они находились в церкви или на похоронах, и он боялся разбудить мертвых.

– Если верить фотографиям, в то время дорога была в худшем состоянии, тут попадалось много рытвин, – заговорила Лусия. – Ее не содержали так хорошо, как сейчас. И не было металлического ограждения, а шоссе от обрыва отделяли только бетонные тумбы. – Сосредоточившись, она сделала несколько шагов вперед и показала рукой: – Грузовик стоял вон там, где сейчас машина.

В ущелье не переставая дул ветер. Он резко сменил направление и теперь больно щипал их за щеки. Здесь Лусия мерзла гораздо больше, чем в Мадриде, и ее начало познабливать. Она сделала несколько шагов.

– И стрелок, несомненно, находился там, метрах в четырех перед грузовиком. Возможно, он подал им знак остановиться, а потом достал оружие и выстрелил сквозь лобовое стекло. Выстрелов было два. Прямо в голову. Хороший стрелок, даже если учитывать близкое расстояние.

– Стрелок? Мужчина?

– Статистика утверждает, что женщины, способные стрелять с такой точностью, попадаются крайне редко.

– Как думаешь, откуда он вышел? – спросил Саломон. – Должно быть, он приехал на машине, потому что хорошо знал местность.

– Да, он был явно местный.

– Возможно. Или он часто здесь бывал… Следы?

– Абсолютно никаких. Вдобавок все смыло дождем. Убийца испарился. Улетучился. Словно его и вовсе не было. Точно так же исчез и мальчик.

У нее было достаточно времени, чтобы изучить негативы снимков, сделанных во время расследования в Барбастро. Она их просмотрела: и пустой грузовичок, и две фигуры на обочине, между грузовичком и лощиной. Женщина с обнаженной грудью сидела на земле, прислонившись к бетонной тумбе и раскинув ноги, а мужчина, наклонившись, стоял на коленях между ее ног и обнимал ее за талию.

– Картина… – задумчиво повторила Лусия, вспомнив, что рассказывал ей Саломон по дороге. – Но что за картина?

С темного неба вдруг повалил крупный пушистый снег, закружившись вокруг них. Из-за холода даже в теплой одежде стало неуютно. Лусия почувствовала, что зубы у нее начали выбивать дробь, и застегнула парку. Они замолчали, словно собираясь с мыслями.

Вокруг не было слышно никаких звуков, кроме завываний ветра в стенах ущелья.

– Давай доедем до деревни, – сказала она наконец, – а сюда заедем позже.

– Да, – отозвался Саломон, подходя к машине; с его посиневших губ срывались облачка пара. – Здесь дьявольски холодно.

Лусия не отважилась сказать, что определение «дьявольское» уже присвоено этому месту.

25

Вторая половина субботы

От выезда из последнего туннеля дорога пошла над искусственным озером, на три четверти пересохшим. Огромное пространство, заполненное грязью, отделяло его берега, заросшие лиственницами и облетевшими деревьями, от серой застойной воды, где в середине отражались серые же облака.

– Летом озеро наверняка заполнено водой, а зеленые берега очень хороши, – сказала Лусия. – Судя по рассказам того времени, в жаркую погоду много народу приезжали сюда на выходные купаться, кататься на водных лыжах и байдарках. Эта погибшая пара рассчитывала провести выходные на берегу озера, и отец привез их туда. Может, убийца впервые увидел их здесь и примерился…

– Счастливая семья… – отозвался Саломон.

– Да, такая же, как в Сеговии, как в Бенальмадене…

– А есть кто-нибудь, кто занимался этим делом?

– Один из двух сотрудников Гражданской гвардии, кто первым приехал на место преступления. Он сейчас уже на пенсии.

– А второй? – спросил Саломон.

– Второй покончил с собой.

– Покончил с собой?

– Его нашли повесившимся в собственном доме. Через несколько месяцев после убийства.

– И ты думаешь, эти события как-то связаны между собой?

– Мы с тобой для того сюда и поехали, чтобы это выяснить, – ответила Лусия, не отрывая глаз от дороги.

Километров через десять, когда они поднялись, лавируя между деревьями, вдоль русла реки и миновали два скальных выступа, сформировавших что-то вроде естественного портала, впереди показался городок.

Граус. 3300 жителей.

Перед ними открылась перспектива широкой, длинной улицы, где соль, рассыпанная по заледеневшей проезжей части, превратила снег и лед в сероватую жижу. Справа от них вдоль берега тянулся променад, а слева над белыми крышами и улицами города возвышалась огромная мрачная скала, к которой прислонился монументальный кафедральный собор. Скалу венчала большая статуя распятого Христа, напомнившая Лусии совсем другую фигуру.

Здесь царила атмосфера, которая сразу же показалась ей чуть-чуть отравленной, несомненно, потому, что хорошо она чувствовала себя только в большом городе.

Они въехали в городок, где проезжая часть улиц была выскоблена до асфальта, зато тротуары тонули в сугробах, оставленных снегоуборочными машинами. Следуя указаниям GPS-навигатора, колесили между рядами балконов и витрин магазинов, пока не выехали на круглую площадь. От площади повернули направо вдоль на удивление современного фасада отеля из стекла и бетона, выкрашенного в красный цвет, переехали реку, вздувшуюся волнами, и, проехав еще метров восемьсот, очутились перед казармой Гражданской гвардии.

Современное кирпичное здание в четыре этажа располагалось за пределами городка. Приглядевшись, Лусия поняла, что все кабинеты находятся на первом этаже, а остальные три занимают жилые помещения для сотрудников и их семей.

Она пыталась догадаться, что за люди получают сюда назначение. Наверное, либо юнцы прямо со школьной скамьи, которые мнят себя ковбоями, либо старики в ожидании пенсии. Как только они въехали в небольшие ворота, на крыльце появился гвардеец в черно-зеленой форме. Лусия предъявила удостоверение.

– Мне бы хотелось повидать капитана Бустаманте, – сказал она. – Со мной прибыл профессор Борхес, криминолог из Университета Саламанки.

– Бустаманте – это я, – приветствовал ее офицер, пожимая ей руку и улыбаясь. – ЦОП в наших краях – большая редкость.

Когда Лусия позвонила ему, он, казалось, был удивлен, что через столько лет в Мадриде заинтересовались «происшествием возле туннелей». О том, что дело поднято по ее личной инициативе, она говорить не стала.

Бустаманте относился ко второй категории: к тем, кто в спокойном, тихом месте дослуживал последние годы до пенсии. На вид Лусия дала бы ему лет сорок пять, но его старили «гусиные лапки» возле глаз, глубокие морщины на лбу и борода, совсем не по уставу занимавшая пол-лица. И был в его взгляде какой-то тусклый блеск – явный признак того, что ему приходилось служить и в других местах назначения, гораздо более трудных, и эта служба не прошла бесследно.

– Пойдемте, – сказал капитан.

Пока он вел их по коридору, по дороге им попался очень высокий и очень худой человек в наручниках в сопровождении двух гражданских гвардейцев. Он уставился на Лусию глазами изголодавшейся крысы и пробормотал нечто нечленораздельное, не то «груша», не то «сука»[24], но, скорее всего, «сука».

– Его везут в Болтанью, – пояснил Бустаманте. – У нас теперь нет камер для задержанных, с тех пор как наверху решили, что это не положено по нормативам. В других отделениях по районам то же самое. В результате все камеры для задержанных сосредоточены теперь в Болтанье. Там этот парень проведет ночь, а завтра его повезут в суд в Барбастро.

– Болтанья далеко отсюда? – спросила Лусия.

– Минут сорок на автомобиле. Я знаю, это приводит к потере времени…

Справа она заметила надпись «Оружейная инспекция», то есть бюро, выдающее разрешение на охоту и ношение оружия. Бустаманте повел их дальше по коридору и пригласил в комнату, украшенную по обыкновению портретом короля, дипломами, медалями и трофеями, какие можно найти в любой провинциальной казарме. Капитан сел на угол стола, а им указал на два стула напротив.

– У меня тут есть молодые ребята, которые мечтают поступить на службу в ЦОП, – сказал он, глядя на Лусию.

– Им надо дважды подумать, – отозвалась она. – В ЦОПе не существует точного расписания работы, у сотрудников нет личной жизни, а отбор туда очень жесткий. Многие не выдерживают и дают задний ход, отсюда большая текучка. Какие преступления у вас случаются чаще других?

– Кражи, некоторые с применением насилия, ну и всякая мелочь: вандализм, дорожные происшествия, редкие случаи обнаружения кокаина. Гашиш совсем исчез с горизонта, теперь мода на марихуану. И из двадцати случаев нашего вмешательства семнадцать связаны с наркотой.

Лусия сразу вспомнила парня, который только что обозвал ее в коридоре.

– Я думаю, вы здесь не для того, чтобы заполнить опросник по нашей деятельности, – продолжил капитан. – Вас ведь интересует происшествие в туннеле? Я еще в то время здесь не служил. Зато все об этом много слышали.

Он слез со своего насеста, обогнул стол и уселся в кресло, словно хотел дистанцироваться и от гостей, и от того дела.

Лусия на миг скользнула глазами по густым снежным хлопьям за окном, а когда снова взглянула на Бустаманте, то по его расстроенному виду поняла, что отвлеклась слишком надолго.

– Сесар Болкан, – сказала она, – один из двух патрульных гвардейцев, которые обнаружили тело. Мы хотим с ним повидаться. Он еще здесь?

Бустаманте кивнул.

– Да, я могу дать вам его адрес. А вот его напарник…

– Он повесился, я в курсе. А где именно?

Он оглядел их по очереди.

– У себя дома. Незадолго до этого уехала его жена вместе с детьми…

– И это случилось через несколько месяцев после двойного убийства возле туннеля?

Он бросил на нее острый, цепкий взгляд.

– Да. Но у меня нет возможности что-то вам рассказать. Это произошло задолго до того, как я начал здесь работать.

Лусия не уловила в его голосе признаков колебания. Мысль была ясна: его это не касается. Наступила тишина, и капитан принялся что-то писать на самоклеящемся листочке.

– Но ведь вы наверняка что-то слышали – какие-нибудь рассказы, слухи… – настаивала она.

Он взглянул на нее и, протянув листочек с адресом, заметил:

– В этих местах живет мало народу. В Граусе и окрестных деревнях все друг друга знают. Представьте себе, сколько подозрений, слухов и паранойи всколыхнуло в свое время такое событие… В коллективной памяти оно оставило неизгладимый след. Эту историю никто не забыл. И уж тем более никто не забыл об исчезнувшем мальчике. О маленьком девятилетнем мальчике, поймите это…

Лусия вдруг почувствовала, что задыхается. Стены кабинета словно сошлись над ее головой. Начинался приступ клаустрофобии. Она встала, поспешно поблагодарила капитана и ринулась в коридор. Уже на улице, на ступеньках крыльца, полной грудью вдохнула холодный влажный воздух, ловя открытым ртом живительный кислород.

– Ну как? Лучше? – спросил Борхес, догнав ее на крыльце.

– Да-да… уже лучше… – Она глубоко дышала.

– «А потом в очередной раз все кануло в ничто», – продекламировал криминолог, подняв глаза к небу в облаках, и его пышную шевелюру всколыхнул ветер.

– Что?

– Да так, ничего. Это цитата из Эдгара Аллана По.

– Пойдем, – сухо отозвалась Лусия, спускаясь по ступеням.

26

Суббота, после полудня

Они остановились на улице, которая, вероятно, была главной в городе: на Калле Барранко. Широкую изогнутую улицу, плавно поднимающуюся к скале, обрамляли террасы, автомобильные стоянки и бутики.

Миновав портик, они проехали по узкой и темной улочке, похожей на ущелье, и вдруг попали в совсем другое время, в средневековый островок в двадцать первом веке: на площадь, окруженную аркадами, где на фасадах красовались фрески на религиозные сюжеты, а козырьки и деревянные коньки крыш были резные.

– Вот это да! – воскликнул Саломон. – Можно подумать, что мы в Италии, на какой-нибудь пьяцце в Тоскане или в Эмилии!

– Нам надо еще выше, на улицу Приор, – сказала Лусия, заглянув в навигатор.

Они проехали чуть покатую площадь, мощенную плиткой. Редкие тени, попадавшиеся по дороге, спешили как можно скорее дойти по темным боковым улочкам до своих теплых домов. Было уже около пяти часов, и на городок спускался ранний ноябрьский вечер.

Жилищем отставного гвардейца оказался довольно мрачного вида дом, стиснутый соседними фасадами на пересечении двух улочек, в нескольких метрах от Пласа Майор.

Рядом с дверью виднелся интерфон. Лусия позвонила и увидела над ним камеру. Раздался щелчок, и дверь открылась в маленький вестибюль с узкой лестницей и крошечным лифтом. Кто-то явно предупредил хозяина об их визите. Наверх они решили идти пешком.

– Сюда! – раздался голос, когда они вышли на площадку второго этажа.

Коридор был просто ледяной, гораздо холоднее и теснее лестницы. «Надо же, в такой дом, как этот, где на счету каждый квадратный сантиметр, смогли даже втиснуть лифт», – подумала Лусия. Они вошли в гостиную, и Саломон отметил, что, хотя места здесь намного меньше, чем у него дома, книг примерно столько же. Их были сотни, если не тысячи, они лежали повсюду: на полках книжных шкафов, на полу, на креслах и на низеньких прикроватных столиках. Вощеный паркет поскрипывал под ногами; вся комната тонула в полумраке, словно на нее набросили серую вуаль.

– Сесар Болкан, – представился хозяин. – Я тот, кого вы разыскиваете.

Его низкий, глубокий голос дробил каждый слог, словно раскусывал орех. А рука, длинная, бледная, с пальцами, изуродованными артрозом, оказалась такой нежной и легкой, что ее пожатие больше смахивало на ласку. Лусия опустила глаза и поняла, для чего нужен лифт.

– Результат погони за нарушителями, – сказал хозяин, положив руки на подлокотники инвалидного кресла. – Они меня протаранили. Пришлось досрочно уйти в отставку. Но это было так давно, что у меня теперь такое ощущение, будто я всю жизнь прожил в этом кресле.

Лусия вздрогнула. Не из-за кресла, нет. Ее поразило его лицо. Облысевший череп покрывали старческие пятна, но с затылка опускались в беспорядке седые волосы. Кожа костистого лица была исполосована глубокими морщинами, из вязаного воротника полосатого домашнего халата выглядывала складчатая шея. Но вовсе не из-за этого у Лусии по спине пробежала дрожь. Левую половину его лица, от лба до подбородка, полностью закрывало огромное черное родимое пятно. И на этом пятне сверкал алмазным блеском ярко-голубой, цепкий, как у орла, глаз. Правая половина лица оставалась бледной, что нормально для этого времени года. Линия раздела между обеими половинами лица шла примерно по левому крылу носа и под носогубной складкой.

В полумраке казалось, что эта странная двуцветная маска глядит пристально-вопрошающе.

Сесар Болкан развернул свою коляску, и колесики скрипнули по паркету.

– Заходите, – сказал он. – Снимайте книги, кладите их на пол и садитесь.

Глаза Лусии скользнули по обложке. «Метаморфозы» Овидия. Эта книга с вложенной закладкой лежала сверху в стопке, которую она сняла с кресла, чтобы сесть.

За дверью послышались тяжелые шаги. Лусия обернулась и увидела, что дверь открылась и на пороге появился мужчина гораздо моложе хозяина, лет тридцати пяти, по всей видимости, большой поклонник культуризма. Несмотря на температуру в доме, которая не поднималась выше 19 градусов, на нем была тенниска с короткими рукавами, плотно облегавшими мощные, как у Арнольда Шварценеггера, мышцы. Вопреки возрасту, на лице у него цвели прыщи, а руки покрывала «гусиная кожа», что говорило об употреблении стероидов. Видимо, он считал для себя долгом чести поднимать немалый груз, чтобы развить мускулатуру, поскольку считал мускулы каноном мужской красоты. Лусия знала, какие побочные эффекты вызывают инъекции стероидных анаболиков: бесплодие, съеживание яичек, гипертонию, к тому же раздражительность, агрессивность и зависимость…

– Вам что-нибудь нужно, Сесар? – спросил этот Мистер Вселенная, бросив в их сторону недобрый взгляд.

– Нет, спасибо, Анхель.

– Тогда я пойду прогуляюсь.

Перед тем как удалиться, он смерил всех пристальным и каким-то въедливым взглядом. «Странный взгляд», – подумала Лусия. К тому же он даже не удосужился поздороваться. Интересно, что это за прогулка такая… Годы богатого опыта научили ее разбираться в людях лучше, чем множество психиатров. И она сразу же поняла, что Анхель входил в категорию «грязных типов».

– Анхель по справедливости носит такое имя, – сказал им Болкан. – Он действительно ангел. Помогает мне во всех повседневных делах.

Лусия кивнула, но без особой убежденности. Об ангелах у нее было другое представление.

– Я редко выхожу из дома, зато много путешествую с книгами, – продолжил старик, махнув рукой в сторону своей богатой библиотеки. – Мне все интересно: наука, история, философия и поэзия, социология и мифология, религия и Античность…

– Такие люди мне по сердцу, – прокомментировал Саломон.

– А вы тоже из Гражданской гвардии? – скептически поинтересовался Болкан.

– Нет, я криминолог из Университета Саламанки.

– И вы тоже интересуетесь тем старым делом?

– Это долгая история, – ответил Саломон. – Скажем так, мы совсем недавно ее откопали.

– «Мы»?

– Я руковожу небольшой группой студентов, которая занимается такими «висяками», – пояснил криминолог. – Об этом деле мы узнали совсем недавно.

Сесар Болкан покачал головой, обласкал Борхеса взглядом своих прозрачных голубых глаз и переключил все внимание на Лусию.

– Не удивляйтесь, что я в курсе, – капитан Бустаманте позвонил мне и сообщил, что вы интересуетесь этим делом тридцатилетней давности.

– Вам это неприятно?

– Вовсе нет. Времени у меня здесь более чем достаточно. А это способ себя чем-то занять. Кстати, можешь говорить мне «ты» – мы же, прежде всего, коллеги.

Его тонкие губы сложились в улыбку, которая так и осталась на губах, не осветив всего лица.

– Это ты дежурил в тот день, когда Гражданская гвардия получила вызов? – начала Лусия.

– Я и мой напарник.

– Тот, что покончил с собой?

– Он самый. Я думаю, вы хотите, чтобы я вам все рассказал.

Он выдержал паузу, собираясь с мыслями.

– Как и всегда, есть такие вещи, которые в рапорт не включишь…

* * *

– В мое время не было рабочих графиков, – начал Болкан. – Когда происходили такие серьезные случаи, а твое дежурство уже подходило к концу, ты оставался еще на сутки, только и всего. Если тебе не удалось поспать, тоже не страшно: приходилось смириться. Сегодня, когда происходят подобные вещи, дежурный патруль вызывает своих сменщиков, а сам отправляется домой как ни в чем не бывало: их смена закончилась, а что дальше, их уже не интересует. Ты же ведь знаешь, у нас нет профсоюза, зато профессиональное объединение Гражданской гвардии очень сильно. Как поступать, решает начальство. В результате поскольку штат, в сравнении с прошлыми временами, сокращен, то и работа делается с меньшей отдачей, чем раньше. Не говоря уже об автомобилях, у которых намотано по триста тысяч километров пробега и они могут в любой момент выйти из строя. Я очень доволен, что вышел на пенсию: от такого спятить можно.

– Но ты в курсе всего, что происходит, – заметила Лусия.

– В мое время все было по-другому, – продолжил Сесар, не реагируя на ее реплику. – Мы располагали большей свободой действий. И вокруг нас не толклись эти типы с мобильниками и не фотографировали каждый наш шаг. Вон и у тебя, и у твоих на груди висят камеры – настолько вы боитесь сделать неверное движение, от которого вся карьера пойдет прахом. Не дай бог проявить какую-нибудь инициативу… Ты довольствуешься положенным минимумом, чтобы ни к кому не приставать и не гнать волну, а войти в отдел спокойно. И ты позволишь другим тратить силы попусту и предоставишь им выпутываться самим.

Лусия уже десятки раз слышала подобные высказывания от служителей закона. Она с нетерпением ждала, когда же Болкан наконец перейдет к делу, но решила дать ему выговориться.

Вдруг тот глаз, что находился на темной стороне его лица, свирепо сверкнул:

– Ну ладно, по счастью, в то утро наша смена, Мигеля и моя, еще не закончилась: мы только что заступили на дежурство. Короче, когда мы прибыли на место, то сразу поняли, что ничего подобного нам еще видеть не приходилось и что это зрелище мы никогда не забудем…

Пауза. Лусия и Саломон взглянули друг на друга, и оба затаили дыхание.

– Я полагаю, вы уже знаете, как были расположены тела? Но одно дело увидеть это на фотографии, и совсем другое – обнаружить ранним утром на обочине дороги две такие статуи во плоти. Она с обнаженной грудью, он на четвереньках, спиной к вам, оба в совершенно идиотских позах, и у обоих дыры во лбах… Мне тогда было около пятидесяти, и я уж точно не был желторотым юнцом, но на моем веку худшее, что мне доводилось видеть, – дорожные аварии… Клянусь, эта картина повергла меня в шок. Я уже не говорю о моем напарнике, о Мигеле: ему еще и тридцати не исполнилось, и он был очень впечатлителен.

Болкан быстро облизал маленьким розовым языком пересохшие губы.

– И потом… этот косой свет, что падал на них сверху, эти ранние утренние лучи… Не будем забывать, что на дворе стояло лето. На деревьях в лощине заливались птицы. У меня тогда возникло ощущение, что убийца пытался воспроизвести картину, которую он где-то видел: я имею в виду живопись, ну вы понимаете, что я хочу сказать.

Лусия и Саломон снова переглянулись.

– Их звали Исабель Альмуния Руэда и Хосеп Пастор Систер – работящая пара, которую все любили, а их сына, Оскара, его дед называл просто прелестью, а не ребенком…

Он оглядел своих гостей, и Лусия, помимо воли, вздрогнула.

– Они выращивали ранние овощи и фрукты в орошаемой долине в Барбастро, а потом продавали их зеленщикам региона: розовые помидоры, которые здесь очень в чести, огурцы, лиловую спаржу из Сомонтано – ее хорошо прожаривать с крупной солью. Эту пару часто встречали в деревне. И все, кто их знал, говорили одно и то же: они любили друг друга, были счастливы и откладывали деньги, чтобы поехать в отпуск на Коста-Брава и жить там в палатке.

Болкан шмыгнул носом и грустно покачал головой.

– Мы опросили всех, кто регулярно ездил по этой дороге, не заметил ли кто что-нибудь подозрительное за несколько дней до происшествия. Безрезультатно. Мы перерыли все, что касалось их жизни, жизни их семей, допросили клиентов, соседей, кредиторов. Нам удалось вычислить, кто в это лето посещал пляж на озере – в общей сложности больше ста человек, – и допросить всех одного за другим. Мы дали объявление с обращением к свидетелям. Чтобы прочесать зону, мы задействовали служебных собак и вертолет. И даже спелеологов… Обращались и к ясновидящим, которые утверждали, что могут знать, где мальчик. Как бы не так! Ничего. Ни малейшего следа ни ребенка, ни автомобиля, и никакого этому объяснения. Пусто…

Лусия кивнула.

– Ты говорил о каких-то деталях, которые не вошли в отчет. Тебе известно что-то еще?

– Нет, но у меня есть основания думать, что в то утро убийца был не один. Их было по крайней мере двое. По моему скромному мнению, там был еще один человек, который, стоя чуть поодаль, наблюдал за дорогой.

Лусия резко выпрямилась в кресле.

– И у тебя есть доказательства?

– Никаких. Только внутреннее убеждение, которое возникает, когда в первый раз приходишь на место преступления. Ты знаешь, это бывает важно…

«Да уж… – подумала она. – Бывает, что первое впечатление оказывается ближе всего к истине».

– И потом, судя по информации из «черного ящика» грузовика, они останавливались еще раз, за несколько сот метров от того места. Для чего понадобилась первая остановка? Потом они поехали дальше – и на этот раз окончательно остановились, отъехав метров триста. Там, где их убили.

Болкан пришел в изрядное возбуждение. Рассказывая, он смотрел то на профессора, то на лейтенанта, словно стараясь уловить их малейшую реакцию.

– Твой напарник покончил с собой именно из-за этого случая? – тихо спросила Лусия.

Двухцветное лицо повернулось к ней.

– Он не кончал с собой. Его нашли повешенным, а это не одно и то же.

– Что ты хочешь сказать?

– Он позвонил мне накануне вечером, чтобы сообщить, что знает, кто убийца.

Лусии показалось, что полумрак в маленькой гостиной-библиотеке внезапно сгустился. Снаружи в темноте прозвучали удары колокола: семь часов. Звук был хрупкий, хрипловатый, но умиротворяющий. Этот звук веками успокаивал обитателей городка в их нескончаемой борьбе с демонами. А на самом деле демоны были в них самих.

– Он назвал тебе имя?

– Нет, он так и умер, храня свою догадку. Он собирался назвать мне его, но сначала хотел получить доказательства.

Она задумалась.

– То есть ты считаешь, что здесь речь идет еще об одном убийстве?

– Да, – ответил Болкан. – Вне всяких сомнений. Нет, наверное, смысла говорить, что все годы я думал над этой историей. Чуть с ума не сошел. Кончилось тем, что я очень устал. Но ведь там еще был ребенок…

При последнем слове сердце Лусии сжалось.

– Да… А что же сталось с мальчиком, как по-твоему? У тебя есть гипотезы?

Он помедлил и с бесконечной печалью на нее взглянул.

– Не знаю, что хуже: разыскивать погибшего ребенка или ребенка, который, может, и остался в живых и был жив какое-то время, пока его не перестали искать.

Эта мысль потрясла Лусию.

– А у тебя есть дети? – вдруг спросил он.

– Сын, – ответила она, немного поколебавшись.

– Сколько ему?

У нее внезапно пересохло во рту.

– Девять лет.

– Оскару было столько же, – заметил Болкан, бросив на нее проницательный взгляд. – Они такие славные в этом возрасте…

Ее передернуло. И вдруг очень захотелось прекратить этот разговор. Вероятно, Сесар уловил ее состояние, потому что покатил кресло по паркету, подъехал к книжному шкафу, взял с полки тетрадь в черной кожаной обложке, вернулся к ним и, подавшись к Лусии, протянул ей тетрадь.

– Если где-то и существует ключ к разгадке этой тайны, то он находится здесь, – сказал он. – Но я оказался неспособен его найти. Однако рукопись я читал и перечитывал. Это дневник моего напарника Мигеля, который тот вел перед смертью. Он был среди конфискованных вещей, и я его сохранил. Я ведь уже говорил вам, что долго был одержим этой историей…

27

Вечер субботы

Было уже одиннадцать вечера, когда Лусия оторвалась от чтения. Она часа два просматривала дневник Мигеля Феррана и так увлеклась, что забыла, где находится.

Этот дневник произвел на нее огромное впечатление: ведь он был подлинным свидетельством человека, которого не оставляли мысли о смерти молодой пары и особенно – о судьбе маленького мальчика, который в буквальном смысле этого слова исчез с лица земли. Когда-то Мигель бросил все силы на то, чтобы докопаться до истины, и кончилось тем, что эта борьба измотала его и физически, и морально. Все следователи когда-нибудь подпадали под влияние из ряда вон выходящего дела, которое не дает ни секунды покоя. Бо́льшая часть из них быстро приходила к выводу, что от такого дела надо дистанцироваться. Но некоторые становились буквально одержимыми, теряли сон и аппетит, забывали о семье, замыкались в себе и достаточно быстро приставали к берегам безумия. Лусия догадывалась, что если не найдет убийцу ее напарника, с ней произойдет то же самое.

К несчастью, в дневнике больше шла речь о переживаниях автора и его погружении в черные мысли, чем о самом расследовании. От страницы к странице становилось все яснее, как его засасывает скверное психологическое состояние. Настроение его постепенно съезжало от депрессии к настоящей деменции. Возможно, больше всего на это повлиял тот факт, что к событию, самому по себе жуткому, примешалось еще острое ощущение беззащитности ребенка. Все это вместе и свело Мигеля Феррана с ума. Он начал подозревать, что за трагедией стоит некая сеть педофилов. Но тогда к чему такая мизансцена? Что-то тут не клеилось. А если целью убийц была именно мизансцена, то что они сделали с ребенком? Снова те же вопросы, на которые нет ответа. По всей видимости, в этом пазле расследованию Гражданской гвардии недоставало главного кусочка. Но Ферран все-таки позвонил Сесару Болкану и сообщил, что знает, кто убийца. Перед тем, как повеситься.

Или перед тем, как его повесили…

«Меня снова мучили кошмары, – писал он. И дальше: – Дни идут, и мой мозг все более и более пустеет, а разум в нем уступает место ужасу…» «Я перестал спать, я почти перестал есть, а алкоголь действует на меня возбуждающе. Коллеги как-то странно на меня косятся». А вот еще: «Несмотря на то, что все это всего лишь мои домыслы, я полагаю, что гипотеза В неудачна».

Лусия вздрогнула. Что еще за гипотеза В? Она вернулась по тексту назад, но не нашла ни гипотезы А, ни гипотезы В. Некоторые слова он подчеркнул: «Картина? Изображение?», «детство: ремесло отца», «совпадение дат».

Какие даты? Чей отец? О ком он говорил? Очевидно, здесь замешан подельник.

Сидя в одиночестве в гостиничном номере в чужом городке и время от времени прислушиваясь, как хлопает чья-то дверь в коридоре, Лусия начала понимать страхи и навязчивые мысли Мигеля Феррана. Они постепенно становились ее страхами и мыслями. Однако номер был теплый, в изголовье кровати крепкая, надежная кирпичная стенка, плотные клетчатые шторы на окнах защищали от холода, уютно горели лампы под прихотливыми абажурами…

Вдруг завибрировал ее телефон, лежавший на стеганом одеяле. Она взглянула на экран: Моника. Может, что-то случилось с матерью? Лусия ответила.

– Моника?

– Я только что от мамы, – заявила ее старшая сестра, не поздоровавшись и не спросив, как дела. – Она не знала, какой сейчас день, и от нее дурно пахло… Какой ужас! Я думаю, она не мылась несколько дней. И едва притронулась к продуктам в холодильнике. Интересно, что же она ела?

Лусия закрыла глаза. В груди защемило. Она уже знала, что сейчас будет.

– Лусия, ее надо куда-то определять, она не может больше жить одна. Нужно поискать ей пристанище… Время настало.

– Конечно.

В трубке наступила тишина.

– Да черт побери, Лусия! Мать сходит с ума! Она забывает помыться несколько дней подряд, а потом начинает мыться чуть не каждый час, потому что забывает, помылась или нет!

– Откуда ты знаешь? Ты же никогда не навещаешь ее.

– А вот и навещаю! Реже, чем ты, конечно. Я живу на другом конце Мадрида, а не на той же лестничной площадке! И у меня растут два сына…

Ага, конечно… два парня пятнадцати и семнадцати лет, совершенно самостоятельных. Два умных парня, которых Лусия очень любила, и они ее тоже. Но мать обращалась с ними как с маленькими.

– Ты взяла на себя заботу о ней, – закусила удила Моника, – но тебя вечно нет дома. Она предоставлена сама себе! Тебе совершенно нельзя доверять!

Лусия вздохнула. Ей не хотелось затевать еще одну ссору с сестрой. Только не сейчас. Сейчас у нее есть чем заняться.

– Я об этом подумаю, – сказала она, прежде чем отсоединиться.

Затем подошла к окну и посмотрела в ночное небо, где над крышами плыла, скользя между облаками, большая круглая луна. Почему они с Моникой такие разные, почему не могут понять друг друга? Лусия много лет пыталась понравиться старшей сестре. Она все надеялась, что настанет день – и мать с сестрой простят ее и снова дадут ей понять, что любят ее. Но этот день так и не настал. Она наконец поняла, что в их глазах навсегда останется гадким утенком, девочкой, которая предпочитала мальчишескую компанию, являлась домой под хмельком, делала себе татуировки… Дикий котенок-недотрога, за общим столом всегда имевший собственное мнение. А самое главное – это ведь из-за нее…

Ну да, она знала причину такой враждебности. Но, черт побери, прошло уже девятнадцать лет… Неужели нельзя все отпустить и отодвинуть в прошлое?

Рафаэль… Лусия была на два года старше брата. Подростками они никогда не расставались. Там, где появлялась высокая, сутулая фигура мальчика, рядом обязательно виднелась фигурка «маленькой старшей сестренки», которая всегда была готова защитить брата зубами и когтями. У них были общие вкусы в музыке и в одежде, оба одевались во все черное, слушали одни и те же депрессивные песни, смотрели фильмы, где затрагивались вопросы, явно недоступные пониманию подростков. Рафаэль, бесспорно, был гением. Он достигал потрясающих результатов во всем, за что брался: играл ли он Шопена на фортепиано, постигал ли основы ботаники, учился ли фотографировать или рисовать. Его неудержимо влекли звезды, философия, науки, сочинение музыки, поэзия, кино… Он мог так просто и понятно объяснить Лусии любую самую сложную проблему, что она все схватывала мгновенно. А мог, наоборот, закрыться в комнате и часами молча сидеть, погрузившись в тишину. Он долго был надеждой родителей, пока они не начали замечать, что Рафаэль не такой, как все. Нежный, удивительно умный, неистощимо любознательный, болезненно восприимчивый, но… с шизоидным складом психики. С выраженной тенденцией бежать от общества людей и укрыться в своем мире – там, где только он сам создает законы и правила, цели и задачи. Рафаэлю было абсолютно все равно, что думают о нем другие – безусловное исключение составляла только Лусия, но он жил в постоянном страхе, что они задавят и разрушат его личность. В результате все свое свободное время он проводил дома, пил пиво и слушал музыку. Когда Лусия обнаружила, что он стал прикладываться к наркотикам, она пыталась сама его переубедить, скрывая этот факт от старшей сестры и от родителей. Когда же Рафаэль начал писать меланхолические стихи, наполненные зловещими, блестяще очерченными образами, и призывать смерть для всех своих желаний, она испугалась, хотя и признавала его бесспорный талант.

А потом наступило то самое лето в Пиренеях, которое они провели вместе с родителями. Моника решила на каникулы поехать с друзьями на Коста-Брава. Лусии было восемнадцать лет, Рафаэлю – шестнадцать. Она тогда подумала, что это будут последние летние каникулы с родителями, а на будущий год она заберет Рафаэля с собой.

Они сняли маленький домик на берегу горной речки у подножия скалы, с красивой террасой и фруктовым садом, где мать сушила белье. По утрам Лусия будила брата, и они шли в деревню купить сигарет, а потом усаживались на солнышке на террасе, пили кока-колу, разглядывали прохожих, перешучивались и били баклуши. Только в компании Рафаэля Лусия чувствовала себя так свободно и радостно. Ни с одним из мальчишек ей ни разу не удавалось так долго поддерживать беседу.

Но в то утро комната и кровать Рафаэля были пусты и окно открыто. Его комната выходила как раз на скалу. Она высунулась из окна и инстинктивно подняла глаза. На самом верху, в ярком свете утреннего солнца, виднелась высокая тень с раскинутыми крестом руками.

И тут она поняла: брат дожидался момента, когда она высунется из окна, чтобы прыгнуть в пустоту. Он ждал, чтобы она это увидела… Он хотел разделить с ней этот миг, последний миг своей жизни.

После этого Лусию несколько месяцев откачивали транквилизаторами. А потом пошли первые упреки. Напрямую их никто не высказывал, но настал день, когда мать и сестра превратились в две враждебные глыбы, в которые она все время утыкалась.

Ее словно выбросили из семейного круга. «Тебе нельзя доверять», – сказала ей по телефону сестра. И были такие дни, когда Лусия с ней соглашалась…

Другим человеком, который так и не оправился после гибели Рафаэля и который испытал на себе женский гнев, был отец. Маленький, ростом почти с Лусию, очаровательный человек, нежный и забавный, он своими шутками всегда освещал и согревал повседневность. Но со смертью сына очень изменился: стал молчаливым, печальным и безразличным. Супруга все чаще и чаще обрушивала на него свой гнев. На эти вспышки он отвечал молчанием. Пока однажды его не унес сердечный приступ…

Лусию охватило оцепенение. Оно всегда накатывало, когда ей не хотелось еще раз думать обо всем этом. Но все равно ведь и дня не проходило, чтобы не думала. Правда, она давно уже не плакала и не улыбалась, вспоминая о Рафаэле. Словно он унес с собой и слезы, и улыбки… А вот чувство вины – это другое дело. Оно никогда ее не оставляло. Ведь она могла бы спасти его, могла бы предотвратить беду…

С улицы донеслись чьи-то громкие голоса. И Лусия вдруг осознала, что они уже давно бродят где-то по самой кромке сознания – просто она, погрузившись в свои мысли, не обращала на них внимания.

Лусия открыла окно.

Внизу, на площади, собралась группа молодежи, несомненно, вышедшей из бара напротив. Ботеллон[25]. Человек двенадцать ребят собрались вокруг человека в коричневом пальто, который сидел на скамейке спиной к ней. То, что он рассказывал, видимо, захватило их целиком. Лейтенант пригляделась к человеку и улыбнулась. Это был Саломон…

И она вдруг сразу позабыла и зловещие слова Мигеля Феррана, записанные в дневнике, и все упреки матери и сестры. Интересно, что за байки рассказывает им криминолог? Истории с места преступления или приключения серийных убийц?

Это надо выяснить. Она закрыла окно, натянула худи, надела белую парку и ботинки, заперла номер и спустилась вниз. Едва вышла на площадь, как сразу услышала звонкий голос Саломона:

– Человек – животное социальное и в высшей степени необузданное, и с этим ничего не поделаешь: таков уж он есть. А поскольку он еще и самое развитое животное, то его необузданность легче проявляется не между отдельными особями, а между группами. Возьмите, к примеру, горных горилл Центральной Африки. С Кинг-Конгом у них нет ничего общего. Диана Фосси, изучавшая их в течение двадцати лет, описывает этих животных как самых миролюбивых на земле. Но когда лицом к лицу сталкиваются две группы горилл, они становятся настоящими убийцами. Шестьдесят четыре процента обследованных самцов имеют на теле глубокие раны, явно полученные в таких боях.

– И опять-таки мужики, самцы… – заметила одна из девушек.

– Расскажите еще что-нибудь! – выкрикнул один из парней.

Лусия улыбнулась. Она и не знала, что Борхес уже спустился и завел интересные разговоры с местной молодежью. Скорее всего, он не стал скрывать от ребят свою профессию.

– Кэтрин Найт, маленькая австралийка в очках, с кудряшками, совершенно невинного вида. Ночью двадцать девятого февраля двухтысячного года, после сексуального контакта с мужем она нанесла ему тридцать семь ударов кинжалом. Ему удалось доползти до входной двери и даже ее открыть, но она затолкала его обратно в дом и там добила. Работодатель мужа встревожился и сообщил в полицию. Приехавшие полицейские обнаружили повсюду брызги артериальной крови, кожа супруга висела на крючке в гостиной, голова тушилась с овощами в печке, а остальное было приготовлено для детей в виде стейков с картофелем. Кэти Найт уже пыталась зарезать своего первого мужа в первую брачную ночь и убить двухмесячную дочку, бросив ее на рельсы. Она периодически проходила лечение в психиатрической клинике. А свою профессию просто обожала: она занималась забоем животных на бойне.

«О господи, Саломон!» – подумала Лусия, еще шире улыбнувшись.

– Какой ужас! – простонала девушка.

– Но этого не может быть! – кипятился парень. – Вы все это придумали!

– Ничего подобного.

В группе послышались восклицания и смех. И тут, словно что-то почувствовав, Лусия повернула голову влево, к высокой части наклонной площади, от которой отходила узкая улочка.

Оттуда кто-то наблюдал за группой. Высокий человек, прислонясь плечами к стене возле самого входа в улочку, казалось, не пропускал ни одного слова Саломона. Он держался в стороне от освещения, но было ясно видно, насколько он высок и крепок.

Саломон его не замечал: он сидел на скамье спиной к приподнятой части площади. А ребята были слишком увлечены его рассказом, чтобы заметить, что за ними наблюдают.

Лусия подняла глаза и увидела желтые прямоугольники света за балконными дверями и дрожащий, неверный отсвет телевизионных экранов за окнами. На площадь выходило с десяток домов, но было холодно, и все предпочитали оставаться в тепле. Кроме молодежи, выходившей на улицу выпить и покурить.

И эта одинокая тень…

Она сама не понимала почему, но ей очень не понравилось, как он стоял там, не двигаясь с места, и наблюдал за группой. Он, потому что, судя по обводам фигуры, это был мужчина.

Ее словно током пронизало, и она двинулась по направлению к нему. Шаг за шагом, спокойно, как ни в чем не бывало.

Человек повернул к ней голову и в следующую секунду быстро исчез в улочке.

Она ускорила шаг. Дойдя до улочки и свернув за угол, увидела, что он поднимается по лестнице между двух фасадов в глубине улочки.

Можно подумать, что ты вдруг заторопился, хотя еще секунду назад времени у тебя было вроде бы предостаточно…

Теперь Лусия шла быстро. Прыгая через ступеньку, поднялась по лестнице между фасадами полутемных домов и вышла на бетонный пандус, который с одной стороны плавно переходил в спуск к деревне, а с другой поднимался на холм к базилике и скале. Скалу освещали расставленные на одинаковом расстоянии фонари с ровным желтым светом. У ее подножия четко вырисовывались черные сосны, и возле их стволов тускло мерцали снежные сугробы.

Лусия свернула налево. Вместо того чтобы спуститься к деревне, черный силуэт поднимался к какому-то монументальному зданию, состоящему из трех частей. Два длинных ряда арок, расположенных одна над другой, составляли фасад левой части. Он сильно выдавался вперед и нависал над небольшим леском и крышами деревни. Вторая часть строения, очень массивная и высокая, где, должно быть, находилась церковь, составляла центральную часть, к которой с правой стороны поднималась к самому небу высоченная шестигранная башня, словно желая разогнать слои облаков и подпереть скалу.

Именно в сторону этой группы строений и уходил незнакомец. Лусия не отставала ни на шаг, поднимаясь за ним по склону. Вдруг он обернулся, увидел, что она идет за ним, и пустился бегом. Вот черт!

– Эй! Подождите! – крикнула Лусия.

Но тот припустил еще быстрее. С той стороны, где она поднималась к базилике, бетонный пандус делал зигзаг между сосен. Вторая часть зигзага была вымощена круглыми плитками. Человек пронесся по плиткам бешеным аллюром и подбежал к третьей части строения, той, что примыкала к портику на подступах к нижней аркаде.

– Остановитесь!

Лусия сократила расстояние, но ненамного. Подбежав к галерее, на секунду подняла глаза: огромное здание давило на нее всей массой. Чуть отдышавшись, она спросила себя, уж не заманивает ли ее незнакомец в ловушку. Оружие она оставила в сейфе гостиничного номера…

Потом Лусия проскочила портик, бросилась вдоль аркад и бегом поднялась на чуть наклонную галерею, где между колонами можно было разглядеть пейзаж в голубых, белых и черных тонах. Луна то здесь, то там пробивалась сквозь облака и выхватывала согнутые спины гор, серебристые отблески на реке, тесные и мрачные улочки, как ущелья, расползавшиеся между белыми от снега крышами у подножия холма.

Она слышала быстрые шаги незнакомца по плиткам, но видеть его не могла: он исчез в конце галереи, резко свернув вправо и вверх. Несмотря на ветер, гулявший в колоннах, Лусия не чувствовала холода. Она тоже повернула направо, взбежала по ступеням и выскочила в открытый дворик, зажатый между скалой и аркадой верхней галереи. В середине заснеженного двора стояло высокое дерево. За деревом возвышался основной корпус базилики, и галерея соединялась с ним почти под прямым углом.

Лусия видела, как незнакомец бегом преодолел последний марш лестницы и скрылся в церкви.

Упершись руками в бедра, она глотала холодный воздух, пытаясь отдышаться. Когда сердце немного утихло, побежала дальше, поднялась на скользкое крыльцо, толкнула тяжелую дверь и влетела внутрь. Из темноты тянуло ладаном, холодным камнем и воском. Справа рядком стояли скамейки, слева располагались хоры. Слабый свет пробивался только сквозь оконные витражи. Куда же он делся? В нефе стояла давящая тишина. Вокруг было полно мест, куда можно спрятаться. Справа раздался легкий шум. Значит, он где-то здесь. Лусия пошла вдоль скамеек вглубь нефа, который с другой стороны от хоров венчал просторный поперечный балкон. В темноте разглядела приоткрытую дверь на балкон.

Она достала мобильник и, держа его как фонарик, шагнула в открытую дверь. За дверью оказалась винтовая лестница.

Снова раздался шум шагов. Он поднимался наверх.

Стараясь заглушить нарастающую тревогу, Лусия тоже двинулась наверх, заставляя себя одну за другой преодолевать высокие каменные ступени. Этот подъем в узкой каменной трубе чуть не сделал ее клаустрофобом. При каждом шаге она задевала стенку. В висках стучало так громко, что Лусия не слышала шагов того, кто поднимался над ней. Куда он шел? Когда лестница закончилась, она поняла, что находится над изогнутым потолком нефа, но ниже стропил, в узком пространстве, где пришлось буквально согнуться пополам.

То ли потолок под ней был слишком хрупким, то ли его ремонтировали, но, чтобы миновать это пространство, надо было пройти по металлическому настилу, проложенному, как пешеходные мостки, под наклонными балками и стропилами несущей конструкции. Освещая дорогу телефоном и сильно нагнувшись, Лусия бросилась в это пространство почти бегом. Настил вибрировал у нее под ногами, и эти вибрации поднимались по икрам к телу. Сквозь крохотные оконца по бокам проникал слабый сероватый свет.

Все это ей очень не нравилось. Либо парню удастся уйти – и тогда ей придется искать обратный путь в темноте, – либо они столкнутся нос к носу в этом лабиринте.

Внезапно Лусия сильно ударилась головой о стропила и ругнулась от неожиданности. В глазах замелькали белые огоньки, и пришлось проверять, не в крови ли макушка. Двинувшись дальше, она быстро дошла до противоположного края купола и в нерешительности помедлила, прежде чем открыть следующую дверь.

За дверью оказалась еще одна лестница. Должно быть, Лусия находилась над хорами, внутри шестиугольной башни. Через пару минут она вылезла на плоскую площадку на уровне колоколов. Сильные порывы ветра свистели в широких проемах и трепали ей волосы. Отсюда были хорошо видны белые крыши домов, которые жались друг к другу, как стадо овец. Она насчитала три больших и два маленьких колокола, каждый в своем проеме.

Выход отсюда был только один: вторая дверь. А дальше – опять лестницы… на этот раз последние.

Ситуацию надо было обдумать. И мысль вдруг пришла. Парень не собирался от нее бежать. От этой мысли у нее подкосились ноги, и она нервно сглотнула. У нее уже давно кружилась голова. Она задыхалась. А главное – у нее не было оружия.

Кто этот парень? Тот, кого они ищут?

Было ли у него намерение столкнуть ее с башни?

Она всегда могла передумать и спуститься вниз. Но в глубине души понимала, что никогда этого не сделает: Лусия Герреро не той породы, чтобы отступать. Она повернулась спиной к безмолвным колоколам и направилась к последней лестнице.

Сердце выпрыгивало у нее из груди, когда она миновала последние ступени и вышла на крышу. Крыша была не плоская, а пирамидальная, окруженная узкой шестиугольной платформой, повторяющей контуры башни. Во рту у нее пересохло, когда она поняла, что от провала в несколько десятков метров ее отделяет низенький бордюр, едва доходящий до щиколотки, и между пирамидой крыши и бордюром совсем мало места.

Голова кружилась, ноги подкашивались, а при виде глубокого провала кровь тотчас же приняла изрядный вброс адреналина.

Лусия сделала еще шаг, и у нее задрожали ноги. В лицо дул ветер. Силы быстро покидали ее, и она закрыла глаза.

– Что, головка кружится?

Она открыла глаза и оперлась левой рукой о каменный склон пирамиды. Должно быть, это происходит не с ней… Повернувшись к ней спиной, парень неподвижно стоял на ветру у самого края бордюра, и его высокий силуэт четко выделялся на фоне ночного неба.

– Повернись, – крикнула Лусия, задыхаясь, – и подними руки!

– А если не повернусь?

Голос был спокоен, и она этот голос узнала.

– Не валяй дурака! Ты знаешь, кто я?

– И что с того? Насколько я знаю, это не дает вам всех прав на свете, – ответил Анхель, домашний помощник, накачанный стероидами, и медленно обернулся, поймав момент, когда луна в очередной раз показалась из-за облаков.

Он пристально и злобно уставился на Лусию, и лицо его исказила гримаса сарказма. В глубине его глаз сверкнул огонек, который ей совсем не понравился, и Лусия напряглась.

– Положи руки на пирамиду, – сказала она.

Он покачал головой. Одну половину его лица освещала луна, другая оставалась в тени. И на долю секунды ей показалось, что перед ней старик в инвалидном кресле, бывший гражданский гвардеец, только намного моложе.

– И вы забрались сюда без оружия?

– Положи руки на эту гребаную пирамиду!

– На что, на что?

Анхель нехотя повиновался, небрежным жестом положив руки на наклонную грань пирамиды и чуть подавшись вперед. Лусия с опаской, затаив дыхание, подошла к нему.

– Надеюсь, вы не собираетесь меня обыскивать? – бросил он с коротким смешком, обернувшись и с недоброй улыбкой глядя, как она подходит. – Подумать только, меня еще ни разу не обыскивала Гражданская гвардия, – тихо выдохнул он слишком медленным, слишком вибрирующим голосом.

И снова мерзко усмехнулся.

Лусия почувствовала, как ее охватывает ярость. От головокружения и страха не осталось и следа. Что-то застряло у нее над бедром… Наручники… Она оставила их в заднем кармане джинсов. Ухмыльнувшись про себя, лейтенант вытащила их.

– Руки за спину! – приказала она, подняв голос, чтобы перекричать вой ветра.

– Что?

– Руки за спину!

Анхель послушался.

Она надела на него наручники, оттащила от пирамиды и резко толкнула вперед, к бордюру.

– Эй! – вскрикнул он.

Лусия дала ему добавочный пинок, и он напрягся, сопротивляясь всем телом.

– Почему ты убегал? – спросила она, крепко держа его за наручники.

– Не могли бы вы отойти на полшага? Я люблю острые ощущения, но не до такой же степени…

Анхель еще пытался фанфаронствовать, но спесь подрастерял.

– Я спрашиваю, зачем удирал? Дурью приторговываешь?

Она снова чуть-чуть подтолкнула парня к краю… Теперь его лицо оказалось над самым провалом, и Лусия старалась не смотреть вниз. Она знала, что увидит там: головокружительный пик башни, бетонный скат, ведущий к деревне, черные сосны вокруг и далеко внизу – крыши домов… А здесь царят пустота, камень и ветер.

– Не делайте глупостей, черт побери!..

Она еще раз легонько его толкнула. Высокий силуэт парня четко вырисовывался на фоне облаков, несущихся с бешеной скоростью.

– Отвечай.

– Да вы больная!.. Ну приторговываю! Немного «травки», чуть-чуть «герыча», туда-сюда… Ничего серьезного! Вы не имеете права так со мной поступать! Я буду жаловаться!

Голос его дрожал от ярости, но прежде всего – от страха.

– Еще чем?

– Больше ничем!

На какую-то долю секунды Лусия подумала, что достаточно легкого прикосновения – и она увидит, как он полетит вниз, словно птица.

– Что ты принял нынче вечером?

– Дорожку «кокса»…

– Только это? Ты уверен?

Анхель не ответил. Лусия успокоилась и немного расслабилась. Парень слишком молод и явно не тянет на роль злодея… Скорее всего, он не тот, кого они разыскивают. Она расстегнула наручники и спрятала их в карман.

– Чтоб вас… Ну вы меня и напугали, – сказал Анхель, потирая запястья.

Когда же он обернулся, ее на крыше уже не было.

28

Вечер субботы

Ночь темная-темная. Лусия стоит на середине шоссе и следит глазами за приближающимися двойными фарами автомобиля. Рафаэль рядом с ней поднимает руку и знаком просит грузовик остановиться. Пищат и тяжко вздыхают тормоза, машина недовольно фыркает и останавливается.

Шофер переключает фары на ближний свет, чтобы не слепили, и она различает за лобовым стеклом троих. Там, на переднем сиденье, двое взрослых и маленький мальчик в середине.

Она вглядывается в них, и ее удивляют их ошарашенные, растерянные глаза. Потом в глазах отца, сидящего за рулем, удивление сменяет гнев. Наверное, он сейчас спрашивает себя, что они делают посередине шоссе в такой час и зачем заставили его остановиться.

Она переводит взгляд на брата и видит, как он достает оружие и целится в их сторону. Потом смотрит в сторону грузовика. Глаза маленького мальчика, сидящего между взрослыми, расширены от изумления, как и глаза родителей.

– Нет! – кричит разум Лусии. – Это, наверное, какая-то ошибка. Нет, они не те, не те!

Там, в грузовике, сидит Альваро, ее сын, а двое взрослых – это Самуэль, ее бывший, и Алисия, его теперешняя подруга.

– НЕТ! ОСТАНОВИСЬ! – отчаянно кричит она Рафаэлю – НЕТ! ОНИ НЕ ТЕ! НЕ ТЕ!

Звук выстрела выдергивает ее из сна.

Час ночи. Она зажигает свет и обнаруживает, что находится в какой-то незнакомой комнате.

* * *

Алехандро посмотрел на часы.

– Я пошел, приятель.

Улисс поднял глаза от экрана компьютера.

– Меня ждет Асса, – уточнил испанец.

Англичанин покачал головой.

– Валяй, – сказал он. – Только потом не опаздывай. Мадам будет недовольна.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да ничего такого. Просто в наши дни все решают женщины…

– Ага, и это позволяет тебе немного побыть дураком.

Это было сказано без всякой злобы. Алехандро знал, что Улисс не отказался бы побыть на его месте. Он взъерошил и без того встрепанную шевелюру англичанина.

– Я тоже тебя люблю, балда ты британская. Тебе надо почаще выбираться на свет божий. Нынче суббота, парень; пойди, пройдись. Несколько глотков – и ты позабудешь про свою агорафобию[26]. Секс, алкоголь и Унамуно! – радостно выкрикнул он, выбегая из палатки.

Улисс тоже улыбнулся, не отводя глаз от экрана. Он слышал, как испанец выскочил из лаборатории, закрыл за собой дверь и рванул к лестнице.

– Я тебя люблю, английский ублюдок! – в последний раз крикнул Алехандро и с хохотом помчался наверх.

Как только наступила тишина, Улисс снова углубился в работу. Ему предстояло составить список двойных связей. И конечно, как обычно, заниматься этим досталось ему. Но ДИМАС разрастался на глазах, эволюционировал уже как некая самостоятельная сущность, как Архитектура Процессора, которой и был.

Вдруг он поднял голову от экрана и обернулся. Это еще что такое?

Послышался какой-то шум. Улисс, правда, привык оставаться в этом здании в полном одиночестве в такой поздний час. Шум слышался откуда-то извне. Он прислушался. Ничего. Снова стало тихо. Кто это был? Алехандро? Нет, тот ушел минуту назад. Корделия, Харуки или Вероника? Нет, они тоже несколько часов назад распрощались перед уходом. Небось, сидят сейчас где-нибудь и выпивают. Субботний вечер все-таки… Но есть еще и вечер четверга, и вечер пятницы… В городе полно мест, где можно и выпить, и косячок выкурить.

А вот с сексом было более проблематично. Секс требовал больших капиталовложений. Они назывались «человеческими взаимоотношениями»: в этой области Улисс разбирался плохо. Слишком уж она переменчива и логически туманна. Однако, открывая крышку ноутбука, он мог ухватить кое-какие детали этой сложной конструкции. Его утешал тот факт, что ноутбук оперировал в этой области только двумя оценочными числами: 0 и 1. Это как в программировании: надо просто следовать определенному методу и определенной логике.

Хотя программирование также было искусством, но искусством рациональным. Когда же Улисс пытался постигнуть язык обольщения, то сразу понимал: этот язык для него чужой. Он не владел ни его синтаксисом, ни словарем, ни даже самыми элементарными понятиями. А вот Алехандро, тот был истинным билингвалом, владел обоими языками и даже не думал это скрывать. Не такой он был человек.

Улисс слегка пожурил себя за эту маленькую паузу и снова собрался заняться работой, но снова услышал какой-то шум.

Пустяк, конечно… Но пустяк может обрести внушительные и тревожные размеры, когда в час ночи сидишь один в здании, где, возможно, уже никого не осталось. А войти может любой, кто владеет магнитным ключом, иными словами, не меньше сотни людей. И тем более в помещение, где стены увешаны портретами серийных убийц и где он и сам провел столько вечеров, изучая самые кровавые из преступлений.

Ну ладно, есть верный способ выяснить, что там за звуки: пойти и самому посмотреть.

На всякий случай можно прихватить с собой оружие: например, свинтить с вешалки трубу из нержавейки. Но тут он подумал, как будет выглядеть, если столкнется нос к носу с Корделией, которая что-то забыла в лаборатории. Шума не оберешься… В университете это потом будут обсуждать до конца года.

Улисс вышел из палатки и открыл дверь в коридор. Никого.

– ЭЙ! ЕСТЬ ТУТ КТО-НИБУДЬ?

Может, он просто струсил? Хорошо еще, что ребята его сейчас не слышат. Но на другом конце коридора, в кабинете, где работали Асса и Корделия, горел свет. Длинный желтый прямоугольник просачивался сквозь застекленную стену до самой лестницы.

И дверь была открыта.

Все выглядело так, будто кто-то забрался в кабинет, а потом успел вовремя сбежать…

В затылок слегка подуло ветерком, и вся кожа покрылась мурашками.

Улисс дошел до освещенного кабинета.

Пусто.

Он вошел.

В маленьком, тесном кабинете все было белое: пол, потолок, три стены, мебель, полки… Только книги и компьютеры вносили какое-то цветовое разнообразие.

На одном из столов лежала раскрытая папка, а рядом с ней – разбросанные листки бумаги. Папка принадлежала Ассе… Непорядок, здесь не принято так оставлять документы. И уж тем более это не похоже на Ассу. Она просто одержима порядком во всем. По его скромному разумению, ее страсть все контролировать доходила до чудачества, но поделиться таким наблюдением с Алехандро он не отваживался. Чувство тревоги нарастало, но Улисс не двигался с места.

– Есть тут кто-нибудь? – снова крикнул он уже без всякого стыда.

Сквозь стеклянную стену оглядел темный коридор. Если там кто и был, то давно уже удрал. Но кому понадобилось ночью копаться в бумагах Ассы?

«Ассы или всей нашей группы, – подумал Улисс. – А что, если это имеет отношение к ДИМАСу?»

Он сложил бумаги в папку, закрыл ее, погасил свет и поспешил вернуться в лабораторию криминологии, тщательно заперев за собой дверь.

* * *

На улице стоял просто собачий холод. Надо было одеваться теплее. Куртка у него не по сезону легкая, и ледяной ветер сразу начал кусать Алехандро Лорку, пока он поднимался по авеню де-лос-Маристас. А потому путь показался ему слишком длинным, гораздо длиннее, чем обычно.

Алехандро шел мимо увенчанного крестом фасада коллегии братьев-маристов, когда услышал за спиной шаги.

Легкие, но четкие.

Он обернулся. За ним метрах в двадцати в том же направлении шел какой-то человек. Кроме них, на улице не было ни души. Алехандро дошел до променада Сан-Висенте и повернул налево. Снова отважился оглянуться. Силуэт не отставал, по-прежнему держась сзади на том же расстоянии. Шел след в след и тоже свернул налево.

Ну и дальше что? Этим путем обязательно проходили все, кто хотел после лекций попасть в центр города. Еще метров через сто Алехандро перешел бульвар, потом – противоположный тротуар, взбежал по лестнице и оказался в маленьком парке, название которого позабыл. Но через этот парк вел самый короткий путь до улицы Урсулинок, а оттуда – до «Гэтсби» и «Камелота».

Деревья парка царапали облачное небо когтями облетевших веток, сквозь которые виднелась далекая и какая-то нереальная луна. Стояла полная тишина, и только слышно было, как изредка по ветвям пробегал ветер.

Алехандро остановился и прислушался. Никаких шагов. Ну и хорошо. Хотя в общем-то тревожиться было не с чего.

Из-за холода все улицы, кроме центральных, были почти пусты, и Алехандро вовсе не отличался той храбростью, которую обычно на себе напускал. К тому же в голове крутились и действовали на нервы все эти страшные истории преступлений…

Он уже собрался идти дальше, как снова услышал шаги.

Те же самые.

Легкие.

Чуть более быстрые.

Спокойные.

У него за спиной…

Он резко обернулся и увидел тот же силуэт. Человек, ничуть не смущаясь, шел прямо к нему между деревьев. Кровь быстрее побежала по жилам.

Убегать от типа, который шел за ним, ему не хотелось. Это же, в конце концов, не фильм ужасов, в котором мочат студентов, вроде «Черного Рождества» или «Городской легенды».

Но шаг он тем не менее ускорил. Особенно когда миновал парк и вышел на пустынную улицу Урсулинок, окаймленную рядами фонарей и окруженную старыми домами, где давно уже никто не жил и где возвышался мрачный высокий фасад женского монастыря Благовещения. Алехандро тщетно пытался успокоиться.

Когда он свернул за угол на улицу Бордаборес, его встретил гомон шумной студенческой компании, курившей и выпивавшей во дворе. Все были пьяны в стельку, но это согрело ему сердце. Наконец он добрался до маленькой, запруженной народом площади между «Гэтсби» и «Камелотом» – и испытал такое облегчение, что стало даже стыдно.

А то как же, ведь струсил, чего там…

Зато теперь ему стало смешно. Он в последний раз огляделся кругом. Если этот тип дошел за ним до площади, он должен появиться с минуты на минуту, и тогда можно будет разглядеть его лицо. Но Алехандро никого не увидел. Пожав плечами, он нырнул в тепло бара.

29

Утро воскресенья

Бледный солнечный луч оживил фрески на стенах Пласа Майор в Граусе, когда на другое утро Лусия встретилась с Саломоном. Несмотря на холод, он, укутавшись потеплее, сидел на террасе, потягивал дымящийся кофе и любовался нежными тонами фасадов и умиротворяющей гармонией маленькой площади с аркадами.

– Хорошо спалось? – спросил профессор.

– Ночь выдалась беспокойная. Один весельчак собрал вокруг себя местную молодежь как раз под моими окнами.

Саломон улыбнулся.

– Занятные ребята. Они поведали мне, что их родня владеет здесь ночным ресторанчиком, где они собираются, чтобы переделать этот мир, выпить чего-нибудь и выкурить по косячку, как будто им уже по двадцать лет. Предлагали мне пойти с ними, но я отклонил их предложение.

– Это не единственное, что произошло вчера ночью, – заметила Лусия.

Она пересказала эпизод в базилике, и криминолог сразу нахмурился и посерьезнел.

– С твоей стороны было рискованно одной бросаться за ним в погоню, не находишь? Даже если ты и офицер ЦОПа… И часто ты так рискуешь?

Лусия не ответила.

– Но ты что-нибудь нашла в дневнике того гвардейца? – спросил Саломон.

– Почти ничего. Кроме одного: Мигель Ферран говорит о некоей «гипотезе B» и о совпадающих датах. И еще он подчеркнул слова «детство» и «профессия отца».

– Я бы очень хотел это прочесть, если позволишь.

Лусия кивнула и тоже принялась изучать фрески на площади. Сесар Болкан в описании мизансцен использовал тот же термин, что и Саломон: «картины»… Она пожалела, что плохо разбирается в живописи. А ведь она много путешествовала, бывала в музеях и своим цепким глазом сыщика отмечала обилие жестоких деталей, содержащихся в картинах на библейские или мифологические сюжеты… Может, именно в этом направлении и надо искать? Она, конечно, не психоаналитик, но в голове у нее промелькнула мысль: а что если убийца, вольно или невольно, оставляет им некие послания в своих мизансценах на местах преступления? Причем послания эти иносказательно отражают то, что происходит в глубинах его психики… И тут ее осенило: Адриан. Ну конечно. И как она раньше не додумалась?

Лусия взглянула на Саломона.

– В ЦОПе создана группа, которая специализируется на предметах искусства и преступлениях, связанных с их хищением. Воровство, спекуляция… У них есть архивы с описаниями украденных предметов искусства, списки приговоренных по этим делам и налажена связь с разными организациями, имеющими дело с искусством, в том числе и с музеями. У меня там работает… один друг.

Она заметила, что ей удалось его заинтересовать. Профессор поставил на столик чашку с кофе.

– По-моему, идея блестящая.

Лусия отошла к аркадам и быстро набрала номер.

– Лусия? – раздался в трубке удивленный голос Адриана. – Что случилось? Ты никогда не звонила так рано.

– Мне нужно, чтобы ты мне кое в чем помог, – сразу приступила она к делу.

– Ну конечно… Кто бы сомневался… Ты мне звонишь, только когда я нужен. Вот видишь, какой я идиот: на миг поверил, что тебе просто захотелось услышать мой голос…

Сейчас голос Адриана звучал враждебно и резко, но у нее не было настроения затевать ссору.

– Адриан… – примирительно начала Лусия.

– Ладно, выкладывай, что тебе нужно?

Она объяснила. Когда, помолчав, он снова заговорил, лейтенант уже знала, что помощь будет.

– Имитация известных картин на местах преступления? Ого! Да ты меня просто ошарашила. Если я правильно понял, о чем ты говоришь, то это наводит на мысль о Ренессансе или барокко. Пришли мне по «Вотсаппу», что там у тебя за мизансцены, и я попробую что-нибудь сообразить.

– Спасибо, Адриан.

– А что за дело у тебя такое? Убийца – почитатель искусства, который воспроизводит картины на местах преступления?.. Никогда не слышал ничего подобного.

В его голосе Лусия уловила раздражение.

– Я тебе объясню, когда будем вместе ужинать.

– Ну, уж никак не меньше. Дело того стоит.

– Адриан, дело очень срочное, – добавила она.

– Еще к тому же и срочное… Ладно. Но, чтобы получить информацию, мне надо покопаться.

Саломон наблюдал за ней издали. Когда Лусия подошла, он спросил:

– Ну что?

– Он этим займется, – отозвалась она. – Сколько нужно времени, чтобы добраться до Сеговии?

Профессор подсунул под блюдечко банкноту и встал с места.

– Мы уже едем? Я очень хочу перед отъездом подняться вон туда.

Он указал на статую Христа на вершине скалы. Лусия вздрогнула. Сказать ему, на какие мысли наводит ее статуя, она не могла.

– Заменить угол зрения орла на угол зрения лягушки, – добавил он. – Это из Шпенглера.

* * *

Пейзаж, простиравшийся у них под ногами, можно было читать как карту: равнины, овраги, дороги… В ложбинах вдоль реки – перелески с облетевшей листвой и промерзшие, покрытые снегом ручьи.

Вдали горная цепь Пиренеев загораживала горизонт, а между скалой и рекой виднелась деревня. На другом берегу, вверх по прямой черной линии шоссе, ведущего к горам, Лусия различала крошечные деревушки и дым, идущий из труб. Сколько же здесь жителей?

– Это место мне напоминает «Татарскую пустыню»[27], – сказал Саломон.

– Что напоминает?

– Ты мало читаешь?

– При чем тут это?

– Видишь ли, человек, которого мы разыскиваем, несомненно, очень начитан; он обладает высокой культурой, в общем, эрудит…

– Ты хочешь сказать, что я недостаточно умна, чтобы его поймать?

Лусия заметила, что Саломон покраснел.

– Нет, конечно. Ты намного умнее и утонченнее многих университетских профессоров, которых я знаю.

– Это ты мне сейчас сказал комплимент? – Она улыбнулась.

– Похоже, что так.

Но лицо Лусии вдруг обрело жесткое выражение. Она сразу подумала о том мальчике в туннеле. О маленьком Оскаре. А если он выжил? И живет сейчас где-то… Может, именно он и есть ключ ко всем этим загадкам?

Она старалась держаться подальше от края: голова все-таки слегка кружилась. Обернувшись, подняла глаза на десятиметровую статую, благословлявшую регион широко раскрытыми руками. И вдруг к ней пришло убеждение.

– Я убеждена, что все началось именно здесь, – сказала Лусия.

– Я долго думал над тем, что же все-таки связывает убийство твоего напарника с другими убийствами, – произнес Саломон.

Она пристально на него посмотрела.

– И что же?

– Габриэль Шварц… ты как-то говорила, что он по складам прошептал твое имя, увидев камеру в каземате? По-моему, он сделал это, потому что ему приказала тень, стоящая у него за спиной. А это означает, что тот, кто стоял у истоков событий, хотел, чтобы ты была любым образом замешана в них. Он знал тебя – ну, по крайней мере, понаслышке. Ты не случайно оказалась в этом деле, Лусия. Убив твоего напарника и заставив Шварца по слогам произнести твое имя, он вовлек тебя в этот танец. И это он всем заправляет, а не мы.

– Занятный танец, – заметила она.

– Танец с дьяволом, – отозвался Саломон.

Лусия нашла эту формулировку справедливой, хотя и несколько напыщенной.

30

Вечер воскресенья

В наступивших сумерках светились только крепостные стены и колокольни Сеговии, когда они въехали в город после шести часов пути по равнинам Арагона и высокогорным плато, считая остановку для перекуса.

Стоящий на высоком мысу город в вечернем свете отливал красками потемневшего золота. Сидя за рулем своего внедорожника, Лусия поднималась по старой римской дороге, и асфальт скоро сменился плитами. Внезапно перед ними вырос огромный акведук, соединяющий два холма. Ей еще никогда не приходилось видеть такую впечатляющую картину. Гигантское сооружение возвышалось над тысячами домов, и его силуэт четко выделялся на фоне вечернего закатного неба.

– Двадцать тысяч каменных блоков и ни грамма раствора, – прокомментировал Саломон. – Построен во времена императора Траяна, то есть около ста лет от Рождества Христова. Однако сохранился так, будто его выстроили вчера.

Лусия подосадовала на себя, что ни разу не показала это чудо Альваро, когда они жили всего в часе езды отсюда. Интересно, Самуэль и его баба догадались это сделать? Точно следуя инструкциям GPS-навигатора, который вел их по узким, извилистым улочкам, где двум автомобилям не разъехаться, Лусия пообещала себе, что непременно свозит сюда сына.

– Пять звезд? – спросила она, паркуясь возле отеля «Монастырь капуцинов».

– Я тебя приглашаю, – ответил Борхес. – У меня слабость к большим отелям. Твой номер уже готов.

Как только они вошли в высокие застекленные двери, Лусия поняла, что отель великолепный. От старого монастыря сохранились мощные стены, двери с круглыми арками и каменными карнизами. Однако освещение, полы и меблировка вносили черты современного стиля.

Ее номер был просторнее, чем гостиная в мадридской квартире; в нем смешивались аскеза и роскошь. Лусия положила дорожную сумку на кровать и отдернула шторы. Выстроенный на уровне крепостной стены, отель возвышался над всей заснеженной равниной, которую освещали оранжевым и розовым светом последние лучи вечернего солнца.

В дверь постучали.

– Добрый вечер, – сказала лейтенант Гражданской гвардии Сеговии Беатрис Манрике.

Каштановые волосы, орлиный нос, прямой и проницательный взгляд зеленых глаз – в общем, лейтенант Манрике полностью подтверждала приятное впечатление, которое на Лусию произвел по телефону ее голос. Когда к ним присоединился Саломон, она усадила обоих в свой служебный RAV 4 и повезла по лабиринту улочек Старого города до ворот Сантьяго. Выехав из ворот, они помчались по перелескам у подножия крепостной стены, вдоль аллеи Святого Доминика. Минут через десять припарковались на площадке, заросшей тополями, которая тянулась по равнине между выбоинами в скалах, гротами и извивами реки до самого северного выезда из города.

– Мы дойдем до старого каменного моста – вон он, слева, – сказала она, – перейдем по нему на другой берег и двинемся по дороге вверх, пока не упремся в крепость. Там все и произошло. Там наверняка лежит букет цветов. Кто-то кладет его каждый день.

Вокруг не наблюдалось никакого жилья – только прятался за деревьями монастырь, да через дорогу была перекинута старинная каменная арка с барочными статуями. Наверное, когда-то она обозначала границу города. Мост виднелся слева перед самой аркой и выглядел еще старше. Внизу в темноте журчала вода. Они перешли реку и пошли вверх по холму, между пихт и лиственниц.

Кругом быстро темнело, небо и заснеженная равнина обретали голубоватый оттенок. Они уже поднялись примерно на тысячу метров над уровнем моря, и в лицо им дул ледяной ветер; Лусия надела под капюшон шерстяную шапочку, которую купила по дороге.

Все трое шли молча, и никому из них явно не хотелось лезть наверх по снегу и заледеневшей земле, при каждом выдохе производя облачко пара.

Они пробирались между припудренных снегом деревьев к замку, который внезапно выплыл на них, стоя на высокой стометровой скале, похожей на нос корабля. Казалось, он появился из страны фей, со всеми донжонами, зубчатыми стенами и башнями с островерхими крышами. Лусия сразу вспомнила замок Спящей красавицы. В детстве она бессчетное количество раз видела его по телевизору, когда смотрела программы Диснея.

Над башнями плыла огромная, круглая, почти невидимая на фоне еще светлого неба луна. Такая невероятная декорация создавала атмосферу одновременно феерическую и зловещую.

– Здесь, – раздался голос Беатрис Манрике, которая шла позади.

Лусия и Саломон обернулись.

Возле дерева лежал замерзший, присыпанный снегом букет цветов. Было очень холодно, северный ветер обжигал щеки Лусии. Но дрожь била ее не от холода. Она вытащила из маленького рюкзачка рапорт Гражданской гвардии, перелистала страницы и громко прочла, подсвечивая себе фонариком телефона.

– Хуан Игнасио Ролдан, тридцати лет, и Тереза Исабель Ортис, тридцати двух лет. Женаты, детей не было. Он работал в замке гидом, – прибавила лейтенант, указывая на обиталище фей, которое в лунном свете казалось еще выше и тревожнее. – Она работала в городском книжном магазине. Они знали друг друга с юности. Все опрошенные говорили о них как о людях очень уважаемых.

– Это еще ни о чем не говорит, – подал голос Саломон.

Лусия покачала головой, вытащила негативы и принялась их разглядывать в свете фонарика.

– Найдены гулявшим местным жителем мартовским утром две тысячи пятнадцатого года. Им нанесли более сорока ножевых ударов в грудь, в лицо и в гениталии.

На фотографиях ясно различались короткие черные следы беспорядочных ударов, словно их наносил человек, ослепленный дикой яростью. Лусия пробежала глазами акт вскрытия женщины, написанный, словно ответ на экзамене по травматологии:

«При осмотре данного трупа обнаружены следующие повреждения:

Проникающее ранение колюще-режущим предметом длиной 3 см, шириной 0,7 см, заточенным с одной стороны; локализовано в заднелатеральном участке шеи и расположено на 4 см от задней срединной линии шеи и на 3 см ниже внешнего затылочного выступа. Соответствует другим ранам, нанесенным таким же режущим предметом, заточенным с одной стороны: ножом или же другим похожим предметом. (ПОВРЕЖДЕНИЕ № 1.)

Проникающее ранение колюще-режущим предметом длиной 2 см и шириной 0,8 см, заточенным с правой стороны; локализовано в левом перискапулярном участке и расположено на 0,7 см слева от задней срединной линии тела и на 11 см ниже внешнего затылочного выступа.

Соответствует другим ранам, нанесенным таким же режущим предметом, заточенным с одной стороны: ножом или другим похожим предметом. (ПОВРЕЖДЕНИЕ № 2.)

Проникающее ранение колюще-режущим предметом в форме ласточкиного хвоста, длиной 4 см и шириной 1 см; локализовано в дорсальном участке правого предплечья и расположено на задней срединной линии правого предплечья на 8 см выше правого локтя. Соответствует другим ранам, нанесенным таким же режущим предметом, заточенным с одной стороны: ножом или другим похожим предметом. (ПОВРЕЖДЕНИЕ № 3)…»

Всего пятнадцать ран на теле женщины. Лусия стала листать страницы:

«ГОЛОВА: эпикраниальный апоневроз; без повреждений. Кость черепа: без повреждений. Мозговые оболочки: без повреждений.

ЛИЦО: слизистая оболочка губ: без повреждений.

ШЕЯ: ПОВРЕЖДЕНИЕ № 1, проникающее ранение в область заднелатерального участка шеи, разрыв внутренней сонной артерии, разрыв левой позвоночной артерии; разрыв пищевода и след на теле 4-го шейного позвонка. Щитовидная железа, глотка, гортань: без повреждений.

ГРУДЬ: грудная клетка: гематический инфильтрат на уровне подкожной клетчатки, соответствующий ПОВРЕЖДЕНИЮ № 5, нанесенному в третье латеральное межреберное пространство слева и повлекшее за собой РАЗРЫВ ВЕРХНЕЙ И ЛЕВОЙ ПОДМЫШЕЧНОЙ АРТЕРИЙ. Средостение: без повреждений. Правое легкое: без повреждений. Пульмонарный коллапс слева, вызванный разрывом на уровне нижней доли легкого и соответствующий повреждению № 5 от проникновения в тело холодного оружия весом в 180 г…»

Лусия быстро пробежала глазами описания ранений на лице и в области гениталий и перешла к заключению патологоанатома:

«Смерть Терезы Исабель Ортис наступила в результате сильного удара холодным оружием, вызвавшего травматическую остановку сердца от большой кровопотери».

Она на секунду закрыла глаза и увидела, как тень, возникшая словно ниоткуда и вооруженная ножом, в бешенстве наносит женщине удар за ударом.

– Тела жертв были расположены очень странно, – подытожила лейтенант Манрике. – Мужчина прислонился спиной к стволу дерева; женщина сидела у него между колен, положив руку ему на левое бедро. Оба совершенно голые, только на ноги надеты сандалии, не соответствующие размеру. Плечи мужчины накрывала красная ткань, бедра женщины – зеленая.

– Картина… – задумчиво проговорил Саломон, разглядывая увядший и замерзший букет.

– И повсюду два цвета: красный и зеленый, – сказала Лусия.

– Хотя тогда убийца прибавил несколько изысканных деталей, – тихо сказал Саломон, наклонившись над рапортом, который освещала Лусия. – Появились сандалии, но вдобавок еще и букетик белых цветов, похожий на этот, и теннисная ракетка.

– Еще одна пара…

– И на первый взгляд, вполне счастливая, – задумчиво пробормотал криминолог.

– Да, – нахмурив брови, отозвалась лейтенант Беатрис Манрике. – Они каждое лето праздновали здесь годовщину своей свадьбы. Но вы сказали, что вам известны еще подобные случаи?

– Еще два, – подтвердила Лусия. – Не совсем таких же, но очень похожих.

– А где? – поинтересовалась лейтенант Манрике.

– В Верхнем Арагоне, около тридцати лет назад: убитой паре придали похожий вид, словом, устроили сходную мизансцену. И еще один случай – в прошлом году на Коста-дель-Соль. Там пару зарезали прямо в том доме, где они остановились. К несчастью, пресса опубликовала очень мало деталей, и совсем не те, что позволили бы вам заметить сходство.

От воспоминаний об этих убийствах и их жестокости Лусии стало не по себе. Хотя убийств она насмотрелась достаточно. Видно, дело было не в самом убийстве, а в горькой картине оскверненного счастья…

– Думаешь, это сделал тот, кто не смог добиться в жизни личного счастья? – спросил Саломон, пристально глядя на нее. – Но под это описание подходит изрядная часть всего человечества, не находишь?

Ей стоило немалых усилий не покраснеть.

– В дневнике Мигель Ферран говорит о детстве, об отце, – небрежно бросила она.

– Ну да… Одинокий, несчастный ребенок, с которым плохо обращался отец, который обожествлял мать… может, и так… классика жанра…

– Но при чем тут букет цветов и теннисная ракетка?

Лусия взглянула на лейтенанта Беатрис Манрике, но та только пожала плечами. Потом ответила:

– Мы исследовали все варианты. Ни в одной из пар никто в теннис не играл. Тогда мы подумали, что в их окружении был теннисист, может, любовник или любовница, но эта версия ничего не дала. Что же до букета и сандалий, то они тоже так и остались загадкой…

– От этого места у меня мороз по коже, – сказал им Саломон.

– Это точно, – согласилась Лусия. – Пошли!

* * *

Они остановились напротив кафедрального собора в Верхнем городе.

– Вы не знаете здесь какое-нибудь местечко, где можно поужинать? – спросил Саломон у лейтенанта Манрике.

– Идите за мной, – сказала она, переходя площадь, окруженную террасами, и направляясь к улице, мощенной плитами и сбегавшей вниз. Метрах в двухстах от перекрестка указала им на дверь в заведение под названием «Дворец герцога».

– Вы уже успели оценить достоинства местной кухни? – спросила она.

– Жареного молочного поросенка? – отозвался Саломон. – Конечно. Сеговия не так далеко от Саламанки, а я исповедую грех чревоугодия.

– А я вот не уверена, что так сильно проголодалась, чтобы…

– Тсс! – оборвал ее криминолог. – Ни слова больше! «Кухня есть самое древнее из искусств, ибо Адам появился на свет натощак». Это сказал Брилла-Саварен[28], француз, описавший основы кулинарного искусства.

– Я вас покидаю, – объявила Беатрис Манрике. – У меня дела. Хорошего вечера.

* * *

Сумрачное заведение с низким потолком было похоже на пещеру. Повсюду громоздились старинная посуда, кулинарные книги и кухонная утварь, висели связки лука, кукурузные початки, виднелись почерневшие от сажи трубы и керосиновые лампы. Как только они вошли в зал, шум разговоров и уютное тепло окутали Лусию, словно душегрейкой. Им принесли целого молочного поросенка – с головой, мордочкой, ушками и ножками. Когда же хозяйка заведения разрезала ему пополам золотистую шкурку на спине и, следуя традиции, разложила на тарелки нежное розовое мясо, Лусия вдруг побледнела: она вспомнила фото из рапорта о вскрытии.

– Ой нет, вряд ли я смогу…

– Да ну? – удивленно спросил Саломон, уже пожиравший глазами свой будущий ужин.

Через несколько минут, едва прикоснувшись к своей тарелке, она заговорила:

– Я обдумала все, о чем ты говорил сегодня утром. Знаешь, я действительно не случайно оказалась там.

Чутко уловив смену тона, он поднял голову и перестал уписывать свою порцию поросенка.

– Но ведь и ты здесь не случайно, – продолжила она. Если тот, кто убил моего напарника, заставил Габриэля Шварца произнести «Лусия» и тот, кто совершил все эти двойные убийства, – одно и то же лицо, то убийство Серхио как раз в момент, когда ДИМАС установил связь между всеми преступлениями, просто не может быть случайностью…

Саломон нахмурил брови.

– Ты хочешь сказать, что он был в курсе моих исследований и существования ДИМАСа?

– Я хочу сказать, что ему надо было впутать в это дело нас обоих, Саломон. Убив моего напарника и устроив финт с клеем, он нас объединил. Ты прав: это он правит балом и он выбирает танцоров.

– Но зачем ему вовлекать нас? – сказал профессор, пристально глядя на нее, и Лусия заметила, что он встревожен. – Точнее, почему он выбрал именно нас? Ты думаешь, что он скрывается где-то в нашем общем прошлом?

Она точно так же пристально взглянула на него, но ничего не ответила.

31

Вечер воскресенья

Когда они вышли из ресторана, было уже темно. Температура воздуха быстро падала. Все магазины закрылись. Небо очистилось, и на нем зажглись звезды.

В отель они возвращались не спеша.

– А насчет мальчика у тебя есть какая-нибудь гипотеза? – спросила Лусия.

– Ты говоришь о двойном убийстве возле туннеля? По-моему, мальчик не входил в первоначальный план. Может быть, он спал на заднем сиденье, и с шоссе его не было видно. От выстрелов он проснулся, чем немало удивил убийцу. Тот его либо сразу убил, либо похитил и избавился от него позже. В любом случае его ликвидировали и он уже давно мертв. Оставить свидетеля в живых убийца – или убийцы – не могли.

Лусия вздрогнула. Исчезнувший мальчик во всей этой мрачной истории был основным сгустком мрака.

Они вошли в отель и попросили ключи от номеров. Девушка, стоявшая за стойкой администратора, жестом попросила их подойти.

– Для вас оставили конверт, – сказала она Лусии.

– Для меня?

Поскольку вопрос был риторический и ответа не требовал, девушка положила на стойку крафтовый конверт. Лусия его внимательно осмотрела. Ее имя было написано крупными буквами шариковой ручкой с синими чернилами. Марки на конверте не было.

– Кто-нибудь еще его трогал?

Девушка подняла глаза и, прищурившись, смерила Лусию взглядом.

– В каком смысле?

– Кто, кроме вас, прикасался к конверту?

– Никто.

Лусия достала из кармана перчатки, натянула их и открыла конверт. Внутри лежал сложенный пополам листок. Она достала его и развернула. Письмо было напечатано на компьютере, явно с помощью текстового редактора:

Лусия,

Вам следует сосредоточиться. Это не так уж трудно. И все же я оставил вам указатели: чашку с аяуаской, клей, картины…

Главное – не то, что вы видите, а то, как вы смотрите. А каким взглядом вы смотрите? Вы уверены, что смотрите в нужном направлении? Кстати, мои соболезнования по поводу вашего напарника. Через это пришлось пройти. Но он не мучился, если это может вас утешить.

Что же до бедного Габриэля, то он был в таком состоянии, когда я с ним познакомился… Просто в удручающем. Но Рикардо навел порядок в этом бардаке. Наш Габриэль стал объектом психиатрических исследований, а я тем временем с помощью аяуаски обнаружил в нем множество еще не открытых личностей. И конечно же, заставил вновь ожить личность Рикардо…

Рикардо вообще не было, пока не появился я, понимаете? Правда, хорошо придумано?

Вы замечательная женщина, Лусия, и даже представить себе не можете, сколько у нас с вами общего. Как только вы найдете, что именно нас объединяет, то станете близки к тому, чтобы найти и меня.

Я знаю, что вы сейчас чувствуете: ненависть, гнев… Я не жду, чтобы вы меня поняли. В ваших глазах я – существо мерзкое и гнусное. Убивая их всех и проливая кровь агнцев, я испытывал удовольствие. Огромное удовольствие. Знайте, я не испытывал ни малейшего чувства вины, ни малейших угрызений совести. Я – хищник, и хищник плотоядный. Травоядные не вызывают у меня ничего, кроме презрения. Я знаю, какой вопрос не дает вам покоя: что сталось с тем ребенком? А вот на этот вопрос, Лусия, вы должны ответить сами. Мне на него отвечать страшно. И не рассчитывайте, что я отвечу на все ваши вопросы.

А пока – вот вам еще одна подсказка:

«Ты – моя мука и мое преступление; На твоей могиле надо написать, что ты погибла от моей руки; Это я – творец твоей смерти. И все-таки в чем же состоит мое преступление? Его можно назвать разве что преступлением игры – или преступлением любви».

– Черт, ну и мерзость! – крикнула Лусия.

Администраторша оторвалась от своих бумаг и бросила на нее мрачный и злобный взгляд.

– Кто вам это передал? – спросила Лусия.

Девушка пожала плечами.

– Понятия не имею, – натянуто сказала она. – Письмо лежало в почтовом ящике.

– У вас нет полиэтиленового пакета или какой-нибудь папки-конверта?

– К сожалению, нет, – отрезала девушка таким тоном, чтобы все поняли, что к конвертам она отношения не имеет. – Мы конвертов не держим.

И она снова уткнулась в разбросанные по конторке бумаги, качая головой и всем своим видом показывая, что их поведение переходит границы дозволенного. Лусия вздохнула, достала удостоверение и сунула его под самый нос девице.

– Изворачивайтесь как хотите, но достаньте мне мешочек. Он наверняка должен у вас быть, ясно? И ПОТОРОПИТЕСЬ, ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ЕЩЕ МНОГО ДЕЛ! – бросила она девице, у которой был такой вид, словно должность сменного администратора в пятизвездочном отеле уравнивала ее с принцессой Астурийской.

А может, девицу сбило с толку то, что испанские туристы менее расточительны, чем, например, американцы или китайцы? Как бы там ни было, но она сразу растеряла всю свою спесь и поспешно ретировалась.

– Это очень интересно, – сказал Саломон, который прочел письмо из-за плеча Лусии. – Можно сказать, он взялся нас направлять, помогать нам в расследовании…

– Или хочет пустить нас по ложному следу, – уточнила она, чувствуя, как в ней нарастает нервное напряжение.

Криминолог перечитал послание.

– Цитата написана в старинном стиле, уже вышедшем из моды, – констатировал он. – Он взял ее из какого-нибудь классического произведения, а может, и выдумал сам. И в том и в другом случае нам бросили кость. Он знает, что мы попытаемся найти оригинал этого отрывка и разобраться в его смысле…

– Ты действительно думаешь, что у цитаты есть какой-то особый смысл?

– И еще эта фраза: «Как только вы найдете, что именно нас объединяет, то станете близки к тому, чтобы найти и меня». В очередной раз он отсылает их в прошлое. Как бы там ни было, а он появился здесь. И он знал, что ты здесь будешь… Что мы здесь будем…

Он бросил беспокойный взгляд на вестибюль у них за спинами, потом покосился на большой пустой зал справа от стойки администратора.

– Все это мне не нравится, – сказала Лусия, повторяя его слова. – Есть среди ваших клиентов кто-нибудь, кто приехал сразу после нас? – спросила она у вернувшейся администраторши.

Та с виноватым видом заглянула в компьютер.

– Нет, никого… Сегодня последние клиенты – вы.

Лусия вдруг почувствовала себя беззащитной и снова огляделась вокруг.

– Никто не знал, что я сюда поеду. Должно быть, он ехал за нами от самого Грауса, а может, и раньше. Надо проверить мои телефон и машину. И твои тоже. На случай если он в определенный момент «срисовал» нас и поехал следом.

– Он чувствует, что силен, – признал Саломон, – и бросает нам вызов. У него маниакальное стремление к власти и контролю. Он считает себя всемогущим и думает, что нас перехитрил. Это хорошо. Он обязательно допустит ошибку.

Но тон его явно противоречил его уверенности. На лице криминолога проявлялось все больше тревоги.

Они быстро огляделись. Уже почти настала полночь. Кругом все было тихо и спокойно.

– Подумаем об этом завтра, – сказала она. – А ночью закроемся в номерах и поспим. Если услышишь у своей двери что-нибудь подозрительное, сразу звони мне. В любое время. Тут медлить нельзя. Ты сам сказал: «Он уже добрался сюда». Может быть, он все еще здесь.

– Спасибо, что успокоила, – усмехнулся Саломон. – Спокойной ночи, Лусия.

* * *

Как только вы найдете, что именно нас объединяет, то станете близки к тому, чтобы найти и меня.

В свете прикроватной лампы, когда Лусия раз за разом перечитывала письмо, эта фраза все время бросалась ей в глаза. Она сидела в изголовье кровати, подложив под себя большие, пахнущие свежестью белые подушки и держа перед глазами прозрачный пакет с письмом.

К чему он клонит? О каких таких объединяющих моментах толкует? Может, просто хочет нагнать туману и запутать? Или он не шутит?

Главное – не то, что вы видите, а то, как вы смотрите. А каким взглядом вы смотрите? Вы уверены, что смотрите в нужном направлении?

А это? Что он хочет этим сказать? Что такое она увидела? Счастливые пары, убитые больным на всю голову ревнивцем? И что именно она не увидела? В каком направлении должна была смотреть?

И потом – эта цитата:

«Ты – моя мука и мое преступление; На твоей могиле надо написать, что ты погибла от моей руки; Это я – творец твоей смерти. И все-таки в чем же состоит мое преступление? Его можно назвать разве что преступлением игры – или преступлением любви».

Лусия безуспешно искала цитату в интернете, который почему-то выдал ей в ответ «Уложение о наказаниях» и полное собрание сочинений некоего Франсиско Мартинеса де ла Роза, но цитаты, предложенные интернетом, имели с этой весьма отдаленное сходство.

Она зевнула и взглянула на экран телефона.

Час ночи. Нервное напряжение и текст письма держали ее в тонусе, но усталость начала брать верх, адреналин упал, и возбуждение сменилось полной опустошенностью. Глаза у нее закрывались. Вдруг Лусия насторожилась и посмотрела на дверь в гостиную, метрах в восьми от кровати, откуда был выход в коридор. В коридоре раздались шаги… Тихие, почти бесшумные… Ей показалось или они остановились у самой ее двери? Кругом было очень тихо. Лусия не сводила глаз с запертых на засов створок. Сердце выпрыгнуло из груди, когда она услышала, как в замочную скважину пытаются вставить ключ.

Лейтенант уже открыла ящик ночного столика и положила руку на пистолет, когда кто-то заплетающимся от алкоголя языком произнес:

– Это не тот номер, идиот…

Раздалось тихое хихиканье и приглушенный смех, потом снова стало тихо. Потом женский голос уже мягче, зато громче произнес:

– Ты что, хочешь трахнуть меня прямо здесь?

Этого еще не хватало, у самой ее двери…

Наконец парочка удалилась, и она услышала, как ключ вставили в скважину соседнего номера. Лусия встала, нашла в несессере одну таблетку от мигрени, другую – от изжоги, снотворное и беруши. Она надеялась, что удастся хоть немного поспать. Но, к сожалению, лекарства против ночных кошмаров у нее не оказалось.

32

Ночь воскресенья

В наушниках звучал «Май кемикал ромэнс». Джерард Уэй жалобно и депрессивно пел «Я не люблю тебя». Улисс Джойс выключил музыку в палатке. Было уже поздно. Хотелось спать. В этот момент он опять услышал какой-то шум.

Снял большие белые наушники и прислушался. Ничего. Ни звука.

Улисс уже собрался положить наушники на живот, поудобнее устроить голову на маленькой подушке внутри спальника и закрыть глаза, как явственно услышал шаги. Кто-то поднимался по лестнице из подвального помещения, где была лаборатория, на первый этаж.

В два часа ночи?..

В это время обычно здесь никого не бывает. Разве что вернулся Алехандро, с которым они просиживали ночи напролет, когда вместе работали над ДИМАСом.

Он уже разулся, разделся и вытянулся на походной кровати, которую держал в запасе на случай, если придется заночевать: очень уж не хотелось плестись домой через опустевший город. Сердце застучало быстрее. Полсекунды спустя Улисс резко сел на краю кровати и вышел из палатки, светя себе экраном телефона. Еще через пару секунд он включил свет и открыл дверь лаборатории, выходившую в коридор и на лестницу.

В подвальном помещении было темно, но на первом этаже горел свет, хотя никакого света там быть не должно… Спокойно, может быть, это… а что это? Призрак, умеющий зажигать свет? Ну ведь никогда там не горит свет в такой час, и ты это знаешь…

Улисс помчался по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, и выскочил на площадку, отделявшую коридор с аудиториями от застекленной стены освещенного луной внутреннего дворика. Сквозь стекло поблескивала в лунном свете коротко скошенная трава, и огромная секвойя упиралась острой вершиной прямо в звезды.

Улисса охватила паника, но он посмеялся над собой: в конце-то концов, чего тут пугаться? Он повернул обратно к лестнице и уже собрался спуститься в лабораторию, как снова услышал какой-то шум.

Да чтоб тебя… Это еще что такое?

«Это» доносилось из конца коридора за его спиной: из одной из аудиторий. Улисс быстро обернулся и, нарочно громко топая в полной тишине, пошел по коридору. Он, однако, предпочел бы, чтобы в коридоре было шумно, очень шумно. Но в здании больше никого не осталось. Кроме него и… того или той, кто производил этот странный шум. С пересохшим горлом Улисс шел, не останавливаясь, по коридору. Дверь одной из аудиторий была приоткрыта на несколько сантиметров. Где-то под ложечкой живым комочком засел страх. Он медленно открыл дверь и резко остановился. По шее прошел ледяной холодок: здесь кто-то есть.

Он сидел за профессорским столом на возвышении, лицом к рядам опустевших стульев, в ореоле света от стоявшей на столе лампы, единственного источника освещения в аудитории. Перед ним на столе лежали какие-то бумаги.

Он резко поднял голову и посмотрел в направлении Улисса. Его тонкие губы растянула улыбка, а серые глаза за стеклами очков чуть дрогнули.

– Добрый вечер, Улисс. Не спишь?

Это был профессор Альфредо Гюэль.

– Добрый вечер, профессор. Э-э… я работал в лаборатории…

– Значит, мы с тобой оба – ночные птицы? – сказал профессор, и его лицо исказила легкая усмешка, а серые глаза впились в Улисса.

Профессор встал, посмотрел на свои шикарные часы «Омега Спидмастер» и собрал со стола бумаги. Альфредо Гюэль читал судебную психологию в пятом семестре, судебную психиатрию в шестом и сексуальные преступления – в восьмом. Кроме всего прочего. Лекции его были увлекательны, но Улисс находил, что он слишком падок до шоу на занятиях, а его остротам далеко до словечек Саломона. Высокому, тонкому, широкому в плечах Гюэлю было около пятидесяти. Одни студентки находили его потрясно соблазнительным, другие – противным и скучным. В этот вечер на нем были джинсы и черный свитер с высоким воротом.

– Уже поздно; думаю, мне пора, – сказал профессор, надевая прекрасно сшитое шерстяное пальто. – Ты все время болтаешься в коридорах в такое время?

Улисс собрал все свое мужество.

– Это вы… спускались в подвал?

– Что?

– Кто-то только что спускался…

Взгляд серых глаз за очками снова дрогнул. Однако смотрели они абсолютно безразлично, и в них ничего не отражалось: ни свет, ни гнев, ни юмор, ни симпатия. Пустые, отсутствующие глаза…

– Ну скажи, с чего бы мне спускаться туда среди ночи?

– Я просто так спросил, извините.

– Ради вас… чтобы шпионить за тобой и всей вашей группой? Ты это хотел услышать? – Голос у него сильно вибрировал, как басовая струна «ми» у гитары. – Ты ведь об этом подумал, юный Улисс?

– Нет, конечно же, нет.

Гюэль стал подниматься по ступенькам аудитории к входной двери, держа под мышкой рыжую кожаную папку и не сводя глаз с Улисса.

– Ты в этом уверен?

– Доброй ночи, профессор.

Улисс быстро вышел и, не оглядываясь, пошел по коридору.

* * *

Ребекка Грасиан Сиксто изучала теоретическую физику на факультете естественных наук Университета Саламанки. В жизни у нее были две страсти: физика и веселые праздники. Последние несколько часов она с увлечением предавалась страсти номер два и вернулась в свою маленькую комнатку в городе около часу ночи. Ребекка была не настолько пьяна, чтобы не стоять на ногах, но сильно под мухой, потому что попала ключом в замочную скважину только с третьей попытки.

Она подумала о знаменитом принципе неопределенности Гейзенберга, который гласил, что каждое свойство – скорость или расположение в пространстве – может быть измерено с максимальной точностью, если пожертвовать ради него знаниями о другом свойстве. Девушка хихикнула. Вот-вот, в этом и состоит сейчас ее проблема: совместить бородку ключа с замочной скважиной.

Но долго веселиться ей не пришлось.

Как только Ребекке удалось это совмещение и дверь открылась, кто-то сильно толкнул ее в спину, и она буквально влетела внутрь. В следующую секунду вспомнила второй закон Ньютона: «Ускорение, приобретаемое телом в результате воздействия на него, прямо пропорционально силе этого воздействия и обратно пропорционально массе тела».

В этот миг ей все казалось забавным, и она решила, что кто-то из студентов решил ее разыграть.

Но когда чужой, неестественно визгливый голос шепнул ей на ухо: «Не кричи и не рыпайся, иначе я тебя убью», – у нее закружилась голова. Она застыла. Вся ее энергия куда-то улетучилась. На смену ей пришел страх. Он не придал ей ни энергии, ни сил. Наоборот, отнял и то и другое.

Ребекка сглотнула, вслушиваясь в биение собственного сердца. А чьи-то руки уже ощупывали ее сквозь пуловер и джинсы, чье-то горячее дыхание обожгло ей ухо, и чье-то тело буквально приклеилось к ней.

Окаменевшая, испуганная, она вспомнила еще одну теорию под названием квантовое смешение: «Когда квантовые объекты входят в контакт друг с другом, их составы перемешиваются, и с этих пор их дальнейшие судьбы тоже перемешиваются, каково бы ни было расстояние между ними в будущем». У нее возникло подозрение, что именно так и получится после того, что с ней сейчас произойдет.

У этого было название: изнасилование.

Тип позади нее, не имевший ничего общего с квантовым объектом, швырнул ее животом на кровать. Несмотря ни на что, она заорала. К черту все его угрозы. Конечно, умирать ей не хотелось, но и не хотелось, чтобы ее изнасиловали. В тот же миг в дверь стали дубасить что есть силы, и с лестничной площадки раздался голос:

– Ребекка! Ребекка! Что случилось?

Незнакомец выпустил ее. Она крикнула:

– Луис!

Дверь стремительно распахнулась, и в комнату ворвался Луис, студент-химик, ее ровесник.

– Он пытался меня изнасиловать! – крикнула она, указывая на открытое окно.

Студент-химик бросился к окну, выходившему во двор, на нижнюю террасу. Он увидел, как чья-то тень метнулась с террасы во двор. В следующую секунду Луис тоже приземлился на террасу и бросился к балюстраде. Тип удирал в направлении улицы Кальдерерос.

Луис заколебался: до двора было метра четыре. Потом все-таки решился, перемахнул через балюстраду и прыгнул вниз. Ловко приземлившись на асфальт, помчался догонять насильника.

Он знал, что в эту минуту у него в крови циркулирует большое количество молекул C9 H13 NO3, вещества, которое у англосаксов называют эпинефрином, а в Испании – адреналином. Оно вызывает увеличение артериального давления, объема выброса крови при каждом ударе пульса, расширение бронхов, а в результате – прилив энергии.

«Ах ты, сволочь, ну я тебе задам», – думал Луис, который, помимо химии, занимался еще и бегом.

В конце улочки беглец повернул направо, на улицу Консуэло, и помчался по ней во весь опор. «Хорошо бежит», – подумал Луис, не отставая от него ни на шаг, но и не догоняя. Тот свернул влево, на узкую улочку Варильяс, с граффити на стенах: Дэвид Боуи, Принц, космонавт с гитарой… Так, один за другим, не уставая, они добежали до рыночной площади. Оттуда тень в капюшоне кинулась по лестнице на северо-запад, перепрыгивая через ступени, добежала до главной площади и рванула сквозь аркады к воротам, выходившим на улицу Замора.

Вот черт… он марафонец, что ли, этот тип?

Луис знал, что у него в печени и мускулатуре скрыты большие запасы энергии и хранятся они в крупных молекулах, состоящих из множества более мелких молекул глюкозы, связанных между собой: гликогенов. Гликогены – это одновременно и горючее для мускулов при больших нагрузках, и главный источник энергии для нервной системы. Однако резервы гликогена зависят от уровня тренированности организма. Вопрос в том, чтобы знать, лучше или хуже его тренирован этот тип.

Они пробежали еще метров двести пятьдесят, пересекли Пласа-де-лос-Бандос и оказались перед зданием Банка Испании. И тут беглец внезапно свернул с большой улицы вправо. Луис добежал до конца узкого прохода, вбежал на улочку и выскочил на маленькую ромбовидную площадь напротив ошеломляющего фасада школы искусств Сент-Элюа, отделанного серой и белой плиткой. На площади никого не было, только горел фонарь и стояла скамейка. Куда же он делся? Книжный магазин «Летрас Корсариас» был в этот час закрыт. Луис, поскольку учился на химическом, а не на литературном факультете, не знал, что своим названием магазин обязан кинорежиссеру Пьеру Паоло Пазолини. С площади имелся еще один выход: вниз, в глубину квартала. Луис побежал этим путем и выбежал на улицу Васкес-Коронадо. Никого не видно, и есть три маршрута: направо, налево и прямо.

Упершись руками в колени, он отдышался. Этот тип был в хорошей форме, и ему удалось уйти от погони. В голове промелькнула мысль: что бы он сделал с парнем, если б догнал его? До этого момента Луис не задавал себе такой вопрос. Что было бы, если бы беглец вдруг обернулся и достал нож? Он встретил бы его лицом к лицу или бросился бежать? Да забудь… Вопрос уже ни к чему: парень удрал.

* * *

Спрятавшись в подъезде дома № 22 и прислонясь спиной к железной решетке, беглец тяжело дышал; легкие его горели, пот ручьями катился по лицу.

Господи, ну и ловко же он ускользнул!

Хорошо еще, что он бегает два раза в неделю… На будущее надо удвоить осторожность. И какое-то время посидеть спокойно.

Он ощупал правое запястье. Он вывихнул его об асфальт, приземляясь во дворе. Когда тот тип бросился ему вдогонку, он позабыл про боль. Но сейчас боль дала о себе знать: руку дергало по всему предплечью.

Он дождался, пока стихнут шаги Луиса, и вылез из укрытия. На вывеске ближайшей аптеки обозначались всего каких-то три градуса, но он вспотел с головы до ног. И у него кололо в боку.

Он медленно двинулся пешком сквозь ночь. Тень среди теней. Вспотевший и одинокий…

33

Утро понедельника

Обернув бедра белым полотенцем, она вышла из душа. И тут зазвонил телефон. Лусия подошла к ночному столику и наклонилась над экраном.

Черт, это Самуэль.

– Альваро опять подрался, – услышала она в трубке, нажав зеленую клавишу.

Ее словно ударили в грудь чем-то острым.

– Он подрался во дворе. На этот раз, похоже, начал первым. Говорит, что его спровоцировали, и вообще отказывается обсуждать эту тему. Сегодня я должен прийти к директору школы. Но я уже говорил с ним по телефону: он хочет показать Альваро психологу.

– И что ты намерен предпринять?

– Это мы намерены предпринять. Он и твой сын тоже, не забывай об этом.

– По-моему, психолог – идея хорошая. Я знаю одного…

В трубке вздохнули.

– Представляю, что это за психолог. Альваро не преступник, Лусия. Ему не надо прочищать мозги. Ему просто нужен человек, который внимательно его выслушает…

– Я знаю, Самуэль.

– Директор задал мне один вопрос: часто ли Альваро видится с матерью. И я ответил «нет».

Желудок Лусии обожгло кислотой. Ее захлестнула волна печали, не давая дышать.

– Привези его ко мне, – тихо сказала она.

– Сейчас некогда. Я уже везу его в школу. Привезу вечером, если хочешь. И надо бы тебе знать, что Альваро спрашивает о тебе все чаще и чаще…

Услышав эти слова, Лусия не смогла сдержать улыбки.

– Каждый раз, когда я говорю ему, что ты приедешь за ним в выходные, а потом оказывается, что не приедешь, ты вынуждаешь меня делать ему больно, это тебе понятно? И я уже, в конце концов, не знаю, что лучше: часто или редко ты с ним видишься…

На нее волной накатило чувство вины.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что иногда думаю – и он тоже думает, только не отдает себе в этом отчет, – что для всех нас будет лучше, если ты исчезнешь из нашей жизни.

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– А ты отдаешь себе отчет, какую мерзость сейчас сморозил?

– Мне плевать на то, что чувствуешь ты, Лусия. Единственное, что меня интересует, это то, что чувствует наш сын. Мой сын. И если б я не присутствовал при родах, то заподозрил бы, что его подменили и он не мой.

– Ну ты и сукин сын!

– Нет, я просто отец.

Самуэль отсоединился. Ей очень хотелось швырнуть телефон об стенку, но она сказала себе, что ведь именно из-за таких импульсивных реакций и пошла под откос ее жизнь.

А что если, сама того не желая, она причиняла зло всем, кто был рядом с ней? Альваро, Адриану, Серхио, Рафаэлю…

И вдруг сквозь слезы Лусия увидела момент рождения сына. Его маленькие ножки, маленькие ручки, маленький рот. Все такое крошечное… И огромные глаза, которые смотрели только на нее… И ни на кого больше…

Альваро, мальчик мой, я помню, как ты родился. Ты ничего не помнишь, но я помню за двоих. Я – наша с тобой память, и я помню все, Альваро, каждую деталь, каждый миг.

Мне очень жаль, что я не смогла стать хорошей матерью. Даже просто матерью. Твой отец прав: ты должен быть в моей жизни на первом месте, а профессия – на втором. Обещаю тебе, что, как только закончится это расследование, я буду проводить с тобой больше времени. Я изменюсь. Да, я изменюсь ради тебя.

Она сама-то верила в эти обещания? Сколько раз она их давала?

* * *

Лусия вошла в зал, где постояльцев кормили завтраком, и обнаружила, что Саломона еще нет. Она подошла к столу, не обращая внимания на девушку у входа, и положила рядом с собой объемистое досье.

– Чай? Кофе? – спросил официант.

– Кофе, пожалуйста, без молока и без сахара. Благодарю вас.

Под столом снова задергалась левая нога. Рассудок был на грани взрыва. В течение минуты ее не отпускало желание отправиться в спортзал, если он тут был, и сбросить напряжение на тренажерах. Но тут запищал телефон: пришло сообщение от Адриана.

Позвони мне, как только сможешь.

Лусия так резко поставила чашку с кофе, что несколько капель пролились на белоснежную скатерть, а соседи недоуменно уставились на нее. Он не написал «Я ничего не нашел» или «У меня кое-что есть». Нет, он написал «Позвони, как только сможешь».

Что она сразу и сделала.

– Адриан?

– Привет! Я узнал все, о чем ты просила. Видишь, я не тянул резину.

В его голосе ощущалось возбуждение, которое тотчас же встревожило ее.

– Ну и?..

– Я нашел оригинал всех твоих мизансцен, Лусия, – сказал он. – Честно говоря, это невероятно.

* * *

Войдя в зал, Саломон Борхес увидел за столом Лусию Герреро. Она помахала ему рукой, и сердце Саломона забилось чуть быстрее. Лейтенант говорила по телефону. Вернее, слушала. И по блеску ее глаз и воодушевлению, читавшемуся на лице, он догадался: есть новости.

Он поздоровался с девушкой у входа и уселся напротив Лусии.

– Спокойно, Адриан, – говорила она. – Объясни, как ты пришел к такому выводу. Объясняй, как шестилетнему ребенку или тому, кто совсем не разбирается в живописи.

Саломон сглотнул. Адриан нашел оригинал картины…

* * *

– То, что ты сказала мне вчера по телефону, сразу натолкнуло меня на мысль о картинах эпохи Ренессанса или барокко. Когда же я увидел расположение тел, их томные позы и красную и зеленую ткань на снимках, что ты мне прислала, моя убежденность только окрепла, – говорил в трубке Адриан Санс. – Конечно, это мог быть и другой период, я точно сказать не могу… Но в живописи той эпохи есть и лиризм в фигурах, и огромное внимание к анатомии тел и к позам…

Он что, собрался в восемь утра прочесть им лекцию по истории искусства? Лусия подалась вперед, Саломон тоже, и она положила телефон на стол между ним и собой, не решаясь включать громкую связь из-за людей, сидевших за соседними столиками.

– Адриан… – прервала его она.

– Да… Короче, я ввел фото с мест преступлений в «Гугл» и начал расследование.

Вот черт! Как же ей это не пришло в голову? Это же так очевидно!

– И поисковик ответил, что одно из изображений представляет собой смерть Гиацинта, сюжет, заимствованный из «Метаморфоз» Овидия, и предложил мне похожие изображения. Одно из них находится в Мадриде, в музее Тиссена-Борнемисы, но там тела расположены по-другому. Я пока не нашел картины с точным совпадением, но убежден, что она существует и что все наши мизансцены – это иллюстрации к «Метаморфозам» Овидия. Они служили главным источником вдохновения для художников эпохи Возрождения и барокко, если не считать библейских сюжетов. Я еще покопался, нет ли работ с описанием огромного количества картин, созданных после выхода в свет «Метаморфоз». И нашел одну книгу, где собрано около двухсот полотен, написанных в Италии, Испании, Франции и в странах Севера между концом шестнадцатого и началом восемнадцатого века и вдохновленных «Метаморфозами». Это «„Метаморфозы“ и искусство барокко» Аристида де Артиньяно. Я ее скоро получу.

– Блестящая работа, Адриан, – сказала Лусия. – Осталось только понять, почему убийца выбрал именно эти полотна…

– Ну это уже ваша забота. Но я тоже подумаю.

Она поблагодарила Адриана и посмотрела на Саломона. Брови у того так нахмурились, что почти закрыли глаза.

– Этот Адриан – не просто коллега, ведь так?

Лусия была удивлена и раздражена его бесцеремонностью, тем более что никакого отношения к делу это не имело.

– Что тебя заставило сделать такой вывод?

– Что-то в манере разговора с ним… Извини, – прибавил он, заметив ее потемневший взгляд, – я, кажется, влез не в свое дело… Давай сосредоточимся на том, что только что услышали. Это очень важное открытие, Лусия. Может быть, и цитата в письме тоже из «Метаморфоз» Овидия. Ты читала «Метаморфозы»?

Она помотала головой.

– Я мало что читаю, кроме книг по криминологии.

Саломон еле заметно улыбнулся и снова посерьезнел.

– А вот я наоборот. Как сказал э-э… Адриан, «Метаморфозы» были одним из главных источников вдохновения для художников эпохи Возрождения. А Овидий черпал материал для своих историй в греко-римской мифологии. Надо помнить, что боги древних греков и римлян были такими же неистовыми, сластолюбивыми, ревнивыми и порочными, как и мы, существа человеческие: точнехонько по нашему образу и подобию. Поэтому «Метаморфозы» и напичканы рассказами о супружеских изменах и преступлениях, о кровосмешении и ревности, о мести и жестоких гонениях.

Он помешал ложечкой в чашке.

– Что же до самого Овидия, то самый известный факт его биографии – изгнание из Рима. Эта история – одна из самых загадочных в Античности. Овидий был поэтом известным и обласканным. В те времена в Риме поэтов почитали так же, как у нас сейчас известных актеров. Однако в восьмом году нашей эры его внезапно отправили в изгнание по приказу императора Августа. И не куда-нибудь, а на край света: в город Томы, мрачный и холодный, где население не говорило на латыни и было гораздо менее изысканно, чем римляне. Сейчас Томы находятся на западе Румынии, на черноморском побережье. По получении приказа Овидий должен был на следующий же день оставить жену, семью, друзей и всю свою собственность, проститься со сладкой римской жизнью и карьерой, сесть на корабль и отправиться на самые задворки империи. Он никогда больше не вернется в Рим и умрет в изгнании, в одиночестве, вдали от дома и семьи. Как собака. Там он написал свои знаменитые «Тристии» и «Письма с Понта», письма, пожалуй, самые потрясающие и пронзительные во всей мировой литературе. В те времена место его изгнания, Черное море, называлось Понт Эвксинский.

Профессор опустил глаза, глядя в чашку, и Лусия поняла, что он взволнован. Прошли века, а жестокое наказание, назначенное несчастному поэту императором Августом, все еще потрясало Саломона.

– Эти письма – крик боли, крик отчаяния и одновременно мольба. Он умоляет своих старых друзей помочь ему вновь обрести расположение Августа и вернуться в Рим. Или, по крайней мере, пусть будет изгнание, но не в таком ужасном месте. В Томах долгие и морозные зимы, там замерзают реки, а снег, который в Риме видели только мельком, покрывает и крыши, и стены. Нравы здесь жестокие, постоянно возникают стычки с соседними варварскими ордами, которые подходят под самые стены города. В общем, для Овидия Томы – это настоящий ад.

Он пристально посмотрел на Лусию.

– Изгнание Овидия – одно из самых темных событий Античности. Почему так жестко? Официально считается, что его наказали за аморальность «Искусства любви». Однако «Искусство любви» было опубликовано за семь лет до события, и никто не возражал. Есть мнение, что на самом деле он совершил что-то более тяжкое в глазах императора, и сборник был не единственным его преступлением. Но этот проступок так и остался тайной. Следы его отслеживаются только у самого Овидия. В «Письмах» он намекает на какой-то тяжкий проступок, который совершил помимо воли. По его мнению, именно он и стал причиной изгнания. Поэт написал: «Я был наказан за то, что глаза мои нечаянно увидели нечто, и моя вина только в том, что у меня есть глаза». Скорее всего, «нечто» касалось императора Августа… Тайна, окружающая это событие, уже две тысячи лет рождает бесчисленные гипотезы и догадки у специалистов по Античности, включая и профессоров Университета Саламанки.

Он допил кофе и поставил чашку.

– Возможно, что убийца на собственном опыте узнал, что такое изгнание, и чтение Овидия эхом отозвалось в его душе. Иными словами, наш герой почувствовал себя изгнанником в Граусе, в этом богом забытом месте, вдали от больших городов, на самом севере Арагона.

Лусия внимательно и задумчиво глядела на Саломона. Античность ее не особенно увлекала, но криминолог был хорошим рассказчиком. Она подумала, что они с Адрианом прекрасно сошлись бы на ниве искусства, старых книг и древних цивилизаций.

– Надо бы выяснить, кто приехал в те края за какое-то время до двойного убийства, – продолжил Саломон.

Она не сводила с него глаз. В голове промелькнула какая-то мысль – не то образ, не то воспоминание, – которая лишь чуть задела сознание и сразу исчезла.

– Или все эти мизансцены вдохновлены не судьбой самого Овидия, а только «Метаморфозами», – предположил профессор. – На самом деле убийца сообщает нам о своей собственной трансформации. О том, кем он стал: настоящим монстром.

Он хотел сказать что-то еще, но сразу осекся, и по глазам было видно, что его только что осенила какая-то мысль.

– Слушай, у тебя здесь есть досье по делу о последнем двойном убийстве, ну о том, в Бенальмадене? – он указал на толстую папку, лежащую на столе. – Я читал материалы добровольцев Гражданской гвардии. Если память мне не изменяет, там есть ссылки на некоего обитателя соседнего дома, которого считали подозреваемым. Этот субъект арендовал соседний дом и жил там, когда были убиты англичане. Ни выяснить, кто он такой, ни обнаружить его так и не удалось. Долгое время он считался главным подозреваемым, но его так и не нашли. Скорее всего, он где-то раздобыл фальшивую идентификационную карту. Ты не можешь заглянуть в твое досье, нет ли там копии договора аренды дома?

Лусия порылась в документах и нашла копию временного договора.

– Назон, – сказала она. – Арендатор расписался как Назон. Видимо, имя вымышленное. Человека с таким именем нигде нет.

Саломон одобрительно кивнул.

– Публий Овидий Назон – настоящее имя Овидия. Наверняка тот, кто арендовал соседний дом, и есть убийца. На сей раз сомнений нет, Лусия. Твой друг прав: этого типа вдохновили и Овидий, и «Метаморфозы». И он хотел, чтобы об этом узнали, а потому оставил повсюду кучу указателей. Он играет с нами, как фокусник с публикой. Он прекрасно знает, кто мы такие и чем занимаемся.

Наступило молчание. Лусия встала с места, за ней поднялся Саломон. Они направились к выходу, но тут она вдруг крепко взяла Саломона за запястье. К ней снова пришло воспоминание, и оно становилось все более четким.

– Я видела эту книгу, – сказала Лусия. – «Метаморфозы».

– Где?

– В Граусе… У Сесара Болкана!

– Ты уверена?

– Абсолютно! Боюсь, не пришлось бы нам проделать весь путь в обратном направлении. Мы знаем, что все началось именно там… Может, там же все и закончится?

34

Понедельник, после полудня

Шестью часами позже они позвонили в домофон на улице Приор. Они не стали делать привал, чтобы перекусить, и, не останавливаясь, мчались по высокогорным плато и равнинам Арагона. Лусия трижды пыталась дозвониться до Сесара Болкана. И каждый раз нарывалась на автоответчик.

Когда она нажала кнопку звонка, небо было такое же пасмурное, как и в прошлый раз. И лейтенант подумала о суровом и мрачном месте ссылки Овидия, городе Томы, что стоял на берегу Черного моря в восьмом году от Рождества Христова. Если б ее сослали сюда, она испытала бы точно такие же эмоции. Чтобы почувствовать себя живой, ей был нужен шум города, толкотня, автомобили… Даже любая промзона показалась бы ей более радостной, чем такая природа в ее первозданном виде.

Она позвонила еще раз. Никакого ответа. В двери соседнего дома показалась маленькая старушка с морщинистым лицом.

– Вы ищете Сесара?

– Да, – ответила Лусия. – Вы не знаете, где он?

– Он вместе с Анхелем вчера уехал в поместье.

– В какое поместье? – спросила Лусия, показав ей удостоверение.

– У них усадьба вон там, в горах, – ответила старушка, неопределенно махнув рукой куда-то на север, туда, где должны располагаться эти самые горы. – Надо ехать по дороге на Бенаск, потом свернуть на Панильо. Через несколько километров увидите дорогу, которая уходит направо и ведет в Эхеп. Усадьба за Эхепом. Ошибиться не сможете: она единственная во всей округе.

– Спасибо, – сказала Лусия.

Она проводила глазами старушку, которая отправилась по своим делам, с продуктовой сеткой под мышкой.

– Что будем делать? – спросил Саломон.

Лусия огорченно взглянула на него.

– Не знаю.

– Ты действительно уверена, что видела у него «Метаморфозы»?

Лейтенант ничего не ответила, явно колеблясь, однако сердце у нее застучало быстрее.

– Надо это узнать, – ответила она наконец.

– Так давай спросим у него самого, – предложил профессор.

Перед глазами у нее снова возникла картина: Серхио, приклеенный к кресту, обратившись лицом к небу… Она резко выдохнула.

– Я сейчас вернусь. Никуда не уходи.

Вернулась к машине, открыла багажник и взяла сверток, где находились инструменты, к которым она не прикасалась уже несколько лет и думала, что больше никогда не прикоснется. Спрашивается, зачем она таскает у задней стенки багажника этот сверток? Лусия и сама не знала. Ведь если она им воспользуется, это будет не просто нарушение всех правил, за это ее смогут запросто уволить. Этот сомнительный «подарок» когда-то очень давно преподнес ей один вор-взломщик, которого она поймала. Он тогда подмигнул и сказал: «Вряд ли я воспользуюсь им в том месте, где скоро окажусь». Это был набор отмычек. За всю карьеру Лусия воспользовалась «подарком» всего один раз. Тогда пропала девочка-подросток, и она заподозрила насильника-рецидивиста, жившего неподалеку. Судья заявил, что улик слишком мало, и отказался выдать ордер на обыск. Надо было спешить: бедную девчонку наверняка держали в доме, а что с ней проделывали, можно было только догадываться. Лусия тогда дождалась, пока хозяин дома уйдет на работу, проникла в дом и перерыла его вверх дном, когда ей позвонили: тело девочки нашли на свалке в двадцати километрах от того места, где находилась Лусия. Ну и ругала же она себя за это вторжение… пока не нашла на кровати хозяина женские трусики, красные от крови. И тут вспомнила, что говорила мать девочки: в тот день, когда ее похитили, у девочки начались месячные. Лусия быстро набрала номер бригады, работавшей на свалке: «На ней были трусики?» Ответ не заставил себя ждать: «На ней было все, кроме трусиков»…

– А это законно? – спросил Саломон, вытаращив глаза, когда увидел, что она натягивает перчатки и, оглянувшись вокруг, вставляет в замок отмычку.

В следующую минуту они уже были внутри. В прихожей стояла полная тишина и пыльный полумрак. Лусия протянула пару перчаток Саломону, который долго раздумывал, прежде чем их надеть. Потом они поднялись по лестнице на второй этаж. В доме не было слышно ни шороха. В шкафах те же книги в старинных переплетах, те же тяжелые шторы, тот же поскрипывающий под ногами паркет, тот же запах воска, бумаги, чернил и старости.

– Вот она, – сказал вдруг Саломон.

Он достал с полки книгу и в слабом свете, идущем от окна, показал Лусии старинную обложку:

EX P. OVIDII NASONIS

METAMORPHO

SEΩN LIBRIS XV

ELECTORUM

LIBRI TOTIDE

ULTIMO INTEGRO

Издание старинное. На латыни.

– Это не та книга, которую я видела, – сказала Лусия. – Я ничего не понимаю в латыни и, конечно, не могла бы сличить тексты. У него наверняка имеются несколько изданий, – прибавила она, указывая на кресло, где лежала уже знакомая книга.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался Саломон, и в его голосе послышалась нотка нерешительности.

– Производить обыск, то есть рыться и копаться. – Лусия указала ему на ящики под книжными шкафами.

– А если он вернется из поместья?

– Тогда мы влипли.

В первых ящиках они ничего не нашли. Счета, банковские выписки, батарейки, ручки, бумажные носовые платки, лампочки LED, медицинские рецепты и коробки с лекарствами. В следующем ящике Лусия откопала черно-белые фотографии и поднесла их к свету.

Она узнала старые негативы каких-то религиозных процессий. Люди в островерхих капюшонах с вырезами для глаз, как у Ку-клукс-клана, которые на негативах выглядели черными, несли статую Девы Марии. Старухи плакали и рвали на себе волосы, словно сами переживали страсти Христовы. Молоденькая девушка в платье новобрачной, опустив голову, шла босиком по грязной улочке, заваленной отбросами, и руки ее были привязаны к тяжелому кресту. Почти голый человек, спустив трусы, мочился прямо на улице, гогоча и размахивая бутылкой с вином. Какие-то карлики в костюмах тореро, распростертые в гробах дети…

Смешанная атмосфера религиозного безумия, вакханалии и языческого праздника заставила ее содрогнуться.

Лусия уже видела похожие фотографии. То, что лежало сейчас на столе, изображало Испанию 60–70-х годов, Испанию древнюю, глубокую, ту, что лежит вдали от туристических маршрутов, Испанию Франко и католической веры. Повседневный труд и пульс смерти. Мистицизм, сверхъестественное и мазохизм. Священный религиозный экстаз смешивался с самой мутной похабщиной. Неужели Сесар Болкан в молодости участвовал в этих шествиях? И смогут ли эти фото быть полезны расследованию? А может, «Метаморфозы» в его доме – простое совпадение? Но чутье подсказывало, что это не так. Он был отсюда родом, он был знаком с жертвами… Что бы там ни было, но без связи тут не обошлось.

Вдруг Лусия заметила одну деталь.

На всех негативах был изображен ребенок. То в костюмчике для первого причастия, он нес крест и шел рядом со священником, то уже в народном костюме играл с остальными детьми и даже плясал. Лусия уловила, что именно дети и были главным сюжетом снимков, хотя и никогда не попадали в центр композиции.

Она показала снимки Саломону.

– Годы примерно шестидесятые-семидесятые, – прокомментировал тот. – Старая католическая Испания, набожная, мистическая и суеверная.

– А ты заметил, что на всех снимках присутствует ребенок?

– Заметил… ну и что?

– Помнишь, что написано в дневнике Мигеля Феррана по поводу исчезновения мальчика?

– Ты хочешь сказать, что верна гипотеза о сети педофилов? Лусия, но ведь это всего лишь фотографии. Они ничего не доказывают…

Она задумалась.

– Ну вот ты сам коллекционируешь такие фотографии? Есть в этом что-то такое… Посмотри: нет ни одной фотографии, на которой не появился бы ребенок.

– Да, – сказал Саломон, вдруг тоже задумавшись. – В те времена не было интернета, и они могли довольствоваться только сделанными наспех фотографиями… Должно быть, он их сохранял на память.

– В таком случае у него должны быть и другие.

* * *

Они вышли из дома минут через двадцать, так ничего и не найдя. И все-таки Лусия чувствовала какое-то напряжение. Ее инстинкт буквально кричал, что разгадка где-то здесь, совсем близко, и что немалую роль во всем этом сыграла прежняя Гражданская гвардия.

– Мы поедем в усадьбу, – решилась она. – Надо допросить Болкана.

От нее не укрылось, что Саломон занервничал.

– Ты действительно уверена, что это хорошая идея: оказаться с ним и с Анхелем в таком пустынном месте? Кто-нибудь знает, что мы здесь?

35

Понедельник, после полудня

Холодное небо отливало металлом и было покрыто мрачными тучами, похожими на графитную пыль. Вокруг раскинулся невеселый черно-белый пейзаж. Облезлые холмы с редкими деревьями, низкая, покрытая снегом трава, колдобистая земля с засыпанными щебенкой рытвинами. И повсюду – белые сугробы всех калибров…

Они ехали в точности, как им объяснила старушка, и быстро нашли дорогу. Выехали из Грауса на север по шоссе А139 – красивой, гладкой дороге, прямой черной лентой пронизывающей белизну полей. Потом съехали с нее на другую дорогу, всю в выбоинах и расселинах, идущую вверх по холму. За ней начинался каменистый и неровный проселок, который вел чуть под уклон к широкой котловине между двумя холмами.

Саломон сидел, уткнувшись носом в телефон и подскакивая на ухабах.

– В трех километрах отсюда есть буддийский монастырь, – сказал он, чтобы разрядить атмосферу. – Тут написано, что он был основан в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году ламой Калу Ринпоче, подлинным мастером тибетской медитации, потому что этот маленький участок Пиренеев напоминал ему Непал.

Он прекрасно понимал, что Лусия его почти не слушает. Вокруг не было никакого жилья, кроме построек фермы, видневшихся невдалеке. Они приехали. Это и было поместье Сесара и Анхеля… С проселка к ферме вела еще одна дорога. Лусия заметила, что трясти стало гораздо сильнее, и остановилась напротив жилых построек.

Просторный дом казался необитаемым. Фасад облупился, ставни закрыты. Лусия посигналила. Никого. Ни души. Она снова тронула машину с места, резко развернулась, подняв целый веер щебенки, подъехала метров на сто ближе, остановилась и открыла дверцу.

– Ты останешься здесь, – сказала она Саломону, выходя из машины.

Вынула из кармана телефон и проверила качество сигнала. Тот оказался слабым: всего одна палочка. Но звонить вполне можно.

– Будешь на страже. Если кто-то появится, сразу звони мне, договорились?

Профессор молча кивнул, но вид у него был озабоченный.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил он наконец. – Может, надо предупредить Гражданскую гвардию?

– И что мы им скажем? Что незаконно проникли в жилище их отставника? Что у него есть экземпляр «Метаморфоз» Овидия и фотографии религиозных процессий, где вместе с ним запечатлены дети?

Лусия подмигнула ему и быстро пошла к ферме. Саломон смотрел вслед этой маленькой женщине с огромным восхищением.

* * *

Спускаясь к входу по дорожке, обсаженной колючим кустарником, доходившим ей до пояса, она внимательно осматривала дом. Ни малейших признаков жизни. Дом выглядел необитаемым. Но ведь соседка сказала, что они уехали в имение. Где же они? Лусия шла быстрым шагом, не отрывая взгляда от дома.

От этого спокойствия ей стало не по себе. А может быть, дело в самой местности, в этой мертвой тишине, которую нарушал только свист ветра, и в хмуром небе?

Вдруг она остановилась и нагнулась. Следы автомобильных колес: ее внедорожник, который двигался сначала в одном направлении, а потом в другом, оставив на мягком снегу четкий отпечаток. И рядом с ним – следы других колес: более широких и почти параллельных.

Они приехали сюда, а потом уехали.

Лусия обошла амбар, скрипя подошвами по запорошенному снегом щебню, и снова вернулась к дому.

Звонка на двери не наблюдалось.

Натянув новую пару перчаток, она постучала в дверь. Никакого ответа. Лусия еще раз постучала – вернее, настойчиво забарабанила. За дверью никакого движения. Потом она снова подумала о Серхио и во второй раз за этот час достала отмычки.

Через тридцать секунд Лусия была уже в доме. Бросив последний взгляд на свой «Хёндэ», стоящий на обочине в сотне метров отсюда, она закрыла за собой дверь.

Вслушалась в тишину. Как и всегда, оказавшись в непривычной обстановке, она испытала ту смесь волнения, возбуждения и нервозности, от которой обострялись все чувства. Знать бы еще, не таится ли опасность в этом незнакомом месте… Лусия огляделась вокруг: перед ней тонула в полумраке маленькая прихожая четыре на четыре, с двумя широкими ступенями справа. Ступени выводили на площадку, где с каждой стороны было по двери. Еще две ступени вели в просторную жилую комнату. Сбоку от них виднелся металлический пандус для инвалидного кресла.

Лусия глубоко вздохнула. В прихожей с белыми стенами абсолютно не на что было посмотреть. И она поднялась по ступенькам на площадку.

За правой дверью находился маленький сарайчик, заполненный ведрами, метлами, половыми тряпками и прочей домашней утварью.

За левой дверью была туалетная комната.

Лусия пошла дальше и оказалась в просторном и высоком помещении под самыми стропилами. Размерами оно напоминало бальный зал: не меньше ста квадратных метров, а может, и больше. По правую руку располагался уютный интимный уголок с кожаными канапе, низким столом и креслами возле окон с закрытыми ставнями. Дальше высился книжный шкаф (ведь Сесар Болкан любил книги), а в глубине комнаты – монументальный камин из неотесанного камня. Вдоль стен расставлены круглые одноногие столики и старинная мебель с лампами под абажуром. Черное фортепиано. Сквозь закрытые жалюзи просачивался слабый дневной свет. Лусия потрогала радиатор отопления. Теплый… Значит, не так давно здесь кто-то был.

Слева у нее за спиной виднелась еще одна дверь. Она подошла и повернула ручку. За дверью оказались еще один небольшой пандус и узкий коридор, обшитый светлой сосной, уводящий куда-то вглубь дома. Если она правильно запомнила расположение комнат, то коридор должен был проходить за туалетами и прихожей.

Лусия включила свет и направилась вдоль коридора. Никаких других запахов, кроме запаха затхлости, здесь не ощущалось. На левой стене были аккуратно развешаны фотографии.

Подойдя ближе, Лусия заметила, что все они застеклены и вставлены в тщательно отделанные рамки. На первом снимке Сесар Болкан стоял в компании трех мужчин. Рука об руку, они заразительно весело улыбались в объектив. На визитке в нижнем углу от руки было написано: «Рождество, 1983». По подсчетам Лусии, Болкану на этом фото было около сорока. Высокий, тонкий, он выглядел гораздо моложе, но по темному родимому пятну на лице его можно было узнать безошибочно. Она перешла к следующей фотографии. «Август 1991». Здесь Болкан в компании уже других людей. Поза та же, что и на первом фото: рука об руку. На этот раз их пятеро. Затем третье фото: «День Всех Святых, 1994». От фотографии к фотографии люди менялись, а поза оставалась неизменной: их объединяло крепкое рукопожатие. И на всех внизу выставлена дата.

«Рождество, 1993».

«Июнь 1997».

При виде этих фотографий в ней возникало странное замешательство. Что-то было в них такое… Отчего становилось не по себе. Женщин на них не было, только одни мужчины… Нет, тут что-то другое… Она подошла еще ближе, почти уткнувшись носом в стекло. И вдруг поняла. Их взгляды… Дело было во взглядах. У всех они были одинаковы: в них нестерпимым светом горела такая недоброжелательность, такая злоба, что по спине у Лусии пробежал холодок. Все они были не то под наркотой, не то… неестественно возбуждены. Кто эти люди? Охотники? Прожигатели жизни? У них что, не было ни жен, ни подружек, ни семьи? Откуда они взялись? Что здесь делали? Лусия не раз ловила на себе взгляды мужчин, которые вели себя как хищники, и знала, что таких, как те, что смотрели на нее с фотографий, великое множество. Не хотела бы она оказаться в одной комнате с кем-нибудь из них…

Все фото были сделаны в гостиной у камина. Чем привлекала их эта богом забытая дыра? В общей сложности всем им было лет по тридцать. Но на десятке фотографий были изображены совсем молодые ребята, не старше двадцати.

Лусия затаила дыхание. Что здесь происходило? В этом доме царила какая-то болезненная атмосфера, и она никак не могла понять, что вызвало такое ощущение: зловещая тишина или странная коллекция фотографий. А может, у нее просто разыгралась фантазия…

Она пошла дальше. Слева в коридор выходили двери еще двух комнат. Открыть обе и зажечь свет труда не составило. Обе комнаты оказались маленькими спальнями.

В обеих постели не убраны, одежда кое-как брошена на спинки стульев. По всей видимости, оба спали врозь, но, по сути, не расставались. Какова же была истинная природа их отношений?

Угадать, кто в какой спал, было нетрудно. В первой спальне на ночном столике лежала стопка книг, старые очки, тюбик лекарства от диабета и стоял стакан с водой. Во второй – телевизор с диагональю 58 дюймов, игровая консоль PS4 и тяжелые гантели. А на ночном столике – все, что нужно для набивки косячка. К тому же одна из туалетных комнат была приспособлена под инвалидное кресло.

Лусия вернулась в большой зал, снова пройдя мимо фотографий в коридоре, и ей вдруг захотелось убежать отсюда. Но она была убеждена, что дом пока еще не раскрыл свои секреты. Если где и есть что находить, то именно здесь.

Она заставила себя не торопиться и, сосредоточенно постояв посередине зала, направилась к одноногим столам. На одном из них лежала стопка журналов, по большей части комиксов: «Вареная колбаса», «Карусель», «Спиро Ардильо», «Капитан Труэно»… Все комиксы принадлежали к эпохе 70–80-х годов и были напечатаны на скверной бумаге, от которой на пальцах оставалась типографская краска. Она еще не родилась, когда такие комиксы появились в киосках и ими стали зачитываться все мальчишки.

Ведь это были комиксы специально для молодежи.

Лусия вспомнила детские фотографии в ящиках стола у Сесара Болкана в Граусе. У нее тогда возникло такое ощущение, словно ей по венам пустили автомобильный антифриз. Насколько она знала, у Болкана ни детей, ни внуков не было. Тогда откуда эта стопка подростковых комиксов у него в гостиной? Ностальгия, причуда коллекционера? Или что-то другое? Лусия посмотрела на часы. Прошло уже двадцать пять минут с того момента, как она вошла в дом.

Внезапно раздавшийся звук заставил ее вздрогнуть, и сердце заколотилось так, что вот-вот разорвется. Телефон! Это звонил Саломон.

– Лусия, у тебя все в порядке? В доме кто-нибудь есть?

– Нет, дом пустой.

– Ты нашла что-нибудь? – спросил он.

– Фото каких-то мужиков на стенах и детские комиксы… Это все.

– Время поджимает.

– Я знаю. Предупреди меня, если кто-нибудь подойдет к дому.

– Луси… Ты долж… Они могут вер…

Связь была плохая и все время прерывалась. Она отключилась и задумалась. Потом снова обошла зал, прошла мимо камина, книжного шкафа и уютного интимного уголка. И вдруг у нее возникла мысль: а есть ли в доме подвал? В зданиях старой постройки он должен быть.

Она мысленно сориентировалась и вышла в коридор. Тот заканчивался огромным дубовым шкафом, который опирался на торцовую стену коридора за дверями, ведущими в спальни. Лусия подошла к шкафу и открыла дверцы. С одной стороны располагались полки с одеялами и постельным бельем, пахнущим лавандой, и средством от моли, с другой – металлический стержень с висящими на нем плечиками для одежды. Но на плечиках ничего не висело. Лусия провела рукой по дубовой стенке в глубине шкафа, под плечиками, ища потайной ход, как это обычно бывает в фильмах. Но она напрасно старалась: шкаф был обыкновенным наполовину пустым шкафом. И что она такое напридумывала?

Лейтенант закрыла дверцы и уже собралась уйти, когда вдруг кое-что заметила. У шкафа не было ножек, он стоял прямо на полу. Лусия готова была поспорить, что ножки были, как и у всех нормальных шкафов, только их кто-то спилил.

Снова распахнув дверцы, она наклонилась, вгляделась в ту часть шкафа, где висели плечики, положила руку на дно и нажала. Есть! Дно сдвинулось на несколько миллиметров. Оно ничем не было закреплено… Попеременно с нажимом передвигая дно то влево, то вправо, она добилась того, что филенка из прочной фанеры, как кулиса, горизонтально сдвинулась, и под ней обнаружилось квадратное углубление, похожее на колодец.

Ей с трудом удалось успокоить сердце, которое, как сумасшедшее, билось о грудную клетку.

На правой стенке колодца были закреплены металлические перекладины, тускло поблескивавшие в полумраке. Лусия засунула в колодец руку и наощупь нашла выключатель. Теперь колодец осветился.

Он был неглубокий – меньше трех метров – и вел в помещение, похожее на подвал с земляным полом и стенами из очень старого камня. В этот момент завибрировал телефон. Вызов от Саломона. В голосе у него звучала тревога.

– Лусия, что ты там… Прошло уже больше сорока… а ты все еще… Они могут… надо…

– Я кое-что нашла.

– Лу… ради бо…

– Дай мне еще немного времени.

– Я тебя слышу, но… Ты…

Она снова отключилась и повернулась спиной к колодцу, чтобы было удобнее лезть. Нащупывая ногой каждую перекладину, старалась преодолеть нервное напряжение и не думать о том, что ее может ждать внизу. От возникавших в мозгу образов надо было отгородиться, хотя она и понимала, что ничего хорошего не увидит.

Перекладина за перекладиной…

Ну вот нога коснулась земляного пола. Лусия проверила телефон. Связи не было. Если наверху что-нибудь произойдет, Саломон не сможет ее известить. Он, конечно, сможет в одиночку арестовать Сесара Болкана, но есть еще Анхель, наркодилер, накачанный допингом и гантелями…

Место, где она очутилась, походило на прихожую размером два на четыре метра, с металлической дверью в глубине. Дверь была закрыта на мощный засов. Лусия застыла, сделала два шага и подергала засов. Потом нашарила рукой выключатель с другой стороны двери.

Предвидеть, что ее может там ожидать, она никак не могла, и уж тем более такого…

* * *

Саломон сквозь лобовое стекло посмотрел на покрытое тучами небо, потом на часы. Он все больше волновался.

Внезапно профессор напрягся и прислушался. Вдали раздалось какое-то слабое бормотание. Он повернул голову в сторону того места, где, метрах в семистах отсюда, каменистый проселок соединялся с шоссе. Опустил стекло, впустив в салон немного свежего воздуха, и снова прислушался.

Это был шум мотора.

Вдали на повороте показался черный внедорожник. Автомобиль быстро поднимался по наклонной дороге, мотор его гудел, а из выхлопной трубы на морозе вырывался дымок.

Массивный «Джип Рэнглер» съехал с шоссе в том же месте, что и они, и быстро приближался. Внутри сидели двое мужчин.

* * *

Лусия отогнала образы, теснившиеся в ее мозгу. Сейчас ей необходимо быть спокойной и сосредоточенной. И не позволять себе отвлекаться…

Когда жуткая реальность того, что она увидела, стала ясна, кровь у нее застыла в жилах.

А увидела она просторную комнату с низким потолком, примерно восемь на пять метров, с земляным полом. Этакую пещеру-дортуар, пестро раскрашенную в разные цвета прозрачными драпировками. Они висели на каменных стенах: желтые, розовые, темно-фиолетовые, ярко-синие, зеленые, цвета фуксии… На полу двенадцать кроватей. Детских кроватей. Возле кроватей пушистые и мягкие коврики нежных тонов, разноцветные прикроватные столики из «ИКЕА»: розовые, золотистые, голубые… Над столиками круглые белые светильники с мягким, переливчатым светом освещали одеяла с разным рисунком, а на одеялах лежали куклы, пластмассовые игрушки и плюшевые звери всех размеров: медведи, кошки, собаки, панды, тигры… И еще множество комиксов. Лусия зажмурилась и снова открыла глаза. Сколько же детей прошли через этот бункер за все годы? Она вспомнила даты на фотографиях: 1983, 1991, 1993, 1994, 1997. Два десятилетия… Перед ней было подтверждение страшной догадки, поразившей ее, как только она увидела развешенные по стенам фото. Теперь Лусия знала, почему там изображены одни мужчины. И чем они ездили заниматься в это глухое место…

Ноги у нее подкосились, в голове стало пусто, словно в мозг перестал поступать кислород. Она старалась глубоко дышать, чтобы победить признаки приближающегося обморока.

Ах вы, мрази, подонки, больные на всю голову…

Лусия прошлась по комнате. Все кровати заправлены. На столиках и на круглых лампах лежит толстый слой сероватой пыли. И он нетронутый, на нем нет следов, его давно не касались ни пальцы, ни тряпки. Приглядевшись внимательнее, она увидела, что повсюду полно паутины. По крайней мере, сказала она себе, ни один ребенок в последнее время не был узником этой комнаты. И это само по себе очень хорошо. После аварии Сесар Болкан уже не может сюда спускаться. Значит ли это, что теперь он держит детей в другом месте?

Она вылезла из пещеры, поднявшись по металлическим перекладинам в шкаф, потом по коридору в зал, – и остановилась перед фотографиями.

И вдруг неуправляемая ярость захлестнула ее, мозг отключился, словно его накрыло чернильное облако сепии, и она изо всей силы треснула кулаком по одному из фото. Стекло при этом разлетелось на мелкие кусочки.

Острые осколки разорвали латексную перчатку и впились в пальцы, разрезав их до кости. Рамка упала на землю. С окровавленным кулаком Лусия вбежала в зал, подлетела к книжному шкафу и раскидала стопку книг по полу, окрашивая все вокруг в красный цвет.

* * *

Саломон наблюдал за приближающимся внедорожником. Там сидели двое незнакомых людей. Автомобиль пронесся мимо него и поехал дальше по каменистой дороге к дому. Может, они ехали в Эхеп, в деревушку, о которой говорила соседка Болкана?

Лусия, что ты творишь, черт тебя возьми?

Он схватил телефон.

* * *

Дневник… она только что нашла его за стопкой книг, которые раскидала по полу в порыве ярости: большой блокнот с застежкой на золоченом шнурке, с тщательно выделанным крючком, что придавало ему винтажный вид.

Но это единственное, что было в дневнике приятного. Едва Лусия прочла несколько строк, как тот сразу начал жечь ей пальцы, и к горлу подкатила тошнота.

25 декабря 1983. Полночь. В эту ночь я начал записи в дневнике. Это Рождество останется в памяти как одно из самых необычных, которые я пережил. Думаю, за всю жизнь я не получал такого подарка, как эти двое детей. Их мне привез Леандро, с которым мы знакомы еще с армии. Они спали, как ангелы, на заднем сиденье внедорожника, пока еще под наркозом, опираясь друг на друга, мальчик и девочка, брат и сестра, когда Леандро припарковался возле имения. КАКОЕ СЛАДОСТНОЕ ВИДЕНИЕ… Как только они проснулись, сразу очень испугались, и это привело к некоторым сложностям: нужно было найти верный тон, чтобы их успокоить и ободрить, и дать им понять, что здесь их ждет большое удовольствие… Доктор нам в этом поможет. Он знает, что им дать…

Строки, следующие дальше, были настолько невыносимы, что Лусия чуть не отшвырнула эту мерзость подальше. Мозг обожгло, словно огнем. Но она сделала над собой усилие, глубоко вдохнула и продолжила читать.

12 августа 1991. Я горд тем, что мы совершили. Горд пройденным путем. Сколько созданий подчинились нашим желаниям, посвятили себя жертвенному сумраку, с тех пор как мы начали? Сколько мрачных ритуалов видели эти стены, сколько триумфов и жертв? За восемь лет я насчитал двадцать три… Однако надо изыскать способ ускорить темпы. Мои аппетиты и нужды и нужды моих компаньонов увеличиваются сообразно нашим порокам, наше воображение и наши наслаждения становятся все более утонченными, необузданными и безумными. Все, чему подвергаются эти бедные создания, наполняет меня неслыханной силой и могуществом. Это место стало Раем для нас и Адом для них, Альфой и Омегой, Инь и Ян, абсолютной дуальностью… В мире нет ничего, что превзошло бы то, что мы проделываем в этом доме, такую победу мрака над светом… Да, мы СЛУЖИТЕЛИ ЛЮЦИФЕРА.

Грязная болтовня, думала она, дебильная и бессвязная псевдофилософия, предназначенная для того, чтобы облечь собственную гнусность в умные слова. ПОРОЧНАЯ ШАЙКА! Лусия дрожащей рукой переворачивала страницы, а в желудке так жгло, будто она съела спагетти болоньезе с испорченным мясом. И понимала, что, окажись сейчас перед ней Болкан, она достала бы оружие.

День Всех Святых, 2003. Интернет – чудесное изобретение. Такие как мы могут наконец найти друг друга, познакомиться и понять, что мы не одни, что на самом деле нас тысячи. Нас легион. Ясно, что с годами интернет станет триумфом, пришествием всего, что на нашей планете считается безумным, выродившимся, преступным и фанатичным. Те, кто изобрел Всемирную паутину, открыли самый большой ящик Пандоры за всю историю человечества. Нескончаемый ураган безумий, преступлений, унижений, ужаса и крови сметет все на своем пути. И мы сметем останки старого мира, старой цивилизации, старой морали, чтобы отпраздновать триумф Зла, РАДОСТНЫЙ АПОКАЛИПСИС…

Этот Болкан – полный псих, урод. Но он не один такой… Прежде всего, весь этот бред свидетельствует о том, что исчезновение здешних детей не насытило их жажду гнусностей. Скорее всего, их уже свозят из других районов Испании, а может быть, и из-за границы. И этот богом забытый угол – идеальное место для содержания похищенных детей.

И для…

На этот раз Лусия не выдержала.

Добежав до туалета и согнувшись пополам, она извергла в унитаз горькие сгустки желчи. Пищевод жгло, желудок сокращался с болью. Она долго не могла отдышаться, по лбу катился пот… Наконец, вытерев нос и губы гигиенической салфеткой и спустив воду, вышла из туалета и заметила, что пальцы, порезанные разбитым стеклом, сильно кровоточат, и кровь капает с них на пол.

На кухне, с другой стороны зала, слева от камина, Лусия сняла перчатку и сунула руку под струю холодной воды. Потом натянула другую перчатку, а порванную положила в карман. Слава богу, порвалась она не на кончиках пальцев, а значит, отпечатков не осталось.

Лусия вернулась в зал, взяла дневник и открыла страницу наугад:

Наши ритуалы превосходят садизмом и жестокостью все, что только можно себе представить. Деяния жизни и деяния смерти уносят нас к пределам, которые сообщество смертных не в силах ни понять, ни постичь. Мы жестоки, мы свирепы, мы фатальны, мы прекрасны, мы всемогущи. Я сказал бы, что мы как Бог, если б мы не были так далеки от него, а наши мерзкие деяния не были бы плевком в его смиренное лицо. Наша вседозволенность порождает здесь несоразмерную, невероятную реальность: священное место, где происходят наши языческие праздники и где смешиваются сперма, пот, слезы и кровь.

Она с треском захлопнула дневник. Ее снова затошнило от отвращения. Ярость и ненависть опьяняли ее.

Вернувшись в коридор, Лусия засняла все фотографии на телефон. Она найдет каждого из этих недочеловеков и заставит их заплатить за преступления.

Телефон завибрировал. Это был Саломон:

– Ты что творишь?

Связь вдруг наладилась. Может быть, это зависело от места, где она находилась.

– Боже мой, Саломон, это ужасно…

– Что ты там нашла?

– Расскажу, когда закончу.

– Лусия, ты должна выйти из дома немедленно! Прошел уже почти целый час!

– Я была занята. Мне приходилось и дольше застревать.

– Ради всего святого, Лусия, выходи оттуда! Они могут вернуться с минуты на минуту!

– Еще пять минут – и я закончу.

Она в третий раз отсоединилась. Саломон прав. Она зашла слишком далеко, подвергая и себя, и его большой опасности. К тому же все, что она нашла, в любом случае не будет иметь веса в суде, учитывая, каким образом она это добыла.

Но тут ей удалось попасть в яблочко. И у нее не было ни малейшего желания останавливаться на полпути.

Лусия снова спустилась в колодец, хотя от отвращения у нее кожа пошла пупырышками, и отсняла на телефон целую обойму кадров дортуара, стараясь не дрожать.

Потом снова закрыла засов, быстро полезла вверх по перекладинам и остановилась на середине. Ей показалось или действительно раздался какой-то звук? Она прислушалась. Ничего. В этих старых домах всегда что-нибудь поскрипывает.

По трапу Лусия вылезла в шкаф, задвинула дно и отправилась в зал, к книжному шкафу. Сложила книги, как было. Дневник она забрала… Ей нужно было любым способом добиться разрешения на обыск. В этом случае она потихоньку засунет дневник за книги, пока никто не видит. Оставить же его здесь рискованно: его могут просто уничтожить. Потом она анонимно отправит все фото капитану Бустаманте с адресом, где они были отсняты, и с надписью «педофилы».

Лусия посмотрела на часы. Пора сматываться, дорогуша…

Но надо было сделать еще кое-что. Она вернулась в кухню, намочила тряпку и, став на колени, принялась методично стирать с пола капли крови. Этого, конечно, будет недостаточно, если Гражданская гвардия начнет осматривать пол прибором вроде «Блю стар», но вряд ли они вообще станут его осматривать: это же не место преступления.

В самом деле? А что же это, по-твоему?

После этого Лусия вышла в коридор, собрала все осколки стекла, выбросила их в туалет и спустила воду. Сделав последний обход – поторопись! – она наконец двинулась к выходу, спустилась по лестнице в прихожую и, выйдя в серый, снежный день, полной грудью вдохнула холодный воздух, где опять кружились снежные хлопья.

И вдруг застыла на месте…

Напротив, в амбаре, виднелась тень.

Она сощурилась. Это еще что такое? И вздрогнула: это был человек в инвалидном кресле…

Темный силуэт едва выделялся в полумраке метрах в десяти от Лусии. На секунду ее охватила паника.

А где же Анхель?

36

Понедельник, после полудня

Внимательно вглядываясь в амбар, Лусия достала из кобуры «Беретту» и, взяв ее обеими руками, приняла полагающуюся по уставу позицию.

Продолжая все так же внимательно контролировать обстановку, она уже в который раз задавала себе вопрос: «Куда делся Анхель?»

Если только оба не находились в доме с самого начала…

Было уже почти четыре часа дня, наступали сумерки, изменяя цвета и уменьшая контрастность.

Скрипя ботинками по снегу и щебенке, Лусия направилась к амбару, где виднелся неподвижный силуэт.

Сидя в своей инвалидной коляске, Сесар Болкан как будто поджидал ее, не делая ни одного движения.

Она подумала, что он, наверное, наблюдает за ней из темноты, как зверь в логове. Ни его лица, ни рук Лусия не различала. Только смутный черный силуэт: получеловек, полумашина, механический кентавр.

Есть ли у него оружие? Может, он выжидает, пока вступит в дело Анхель? Холод ледяной маской сковал щеки Лусии, зато по затылку разлилось тепло, а по груди – какой-то трепет.

Она попыталась заставить себя дышать ровно. Но все ее мускулы все равно были напряжены, как обычно.

– Болкан! Поднимите руки! – крикнула она. – Поднимите руки!

Никакой реакции. Вот дьявольщина. Что за игру он затеял? И где второй?

– Подними руки, сукин сын!

Снова никакой реакции. Она сделала еще шаг. Что-то здесь было не так. Голова располагалась слишком далеко от кресла. Словно Сесар Болкан вдруг превратился в великана или некая таинственная сила растянула его в длину, как жвачку.

Когда Лусия перешагнула порог амбара, снег уже повалил крупными хлопьями. Она вошла в густую тень бесконечных амбарных полок, не сводя ствол с неподвижного отставного гвардейца.

Поначалу лейтенант не поняла, что такое перед ней. Болкан парил в нескольких сантиметрах над креслом, не опираясь ни на бедра, ни на ноги, которые только слегка касались повисшими лодыжками края кресла. Он был похож на факира из мюзик-холла в номере «Левитация». Это что, очередное предзнаменование после повешенного Серхио?

Под конец Лусия разглядела веревку, вертикально поднимавшуюся от его затылка к стропилам, и блок, закрепленный сверху. Такие еще совсем недавно имелись в каждом амбаре: два больших деревянных шкива, соединенных между собой веревкой, обернутой несколько раз вокруг каждого. Все это висит на стальном крюке, прикрепленном ко второй веревке, на которой и повесили Сесара Болкана. Такой блок не требует никаких усилий от того, кто тянет за веревку.

Лусия поняла, как действовал Болкан: сначала он надел себе на шею петлю со скользящим узлом, потом присоединил веревку к крюку, висящему на уровне его роста. После этого потянул за вторую веревку, которая привела в действие блок, и тянул до тех пор, пока, повинуясь силе тяги, его тело не отделилось от кресла. Тогда он быстро закрепил положение тела большим гвоздем, и ему осталось потерпеть несколько десятков секунд до полной потери сознания.

Сесар Болкан повесил сам себя. Как Мигель Ферран… не покидая инвалидного кресла… Прямо-таки жертвенный подвиг. Этот сукин сын предпочел сказать миру «прощай», но не расплачиваться за свои преступления.

Лусия почувствовала, как ее охватывает ярость. Ей ужасно захотелось поддать ногой по инвалидному креслу, но оно было вещдоком.

Выйдя из амбара, она нос к носу столкнулась с Саломоном. Лицо его покраснело, он запыхался и сильно вздрогнул, увидев у нее в руках оружие.

– Господи, что здесь происходит? Ты в порядке?

Не сказав ни слова, Лусия сделала ему знак войти в амбар.

– О боже! – только и смог выговорить он, глядя на кресло и на повешенного.

Она рассказала обо всем, что видела в доме. Саломон долго молчал, потом спросил:

– Думаешь, это он виновен в исчезновении ребенка той пары возле туннелей?

– Ну а кто еще?

– Но он же сам говорил: у него такое впечатление, что он всю жизнь провел в инвалидном кресле. А значит, он уже давно в таком состоянии. Это надо проверить. Если предположить, что это он убил ту пару возле туннеля, то, спрашивается, каким образом мог он в таком состоянии умертвить остальных?

– Но есть еще Анхель… Он мог помочь…

Когда они говорили, с их губ в ледяном сумраке слетали облачка белого пара. Саломон беспокойно огляделся.

– Куда делся этот Анхель? Есть мысли на этот счет?

– Никаких.

Криминолог помотал головой.

– Что-то тут не срастается. Человек, которого мы ищем, был с нами знаком. Он хотел, чтобы мы оказались замешаны в этой истории, и с самого начала манипулировал нами, как марионетками. Ты уверена, что никогда раньше не видела Сесара Болкана? – спросил он, указывая на тело.

– С таким приметным лицом я бы его запомнила. Уверена на сто процентов. И Анхеля тоже не видела. А ты?

– И я…

Проницательные глаза университетского профессора блеснули в полумраке, как два кусочка слюды.

– Очевидно, что человек, которого мы ищем, умен, склонен манипулировать людьми и прекрасно играет в шахматы. У Болкана, несомненно, есть все эти качества. И все-таки я не могу понять, зачем ему понадобилось втягивать нас в эту историю, если он даже не был с нами знаком? Есть тут какое-то несовпадение, какой-то трюк…

Лусия задумчиво посмотрела на него. Холод в амбаре пронизывал до костей.

– Сесар Болкан и еще кто-то?

Она подумала о тех, кто был изображен на фото. Саломон задумчиво кивнул:

– Возможно…

Лусия достала телефон.

– Надо предупредить Бустаманте. Пусть сообщит в отделение в Барбастро. Скажем им, что обнаружили Болкана, как он есть. Разумеется, в дом я не заходила. А еще я взяла вот это, – прибавила она, помахав дневником, который достала из кармана.

– Это еще что?

– Дневник педофила по имени Сесар Болкан, который предавался извращенным мерзостям в компании таких же негодяев, как и он сам.

Она направилась к дому.

– Я намерена положить его на место, пока не нагрянули кавалерия и научное подразделение. И еще мне надо там кое-что привести в порядок и в последний раз удостовериться, что нигде не осталось моей крови. К тому же дверца шкафа и трап должны остаться открытыми. Это им поможет найти то, что они должны найти… У нас мало времени.

Саломон вытаращил глаза.

– Какая дверца шкафа? Какая кровь?

– Потом объясню.

37

Вечер понедельника

Наступила ночь. Прожекторы освещали внутренность амбара, как театральную сцену. Сесар Болкан все так же висел над креслом все в той же странной позе.

Когда зажегся яркий свет, Лусия заметила, что его темно-лиловый, почти черный язык вывешивается изо рта, как кусок гнилого мяса, а судя по грязным брюкам, он здорово обделался. Вылезшими из орбит светло-голубыми глазами бывший сотрудник Гражданской гвардии таращился на хлопотавшую вокруг него научную полицейскую бригаду не то из Барбастро, не то из Уэски.

Лусия вернулась во двор. Внутри дома тоже шла работа. Окна и двери были открыты, на снегу отпечатывались желтые квадраты света, и тени в белых комбинезонах сновали взад-вперед.

За несколько минут до этого она позвонила Пенье. Патрон очень рассердился:

– Ведь ты же в отпуске!

– Ну скажем так, некоторые обстоятельства вынудили меня провести небольшое расследование в Верхнем Арагоне. Ребята из Университета Саламанки вместе со своим профессором проделали выдающуюся работу. – О ДИМАСе и о том, что ему удалось обнаружить, она уже докладывала. – Благодаря им мы теперь знаем, что гибель Серхио связана с другими убийствами. Я просто не могла не обратить внимания на такую версию.

– Ты могла бы подключить к этой версии Ариаса. Когда ты рассчитываешь все это обсудить?

– Я готова.

Она услышала, как он засопел в трубку.

– Черт тебя побери, Лусия, напоминаю тебе, что это дело бригады, а не одного следователя. Может, хватит работать в одиночку?

– Я не одна, со мной профессор Борхес.

– Ага, профессор Борхес, который не является членом нашего объединения, у которого нет соответствующей подготовки… Он просто университетский профессор, оторванный от реальности и не знающий, что такое работать на земле. И не забывай, что вести расследование он просто не умеет.

– Пенья, без профессора Борхеса и его студентов мы так и застряли бы, не сдвинувшись с места! Нам надо сейчас резюмировать все, что мы знаем и куда это нас приведет, а не размышлять, кому и что надо было делать!

– Герреро, ты не должна заниматься таким расследованием в одиночку, – ответил шеф, и в голосе его прозвучала холодная ярость. – На самом деле ты вообще не должна заниматься им, учитывая твои связи с жертвой.

– Я всего лишь разговаривала с людьми, задавала вопросы. И это все.

– Ты только что обнаружила труп, черт возьми! Что мы скажем судье? Что ты там делала?

– И слава богу, что труп найден. Иначе зверье успело бы сожрать его раньше, чем кому-нибудь пришло в голову туда заглянуть.

Лусия еще раз задала себе вопрос, куда делся Анхель.

– У Болкана был помощник по дому, – прибавила она. – Парень по имени Анхель. Мелкий дилер, приторговывает всякой гадостью: кокаин, анаболики… Мерзкий тип. Он куда-то исчез. Его надо найти, и как можно скорее. Гражданская гвардия Грауса, конечно же, его знает.

– Отлично, – сказал Пенья, – я с ними свяжусь.

Она подумала, что было бы хорошо, если б кто-нибудь из ЦОПа предупредил об опасности, которая может грозить детям. Она сообщит Бустаманте, как только будет как следует и до конца прочесана вся эта лавочка. Тогда она лично пригласит его присоединиться к отделению.

– Лусия? – снова раздался в трубке голос Пеньи. – Ладно, продолжай, раз уж начала. Ты со своим профессором, я с Ариасом и командой. Но я хочу быть в курсе всего, с самого начала вашего расследования. Ты ежедневно отчитываешься перед Ариасом, а твой профессор – только наблюдатель, это ясно?

– Ясно, патрон.

– Ты готова встретиться послезавтра?

Она напряглась:

– Как, по-твоему?

У Лусии вдруг кровь застучала в висках. Она вспомнила Франсиско Мануэля Мелендеса, переодетого женщиной, в туалете на автозаправке: эта «блондинка» с ярко-красными губами и в платье под цвет губ тогда бросилась на нее, как змея, готовая ужалить. Она знала, что Мелендес в камере с нетерпением ожидает сейчас суда в первой инстанции.

Его адвокат обещал ее «разоблачить» и сделает все, чтобы замарать ее репутацию и выставить ее персоной нестабильной, неконтролируемой и жадной до рекламы. Это она напала на его клиента, а не наоборот. Она на его месте поступила бы точно так же. Тут другой стратегии не было.

Нет, она пока не готова…

И ей в голову вдруг пришла неожиданная и необычная мысль: она была бы рада, если б рядом с ней оказался брат…

Действительно, странная мысль… Но Лусия вдруг увидела Рафаэля, сидящего за ее спиной в зале суда. Высокий, сосредоточенный, он сидел на скамейке, нахмурившись. Потом нагнулся и прошептал ей на ухо: «Не бери в голову, сестренка, все обойдется».

Она знала, что именно о нем должна подумать, чтобы найти в себе силы.

Часть V

«Метаморфозы»

38

Утро вторника

Утром, сидя на кухне своей квартиры на последнем этаже «Дания Палас», Саломон Борхес завтракал и просматривал газету. Кухня выходила на просторную террасу с прекрасным видом на крыши и колокольни Саламанки. Весной, летом и осенью он обычно пил кофе на террасе, но сейчас на улице было слишком холодно.

Он помешивал ложечкой в чашке и по обыкновению обмакивал в утренний кофе «амаретти морбиди», маленькие итальянские печенюшки с миндалем, которые выписывал из Абруццо, – исключительно потому, что ему очень нравилось слово «морбиди». По-итальянски оно означает «мягкие», «нежные», но в испанском к этому прибавляется иной оттенок: патологический, нездоровый.

Саломон спокойно перелистывал страницы и вдруг увидел заголовок:

ЗАВТРА НАЧИНАЕТСЯ ПРОЦЕСС

НАД ФРАНСИСКО МАНУЭЛЕМ МЕЛЕНДЕСОМ, УБИЙЦЕЙ-С-МОЛОТКОМ

Завтра, в среду 20 ноября, в помещении № 7 областного суда Мадрида по уголовным делам, ул. Сантьяго-де-Компостела, состоится заседание в первой инстанции по делу Франсиско Мануэля Мелендеса, известного более по прозвищам «Мясник с шоссе», «F2M» и «Убийца-с-молотком».

Ожидается присутствие и дача показаний свидетельницы, лейтенанта ЦОП Лусии Герреро, которая стала знаменитой, расследуя это дело. В необычайно тяжелых и еще до конца не проясненных обстоятельствах именно она задержала Ф2М. Франсиско Мелендес рискует получить максимальное наказание, то есть пожизненное тюремное заключение с возможностью пересмотра приговора, введенное в Уголовный кодекс в 2015 году для особо тяжких преступлений, с минимальным сроком 25 лет. Каким бы ни был вердикт, он не будет окончательным, поскольку защита сможет ходатайствовать перед Верховным судом Мадрида, а в случае неудачи – перед Республиканским верховным судом. Адвокат защиты, господин Рубио, обещал какие-то разоблачения…

«В необычайно тяжелых и еще до конца не проясненных обстоятельствах…» Саломону были хорошо известны эти коварные трюки журналистов, их манера дразнить публику перед процессом.

«Что за разоблачения?» – спрашивал он себя. Беспокоит ли это Лусию? Несомненно. Только тот, кто никогда не имел дела с судом, может спокойно предстать перед трибуналом. Едва он закрыл газету с этой уткой, как услышал шаги в коридоре.

– Привет, – сказала Лусия, входя в кухню.

– Хорошо спалось?

Они полночи проехали, не выпуская руля из рук. Когда же около трех ночи добрались до Саламанки, Саломон предложил ей остановиться у него.

Лусия не ответила. На самом деле она почти не сомкнула глаз, разрываясь между тревогой в преддверии неминуемого процесса и смешанным чувством печали, ярости и отвращения, которое вызывало у нее воспоминание о детском дортуаре в имении. Не говоря уже о жгучем желании позвонить Альваро. Она сразу подошла к кофеварке.

– Чашки наверху, – сказал Саломон. – Там еще рядом пачка печенья, а сахар на столе.

Он наблюдал, как Лусия подошла к шкафу, достала чашку, уселась и положила себе в кофе две ложечки сахара. «Характер у нее жесткий, но сладкое она любит», – констатировал он.

– Красивый вид, – сказала лейтенант, обернувшись к террасе. – Это меня знобит или здесь действительно нежарко?

– Девятнадцать градусов. Я не люблю ставить обогреватель на максимум. Во-первых, жара расслабляет мозг, а во-вторых – губит планету.

– Ну если ты так считаешь… Я собираюсь отдать на экспертизу письмо, которое мне вручили в отеле, – продолжала она. – Даже если я и сомневаюсь, что наш фигурант оставил следы, надо проверить все без исключения: тип бумаги, тип печатного устройства… И прежде всего: как ты думаешь, можно ли будет прояснить историю с цитатами?

Саломон покачал головой.

– Надо будет зайти в книжную лавку к одной моей знакомой. Может быть, она узнает, откуда эта фраза.

– Ты думаешь, цитата малоизвестная?

Он улыбнулся.

– Я не учитель начальной школы, а преподаватель университета.

* * *

Книжный магазин «Галатея» открывался в 10:30. Было 10:21. Они дожидались на улице Книготорговцев, заледеневшей и мглистой, от холода притопывая ногами по уличным плиткам. Ровно в 10:29 к ним быстрым шагом подошла худощавая женщина лет пятидесяти.

– Саломон? – сказала она, глядя на него над узкими очками для чтения. – Тебе так не терпится нынче утром что-нибудь у меня купить?

– Мне нужна особенная книга, – ответил он.

Женщина открыла дверь, они вошли в маленькую прихожую и повернули налево, собственно в магазин.

– Что за книга?

– «Метаморфозы» Овидия… Тебе это о чем-нибудь говорит?

Женщина испепелила его взглядом поверх своих запотевших очков. Лицо у нее было сухощавое и чуть вытянутое.

– За кого ты меня принимаешь? Я думаю, у меня даже два издания.

Саломон взял из рук Лусии прозрачный пакет с запиской, которую она получила, и протянул женщине.

– Что это?

– Вот эти слова… Как думаешь, могут они быть из «Метаморфоз»? – спросил он, указывая на последний абзац.

Женщина нагнулась, прочла и покачала головой.

– Возможно. Дайте-ка мне немного покопаться…

Она порылась на нижней полке этажерки и вытащила три книги ин-кварто[29], переплетенных в синий сафьян, с тройным золотым обводом на обложке. Она так долго их перелистывала, что у Лусии затекли ноги.

– Вот, смотрите, нашла: «Ты – мое мучение и мое преступление; на твоем надгробии напишут, что ты погибла от моей руки; это я – творец твоей смерти. Но в чем состоит мое преступление? Ведь оно разве что преступление игры – или преступление любви». Это цитата из описания смерти Гиацинта.

– И Адриан говорил о смерти Гиацинта, когда искал изображения в «Гугле», – вспомнила Лусия.

– Это не тот же самый перевод, – заметил Саломон, наклонившись над текстом и сравнивая текст с анонимным письмом. – Некоторые слова не совпадают.

– Это все, что у меня есть.

– Но ты говорила о двух изданиях…

Женщина прошла в соседнюю комнату и вернулась с огромным фолиантом в кожаном переплете, который весил, наверное, не меньше трех кило, и начала нехотя его перелистывать.

– Сожалею, – сказала она, найдя соответствующее место и сравнив его с текстом письма, – но этот перевод тоже не блестящий.

Саломон повернулся к Лусии.

– Либо это переведено с латыни человеком, который небрежно отнесся к словам оригинала, либо существуют еще другие переводы…

Хозяйка магазина посмотрела на них из-под очков, как сокол-чоглок, который выслеживает ласточку.

– А что за слова, о чем речь?

– Извини, Палома, – сказал Саломон. – Это дело очень деликатное. Лусия – сотрудница ЦОП, и все это имеет отношение к уголовному расследованию…

– Ага, я вижу, ко мне явились не то комиссар Мегрэ, не то Майк Хаммер в компании с Гражданской гвардией… Ты не перестаешь меня удивлять, Саломон, – с иронической улыбкой прокомментировала Палома, покосившись на кобуру, висящую на боку у Лусии.

– Ты не поверишь, насколько хорошо сказала! – бросил профессор, направляясь к двери.

На улице он повернулся к Лусии.

– Библиотека юридического факультета… Может, там есть другое издание. Теперь мы знаем, что цитата точно из «Метаморфоз» Овидия, а у Сесара Болкана дома было два экземпляра.

– Знать бы, где их искать, мы бы сразу сверили тексты с переводами, – сказала она. – Я предупрежу Бустаманте: надо удостовериться, что оба экземпляра опечатаны.

С улицы Книготорговцев они вышли на Поперечную улицу, прошли через скользкий лабиринт узеньких улочек, мощенных плиткой, и поднялись по авеню де-лос-Маристас к зданию юридического факультета.

По пути им трижды – на площади Сан-Блас, на улице Эспехо и на перекрестке бульвара Сан-Висенте и авеню де-лос-Маристас – попадались маленькие афишки, приклеенные к фонарям и к стенам и набранные крупным шрифтом: афишки должны были привлекать внимание.

НАСИЛЬНИК СРЫВАЕТ ЗЛО НА СТУДЕНТКАХ!

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ,

НЕ ХОДИТЕ ПО НОЧАМ В ОДИНОЧКУ,

А ТОЛЬКО ГРУППАМИ!

– Это еще что такое? – спросил Саломон.

Лусия подошла ближе.

– Листки формата А4, распечатаны на принтере, – определила она. – Возможно, чей-то розыгрыш или злая шутка. А может, сами студенты и развесили. Надо информировать Гражданскую гвардию. Думаешь, это может иметь отношение к нашему делу?

– С чего бы вдруг? В этом году в Испании было две тысячи случаев «сексуальной агрессии с проникновением», и это только случаи, о которых сообщалось официально. По сравнению с прошлым годом их количество увеличилось на десять процентов, и это ненормально. Жалоб тоже было подано больше, но это еще туда-сюда. Короче, в том, что в ночных клубах Саламанки полно охотников за хорошенькими студентками, которые сильно перебрали, а потому уязвимы и беззащитны, ничего удивительного нет. Но мы ищем серийного убийцу, а не насильника.

Они шли очень быстро, их подстегивали холод и нетерпение.

Библиотека Франсиско-де-Витория была современным зданием, сильно вытянутым в длину и одним торцом прилегающим к задней стене юридического факультета. Чтобы сократить путь, можно было пройти через факультет, что они и сделали.

– Здесь больше двухсот тысяч книг, – сказал Саломон, поднимаясь по внутренней лестнице, ведущей на второй этаж.

Он подошел к трем женщинам, сидящим за конторкой, и попросил разрешения поговорить с директором библиотеки.

– Как вас представить? – спросила одна из них.

– Просто скажите ей, что ее спрашивает Саломон.

Она неспешно встала с места и так же неспешно удалилась в коридор справа от конторки. Спустя две минуты из коридора показалась темноволосая женщина. Высокая, затянутая в черный кожаный комбинезон, в сапогах, словно сошедших прямиком с экрана сериала «Мстители», с безупречным макияжем, она походила на кого угодно, но только не на библиотекаря.

– Мой дорогой Саломон, – сказала женщина.

Она была выше Лусии на добрых пятнадцать сантиметров, а Саломона всего на десять.

– Ванесса, – произнес профессор с таким выражением, которого она раньше за ним не замечала, – сколько лет, сколько зим!

Она была тонка, с безупречно пропорциональной фигурой, но Лусия заметила в уголках ее глаз коварные «гусиные лапки» и несколько морщинок вокруг рта. Ее карие глаза устремились на Лусию, словно та была какой-нибудь китайской вазой на витрине антикварной лавки.

– Хочу представить тебе Лусию Герреро, – сказал Саломон. – Она из ЦОПа.

– Из ЦОПа?

Директор библиотеки протянула свою на удивление большую и сильную руку Лусии и надолго задержала ее руку в своей.

– Что привело к нам следователя из ЦОПа?

– Мы ищем одно сочинение.

– Какое сочинение?

– «Метаморфозы», – сказал Саломон.

– Овидия? Какое отношение Овидий имеет к расследованию ЦОПа?

– Это сложно объяснить…

– Если вы хотите, чтобы я вам помогла, вам придется сказать мне немного больше.

Саломон быстро взглянул на Лусию, и та кивнула.

– Мы получили анонимное послание, где приведена цитата из «Метаморфоз». Но пока не нашли книгу, из которой автор послания взял перевод цитаты. Если нам удастся идентифицировать перевод, это поможет нам выйти на него…

– Понятно. Полагаю, для привлечения внимания ЦОПа он должен был совершить еще кое-что, помимо написания посланий вам. Я посмотрю, что имеется в нашей базе данных…

– А заглянуть еще и в ТЕЗЕО ты можешь? – спросил Саломон.

ТЕЗЕО был базой данных докторских диссертаций.

– Без проблем. Идемте со мной.

Они прошли по коридору мимо приемной до двери, расположенной слева. Кабинет директрисы украшали афиши фильмов: «Гений», байопика о Марке Перкинсе, издателе, открывшем миру Хемингуэя, Фитцджеральда и Томаса Вульфа, «Трумен Капоте», «Рембо, Верлен», «Толкиен», «Влюбленный Шекспир»… Когда амазонка уселась за свой заваленный бумагами стол, кожа комбинезона хрустнула. Ванесса сразу застучала пальцами по клавиатуре.

– Существуют два экземпляра, два разных издания, – сказала она, взглянув на ссылку, и встала. – Пойдем.

Под ее царственный стук каблуков они снова прошли мимо приемной и очутились в просторном помещении, напоминавшем палубу корабля: над огромной библиотекой нависали две параллельные галереи. Сквозь застекленное окно в крыше проникал прекрасный осенний свет, и Лусия ощутила себя на нижней палубе трансатлантического лайнера во время плавания. Вдоль верхних галерей располагались кабинки, где сидели за столами студенты, склонившись каждый над своей работой.

Подойдя к пустой кабинке, Ванесса на мгновение задержалась и, порывшись на полке, вытащила книгу и протянула ее Саломону. Тот сразу понял, что это не тот экземпляр, который им нужен, но принялся ее перелистывать.

– Это опять не то, – разочарованно заключил он, возвращая книгу.

– Второй экземпляр в хранилище, в подвале. Пойдемте со мной.

«Эта женщина обожает отдавать приказы, – подумала Лусия. – Интересно, ей приходилось во время интимной близости прибегать к плетке или к кляпу?»

Пройдя мимо приемной, они спустились в подвал и попали в зал с низким потолком, освещенный рядами неоновых ламп, что-то вроде большого подземного бункера в недрах библиотеки. Синие полки с тысячами книг, тишина. Ничего общего с местом, куда приятно спуститься после нескольких часов работы.

– Произведения из хранилища выдаются только по специальному запросу научных работников и студентов, начиная с третьего курса, – уточнила Ванесса.

Слева от них стояли большие металлические шкафы на рельсах, которые передвигали с помощью черных рулей. Ванесса взглянула на ссылку, полученную по своей системе, и повернула руль, расположенный под надписью «2b». Два шкафа разъехались в разные стороны, скользя по рельсам, и между ними открылось узкое пространство, куда прошла библиотекарша. Просмотрев несколько рядов книг, она вынула одну из них.

– Вот, держи. – И протянула ее Саломону, который тоже протиснулся за ней между шкафами.

Он взял книгу, перелистал страницы, остановился и начал очень внимательно читать, то и дело сверяясь с анонимным письмом. Лусия видела, как хмурились его кустистые брови, по мере того как он читал, и почувствовала, как все напряглось у нее внутри.

– Хороший перевод, – сказал он. – Это латино-испанская билингва, изданная в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, – прокомментировал он неожиданно взволнованным голосом, посмотрев на форзац и на картонную обложку. Издательство «Альма Матер»… Должно быть, этого издания давно уже не найти ни в библиотеках, ни в медиатеках.

Лусия поняла, куда он клонит.

– А могло так случиться, что тот, кого мы ищем, нашел цитату именно в этом экземпляре? Что он заходил именно в эту библиотеку?

Наступила тишина. Каждый прикидывал, к каким последствиям приведет положительный ответ на этот вопрос.

– Это издание не такое уж редкое, – дипломатично заметила Ванесса. – И в домашних коллекциях пожилых людей, да и в каких-нибудь других библиотеках вполне могут найтись еще экземпляры.

– А у тебя есть имена тех, кто не так давно консультировался по этому вопросу?

– Конечно. Их не должно быть слишком много.

Они снова поднялись в кабинет. Лусия и Саломон терпеливо ждали, пока амазонка, затянутая в кожу, закончит печатать. Они ждали, что она вытащит имя, как фокусник вытаскивает кролика из шляпы. Что она сейчас сделает пару магических пассов и назовет имя…

Имя, которому они смогли бы придать образ. Имя для облавы на убийцу и имя для ДИМАСа. Лусия подумала, что эта женщина со своим кожаным комбинезоном и величавой осанкой вполне могла бы сотворить такое чудо.

39

Утро вторника

Лусия отсоединилась и посмотрела на Саломона.

– Его нет в ИНТРОЛе.

ИНТРОЛ был судебной картотекой Гражданской гвардии, составленной по приказу Министерства внутренних дел от 4 мая 2011 года. В ней были упорядочены все картотеки министерства с персональными данными. Криминолог поморщился.

– Ладно, пойдем, – бросил он и быстро зашагал по коридору юридического факультета.

По тому, как профессор втянул голову в плечи, Лусия догадалась, что он напрягся. База данных библиотеки Франсиско-де-Витория вынесла свой вердикт: за последние три года только один человек заказывал для консультации перевод «Метаморфоз» из хранилища. Это был коллега Саломона, профессор Альфредо Гюэль.

Саломон был хорошо знаком с Гюэлем. Например, он знал, что тот мечтает заполучить его место и очень завидует тому, как быстро он умеет налаживать теплые отношения со студентами. В то же время за спиной Саломона критикует такие «неакадемические» взаимоотношения. Но это отнюдь не означает, что Гюэль – серийный убийца.

– Это здесь, – мрачно произнес криминолог и толкнул дверь.

Гюэль сидел на возвышении внизу амфитеатра лектория за маленьким рабочим столом и правил какую-то рукопись. Услышав, как скрипнула дверь, он поднял голову и был явно удивлен появлением коллеги.

– Саломон?

– Привет, Альфредо. Позволь представить тебе лейтенанта Лусию Герреро из ЦОПа. Она хочет задать тебе несколько вопросов.

– Из ЦОПа? – удивился Гюэль и, отложив рукопись, смотрел, как они спускаются по центральному проходу аудитории.

Лусия уселась на первый ряд справа от прохода, точно напротив профессора, словно была студенткой, пришедшей на лекцию. Таким образом она заняла доминантную позицию и заставляла его смотреть наверх. Зато ей было прекрасно видно каждое его движение.

Саломон занял место в том же ряду, но мест на десять левее, с другой стороны прохода. Лусия поняла, что получилось: при такой рассадке Альфредо Гюэль не мог одновременно держать их обоих в фокусе.

– Мы расследуем убийство, – сказала она.

Больше никаких объяснений она не дала, и профессор воздержался от дальнейших вопросов. Казалось, он ждет, чтобы понять, что от него хотят. Бросив быстрый взгляд на свои роскошные часы «Омега Спидмастер», он дал понять, что ему, кроме разговоров, есть чем заняться. На его руке, вокруг запястья и большого пальца, была закреплена толстая голубая шина.

– Вам нравится горный спорт? – вдруг спросила Лусия безразличным тоном.

Гюэль за очками вытаращил глаза.

– Да… А, собственно, в чем дело?

– Вам известен сектор Рибагорца?

– Нет, а где это?

– Провинция Уэска, по шоссе на Бенаск, в предгорьях Пиренеев.

– А, да, я туда однажды ездил… Там прекрасный лыжный комплекс Серлер.

– Когда вы там были?

– Затрудняюсь сказать… Но достаточно давно.

– Более двадцати лет назад?

На этот раз Гюэль, похоже, был озадачен.

– Что? Не знаю, говорю вам… но вполне возможно…

– Вы там были зимой или летом?

– Кажется, летом… Да, точно, летом.

– Тогда почему вы вспомнили лыжный комплекс?

– Что? Не знаю… Так, к слову пришлось…

– И чем вы там занимались, если не катались на лыжах?

Оборот, который принимал разговор, все больше и больше приводил университетского профессора в замешательство.

– Рафтингом, каноингом, горными восхождениями… Но я…

– Вам известно озеро Барасона неподалеку от Грауса?

– Озеро?.. Я не знаю… может быть… Помнится, там вообще было много озер… Названия я позабыл.

– Вы там купались?

– Я уже сказал, что плавал на каноэ.

– А туннели там были? Вам приходилось проходить сквозь туннели? Вы случайно не помните?

Взгляд Гюэля перебегал с Лусии на Саломона, словно он следил за теннисным матчем.

– А?.. Да что вам, в конце концов, надо? В этом районе что-то произошло? И какое отношение это имеет ко мне?

– Вы знаете такое место: Бенальмадена? – продолжала Лусия, не обращая внимания на его реплики.

– Только по названию. Никогда там не был. На мой вкус, там слишком много бетона и туристов…

– А Сеговия?

– А что Сеговия? Ясное дело, я знаю Сеговию! Отсюда до нее часа два пути.

– Вам что-нибудь говорит имя Габриэль Шварц?

– Нет. А должно?

Гюэль повернулся к Саломону и посмотрел на него ошалелым взглядом.

– Это что, допрос? Саломон, ты можешь объяснить мне, что здесь происходит?

– Ты спрашивал в библиотеке «Метаморфозы»? – поинтересовался криминолог, не обращая внимания на вопрос.

Если удивление Гюэля и было притворным, разыграно оно было великолепно.

– «Метаморфозы»? Овидия? Да я их даже не читал. У меня другие интересы… И вообще, к чему все эти ваши вопросы?

– И тем не менее ваше имя фигурирует в списках библиотеки Франсиско-де-Витория, – сказала Лусия. – В начале года вы заказывали эту книгу в хранилище…

Гюэль был изумлен.

– Что? Да никогда в жизни! – Он глубоко втянул в себя воздух. – Я не понимаю ничего из того, что вы мне тут рассказываете!

Хотел что-то прибавить, но вдруг осекся и задумался.

– Подождите: время от времени мои второкурсники нуждаются в книгах, которые доступны только студентам третьего курса. Бывает, что я даю им свою карту и они получают книги по ней на мое имя. Может, так и было дело. Но не понимаю, с чего это кто-то из моих студентов мог заинтересоваться… Овидием. И при чем тут… убийство?

– И вы даже не озаботились узнать, что за книги берут студенты на ваше имя? – спросила Лусия.

Гюэль обратил к ней взгляд, который вряд ли потянул бы меньше, чем на несколько мегатонн.

– С каких это пор книга стала оружием? Единственное, что они могли делать под моим именем в библиотеке, так это… читать. И с каких это пор ЦОП интересуется заказом книг в университетской библиотеке?

– С тех самых пор, как книга может привести нас к убийце, – ответила Лусия. – А что у вас с рукой?

Она ясно увидела, что профессор смущен.

– Ничего. Упал и вывихнул запястье. Идиотский случай, – сказал он, поколебавшись.

Гюэль врал. Все эти сказки о языке тела по большей части ерунда. Как и легенда о том, что 93 % нашего общения невербальны. Это утверждение не имеет под собой никакой научной базы. Как и то, что если трогаешь себе лицо или смотришь в другую сторону, значит, врешь. Все подобные жесты можно расценить просто как эмоциональную неловкость впечатлительных натур. Или еще есть теория, по которой психопаты всегда смотрят тебе прямо в глаза, потому что у них вообще нет эмоций. Вздор и ерунда. Все так называемые фокусы коучей и гуру коммуникаций работают только в фильмах или романах. А вот что действительно более достоверно, так это то, что лгун всегда приводит меньше деталей и имеет тенденцию повторяться. В действительности наиболее информативен не язык тела, а то, что и как говорят люди.

Повреждение запястья… При каких обстоятельствах?

Лусия взяла эту информацию на заметку. Ее мозг, привыкший классифицировать, регистрировать, сортировать, работал на полную катушку.

– Благодарю вас, доктор Гюэль, – сказала она, вставая.

– Спасибо, Альфредо, – сказал Борхес.

– Саломон, ты объяснишь мне, что все это значит? – резко, словно в чем-то обвиняя, крикнул им вслед университетский профессор, еле сдерживая гнев, пока они шли по аллее к воротам.

– Позже, Альфредо… потом… Ну как твое впечатление? – спросил он, когда они с Лусией вышли из дверей университета.

– Он что-то скрывает, это очевидно. Вопрос в том, что именно…

40

Вечер вторника

– Что это за история с изнасилованиями? Вы видели эти афишки?

Саломон Борхес по очереди оглядел всех студентов своей группы. Как это часто бывало, раньше всех ответила Асса Дьоп:

– Ходят слухи, что на студенток университета, которые выходили вечером с лекций, нападали с сексуальными домогательствами. И теперь девчонки боятся вечером ходить в одиночку. А некоторые ребята предлагают организовать что-то вроде студенческой милиции, которая будет патрулировать в городе по ночам.

– Вчера вечером в аудитории факультета естественных наук было собрание, – прибавил Алехандро Лорка.

– Вы на нем присутствовали?

– Да, мы пошли туда с Ассой и Корделией, – ответил испанец. – Мы такого никогда не видели: пришло больше тысячи человек, и не все поместились в аудитории, многим пришлось стоять в коридоре.

– Все очень горячились, – дополнила картину датчанка, – и некоторые из ребят даже завели разговор о собственном параллельном расследовании. То есть сначала свести счеты с насильником, а потом анонимно донести на него полиции или Гражданской гвардии.

– Как это – свести счеты? – спросила Лусия, сделав строгое лицо.

– Отправить его в лазарет, я полагаю, – отозвался Алехандро. – Кому же охота из-за него стать убийцей?

На несколько секунд воцарилась тишина, потом заговорил Саломон:

– Если я узнаю, что кто-нибудь из вас принял участие в этой милиции, я немедленно исключу его из группы. Вам ясно? Наводить порядок – дело полиции.

– А если полиция ничего не делает? – резко возразила Вероника, и все поразились дерзости и напору ее слов.

Саломон обернулся к ней.

– Сначала надо удостовериться, что все эти слухи – только слухи.

Не скрывая удивления, он пристально вгляделся в студентку, потому что такие резкие высказывания были не в обычае Вероники.

– Это не слухи, – твердо сказала она.

– А ты откуда знаешь? – раздраженно бросила Асса.

Вероника побледнела на глазах.

– Этот тип напал на мою близкую подругу, – дрожащим голосом сказала она, разглядывая носки своих туфель. – И он точно ее изнасиловал бы, если б люди не вмешались…

Асса внимательно разглядывала повязку на лбу у Вероники.

– А ты уверена, что твоя подружка не заливает, чтобы набить себе цену?

– УВЕРЕНА! И ЭТО НЕ ВЫДУМКИ!

Вероника почти кричала. Все притихли и уставились на нее.

– Извини, Вероника, – начал Алехандро, – мы не хотели…

Но закончить фразу он не успел: девушка выбежала из зала.

– Так… Приехали, – тихо сказала Асса.

– Что же все-таки здесь происходит? – сказал Алехандро.

– Не знаю, но очень хотелось бы выяснить это, – с озабоченным видом произнес Саломон.

– Говорят, насильник уже два раза ловил девчонок ночью, – вставила Асса, – и ему еле удалось сбежать.

– Кто говорит?

– Среди студентов ходят слухи, – ответил Харуки. – На факультетах точных наук рассказывают, что студентку с факультета физики насильник атаковал прямо у нее в комнате, но вовремя вмешалась ее соседка, да еще и гнала негодяя по улице.

– Ладно, – заключила Лусия, которая стояла в сторонке, опершись рукой на раковину. – Совет, начертанный на афишках, достоин внимания: девочки, не ходите по ночам в одиночку. Если вы не чувствуете себя в безопасности и у вас возникает ощущение, что за вами следят, если вам страшно, звоните мне в любое время суток.

Потом Саломон коротко рассказал им обо всем, что они обнаружили в Граусе и в Сеговии. Когда Лусия сообщила о событиях в поместье, глаза ребят потемнели от гнева. Теперь голос Саломона зазвучал громче:

– Я хочу, чтобы каждый из вас поразмыслил над новыми данными и записал все, что придет на ум. Я знаю, что ваш корабль и без того достаточно нагружен, но тем хуже: вам придется спать еще меньше, чем вы спите сейчас, и еще реже выходить на улицу, уж не взыщите.

Ребята закивали в ответ. На этом этапе их не надо было мотивировать. Адреналин и без того вовсю бежал у них по жилам. В люминесцентной подсветке стола их глаза горели, и Лусия не могла определить, что их зажгло: любопытство, возбуждение, азарт или беспокойство.

– Ну что думаете? – поинтересовался Саломон.

– Он образован, много читает, – начал Алехандро.

– Ты говоришь очевидные вещи, – язвительно усмехнулся Улисс.

– Бывает, что очевидное необходимо произнести вслух, – утихомирила его Асса.

– Если он так увлечен живописью, то, возможно, работает в сфере искусства, – предположила Корделия. – Хранитель музея, галерист… Что-то в этом роде.

– Или художник, – дополнила Асса.

– Может, стоит начать с того, чтобы просмотреть в интернете все произведения искусства, где изображены сцены из «Метаморфоз»? – предложил Харуки.

– Отлично, хорошая идея, – оценила Лусия.

– Чтобы сэкономить время, давайте распределим задания, – заключил Саломон. – Асса и Алехандро, вы поищете в тексте, каким мифам могут соответствовать мизансцены. Харуки и Корделия, вы проделаете ту же работу с живописью, какую найдете в интернете… Нам уже известно, что одна из мизансцен соответствует сюжету «Смерть Гиацинта», но есть еще и другие. Улисс, ты введешь всю новую информацию в ДИМАС. Запрограммируй его на поиск других преступлений, совершенных под впечатлением живописных полотен или текстов…

Криминолог знал, что каждую неделю добровольцы из Гражданской гвардии загружали в ДИМАС новые данные. Но потребуются еще месяцы, а может и больше, чтобы база данных стала полной. Он хлопнул в ладоши.

– Мы почти у цели, ребята. Давайте ускорим темп.

– Понеслась! – бросил клич Алехандро. – С этой секунды – меньше алкоголя, меньше вечеринок и больше Овидия!

Послышались несколько робких смешков. Саломон протянул Лусии ключ и ярко-красную карточку.

– Вот тебе ключ от лаборатории и карточка, по которой ты в любое время сможешь входить в здание университета. Теперь ты – официальный член нашей группы.

Раздались короткие аплодисменты, а Лусия почему-то вдруг почувствовала странное волнение.

* * *

– Пойдем прогуляемся, – сказал Саломон, когда они вышли из университета. – Я хочу тебе кое-что показать.

Было пять часов пополудни, и на улице быстро темнело. В узких улочках Старого города становилось все холоднее. Они прошли совсем близко от знаменитого Дома с ракушками, где фасад был обшит тремя сотнями раковин гребешков, и Лусия поняла, что он ведет ее тем же путем, что и утром: на улицу Книготорговцев. Но возле витрины «Галатеи» они не остановились, а прошли дальше, к портику исторического здания университета, и вошли в монастырь, где восемь дней назад Саломон Борхес узнал, что ДИМАС кое-что обнаружил.

Лусия подняла голову, чтобы полюбоваться огромной секвойей, устремленной в небо между фасадами домов. Имей она более обширные знания в архитектуре, заметила бы, что здесь доминировал стиль эпохи Возрождения с примесью готики и характерных черт мудехарского[30] искусства. И восхитилась бы потрясающим стрельчатым сводом, под которым только что прошла, перед тем как войти во внутренний двор.

– Сюда, – сказал Саломон, повернув направо, на колоннаду, опоясывающую монастырь.

У подножия широкой лестницы он задержался и указал ей на барельеф, высеченный на каменной балюстраде.

– Это лестница шестнадцатого века, у нее три марша ступеней. И три барельефа с изображением трех этапов человеческой жизни: юности, зрелости и старости. На первом барельефе – юность: мавританские пляски, атмосфера праздника, шуты, куртизанки, жонглеры… В общем, аллегория всех опасностей и соблазнов, что подстерегают юного студента, и разгула страстей, которые познаются в этом возрасте.

Он поднялся по первому маршу лестницы и указал на второй барельеф, составляющий с первым прямой угол.

– Второй барельеф – это зрелость, с ее извечным противостоянием Добра и Зла. Добро изображено в виде мужчины, оседлавшего женщину, что символизирует контроль над страстями. А Зло – это женщина, оседлавшая мужчину, то есть метафора греха.

Профессор заметил, как поморщилась и нахмурилась Лусия.

– Да, я знаю… по меньшей мере это гм… существует. Но, наверное, не следует разрушать шедевр шестнадцатого века из-за одного маленького барельефа, а? Ведь только варвары уничтожают создания предшествующих цивилизаций во имя собственных ценностей. И потом, где гарантия, что наши ценности не подвергнутся пересмотру в следующие столетия?

Он поднялся выше, к последнему барельефу.

– А третий барельеф символизирует победу над страстями и над Злом. На нем изображен всадник, вонзающий копье в быка.

Саломон повернулся к Лусии, стоя на целый марш лестницы выше и доминируя в наступающей темноте. И в этот самый миг она увидела его таким, каков он есть: мудрый старик, принявший множество сражений и мечтающий об отдыхе, но сознающий, что ему предстоит еще одно сражение, самое опасное из всех.

– Наши студенты, замечательные, преданные члены моей группы, пребывают на первом барельефе. Ты, Лусия, – на втором, на барельефе зрелости. А я… я вхожу в пространство третьего барельефа – старости. Хотя иногда у меня и возникает впечатление, что я не умею управлять своими страстями и в душе ощущаю себя юношей… – Профессор криво усмехнулся. – Но нас прежде всего интересует он. Тому, кого мы ищем, около пятидесяти лет или больше, если считать от первого преступления. – Он указал на барельефы со всеми их аллегориями. – Этот тип привел нас туда, куда хотел. Каждый наш шаг он рассчитал и предопределил. Он манипулирует нами. Я думал над этим. Может быть, Сесар Болкан и был его сообщником в первом убийстве, но та мрачная обстановка, в которую мы попали, не имеет ничего общего с нашим героем. Дети его не интересуют. Как мы видим, его мишенью становятся взрослые: супружеские пары, счастливые или делающие вид, что счастливы. Это счастье он и стремится разрушить. И его горючее – это ненависть, зависть и ревность.

Саломон спустился на марш, оказавшись вровень с ней, и Лусия ощутила мятный запах его дыхания. И вдруг заметила, что он дрожит всем телом. Может, от холода? Во взгляде его были тревога и напряжение.

– Мы – всего лишь его маленький театр, его марионетки, – произнес Саломон до предела напряженным голосом. – Держу пари, что он близко… Ближе, чем когда-либо…

– Гюэль? – предположила она.

– Не исключено… Но в этом случае во время первых убийств он был слишком молод. Однако почему бы и нет?

Он снова указал на барельефы с их гротескными фигурами, которые потихоньку поглощала темнота, и заговорил тихо и торжественно, глубоко звучащим во мраке голосом:

– Кем бы он ни был, тут речь идет о человеке, околдованном классическими образами, символами и текстами. Этот город, как ты сама констатировала, полон образов, символов и людей, похожих на того, кого я только что постарался описать. Я убежден, что он здесь, что он следит за каждым нашим шагом, что он – один из нас… Нам надо поразмыслить, Лусия, обо всех, с кем мы пересекались.

Тьма еще больше сгустилась в коридорах здания, оседая на старых камнях, как патина. Или ей просто показалось под настроение? У Лусии возникло впечатление, что нынче вечером темнота наступила намного раньше и быстрее.

– Пойдем отсюда, – сказал Саломон, посмотрев на нее. – Я просто старый болтун, а тебе надо отдохнуть.

41

Вечер вторника

Солдаты с примкнутыми к ружьям штыками, пушки, кони, палатки… Несколько отрядов расположились на холмах, готовые к столкновению.

– Здесь было около трехсот семидесяти пяти конных гвардейцев, – объяснял Саломон, – вот здесь сорок восемь мамелюков и семьсот шесть гренадеров. Они атаковали русских с криками: «Заставим зарыдать санкт-петербургских дам!» В то утро в Аустерлице все они пошли в бой. Шестьдесят пять тысяч французов против восьмидесяти пяти тысяч бойцов австро-русской коалиции.

Лусия склонилась над маленькими оловянными солдатиками. На макете, установленном в углу большой гостиной, насчитывалась добрая сотня фигурок. «Словно видение кладбища», – сказала себе она. Крошечные фигурки, застывшие в разных позах, заставляли подумать обо всех войнах, случившихся за века, как об одной извечной войне человечества со смертью, где человечество всегда терпело поражение.

– Вон там – пехотинцы австрийской инфантерии, – продолжил Саломон, – там – артиллерия имперской гвардии. А вот это, разумеется, император на коне. С эскортом из девяти всадников он отражает атаку казаков.

Профессор говорил с воодушевлением. Лусия улыбнулась. Не было никаких сомнений, что он слышит ржание коней, крики казаков, напавших среди ночи, цокот копыт и хлопанье знамен на ветру. Видимо, Саломон угадал усмешку в ее улыбке, а потому хитро подмигнул:

– Что-то я разболтался о любимой забаве… А не выпить ли нам чего-нибудь?

Он подошел к буфету, где стояли бутылки и графины. Лусия выбрала шотландский виски безо льда. Саломон взял резной хрустальный графин с первосортным коньяком «Гран Шампань», налил себе коньяка в круглый бокал и уселся в кресло с подушками. Лусия опустилась на соседнее кресло.

– Раньше мотивы убийств и прочих жестоких преступлений было легче понять, – сказал он. – Ревнивый муж, убийство с целью ограбления или в порыве безумия… В общем, все одно и то же. Сегодня многое изменилось. Беспричинная жестокость, сведение счетов, сексуальные преступления, угрозы убийства в соцсетях – насилие повсюду. Включая еще и наши ежедневные действия, слова и зрелища, которые предлагают нам с экранов телевизоров. Огромный прогресс науки и техники колоссально расширил возможности расследований, а вот мотивация преступлений усложнилась; применение силы участилось, мобильный состав сильно поредел, а вот юридические препоны в следствии участились. В результате технологии прогрессируют, а уровень подготовки падает.

Саломон встал, подошел к книжному шкафу и достал оттуда «Исповедь» Блаженного Августина в старинном издании.

– Еще святой Августин разъяснял, что творить Зло ради Зла возможно, и что источник этого Зла заключается в воле и гордыне самого человека.

Он поставил книгу на место и взял другую: «Иллюстрированный Шекспир из Стратфорда» в издании «Чанселлор Пресс».

– «Итак, зима нашего неудовольствия сменилась славным летом под солнцем Йорка»… «Ричард Третий». Ты читала? Ах да, ты же не читаешь… – В голосе его не было ни тени презрения, просто констатация. – Это история уродливого горбатого короля, который, чтобы добиться трона, убил родного брата, племянников и собственную жену. Человек, которого мы ищем, тоже уродлив. Но его уродство внутреннее. Возможно, его искалечило скверное детство. Сколько же таких уродов наплодили родители, не выполнявшие свои функции? Тысячи и тысячи…

– Очень удобно верить, что монстры порождают монстров, правда? – сказала Лусия. – Но на свете полно монстров, у которых было счастливое детство и которых вырастили любящие родители, Саломон.

Он улыбнулся, поставил на место Шекспира и взял еще одну книгу.

– «Сто двадцать дней Содома» маркиза Донатьена Альфонса Франсуа де Сада. Вряд ли с этой книгой что-нибудь может сравниться в невыносимой жестокости: насилие, пытки, инцесты, убийства, педофилия, копрофагия… Все в его произведении говорит о том, что у него самого с головой было не все в порядке… И, наконец, «Братья Карамазовы», – прибавил он, доставая очередной том. – Мятеж против Бога на фоне страданий детей, которые невозможно оправдать… Ты веришь в Зло, Лусия?

– Глубочайшим образом.

– Почему?

– Потому что мне приходилось с ним сталкиваться.

– Франсиско Мануэль Мелендес?

Саломон заметил, как она напряглась: с ней это случалось часто.

– Не только…

– Как многому в плане Зла нас научила литература, – мечтательно прокомментировал он. – Но это ничто в сравнении с тем, чему мы учимся на собственном опыте, разве не так?

Профессор не сводил с нее глаз, легким, почти гипнотическим движением вращая коньяк в бокале. Потом встал, вытащил из ряда виниловых дисков один и поставил его на проигрыватель.

– «Электра» Рихарда Штрауса, – сказал он, обернувшись к Лусии. – В этой опере рассказывается, как Агамемнона убили его жена Клитемнестра и ее любовник Эгисф. А потом и Клитемнестру убил собственный сын. Дирижер Даниэль Баренбойм квалифицировал эту оперу как «жестокость в музыке».

Зазвучали первые ноты, мрачные, полные драматизма. Мысли и образы, теснившиеся в голове Лусии, пришли в движение. Книга из хранилища библиотеки юридического факультета, к которой, возможно, обращался убийца… Взгляд Альфредо Гюэля, брошенный на нее из-под очков… Насильник, бродящий по улицам Саламанки… Труп Сесара Болкана, подвешенный над инвалидным креслом… Мерзкие детали вскрытия, свидетелем которого она стала в Сеговии… Детский дортуар в усадьбе…

Лусия вдруг подумала об Альваро.

– Вид у тебя сейчас, как у покойника, – помолчав, отеческим тоном сказал Саломон. – Если б ты была моей дочерью, я напоил бы тебя настойкой липового цвета и флердоранжа и отправил бы в постель, приложив к ногам грелку.

Она с улыбкой отхлебнула виски.

– Но я не твоя дочь… А у тебя дети есть?

– Нет. Бегонья, моя покойная жена, не хотела детей.

– Это она на фотографии? – Лусия указала на рамку на буфете.

– Да…

– А не будет слишком бестактно спросить почему? Почему не хотела?

Саломон помедлил.

– Однажды на пикнике, в самом начале наших отношений, она спросила меня, хочу ли я детей. Я ответил, что пока об этом не думал. И тогда она заявила, что если я хочу детей, то должен подыскать себе другую девушку. Потому что она детей не хочет. Рожать детей в таком страшном мире – что может быть хуже?

Она снова украдкой взглянула на фотографию в рамке.

– Ты ведь очень ее любил, да?

– Безмерно… Не хочу впадать в сентиментальность, но в китайской мифологии есть понятие, которое по-французски звучит как «пара, выбранная небесами». Зарождение отношений – это выбор Бога. Бог выбирает предназначенных друг другу и соединяет их красной нитью. Это перекликается с платоновским мифом о первоначальном андрогине. Сначала человечество состояло из людей, у которых было четыре руки, четыре ноги и два лица. Зевс испугался их природной силы и разрезал их пополам. С тех пор каждый из людей ищет свою утраченную половину. У евреев тоже есть подобный миф о предназначенной тебе Богом второй половине.

Саломон уставился в донышко своего бокала.

– Я всегда считал, что Бегонья мне предназначена. С первой секунды, как я ее увидел. Что кто-то или что-то – Бог, судьба, но только не случай – поместил ее на моем пути навечно. Так было предначертано. О, я знаю, что рационалисты, поборники химии нашего мозга и скептики станут мне возражать. Но это только потому, что они никогда не пережили ничего подобного.

И, к огромному удивлению Лусии, он вдруг запел:

– Why she had to go I don’t know she wouldn’t say, I said something wrong, now I long for yesterday… Это была удивительная женщина… Она походила на актрису Ингмара Бергмана, на Биби Андерссон. Ты смотрела «Земляничную поляну» и «Седьмую печать»?

Лусия отрицательно помотала головой.

– Она была красива той естественной красотой, которой не нужны ухищрения, не нужен грим, и в то же время не строила из себя интеллектуалку, как многие в университете. Она была одной из моих студенток. С нашего первого совместного ужина я уже понял, что она станет женщиной моей жизни…

Он поставил свой массивный круглый бокал на низкий столик.

– А теперь, если ты не возражаешь, я пойду спать. Тебе тоже поспать не мешает. Доброй ночи, Лусия.

– Доброй ночи, Саломон.

* * *

– Анхель Бенавенте, – сказал Ариас в телефонную трубку. – Приговорен условно за торговлю анаболиками и нарушение общественного порядка. Последний исходящий вызов с его телефона был в Лериду. Возможно, он сел на поезд в Барселоне, после того как избавился от телефона и тачки. Обошел несколько магазинов, где продавали мобильники, в Лериде и в Барселоне, возле вокзала де Санс, и еще у торговцев телефонами по предоплаченной карте. Ищут и его машину. Работа кропотливая.

Лусия сидела в изголовье кровати в одной из спален в доме криминолога, закутавшись в одеяло от холода и положив ноги на теплую грелку, а на прикроватном столике дымилась чашка ароматного отвара – Саломон не отказал себе в удовольствии поухаживать за ней. Она рассказала Ариасу обо всем, что им удалось обнаружить, и о последней беседе с Альфредо Гюэлем.

– Ты хочешь, чтобы его допросили? – спросил Ариас. – Давай не сейчас.

У нее обозначился еще один вызов.

– Это все? – спросила она.

– Пока все.

– У меня еще вызов. Пока. Спасибо, Ариас. Будем держать друг друга в курсе.

Она нажала кнопку соединения. Это был Адриан.

– Лусия, я нашел, где ваш убийца брал сюжеты для своих мизансцен, – с торжеством объявил он.

42

Ночь вторника

По ней будто прошел электрический разряд.

– Я получил книгу, которую ждал. В ней более двухсот иллюстраций картин, написанных в Италии, Испании, Франции и в северных странах, начиная с конца шестнадцатого века и кончая началом восемнадцатого. Там все ваши мизансцены.

– Как это понять, «все мизансцены»?

– Я пошлю тебе рисунки, – сказал Адриан. – Первая мизансцена, та, что относится к восемьдесят девятому году, соответствует картине анонимного художника семнадцатого века «Кефал и Прокрида».

Она открыла «Вотсапп».

Дери тебя кот! А ведь Адриан прав: женщина на картине сидит анфас, ноги раскинуты в стороны, мужчина стоит на коленях между ее бедер, спиной к зрителю, обвив рукой ее торс, а она положила руку ему на плечо. Все так, все соответствует. На месте преступления нижняя часть тела мужчины закрыта красной тканью, а колени и бедра женщины – зеленой.

– Это невероятно! – вскрикнула она. – Все сходится!

– Вторая картина соответствует второму месту преступления, в Сеговии. Это полотно итальянской школы семнадцатого века «Смерть Гиацинта»… Смотри, – сказал Адриан, – позы те же. Мужчина сидит на корточках, словно прислонившись к дереву, а женщина – между его колен, опершись спиной ему на грудь и положив ему на бедро левую руку. У мужчины на плечи наброшена красная ткань, а у женщины на бедра – зеленая. Разница только в том, что на картине изображена не женщина. Кроме этой детали, все сходится: сандалии у них на ногах, которые не соответствуют размерам, маленький букетик белых цветов и даже теннисная ракетка!

– Вот черт, – выдохнула Лусия.

– И это еще не все. Вот тебе третья картина: двойное убийство в Бенальмадене. Мизансцена повторяет полотно Жана-Франсуа де Труа «Пирам и Тисба», написанное около тысяча семьсот десятого года. Здесь тоже полное соответствие: мужчина лежит на спине, рубашка его распахнута на груди, левая рука вытянута вдоль тела, правая лежит на груди. На ногах сандалии с обвязкой из толстой веревки, поперек бедер красная накидка. Женщина лежит на боку рядом с ним, обнаженная до пояса, и между грудей у нее торчит кинжал.

– О господи! – не удержалась Лусия. – Перед ним что, лежала эта книга?

– Вполне возможно; не забывай, что в восемьдесят девятом году еще не было интернета.

– Спасибо, Адриан, – прошептала она. – То, что ты нашел, просто фантастика!

Наступило молчание, и она догадалась, что он улыбается.

– Не за что… Лусия? Не забывай, что ты мне тогда сказала: мои старания заслуживают совместного ужина.

– Не забываю.

Отсоединившись, она сразу позвала Саломона, крикнув ему через дверь. В коридоре зазвучали его тяжелые шаги. Он постучал в дверь:

– Можно?

– Входи!

– Что случилось? – с тревогой спросил он.

Лусия показала экран своего телефона и увидела, как расширились его глаза, когда профессор водрузил на нос очки и склонился над телефоном.

– Вот это да! – произнес он, и голос его дрогнул. – Похоже, все начинает проясняться…

43

Ночь вторника

– Ты какая-то нынче скованная, Асса, – сказал Алехандро.

– Это все из-за стресса и из-за той гребаной истории…

Она лежала на кровати на животе, и из одежды на ней были только розовые трусики с надписью «Рианна» по бокам. Пальцы испанца погружались в расслабленные мускулы ее спины, разминая и разглаживая дельтовидные, трапециевидные и большую спинную с проворством настоящего кинезиолога.

Асса замурлыкала, как кошка. Алехандро принялся за близнецовые мышцы под самыми коленями, потом медленно поднялся к бедренным, ягодичным, приводящим…

Когда же руки Алехандро подобрались к розовому треугольнику трусиков, Ассу охватило нежное тепло.

Она тихонько рассмеялась. Ей нравилось, когда он так трудился над ней. Но когда кончики его пальцев скользнули под тонкую ткань в том месте, где было средоточие сладостного тепла, она зарычала, развела сложенные ноги и оторвала живот от кровати, выгнувшись самым бесстыдным образом.

Алехандро нащупал повлажневшие складки больших губ, убедился, что влаги там хоть отбавляй, и сразу ощутил, как затвердел его член. Быстро схватив презерватив, он почувствовал жар, которым обдала его Асса, когда он проник в нее. Внутренние мышцы Ассы массировали его по всей длине. Она застонала. Алехандро взял пальцами ее напряженные соски и приподнялся над ее спиной, как бык.

– Я не просила счастливого конца, – попыталась она спрятаться за шуткой.

Но голос ее звучал хрипло. В следующий миг Алехандро буквально пригвоздил ее к матрасу и вошел в нее так глубоко, насколько было возможно. Асса задохнулась и застонала, всем телом отвечая на его движения. Смешались воедино пот, слюна, жидкости двух тел и их дыхание. Нежный рисунок лопаток, плотная округлость ягодиц под его животом, выгиб позвоночника под смуглой кожей…

Спустя двадцать минут, после того как они трижды поменяли позицию, Асса пошла выбросить презерватив в мусорную корзину и принести две бутылки пива из холодильника.

– А каким тебе представляется тот тип, которого мы разыскиваем? – спросила она, усевшись на него верхом и отхлебнув пиво прямо из горлышка.

– Не знаю… А ты каким его представляешь?

Она задумалась.

– Он высокий, симпатичный, образованный, умный, ему лет пятьдесят…

Алехандро гоготнул.

– Ну знаешь, это не облик, а какая-то фантасмагория.

Асса рассмеялась и поставила холодное донышко бутылки ему на живот.

– Эй, холодно же!

Алехандро отпихнул ее, пролив немного пива, и перевернулся на кровати. Потом встал и направился к двери. Когда он вернулся, Ассу поразил его слишком пристальный взгляд, и на какую-то долю секунды ей показалось, что перед ней совсем другой человек.

– А что, если с самого начала все было совсем не так? – спросил он не своим голосом.

– В каком смысле?

В его голосе, в его тоне появилось что-то непривычное. Что-то такое, чего она раньше не знала. Помимо воли, по ее телу пробежала дрожь.

– Давай предположим, что первое убийство и последние два совершил не один и тот же человек.

– То есть?

– Ну ты же сама как-то сказала в «Камелоте», помнишь? Подражатель… Тем или иным образом он знал детали первого убийства, двойного. Понял, что убийца воспроизвел мизансцену из «Метаморфоз» Овидия, и решил его имитировать. Это объясняет, почему он никак не проявлял себя столько лет… Кто знает, может, первого убийцы уже нет в живых – и появился новый…

Он увидел, что его гипотеза привлекла внимание Ассы. Она села на постели.

– Продолжай…

– В этом случае меняется представление о возрасте убийцы, и мы возвращаемся к традиционной гипотезе: ему двадцать пять – тридцать пять лет, может, чуть больше или чуть меньше…

Речь Алехандро ускорилась, зрачки расширились. Когда он снова подошел к кровати, Асса заметила в его глазах блеск, который с ним совершенно не вязался. И теперь она уже не была так уверена, что любит именно такого Алехандро.

– А если это так, – пробормотал он каким-то незнакомым, гортанным голосом, – то это кто-то из нас, из нашей группы: Улисс или… или я.

На этот раз Асса отодвинулась от него и замерла.

– Слушай, кончай эти игры. Не смешно!

– Может статься, это вовсе и не игры, – прошептал он, поставив колено на кровать, и пополз к ней, не сводя с нее горящих черных глаз.

– Если подползешь еще чуть-чуть, я врежу тебе по морде, дурак! Или по шарам!

Алехандро выпрямился и крикнул, раскинув руки:

– Господи, Асса, я же пошутил!

– За дверью кто-то есть…

– Что?

– Я слышала какой-то звук… Кто-то стоит…

– Да, за дверью, я уже слышал.

Он обернулся.

– Должно быть, это Хорди.

– Нет, Хорди пришел раньше, еще вечером.

– Не двигайся, – прошептал Алехандро.

Он бесшумно подкрался к двери, приложил ухо к створке и прислушался. Ничего не было слышно, кроме шума крови в висках. Тогда юноша рывком распахнул дверь.

На площадке было пусто. Но свет на лестничной клетке горел: кто-то щелкнул выключателем совсем недавно.

– Никого, – сказал Алехандро, чтобы успокоить Ассу.

Но именно в этот момент оба услышали, как хлопнула входная дверь.

44

Утро среды

Когда Алехандро и Асса на следующий день вошли в здание юридического факультета, собирался дождь. Пройдя мимо аудиторий по коридору, они дошли до лестницы, ведущей в подвал.

Едва миновали последние ступеньки, как увидели длинную фразу, написанную на стене красной краской, той самой, которой в университете обычно писали на стенах слово vitores[31], чествуя получивших степень доктора наук.

Надпись гласила: «Я нашел умирающую Прокриду, истекающую кровью, в изорванной одежде. Она пыталась вытащить из раны (о, плачьте над моим несчастьем!) стрелу, которую сама дала мне».

– Проклятье! – вскрикнула Асса.

– Он приходил сюда нынче ночью, – сказал Алехандро.

Дверь криминологической лаборатории открылась, и на пороге появился растрепанный и заспанный Улисс с дымящимся стаканом в руке.

– Привет! Ну и видок у вас, ребята…

Он проследил за их взглядами, и глаза у него вылезли из орбит.

– Это еще что такое?!

– Надо предупредить Саломона, – сказал Алехандро. – Сейчас же!

– Вот черт!.. Я думаю, он побывал в лаборатории: кто-то спер мой стакан и зубную щетку.

45

Утро среды

Советник по делам образования правительства Кастилии и Леона Эктор Дельгадо любил смотреться в зеркало. Стройный, безупречно выбритый красавец был поглощен тем, чтобы правильно завязать синий галстук от «Эрменеджильдо Дзенья» и надеть серый костюм от «Хьюго Босс» на белоснежную рубашку, при этом не теряя из виду свое отражение.

Эктор Дельгадо любил себя.

Он был успешной личностью и добился всего, чего хотел. Все остальное было не так важно. Ему очень нравилось производить на собеседников впечатление и создавать в их восприятии образ человека, полного жизненных сил, властного и компетентного. Мелкие жизненные неприятности стекали с него как с гуся вода.

Он вышел из комнаты и направился к лестнице. С первого этажа доносились крики и какой-то шум.

Эктор подумал о том, что у него очень красивая жена и прелестные дети. Единственным, что доставляло беспокойство, был возраст. Эта проклятущая стрела времени… Она летела всегда в одном направлении. Чтобы это понять, не надо быть ни Эйнштейном, ни Людвигом Больцманом. Достаточно просто обладать здравым смыслом. На лбу и в уголках глаз появились морщинки. Он уже подумывал о подтяжке, но очень уж не хотелось вместо лица обзавестись невыразительной восковой маской.

И вот блестящий советник, отец семейства, любящий и предупредительный муж вошел в кухню, поцеловал по очереди своих четырех дочерей и сына и слегка коснулся губами сладостных губ Мануэлы.

– Папа! Папа!

Дети сразу забросали его вопросами и просьбами. А он царствовал в своем маленьком мире гибко и уверенно, исторгая из уст очаровательной супруги одобрительный смех.

Съев с аппетитом яйцо в мешочек, вафельный бутерброд с беконом и выпив кофе американо, Эктор почувствовал тот же вкус завтрака, что и во время пребывания в Штатах. Он промокнул губы и взял свой большой портфель из коричневой кожи.

– До вечера, мои дорогие.

Улыбаясь, Эктор сел за руль своего «Мерседеса» класса Е.

Всякий раз, отправляясь в Сеговию, он задавал себе вопрос: как отреагирует жена, если узнает его тайну? Ясное дело, потребует развода. И наверняка почувствует отвращение. Слишком уж велика пропасть между тем Эктором, которого она знала, и тем, которым он был в глубине души. Между той жизнью, которую он вел в своей дружной многочисленной семье, и той, что поджидала его в Сеговии: тайной, фантастической, от которой Мануэла пришла бы в ужас и усомнилась бы в своем душевном здоровье, если б та жизнь вдруг возникла перед ней.

Прежде чем двинуться в Сеговию, Эктор припарковал машину на правительственной стоянке Кастилии и Леона в Вальядолиде, перед зданием, угловыми башнями и квадратными дворами напоминавшим тюрьму эпохи Ренессанса. Его словно втиснули между холмом парка Мирадор-де-Парквесоль и рекой. Зайдя в свой кабинет, он взял несколько документов и объявил секретарше, что утром у него назначена встреча с ректором Университета Саламанки.

– В вашем еженедельнике она назначена после полудня.

– Время поменяли в последнюю минуту. До вечера, Инес.

Ему понадобилось полтора часа, чтобы по шоссе А601 преодолеть расстояние Вальядолид – Сеговия. Как обычно, подъезжая к римскому акведуку, он почувствовал, как защемило сердце. Для него это было видением собственной конечности, приближающейся старости. Этот памятник древности встречал и провожал целые поколения людей, таких как он. И еще многие пройдут перед ним.

На часах было 10:18, когда, припарковав свой серый «Мерседес» на площади Святого Николая возле церкви того же святого, Эктор вошел в жилой дом старой постройки и через две ступеньки поднялся наверх. Лифта здесь не было, звонка тоже. Он постучал. Дверь открылась сразу же, и на пороге появился человек лет сорока, среднего роста, начинающий уже толстеть и лысеть. На нем был халат цвета индиго в золотистую полоску.

– Привет, – сказал Эктор Дельгадо.

– Привет…

Они обнялись и поцеловались с жадностью любовников, которые долго не виделись. Хозяин принялся поглаживать пенис Дельгадо сквозь серую ткань, и тот немедленно ощутил сильнейшую эрекцию.

Не прошло и трех минут, как оба оказались в постели. Когда же Эктор глубоко вошел в тело своего компаньона, то испытал такое наслаждение, какого ни разу не добивался со своей красавицей женой.

– Кофе? – спросил Родриго через десять минут, вставая с постели.

Дельгадо вышел за ним на балкон, откуда открывалась панорама местных полей и деревень. Стояло прекрасное осеннее утро, и он залюбовался освещенными солнцем холмами и извилистой сетью окружавших их дорог.

Родриго вернулся, неся стеклянный кувшин с кофе, две чашки и газету.

– Вот уже целых сто дней, как мы остались без власти, и страна помирает над нами со смеху час от часу все сильнее, – сказал он, швырнув газету на круглый столик.

Родриго был заместителем мэра Сеговии. На самом деле тот политический маразм, о котором он говорил, длился уже больше четырех лет. Испания четыре года жила без руководителя, бюджет был заблокирован, а кризис продолжался. Причина? Братоубийственные распри, войны во имя эго, тактические запреты, разброд в парламенте… Короче, триумф приверженцев эгоизма в ущерб общим интересам.

– Политики способны действовать только в собственных интересах, – продолжал Родриго. – Их цинизм просто пугает. Им плевать на народ.

Его любовник улыбнулся, снова продемонстрировав безупречную эмаль зубов.

– Народ, народ… И почему вы, леваки, все время произносите это слово так, будто массы для вас священны, будто они и есть хранители истины и критиковать народ равносильно богохульству? Я нахожу успехи «Голоса», так сказать, интересными, – прибавил он.

«Голос» был самой что ни на есть правой партией. Родриго прекрасно понимал, что со стороны Эктора это чистая провокация, и все-таки не смог не отреагировать.

– Как ты можешь быть таким… реакционером? – сказал он с делано оскорбленным видом.

– Фашистом, вот что ты на самом деле хотел сказать, мой дорогой, – поправил его Эктор Дельгадо, улыбнувшись. – Да наплюй ты на все это! Я – паршивый грязный фашист. А ты, мой милый, – гребаный коммунист… И у меня полная задница твоих нравоучений.

Родриго громко расхохотался.

– Вот никак не могу понять, как нам в голову могло прийти спать вместе? Ты веришь в Бога, у тебя прекрасная семья, и вдруг я… Похоже на чудо, а? Так, глядишь, и я стану религиозным!

Он поднес чашку к губам. Дельгадо улыбнулся.

– Я вот что хочу сказать, – продолжил Родриго, – что ты во мне нашел? Ты красавец, а я так себе, ты правый, я левый… Ты женат на очень красивой женщине, у тебя чудесные дети, ты ведешь размеренную жизнь, и я тоже, может, когда-нибудь так смогу…

– Мы с тобой уже раз сто это обсуждали, мой дорогой. Законы привлекательности, понимаешь? Это никогда не бывает просто…

– Хочешь знать, что я об этом думаю? Я думаю, что тебе нравится нарушать… Нарушать железные законы твоего лагеря: законы работы, семьи, родины… Вот что тебя привлекает, Эктор. Обойти, преступить законы, которые диктует твоя проклятая мораль и твоя собственная политическая семья. Вываляться в том, что ты считаешь грязью. Ты – человек, полный противоречий, Эктор. И, как все моралисты, ты тот еще лицемер! Ты требуешь порядка и морали от других, а себе позволяешь их нарушать. И вся эта непреодолимая тяга и одновременно отвращение ко всему, что ассоциируется со Злом, видимо, гнездится в твоем детстве. Я даже думаю, что ты способен убить, чтобы испытать это чувство нарушения, чувство преступления, – продолжал Родриго со свойственной ему тягой к преувеличениям.

Дельгадо рассмеялся.

– Ты все сказал? Отлично. Мне пора. Я должен после полудня появиться в Саламанке, любовь моя.

Сидя в машине, перед тем как тронуться с места, он заглянул в свой ежедневник: на 14:00 назначена встреча с ректором. Затем… Телефон, лежащий на приборной доске, зазвонил. Это Борхес… Интересно, что ему от него надо? Эктор принял вызов и выслушал все, что сказал ему университетский профессор.

Закончив разговор, он долго сидел, глядя на дорогу сквозь лобовое стекло. Из глубины сознания вдруг всплыло детское воспоминание: тощая, длинная шкурка выпотрошенной мертвой кошки, растянувшейся на сухих листьях. И ее длинный, вывалившийся язык.

Сердце у него колотилось. По лбу стекала струйка пота. Это было так давно… Вдруг он вспомнил фразу своего любовника: «Я даже думаю, что ты способен убить, чтобы испытать это чувство нарушения, чувство преступления».

Эктор Дельгадо бросил последний взгляд на крепостные стены, освещенные солнцем, и выехал из Сеговии.

46

Утро среды

– Дамы и господа, – сказала президент областного суда Мадрида, одернув полы своей черной мантии и оглядев зал заседаний из-под очков: все ли на месте. – Слушание в первой инстанции дела господина Франсиско Мануэля Мелендеса объявляю открытым.

Лусия принялась ее внимательно разглядывать. На столе перед судьей Кармен Лапорта лежал ноутбук, стояла бутылка минеральной воды и громоздилась изрядная стопка досье. В Гражданской гвардии подозревали, что она принесла все это с одной целью: произвести впечатление на присутствующих. Кроме того, у судьи были грязные волосы и слишком яркий макияж.

Лусия только что приехала из Саламанки. Бросив быстрый взгляд на стол защиты, она осталась довольна: даже свежевыбритый и чисто одетый Мелендес имел виноватый вид. На щеках у него виднелось множество царапин, а нос был свернут на сторону. Эти следы, хотя и довольно давно, оставил молоток, которым она отбивалась. Не было сомнений, что защита ухватится за эти царапины, чтобы подчеркнуть жестокость ее нападения на беднягу Мелендеса. Словно почувствовав на себе ее взгляд, Франсиско Мануэль Мелендес улыбнулся. И у Лусии вдруг возникло впечатление, что температура в зале резко упала. Даже на таком расстоянии были видны искорки, пробегающие в маленьких карих глазках Убийцы-с-молотком.

Обернувшись, она увидела, что народу пришло немало, в том числе и журналистов, которые с любопытством таращились на нее. Некоторых из них Лусия узнала: «Эль Мундо», «Эль Паис», «Ла Расон», «Ла Вангардиа», «ABC», «Ла 1», «Ла 2», «Антенна 3», «Пятый канал». В последние дни адвокат Мелендеса давал интервью почти ежедневно, и каждый раз использовал все свое красноречие и внешний вид нечесаного, хотя и элегантного медведя, чтобы задеть Лусию и поставить под сомнение ее невиновность.

Словно это она была обвиняемой, а не его клиент.

Пока из разных мест зала раздавались голоса журналистов, лейтенант сразу утратила связь с действительностью и в мыслях снова оказалась в проклятом туалете – и снова задыхалась в полиэтиленовом мешке, который Мелендес натянул ей на голову. В нос ударял тяжелый, одуряющее мерзкий запах дешевого парфюма. А потом – другой короткий кадр: она с размаху лупит негодяя молотком, с какой-то дикой радостью ощущая, как хрустят под ударами кости его отвратной морды. Он орет и брыкается, а потом отключается.

Когда ее сознание вернулось в зал седьмой аудитории, адвокат Мелендеса уже наклонился к стоящему перед ним микрофону. Настоящий первый тенор на сцене… Грива волос окраса «перец с солью», тяжелый, колкий «клинический» взгляд. Известен он был количеством оправдательных приговоров, которых ему удавалось добиваться. Он в упор уставился на Лусию, но она, даже не моргнув, выдержала его взгляд, стараясь сохранять хладнокровие.

Взгляд его был полон откровенной злобы. Он словно говорил: «Я сейчас заставлю тебя пережить мерзейшие четверть часа, малышка».

Когда же адвокат обернулся к присяжным, выражение его лица мгновенно изменилось.

– Дамы и господа присяжные, – начал он вкрадчивым голосом, – мы намерены доказать, что присутствующая здесь лейтенант Герреро напала на моего клиента без всякой причины. Она находилась с ним один на один, без свидетелей. И это именно она следила за ним в туалете, а не наоборот. В ту ночь ни один свидетель не видел моего клиента с молотком, а вот молодой человек, сидевший за кассой, напротив, видел, как лейтенант Герреро вышла из туалета с молотком в руке и вся в крови. Мы намерены также доказать, что имеем дело с личностью в высшей степени нестабильной, склонной к насилию и неуправляемой, у которой в прошлом были проблемы с начальством. Мы также намерены доказать, что в ту ночь она не только не позвала на помощь, но что ни ее коллеги, ни ее непосредственный начальник даже не были в курсе ее ночных вылазок.

Он постучал ногтем указательного пальца по столу напротив себя, словно подкрепляя свои слова.

– И, наконец, мы докажем, что мой клиент не был ранее судим, что соседи считают его человеком любезным и уравновешенным, в отличие от лейтенанта Герреро, которая, пусть и в прошлом, была лишена опеки над своим сыном. А сам факт переодевания моего клиента в женскую одежду не есть преступление. И в заключение мы докажем, что это дело – не что иное как хорошо продуманная комбинация Гражданской гвардии, и таким образом обвинительный приговор моему клиенту может стать ужасающей ошибкой. Я уверен, что присутствующие здесь господа присяжные примут это обстоятельство близко к сердцу и постараются избежать обвинительного приговора во имя права и справедливости.

Слова «справедливость», «право», «юридическая ошибка» были ловко вплетены в заключительную часть речи адвоката. Такие слова всегда производят эффект, хоть и маленький. Все просто обожают «справедливость» и «право». И адвокат долго и упорно вдалбливал их в сознание присяжных. Вся его речь была произнесена таким рассудительным, таким спокойным голосом и тоном, не нуждающимся ни в каких доказательствах, что и сама Лусия могла бы усомниться в своих воспоминаниях.

А в ней закипало бешенство. Эта сволочь адвокат не смог отказать себе в удовольствии приплести сюда Альваро. Но она понимала, что он нарочно ее провоцирует и что бешенству ни в коем случае нельзя дать волю, потому что таким образом она только пополнит боеприпасы защиты.

– Лейтенант, – сказал адвокат, когда пришла его очередь задавать вопросы Лусии, – все говорят, что вы – один из самых замечательных сотрудников ЦОП, один из самых опытных и результативных. И мы знаем, какое внимание ЦОП уделяет результативности…

Он перевел взгляд с присяжных на Лусию. И когда десятки пар глаз вслед за ним обратились на нее, она почувствовала, как руки ее покрываются гусиной кожей.

– В таком случае, – продолжил он, – как такой тренированный, обстрелянный агент, как вы, мог так легко позволить себя обмануть?

– В тот момент никто не знал, что Франсиско Мелендес переодевается женщиной. А я разыскивала мужчину, – спокойно ответила она. – Выйдя из кабинки, я увидела у раковины женщину. Но не обратила на нее внимания.

– Вы… не обратили на нее внимания? – Он набросился на эту фразу, как собака на кость. – Вы были одна в туалете, на шоссе, среди ночи, надеясь послужить наживкой для серийного убийцы, который охотится именно в таких местах, и вы не обратили внимания на то, что происходит вокруг?

Адвокат говорил с искренним удивлением, у него был просто дар играть на нервах Лусии. Но он, несомненно, этого и добивался: вывести ее из себя и, насколько возможно, подорвать к ней доверие.

– Не совсем так, – спокойно возразила она. – Когда я вышла из кабинки, первое, что я сделала, – огляделась вокруг. Но, увидев ту женщину, я немного расслабилась… Может быть, потому, что устала. Было уже поздно, и я несколько часов провела за рулем…

Эй, не делай этого, не ищи себе оправданий! Тебе не в чем себя упрекнуть!

– Гм… И все же, – сказал адвокат, стуча наманикюренными ногтями и авторучкой с золоченым пером (интересно, позолота настоящая?) по столу. – Дамы и господа присяжные, вы согласны с тем, что в манерах Франсиско Мануэля Мелендеса нет ничего женского? Даже в светлом парике и красном платье достаточно коротко взглянуть на него, чтобы понять, что перед вами не женщина. Или я ошибаюсь?

Лусия помедлила с ответом.

– Не знаю… Роста он вроде маленького…

Мелендес был ростом метр шестьдесят три. В зале послышались смешки. Один – ноль в пользу Лусии.

– Ах, вы не знаете… А затем – все это только по вашим показаниям – он надел вам на голову полиэтиленовый пакет и пытался задушить вас, бросив на пол почти без сознания, – и в этот момент ситуация волшебным образом изменилась, и вам удалось его одолеть. Причем до такой степени, что он оказался в соседней кабинке на полу, прикованным наручниками к трубе, с лицом в буквальном смысле разбитым молотком. Сам Брюс Ли не смог бы справиться лучше, лейтенант…

Адвокат выдержал паузу, надеясь снова услышать смешки, но их не последовало.

– Разве что Брюс Ли не орудовал молотком, – прибавил он. – Вы непрерывно дергаете левой ногой под столом… Вы нервничаете, лейтенант?

Вот черт…

Лусия бросила на него мрачный взгляд и сразу поняла, что такой реакцией он остался доволен. Потом взглянула на присяжных. Они не сводили с нее глаз. И она догадалась, что яд, который адвокат каплю за каплей вводил в их уверенность, начал действовать – и присяжные стали сомневаться.

Вот черт…

* * *

– Я слабо отбивалась, – сказала Лусия, выходя из зала суда.

Она чувствовала себя такой взбудораженной и взбешенной, какой даже представить не могла, когда шла сюда. Лейтенант увидела, с какой ловкостью господин Рубио, этот блестящий «первый тенор», раздававший интервью направо и налево и появлявшийся под ручку с топ-моделями, посеял сомнения в умах присяжных. Когда он наблюдал, как она начала путаться в своих доводах, глаза его сверкнули радостью. Некоторые адвокаты – не все, конечно – испытывают по отношению к сыщикам настоящую злобу, которая граничит с ненавистью.

– Да нет, – утихомирил ее Пенья, входя в двери следом за ней. – Ты отлично вышла из положения. У Мелендеса нет ни единого шанса выкрутиться. Не забывай, что присяжные читают газеты. К тому же адвокату не следовало говорить об Альваро. Это была его ошибка. Такое замечание из уст мужчины, известного своими бесчисленными романами и разводами, сразу настроило против него женскую часть присяжных.

– Не уверена. Я слышала, что и присяжные, и судьи очень восприимчивы к аргументам защиты.

– Если б ты действовала не одна и не за пределами твоей работы, все было бы по-другому, – сказал Пенья, идя по коридору.

Это умозаключение вывело Лусию из себя.

– Если б я так не действовала, Мелендес был бы на свободе и продолжал убивать, – возразила она. – Что может произойти, если он снова выйдет на свободу?

– Он не выйдет, Лусия, могу тебя успокоить. Нет ни малейшей вероятности. Все знают, что это он напал на тебя.

Ей очень хотелось бы в это поверить. Она уже навидалась и адвокатов, и политиков, которые указывали на красную стенку и убеждали присяжных и их сторонников, что она желтая.

47

Утро среды

Лусия вихрем влетела в учебную аудиторию № 1 университета, как студентка, не расслышавшая утром будильник. Саломон взглянул на нее с лекторского возвышения.

– На сегодня все, – сказал он слушателям. – В следующий раз мы займемся вопросом экономики наркотиков и увидим, каким образом в восьмидесятые годы Рику Россу, неграмотному парню из Лос-Анджелеса по прозвищу Халява, удалось наводнить Соединенные Штаты героином, продавая его беднякам по бросовой цене. И нам станет ясно, почему в американских городах наркотический бум случился гораздо раньше, чем в наших.

Лусия спустилась по центральному проходу, против течения волны студентов, покидавших аудиторию.

– Как прошло слушание? – спросил Саломон, застегивая портфель.

– Плохо, но это неважно. Я думаю, он совершил ошибку.

Саломон поднял голову.

– Мелендес?

– Нет, тот, кого мы разыскиваем…

– Что за ошибка?

– Адвокат Мелендеса сказал одну очень интересную вещь…

Они начали подниматься к выходу.

– Так вот, он сказал мне: «Как такой тренированный, обстрелянный агент, как вы, мог так легко позволить себя обмануть?» И тут я подумала о Серхио: он тоже был и тренированным, и обстрелянным, и выделялся на фоне коллег. И уж он-то точно не дал бы себя легко обмануть. Во время вскрытия в черепе Серхио обнаружили следы того, что на медицинском жаргоне называется «предварительной анестезией Бруарделя»: это очень сильный удар по затылку, чтобы оглушить жертву. Нам известно, что в квартире их было двое: Габриэль Шварц и еще кто-то. И на холме их тоже было двое. Шварц служил приманкой, отвлекающим маневром. Он отвлекал внимание Серхио, пока его настоящий убийца выходил из «мертвой зоны» обзора. И он же помогал второму негодяю втащить Серхио на крест.

Они вышли из аудитории и направились к лестнице, ведущей в подвал.

– Но его ошибка не в этом, – продолжала Лусия, – а в том, что он использовал именно Габриэля. Может, просто никого другого в этот момент не оказалось под рукой. А может, Габиэлем было легче манипулировать. Однако Габриэль, сам того не сознавая, в нескольких своих ипостасях оставил нам ценное указание…

Саломон остановился посередине коридора.

– Как это понять? Что за указание?

– Мы знаем, что разыскиваем человека умного и образованного. Он умеет искусно заметать следы, не оставив ни одного. Помнишь, ты же сам сказал, что он словно испаряется в воздухе. А на самом деле оставил один очень важный след: след в сознании Габриэля Шварца.

Теперь Саломон буквально впился в нее глазами, игнорируя поток студентов, огибавший их.

– Я почти уверена, что он сменил свой внешний облик, чтобы приблизить к себе Габриэля, и полностью вошел в роль. И тот, несомненно, никогда не видел его в истинном обличье. Но во время допроса он кое-что сказал. Он сказал, что на дворе стоял настоящий «водяной понедельник», то есть в этот день шел сильный дождь. Тогда я не обратила внимания на его слова. Такая формулировка показалась мне странной, но не более того. Однако сегодня, выходя из зала суда, я ее вспомнила. А вместе с ней вспомнила, что говорил на допросе адвокат Мелендеса, вспомнила Серхио и допрос Шварца… Мой шеф Пенья, который вырос в окрестностях Саламанки, объяснил мне, что «водяным понедельником» называют местный праздник и проходит он только в этом регионе.

Криминолог нахмурился и кивнул:

– А ведь верно. Эта традиция восходит к шестнадцатому веку: король Филипп Второй, который был очень набожным, запрещал проституткам присутствовать в Саламанке на протяжении всей Страстной недели. Их сгоняли на другой берег реки до конца праздника. В следующий за Страстной неделей понедельник падре Путас, то есть священник всех путан, должен был привезти их обратно в город. Но они могли прибыть только на лодках, дабы не осквернить своей греховностью римский мост… Отсюда и выражение «водяной понедельник». Я понимаю, куда ты клонишь: ты думаешь, что Габриэль, который живет в Мадриде, а не в Саламанке, мог услышать это выражение только из уст того, кого мы ищем. И он просто его повторил. А это подтверждает мою догадку, что он скорее местный, чем житель Верхнего Арагона, хотя все началось именно там.

– Верно.

– Пойдем-ка со мной, – вдруг сказал Саломон заговорщицким тоном.

Они спустились в подвал. Сквозь застекленную стену, выходившую во внутренний двор, проникал тусклый утренний свет; он освещал длинную фразу, начертанную на стене красной краской.

– Мы обнаружили это несколько часов назад и ничего не трогали, – сказал Саломон.

Лусия быстро достала телефон.

– Этой же краской написаны все поздравления на стенах, – продолжил он, – все имена докторов на факультете. Похоже, ты права: он чтит традиции.

Лусия набрала номер одного из связных службы криминалистики Гражданской гвардии.

– Высылай сокращенный наряд на юридический факультет Университета Саламанки, – сказала она ему. – В подвал. Надо кое-кого оштрафовать за граффити.

Она положила телефон в карман и перечитала длинную фразу: «Я нашел умирающую Прокриду, истекающую кровью, в изорванной одежде. Она пыталась вытащить из раны (о, плачьте над моим несчастьем!) стрелу, которую сама дала мне».

– Я еще позвонил Ванессе в библиотеку, – раздался рядом голос Саломона. – Той книги об искусстве, о которой говорил мой приятель, у нее нет. Зато она сообщила, что несколько лет назад у них был еще экземпляр. Но его украли…

– Украли? – переспросила Лусия. Почти не удивившись, она на секунду погрузилась в свои мысли. Наконец сказала, разглядывая надпись на стене: – Опять «Метаморфозы». В очередной раз… Похоже, разгадка близка: убийца где-то рядом.

48

Утро среды

Советник по делам образования при правительстве Кастилии и Леона Эктор Дельгадо внимательно смотрел на Саломона, и его лицо не выражало абсолютно ничего. Криминолог поймал себя на мысли, что сейчас он похож скорее на исполнительного директора какой-нибудь межнациональной компании, чем на советника по делам образования.

– Ты сказал, что есть новости по поводу ДИМАСа?

– Есть, – ответил Саломон.

Эктор Дельгадо сложил пальцы под подбородком. Наверное, этот жест он когда-то видел на телеэкране.

– Я тебя слушаю.

Саломон глубоко вдохнул и коротко, не вдаваясь в детали, изложил суть последних открытий и расследований, обнародовать которые, в общем-то, не имел права. Он с удовлетворением отметил, что, несмотря на всю свою спесь, этот мерзавец Эктор с трудом скрывал, что потерпел поражение.

– И все это вы обнаружили с помощью ДИМАСа?

– Скажем так, он был движущей силой, если следовать мысли Аристотеля, – подтвердил Саломон.

– Ты говоришь, что к вам присоединился офицер ЦОПа? – спросил Эктор Дельгадо, не уставая удивляться.

– Да. Лейтенант Герреро. А это свидетельствует о том, что при необходимости эта программа могла бы представлять большой интерес для криминальной секции Гражданской гвардии, и таким образом ее можно использовать в сотрудничестве с нашими университетскими командами.

– Впечатляет, – согласился Дельгадо. – Но вы пока не нашли виновного в этих убийствах…

– Эктор, мы вышли на его след несколько дней назад… Дай нам немного времени – и он будет наш, поверь мне.

В глазах советника промелькнула искра.

– В самом деле?

– Да. Эта следователь – классный сыщик, тонкая штучка. Она для нас просто находка.

– Вот как?

Саломон заметил, как сузились его глаза, превратившись в две узких щелки за очками. Советник по делам образования выглядел озабоченным.

– Эктор, ДИМАС доказал, что наш проект работает. Нам пора перейти к его более… индустриальной фазе. Необходимо установить новые протоколы, развить возможности информационной системы, создать базу данных на национальном уровне. Для этого нам нужно подкрепление: программисты, специалисты по сбору данных, по их анализу… А следовательно, нам нужно увеличение бюджета…

Саломон наклонился над столом. За его спиной висели в рамках дипломы и работы по криминалистике.

– Тебе не кажется, что пришло время пошевелиться, Эктор? Мы с тобой в школе протирали штаны за одной партой, мы вместе мечтали преобразовать университет, когда были студентами, помнишь? Я понимаю, что все это далеко, но тем не менее… Тебя не разочаровало наше поколение? Когда мы поступили в университет, нас очень угнетал тамошний консерватизм, но в конечном итоге мы же его и преумножили. В нашем университете царит консерватизм, и ты в состоянии это изменить.

Эктор Дельгадо повертел в руке свою шариковую ручку «Картье» и со строгим видом поднялся с места.

– Ты всегда был мечтателем, Саломон.

49

Вечер среды

Часы показывали 18:02, когда Лусия и Саломон приехали в областной суд Мадрида после поездки по шоссе А50 и А6 со скоростью, намного превышавшей разрешенную.

Процесс шел весь день и, несомненно, должен был еще затянуться, но Лусии хотелось выяснить положение дел, и Саломон пожелал ехать с ней вместе.

– В конце концов, – сказал он, – подобные процессы очень интересуют таких криминологов, как я.

Лусия поняла, что Саломон просто не хочет отпускать ее одну, и улыбнулась. По конституции он имел право присутствовать на процессе, как и любой гражданин этой страны, кто бы он ни был.

Лейтенант припарковалась на стоянке областного суда, и они с Саломоном в сгущающихся сумерках бегом бросились к зданию.

– Лейтенант Герреро! Лейтенант Герреро!

Лусия увидела у входа группу журналистов с нацеленными на нее камерами и микрофонами. Она втянула голову в плечи, как черепаха, и устремилась в вестибюль, не сказав ни слова. Ей пришлось дважды пройти через металлоискатель, потому что в кармане джинсов звякнули ключи. В зале суда их встретил Пенья, с утра не пропустивший ни одной минуты заседания.

– Ну как там? – спросила она.

– Было много вопросов по молотку, – зашептал он, наклонившись к ней. – Вид окровавленного молотка в полиэтиленовом мешке произвел необыкновенный эффект, как и следовало ожидать. А адвокат принялся объяснять, что никто не видел, как его клиент размахивал молотком. Кличку Убийца-с-молотком придумала одна из журналисток, и за эти несколько недель она прижилась. Ни один присяжный не поверит, что ты пришла в туалет на стоянке с молотком. Так что тот работает в нашу пользу…

Она оглядела судью и адвоката защиты. У председателя суда был все тот же суровый и неприступный вид, а вот адвокат явно нервничал. Это хорошо… В ушах у нее вдруг зашумело. Пенья снова наклонился к ней:

– Погляди на голову адвоката, – прошептал он.

Лусия закрыла глаза и мысленно перенеслась на пляж в Доминиканской Республике, где ветерок шевелил пальмы, что-то бормотали волны, и солнце обжигало кожу…

– На сегодня закончили, – сказал Пенья, стиснув ей руку.

Она открыла глаза и пришла в себя. В коридоре их перехватил адвокат защиты.

– Не думайте, что для вас это кончится хорошо, – бросил он Лусии. – Вы нарушили все правила, перешли все границы. Мы с вами оба знаем, что такое поведение нельзя себе позволять. Если уж служба безопасности позволяет себе нарушать правила, значит, у нас нет больше достойных уважения законов. Вы – позор для своей корпорации, лейтенант, и я берусь это доказать…

– Мэтр, – прервал его Пенья, – по правде говоря, я нахожу вас более красноречивым и тонким, когда вы адресуетесь к прессе. Но сейчас я разочарован: а ведь я так восхищался вашим красноречием…

* * *

Алехандро Лорка вышел из здания юридического факультета около десяти вечера. Над факультетом висела луна, словно подмигивая ему. Он торопился скорее увидеть Ассу. Прикоснуться к ней, обнять, прижать к себе. Ни с одной девушкой он еще не испытывал такого непреодолимого желания увидеть, удостовериться, что она рядом…

Ему сразу захотелось ей позвонить. Алехандро принялся искать телефон – и вдруг застыл на месте. Черт, куда же он его дел? Он дважды обшарил карманы джинсов и куртки.

«Не может быть… Потерять его я не мог…»

Алехандро ничем не отличался от ребят своего поколения: без телефона ему казалось, что не хватает какой-то важной части тела. Словно перерезали пуповину, соединявшую его с обществом, и он оказался из этого общества выброшенным.

Стол в подвальной лаборатории… Наверное, он забыл телефон на столе. На секунду вытащил из кармана, чтобы ответить на вызов…

А теперь он лишился всего на свете… В этом проклятом телефоне заключалась вся его жизнь.

Алехандро развернулся на тротуаре, снова подошел к факультету, строго поблескивавшему окнами в лунном свете, и провел пропуском по считывающему устройству.

В этот час в коридорах никого не было. Он пересек пустынный холл, повернул направо, потом налево, до самой лестницы. Пройдя мимо автомата с напитками и всякой всячиной, юноша спустился вниз и увидел, что там горит свет. Свет шел из-за застекленной перегородки соседнего кабинета, а остальное помещение тонуло во мраке.

Алехандро воспользовался этим освещением, чтобы дойти до своей лаборатории, не зажигая неоновых ламп. За перегородкой тихо разговаривали, поэтому он пробрался к своему столу бесшумно, не желая встретиться с кем-либо в коридоре. Желание у него было одно: скорее забрать свой телефон и встретиться с Ассой.

Телефон, слава богу, лежал на столе, черный на белом пластике. Алехандро с облегчением вздохнул и прислушался к голосам в соседнем кабинете.

– Эта баба… Она меня уже достала, это просто какой-то жук-навозник, любит копаться в дерьме… Мне не нравится оборот, который принимает дело. А если она докопается до истины?

Голоса стихли. Алехандро попытался заглянуть в соседний кабинет через застекленную перегородку. Но в этом не было нужды: он и так узнал голос и прислушался.

– Да никакого риска, – сказал второй голос. – Не забывай, что у нас уже есть один обвиняемый, который прекрасно справится. Выше нос, эта история сделает ДИМАС знаменитым: разве не это – наша цель?

– Да… но нельзя быть ни в чем уверенным… А если она догадается, что происходит? Вот что меня тревожит больше всего!

– Думаю, дружок, что на самом деле у тебя нет ни одной причины для беспокойства или тревоги, как ты говоришь, – заметил первый голос.

Алехандро Лорка задышал глубже, по затылку прошел холодок. Что такое здесь происходит?

– А если нам от нее избавиться?

– Избавиться? От сотрудника ЦОПа? Ты серьезно? Соображаешь, что говоришь?

– А если у нас нет выбора?

– Нет, это невозможно… А вот заставить ДИМАС пустить ее по ложному следу – это вполне. К тому же у нас ведь уже есть один обвиняемый…

Алехандро окаменел. Он хорошо расслышал то, что расслышал? Нет, этого просто не может быть… Он что-то не так понял… Все это сильно смахивало на дурной детектив.

Юноша так и стоял, не двигаясь, неспособный решить, что же делать. «Для начала выбраться отсюда, – подумал он, – и все обсудить с Ассой. Она придумает, что делать… Вот ведь какое паскудство…»

Он вдруг заметил, насколько у него пересохло в горле, а подмышки стали мокрыми от пота. Все это имело название: страх. И мысль осталась только одна: удирать отсюда, и как можно скорее. Если это то, о чем он думает, то он сам в опасности – здесь, в подвале, слушая то, чего ему слушать не положено…

Ну он и влип… Надо делать ноги… Только тихо, без шума…

Алехандро старался не думать о том, к чему приведут обрывки только что услышанного разговора. От этого становилось еще страшнее. Ладно, он подумает об этом после… Главное – выбраться отсюда. Немедленно. И не попасться никому на глаза…

Он потихоньку начал двигаться к двери. И уже почти дошел, но тут задел рукавом лежавший на столе скоросшиватель, и тот грохнулся на пол с оглушительным металлическим стуком.

Да чтоб тебя! Вот идиот!

Сердце запрыгало в груди тройным галопом. Алехандро застыл… Прислушался… Кровь стучала в висках, и у него возникло ощущение, что пот закапал из всех пор.

Разговор в соседней комнате затих.

Он сглотнул слюну.

Я поги-и-иб!..

Он был уверен, что они услышали грохот. Открыв застекленную дверь, вышел в коридор. И сразу увидел знакомое лицо, которое разглядывало его.

– Алехандро, а ты что тут делаешь?

* * *

– И что ты ему сказал? – спросила Асса, вытаращив глаза.

Она смотрела на него так, как обычно смотрела на экран телевизора, если крутили фильмы про драки или порно с пытками, – все эти киношки сомнительного содержания, где персонажи, по большей части молодые и очень похожие друг на друга, оказывались в лапах садистов, которые издевались над ними как могли. Алехандро заставил ее пересмотреть «Холокост каннибалов», «Последний дом слева», «Хостел I», «Хостел II», «Я плюю на твою могилу» и весь комплект серий «Пилы», а она не знала, давиться ей от сумасшедшего хохота или от тошноты, и говорила, что он больной на всю голову. Но сейчас у него не было желания ни шутить, ни смотреть всю эту омерзительную муру.

– Я сказал правду: что забыл телефон.

– Ужас какой! – простонала Асса. – Просто невыносимо!

– Да уж… до сих пор слышу, как грохнул чертов скоросшиватель…

– Ты действительно уверен, что все это услышал? – спросила она с откровенным недоверием. – Я хочу сказать, что это не доказательство… И потом, он же дал тебе уйти… Думаешь, он сделал бы так же, если б был уверен, что ты все слышал?

– Асса, я более чем уверен в том, что услышал!

– Ну ладно, ладно! Но в таком случае надо срочно позвонить Лусии, – решительно сказала она.

– Точно! Надо звонить немедленно!

– Ты серьезно? Уже почти полночь, Алехандро!

– Асса, ты не понимаешь: это мегаважно!

– О’кей, о’кей!

В глазах Алехандро светился такой ужас, что Асса не стала возражать.

– Куда я положила свой телефон? – спросила она.

Вдруг оба вздрогнули. В дверь трижды постучали. Удары были сильные, нетерпеливые. Три удара, как в тех фильмах, что они так обожали.

– Кто там? – спросила Асса голосом, которому не мешало бы быть потверже.

50

Утро четверга

Харуки Танидзаки взбирался по узкой щербатой лестнице. Маленький кругленький студент с густой шапкой черных волос и в огромных, как и положено «ботанику», очках засыпал на ходу. Он всю ночь просидел в интернете, уткнувшись в книги и изучая историю преступности в своей стране. От «кабуки-моно» XVI века – самураев без командира, которые одевались весьма эксцентрично, разговаривали на своем жаргоне, нападали на путешественников на дорогах и грабили деревни, – до современных якудза. Эта организация подмяла под себя босодзоку – «племена грома», банды байкеров, которые в 70-е годы свирепствовали в Токио и по всей Японии. То же произошло и с легендарным «Кей-Ко Бритвой», который в ту же эпоху заправлял бандой из пятидесяти девиц в традиционной одежде, вооруженных цепями и бритвами, как в фильме «Убить Билла».

«Япония не стала дожидаться Запада, чтобы додуматься до женской банды», – думал Харуки, добравшись до верхней площадки лестницы. Лицо у него покраснело, он тяжело дышал.

Саломон попросил его приготовить доклад, чтобы тот можно было бы зачитать без сокращений в одном из классов, и юноша с воодушевлением принялся за работу.

В наши дни якудза сгруппировались в четыре основных клана: Ямагучи-гуми, Сумиеши-кай, Инагава-кай и Айдзукотецу-кай. Все эти кланы, за исключением второго, представлявшего собой конфедерацию более мелких банд, строились по принципу пирамид, где вершиной каждой пирамиды был свой оябун.

Харуки собирался проиллюстрировать свой доклад фотографиями татуировок и эмблем каждой банды, которые красовались на вымпелах, банданах, разноцветной одежде и черных очках. Он был уверен, что слушателям это очень понравится и они будут потрясены количеством и разнообразием бандитских группировок в Японии. А ведь она пользовалась репутацией безопасной страны с высокой культурой и своеобразными обычаями – признаками и символами раздвоенности общества, которое разрывалось между традициями, уходящими корнями в глубокое прошлое, и крайним авангардизмом.

Харуки не испытывал никаких затруднений, выступая перед публикой. Он чувствовал себя сильно не в своей тарелке, только когда оставался с кем-то один на один, особенно если этот «кто-то» был девушкой.

Дойдя до верхушки лестничной клетки под самой крышей, Харуки постучал в дверь Ассы, но дверь вдруг сама открылась. Он посмотрел на дверь ее соседа, парня, которого звали Хорди, и громко позвал:

– Асса? Алехандро?

На постели что-то виднелось, но он не мог понять что: отсюда ему был виден только краешек кровати. Ноги… Он покачал головой, улыбнулся и с веселым смехом вошел в комнату.

– Эй! Подъем!

Харуки очень любил Алехандро и Ассу, они были настоящими друзьями. Прежде всего Асса. Она хорошо понимала, что такое в этой стране иметь другой оттенок кожи, приспосабливаться к иной культуре и спокойно относиться к своеобразному юмору, который зачастую мог и ранить.

Однако Асса не выносила, когда ее пытались задеть или оскорбить из-за ее происхождения. В такой ситуации она могла любого поставить на место и заткнуть рот зарвавшемуся идиоту и никогда не отказывала себе в этом удовольствии. Она…

Харуки шагнул вперед, совсем немножко шагнул: комната была крошечная. И застыл…

Мать вашу! Он ощутил, как волосы на голове встали дыбом, а сердце бешено заколотилось.

То, что он увидел, просто не могло быть… реальностью. Такая мерзость могла существовать только в корейских или японских сериалах, которые ему, в общем-то, нравились. Или в романах Нацуо Кирино. Но никак не в реальной жизни…

Ему открылась безумная в своей жути картина. Можно было подумать, что ребята занимаются любовью: оба были обнажены, Алехандро лежал на Ассе… Харуки увидел его мускулистые белые ягодицы между очень смуглых бедер девушки, и почему-то именно это задело его стыдливость, а не кровь, разбрызганная повсюду. Оба были в буквальном смысле обескровлены. Они лежали в красной луже, а на стенах вокруг было столько красных брызг, словно на кровать кто-то вылил ведро с краской. И еще – о, нет, нет, неееет! – Харуки увидел в затылке Алехандро зияющую кровавую рану, и голую белую кость в середине, и еще что-то сероватое… может быть… несомненно… определенно, подумал он, почувствовав, как подкатывает к горлу тошнота, мозговое вещество…

Господи Боже мой!..

Он бросился в туалет и зашелся долгими, мучительными спазмами рвоты. Живот ходил ходуном, все тело судорожно дергалось, очки слетели в унитаз. Когда там же оказался весь завтрак, Харуки, все еще дергаясь, выловил очки и вытер лицо и руки огромным количеством туалетной бумаги.

Когда он, еле живой, вернулся в комнату, из груди у него вырвались отчаянные, хриплые рыдания, а по щекам потекли слезы.

На кровати напряженно вытянулись два неподвижных тела, и юный японец понял, что они лежат так уже несколько часов, и если б он к ним прикоснулся – чего не сделал бы ни за что на свете, – то, наверное, почувствовал бы под пальцами холод и жесткость мрамора.

В голове билась мысль…

Нет, только не они! Кто угодно, только не они! Как можно было совершить такое святотатство?

Ужас сменился бешенством, и Харуки встряхнулся, несмотря на шок. Запаниковавший было мозг лихорадочно заработал. Куда позвонить? В «скорую»? В полицию? Он старался вспомнить номера всех срочных служб в Испании, те, что он сам написал на календаре у себя в комнатушке.

112 или 061? 091? 062?

Мозг работал лихорадочно, и Харуки вспомнил, что 112 из всех номеров был приоритетным и именно с этого номера диспетчер отдает команду пожарникам, полиции или «скорой помощи».

Он набрал номер.

Слушая гудки, заметил, что от розетки отходит белый телефонный провод и опоясывает его мертвых друзей вместе с кроватью. Харуки усомнился, что провод служит для того, чтобы связать их друг с другом. Тогда зачем он нужен?

Голос в трубке что-то ему сказал, но Харуки не разобрал. Он начал истерично и сбивчиво объяснять, но голос попросил повторить. Despasio. Медленнее.

На этот раз он понял и начал говорить спокойнее.

51

Утро четверга

10 часов утра.

Улица была запружена отрядами Гражданской гвардии и автомобилями. Два часа назад придорожных жителей разбудили яркие прожектора и вой сирен. Даже официанты окрестных кафе в черной с белым униформе бросили клиентов и выбежали посмотреть, что происходит.

Под мелким пронизывающим дождем, который ледяной патиной покрывал мостовую, туда-сюда сновали курьеры в униформе, пытаясь произвести на зевак впечатление важных особ. А действительно важные особы молча столпились в маленькой комнатке старой пятиэтажки.

Саломон и Лусия стояли на лестничной площадке у входа в комнату, в самом центре столпотворения. Она только что приехала из Мадрида, и ей пришлось вмешаться, чтобы Гражданская гвардия разрешила криминологу присутствовать.

Подняться по ступенькам им не разрешали, потому что научная полицейская бригада, прочесывая площадку, всю лестничную клетку и вестибюль, повсюду разместила пластиковые указатели, отмечающие, каким путем можно передвигаться. Однако Лусия не сомневалась, что случайные следы затоптали еще до того, как они приехали на место происшествия.

Саломон заглядывал в комнату с порога так, словно перед ним были ворота в ад. Лусия заметила, как покраснели у него глаза, и положила руку ему на предплечье.

– Пойдем, – сказала она тихо. – Незачем здесь торчать. Пусть работают спокойно.

Профессор молча кивнул.

В комнате и на лестничной площадке суетились техники в комбинезонах, перчатках и защитных очках. Ни одна деталь не ускользнула от их фонариков и цепких, выносливых глаз. Взятые пробы сразу увозили в центральную лабораторию, состоявшую из девяти отделов: химического, окружающей среды, биологического, инженерного, графологического, баллистического и других.

– Клянусь тебе, что сцапаю этого сукина сына, – ворчала Лусия сквозь зубы, спускаясь с лестницы.

Вид у Саломона был опустошенный. Он ничего не комментировал.

Выйдя из дома, Лусия присоединилась к Пенье и Ариасу, стоявшим на другой стороне улицы, возле машин Гражданской гвардии и фургона службы безопасности. Пенья нервно курил. Он не побрился, и щетина у него на щеках напоминала колючки дикобраза. Ариас протянул Лусии кофе, но она отказалась.

– Тебе поручается проинформировать семью парня, – сказала она ему, – и позвонить в полицию Франции, чтобы сообщили семье этой бедной девочки.

– Как же ему удалось заколоть сразу обоих? – спросил Пенья.

– Так же, как и раньше. На мой взгляд, у него привычка всех опережать. Он использует эффект неожиданности. Наверное, ударил ножом парня, как только тот открыл дверь, а потом набросился на девушку и прикончил обоих. Девушка видела, как он вошел: у нее на руках остались следы борьбы, она защищалась. А у Алехандро их нет.

– Но она должна была кричать…

– В доме живут одни студенты. Возможно, на нижних этажах было шумно и гремела музыка, а их соседа по площадке Хорди не было дома.

Пенья покачал головой.

– Надо, чтобы ты кое-что просмотрела, – сказал он.

Он наклонился к открытой дверце «Тойоты», стоящей за ним, выпрямился и протянул ей газету.

– Что это?

– Читай.

Газета была открыта на нужной странице, и Лусия прочла:

ГРУППА КРИМИНОЛОГИИ

УНИВЕРСИТЕТА САЛАМАНКИ

ИДЕТ ПО СЛЕДУ СЕРИЙНОГО УБИЙЦЫ

Есть ли что-то общее с насильником, охотящимся на студенток?

– Вот черт! – вскрикнула она и продолжила читать:

На юридическом факультете университета Саламанки существует засекреченная группа криминологов во главе с доктором Саломоном Борхесом, выдающимся специалистом с большим авторитетом. Под его эгидой и по его инициативе была разработана программа под названием ДИМАС. Программа эта является революционной: она способна объединить события, связи между которыми следователи не сумели выявить до сих пор. Таким образом, ДИМАС недавно раскопал три нераскрытых дела: убийства трех супружеских пар в течение тридцати лет. Не удовольствовавшись тем, что ставит под удар своих студентов, доктор Борхес призвал восходящую звезду Гражданской гвардии, лейтенанта Лусию Герреро, прославившуюся тем, что арестовала Франсиско Мануэля Мелендеса, Убийцу-с-молотком, дело которого сейчас проходит первое слушание в суде Мадрида. Эта информация вызывает вопрос: человек, преследующий группу, и человек, виновный в нескольких изнасилованиях за последнее время в Саламанке, – одно и то же лицо? Или речь идет о двоих…

Лусия прервала чтение. Под статьей стояла подпись Кандаса Боикса, амбициозного журналиста, который на прошлой пресс-конференции пожелал знать, как случилось, что подозреваемый ушел из-под контроля Гражданской гвардии и покончил с собой.

– Ах ты, чтоб тебя! – взвилась она. – Кто-то все ему разболтал! – Потом немного помолчала и повернулась к Саломону. – А ты не думаешь, что это может быть… кто-то из твоих студентов?

Глядя куда-то в пустоту, криминолог помедлил с ответом и покачал головой:

– Понятия не имею, Лусия. Если честно, то это последнее, что меня сейчас беспокоит. Мы только что потеряли двух прекрасных молодых людей с блестящим будущим. Что же до меня, то я потерял своих студентов. Теперь, даже если мы и поймаем этого мерзавца, будет уже поздно… – Профессор запнулся, глаза его наполнились слезами. – Прошу прощения, – сказал он смущенно.

Глядя поверх плеча Саломона, Лусия заметила среди зевак за лентой заграждения Улисса, Корделию и Веронику. Вид у них был ошалелый и угнетенный. Растерянный Харуки сидел позади машины скорой помощи, укутавшись одеялом и согнувшись под тяжкой невидимой ношей.

– Вон твои студенты, – тихо сказала Лусия Саломону.

Криминолог обернулся. Она увидела, как он нагнулся, чтобы пролезть под заградительной лентой, подошел к ребятам и обнял их. Плечи у всех четверых затряслись от рыданий. Вероника плакала не сдерживаясь, Корделия старалась владеть собой, но по щекам у нее все равно бежали слезы. Улисс, бледный, осунувшийся и какой-то помертвевший, бросил на нее быстрый взгляд и уткнулся подбородком в плечо Саломону.

Пенья вздохнул и бросил сигарету на землю.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Он говорил нейтральным тоном, но чувствовалось, что внутри у него все кипит.

– Он запаниковал, – ответила Лусия. – Почувствовал, что его загнали в тупик, что у него висят на хвосте, и стал действовать впопыхах. На этот раз мизансцена минимальна. Мы еще посмотрим, будет ли она соответствовать какой-нибудь иллюстрации к «Метаморфозам»…

Она достала телефон и позвонила Адриану, но услышала автоответчик. Тогда отправила ему на почту фото, сделанные наверху.

– Почему именно они? – спросил Пенья. – Почему вдруг ополчились на студентов группы?

– Они ведь тоже были счастливой парой, – предположила Лусия. – Как и остальные…

– Да, – грустно подтвердил подошедший Саломон.

– В любом случае после двойного убийства и статьи этого журналюги пресса наверняка распояшется, – угрюмо буркнул Пенья.

«Скорая помощь» дала короткий и пронзительный гудок, предупреждая зевак.

– Он приближается, – не унималась Лусия. – Необходимо восстановить шаг за шагом, чем вчера занимались Асса и Алехандро. Но первое, что надо сделать, это выявить все камеры слежения, перед которыми они могли проходить, и просмотреть все записи.

* * *

Он наблюдал за ними издали, сквозь окна кафе. Саломон и эта лейтенантша из ЦОП держались за оградительной лентой возле автомобиля Гражданской гвардии. Двое других, наверное, были ее коллеги. Высокий, усатый и небритый тип корчил из себя начальника. Это угадывалось по тому, как он к ним обращался и как наблюдал за работами.

Чуть поодаль, держась вместе, стояли студенты Саломона. Вероника плакала и не могла остановиться. Корделия старательно вытирала глаза. Улисс вообще не плакал.

Саломон, конечно, удивился бы, что он знает их по именам. Но его больше интересовал ДИМАС, и он не обратил на это внимания. Допил кофе и поставил чашку.

В это утро на нем был костюм от «Пауля Шмидта», рубашка от «Тернбулл и Ассер» и узкий шелковый галстук от «Сальваторе Феррагано». Он быстро посмотрел на часы. Пора было возвращаться в Вальядолид. Советник по делам образования провел нынешнюю ночь в Саламанке.

Он расплатился и внимательно посмотрел на невысокую брюнетку в черном. Черная куртка, черные джинсы… А она хорошенькая. Даже с такого расстояния угадывался ее характер: упрямый, бесстрашный и вспыльчивый.

Эта дамочка из Гражданской гвардии, Лусия Герреро, не знала, как близко дьявол подобрался к ней.

52

Утро четверга

Они впятером разместились в крошечной комнатке три на три метра: Лусия, Пенья, Ариас, Саломон и один из служащих университета, которому поручили следить за экранами камер. Он единственный сидел, остальные стояли перед ним. Его форменный костюм был обсыпан перхотью, взлохмаченные волосы давно не встречались с расческой, и по́том от него несло, как от быка.

Лусия заметила, как капли испарины стекают по бычьему затылку, где курчавились черные волосы, и решила, что это у него от стресса. Не всякое утро следствие ЦОП требует показать изображения с камер.

– Пабло, вас ведь так зовут? – сказала она около одиннадцати часов.

– Да…

– Пабло, нам нужны изображения с двух камер у восточного входа и с двух у северного. А начнем мы с пяти часов вечера вчерашнего дня… Я вижу, у вас два экрана. Пожалуйста, настройте их параллельно и увеличьте скорость изображения. Сможете?

– Думаю, да, – ответил Пабло, сглотнув.

– Гениально.

Толстяк пробежался пальцами по клавиатуре, и они увидели силуэты людей, входящих и выходящих из университета. В пять часов выходящих было гораздо больше, чем входящих.

– Стоп, – сказала Лусия, когда на экране появились Асса и Харуки, выходящие из здания юридического факультета со стороны авеню де-лос-Маристас. – Остановите и отмотайте на минуту назад.

Тот приподнялся на стуле и выполнил ее просьбу. Лусия заметила время: 19:30. Ладно. Эти ребята раньше всех приходили в университет, а уходили позже всех, когда занятия уже кончались. Они обожали то, чем занимались… Когда Лусия увидела на экране живую Ассу, которая шутила и заливалась веселым смехом вместе с Харуки, у нее сжалось горло. Она сдержала вздох. Японский студент уже давно не смеялся. Можно было побиться об заклад, что он уедет в свою страну раньше срока и в душе у него навсегда останется клеймо, как от каленого железа. А по ночам его станут мучить кошмары, он будет просыпаться среди ночи в холодном поту, и его хриплое дыхание будет напоминать шорох мертвых листьев в руинах дворца его веры в мировое добро.

Лусия следила глазами за ускоренным изображением и за маленьким электронным счетчиком времени, что крутился в углу экрана и отсчитывал прошедшие минуты и часы. Поток тех, кто выходил из здания, редел, а поток входящих вообще прекратился.

– Стоп! – вдруг резко сказал Ариас. – Отмотайте назад!

Алехандро… Он только что появился у северного входа.

– Переключите правый экран на нормальную скорость, – сказала Лусия. – Все отлично, Пабло… Вы прекрасно справляетесь.

Толстые пальцы Пабло оставляли на клавиатуре мокрые следы. На экране Алехандро второй раз миновал двери.

– Давайте дальше, Пабло, скорость нормальная…

Пабло повиновался. Лусия внимательно следила за дверью, надеясь, что кто-нибудь выйдет вслед за студентом. Она не спускала глаз с экрана.

– Он возвращается! – крикнул вдруг Ариас.

Она быстро наклонилась. Алехандро действительно снова вошел в здание минуты через две после того, как только что оттуда вышел.

– Ускорьте, пожалуйста, но будьте готовы быстро перейти в нормальный режим.

Она внимательно следила за счетчиком времени. Пять минут. Десять. Четверть часа… Наконец появился Алехандро. Вид у него был подавленный; похоже, он пережил сильный стресс. Не начав еще спускаться по ступеням, бросил взгляд назад.

– Стоп! – крикнула Лусия.

Пабло вздрогнул и нажал на клавишу своим толстым пальцем. На экране появилось красивое лицо юного испанца. И застывшее на нем выражение сомнения не оставляло. В глазах его было что-то напоминавшее очень сильную тревогу.

А может быть, и страх…

* * *

– Я проверила распечатку звонков, – сказала Лусия. – Алехандро позвонил Ассе через минуту, то есть сразу после того, как вышел из здания юридического факультета во второй раз, и был в таком состоянии, словно за ним по пятам гнался дьявол.

– И каково твое заключение? – спросил Пенья.

– У меня вот какая гипотеза: Алехандро вернулся, потому что что-то забыл. И внутри произошло нечто, что его испугало. Или поразило. Он позвонил Ассе, но не раньше, чем вышел из здания. Потом, я думаю, он с ней встретился. Что они говорили друг другу? А главное, что же увидел или услышал Алехандро? Что привело его в такое состояние?

– То есть ты хочешь сказать, их убили из-за того, что Алехандро что-то увидел или услышал прошлой ночью в здании факультета? – поинтересовался Пенья с беспокойством и недоверием.

– Все произошло неожиданно, – настаивала Лусия. – Если Алехандро увидел что-то такое, что представляло для них опасность, то мы должны любой ценой узнать, кто еще находился в здании в то же время, что и он. Продолжайте, Пабло. В ускоренном режиме, пожалуйста.

– К вашим услугам, – ответил тот, не отрываясь от экрана.

Он позабыл о своем стрессе; его наполняло сознание, что он принимает участие в расследовании чрезвычайной важности. В расследовании двойного убийства. И ничего другого! Он находился сейчас в самом центре работы. Ему не терпелось поскорее встретиться с друзьями в кафе и рассказать им все, что он только что увидел и услышал.

– И вот что, Пабло, – сказал у него за спиной женский голос, холодный, как его утренний душ, пока вода еще не пролилась и не потеплела, – обо всем этом никому ни слова. Вам ясно?

Его плечи почти неуловимо обвисли.

– Да, лейтенант.

Хотя он и побаивался этой миловидной маленькой брюнетки, но даже и не собирался следовать такой инструкции. А Лусия, стоя рядом с ним, внимательно наблюдала за счетчиком времени.

23:15.

23:16.

23:17.

23:18.

23:19.

Вдруг появился еще какой-то силуэт. Высокий, худой. Черное пальто, очки. Выражение лица одновременно озабоченное и высокомерное.

Альфредо Гюэль.

53

Утро четверга

– Чертовщина какая-то, – сказала Лусия.

– А это еще что за тип? – подал голос Ариас.

– Один из профессоров, – сказал Саломон.

– Наш приятель Альфредо… Тот самый, у которого постоянно забинтована рука и который не признает, что брал в библиотеке «Метаморфозы», – заметила Лусия.

Она вспомнила, что сомнение зародилось у нее гораздо раньше, когда она спросила, что у него с рукой, и он заговорил о каком-то несчастном случае. В его голосе ясно чувствовались нотки фальши.

Она быстро достала телефон и сказала:

– Гражданская гвардия Саламанки утверждает, что в последний раз он еле ушел от погони.

– Ну и что?

– А то, что его могли подстрелить, когда он удирал…

Дозвонившись, она задала несколько кратких вопросов и дождалась ответов. В маленькой комнате с экранами наступила тишина, и все глаза устремились на нее.

А ее глаза сверкнули, когда она отсоединилась.

– По показаниям гвардейца, который преследовал насильника по улицам Саламанки, тот спрыгнул с террасы, расположенной метрах в четырех над улицей, и вполне мог что-нибудь повредить себе – к примеру, кисть руки. Кто-нибудь догадался справиться в больницах и клиниках?

* * *

Сидя за рулем своего «Мерседеса», советник по вопросам образования Эктор Дельгадо натянул пару роскошных лайковых перчаток, отделанных телячьей кожей, открыл бардачок и достал оттуда крафтовый конверт, на котором шариковой ручкой было написано: «Гражданская гвардия Саламанки, лейтенанту Герреро».

После этого он огляделся. Тротуар был пуст, возле почтового ящика – ни души. На перекрестке, метрах в двадцати отсюда, располагались спортклуб, магазин «Оптика», аптека с торговлей парфюмерией, супермаркет «Диа», просторная терраса кафе и два перпендикулярных пешеходных перехода. Но до всего этого было довольно далеко, к тому же был ноябрь, моросил мелкий дождь, и прохожие на улице не задерживались.

Ну и славно. Выйдя из «Мерседеса», Эктор неспешно пересек широкий тротуар и направился к почтовому ящику. Рука его слегка дрожала, когда он, еще раз оглянувшись, опускал туда конверт. Дельгадо прекрасно знал, что Саломон доверяет ему в том, что касается криминальных дел. Преступления его действительно увлекали. И в тот момент, когда Эктор разжал пальцы и письмо упало в почтовый ящик, он подумал о знаменитом серийном убийце Зодиаке, который в конце 60-х терроризировал район залива Сан-Франциско и насмехался над властями, отправляя в прессу анонимные послания, где высмеивал силы порядка и держал пари, что его не поймают. Кто он такой, так до сих пор и не узнали. Точно так же, как не узнали, кто убил знаменитую Элизабет Шорт по прозвищу Черный Георгин, которую однажды январским утром 1947 года нашли мертвой на одной из улиц Лос-Анджелеса. Голую, со следами пыток, разрубленную пополам до самого таза. Ее убийца тоже бросал вызов полиции, без конца отправляя письма в разные отделения. А может, вовсе и не убийца, а тот, кто себя выдавал за него… Этого тоже никто не узнал.

Воздух был сырой и холодный. Бросая письмо в почтовый ящик, Эктор не ощутил на шее ни малейшего дуновения теплого воздуха.

Все. Назад дороги нет.

Он вернулся в машину. А оттуда, с перекрестка, на него, опершись на палку, пристально глядела старуха с телом, разрубленным пополам до самого таза. Можно было подумать, что старая ведьма знала, что он замышлял.

Не будь параноиком…

Эктор тронул машину с места.

* * *

– Мы проверили все клиники, – доложил Ариас, вернувшись через три часа. – Службу неотложной помощи, госпиталь Девы Марии де ла Вега, все больницы и даже две психотерапевтические клиники и клинику эстетической хирургии… Никто не обращался с переломом или вывихом кисти ни в ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября, ни в следующие дни.

Было почти два часа дня. Они сидели в маленькой комнатке, которую в их распоряжение предоставила Гражданская гвардия Саламанки. Видимо, сейчас комнатка служила кладовкой, потому что, кроме папок с документами, стоявшими на металлических стеллажах, была завалена старыми компьютерами и негодными лампами. Зато в ней имелись стол с четырьмя стульями (правда, один был сломан) и вполне пригодная кофеварка.

– А где у нас доказательства, что Гюэль – насильник? – горячился Саломон. – Может, его рана тут ни при чем. Даже если он и повредил руку, почему это имеет отношение к нашему делу? Может, мы напрасно тратим время?

– Ты, конечно, специалист, – сказала Лусия, – но, судя по тому, что я прочла, ключ к личности этих убийц лежит в психосексуальном характере их преступлений. Они неспособны на свободные и взаимные сексуальные отношения, а убийства, даже без изнасилования, отвечают их нездоровым фантазиям. Я правильно понимаю?

– Нет. Мы уже дискутировали на эту тему. Здесь речь идет не о новичке, а о личности, которая убивает в течение десятилетий. Зачем ему получать удовлетворение, прошу меня простить, насилуя жертвы, когда он может сразу их убить? Тот тип, что принялся за студенток, «всего лишь» навязывал им свои ласки. Но это не соответствует профилю…

Пенья следил за этой перепалкой, сидя на краешке стола.

– А разве нет такой возможности, что он одновременно желает и совершить насилие, и убить? – спросил он.

– В головах у этих ребят возможно все, – пожав плечами, отозвался криминолог. – Их фантасмагорическая вселенная настолько богата…

– «Фантасмагорическая»? «Богата»? – Лусия поморщилась, словно почувствовала скверный запах.

– Это не оценочное суждение, Лусия, это всего лишь факт, как бы мерзок он ни был.

Телефон Лусии зазвонил. Это был Адриан.

– «Марс и Венера, застигнутые богами», – объявил он без всяких преамбул. – Это тоже из «Метаморфоз». Вулкан узнал, что его жена Венера обманывает его с Марсом, и выковал почти невидимые цепи. Когда же его супруга и предатель Марс взошли на ложе, они тотчас же были опутаны цепями. После этого Вулкан открыл дверь, чтобы их позор увидели остальные боги… Ваш убийца точно так же застал двух влюбленных, убил их, обвязал их тела тонким электрическим проводом и оставил дверь приоткрытой, чтобы они оказались у всех на виду… На этот раз мизансцена урезана до минимума. Черт побери, Лусия, что это за тип? И кто его жертвы? Выглядят они совсем юными…

– Спасибо, Адриан, – сказала она, не ответив на вопросы, и дала отбой.

Мысль зародилась в ее голове сразу, как только заговорил Адриан. Все это не имело никакого отношения к тому, что он только что сказал. Скорее, к предыдущему преступлению, связанному с рукой Альфредо Гюэля.

– А аптеки? – вдруг сказала Лусия.

– Что аптеки? – не понял Пенья.

– В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября наверняка дежурила хотя бы одна аптека.

Ариас уже справлялся по телефону.

– Я насчитал в центре всего двадцать аптек, – заявил он секунд через пятнадцать.

В течение следующего получаса они были заняты обзвоном двадцати аптек.

– Аптека «Филиберто», на рыночной площади, – сказал Ариас, отсоединяясь. – Открыта круглосуточно. Хозяйка вспомнила, что среди ночи к ней недавно заходил какой-то человек с вывихом кисти.

Лусия вскочила с места и надела куртку, висевшую на спинке стула.

– Поехали!

* * *

Они миновали автоматические двери аптеки в 15 часов. Лусия сразу заметила в верхнем углу, слева от конторки, камеру слежения, снимавшую одновременно и вход, и отделы магазина, и кассу.

Она представилась и предъявила свое удостоверение одной из служащих, которая долго скребла подбородок, прежде чем идти искать хозяйку. Хозяйка, угловатая дама с сухими и ломкими волосами и длинным острым носом, заявила, что рада бы помочь Гражданской гвардии, но в прошлом месяце ее обокрали и она все ждет, когда же найдут виновных. Лусия разыграла полное понимание.

– Этим делом я займусь лично, – соврала она, после чего попросила показать, где еще расположены камеры.

– У вас уже есть подозреваемый в краже? – с надеждой спросила хозяйка.

– Это касается другого дела.

Женщина, похоже, была разочарована.

– У меня одна камера стоит в магазине, другая на складе, – сказала она. – Обе соединены по вай-фаю с видеорегистратором, причем связь независимая. Камеры еще снабжены инфракрасными светодиодами для ночного видения. Они открыты и круглосуточно освещены, а работать начинают, реагируя на движение. Изображения можно просматривать напрямую через телефон или через компьютер.

«Хорошо придумано, чтобы наблюдать за сотрудниками», – подумала Лусия.

– Сколько времени может храниться информация на жестком диске? – спросил Ариас.

– От пяти до пятнадцати дней, в зависимости от количества покупателей.

Лусия подсчитала: насильник сбежал четыре дня назад.

– Я бы хотела просмотреть записи за семнадцатое и восемнадцатое ноября, после полуночи, – сказала она.

Отодвинув занавеску за конторкой, аптекарша провела ее в комнату за магазином, где все стены закрывали выдвижные ящики с медикаментами в индустриальном масштабе. «Такого количества лекарств должно хватить на все население Испании», – подумала Лусия. Система для хранения информации располагалась на столе в глубине комнаты. Небольшой ящичек из черного композитного материала напоминал любой из роутеров. Как и агент безопасности до нее, аптекарша уселась на единственный в комнате стул, открыла свой ноутбук и принялась что-то набирать на клавиатуре. Она кликнула на «камера», потом на «меню», отследила дату, кликнула на «18/11», потом на «0:00». Секунду спустя появилось изображение. Оно было цветное, но очень низкого разрешения и без звука.

– Увеличьте скорость, пожалуйста.

Хозяйка снова застучала по клавишам. Лусия могла поклясться: в этот час аптека была пуста и безопасность ночного дежурства обеспечивало окошечко, выходившее на улицу и закрытое витриной, так сказать, «вдали от камеры».

– Наружной камеры у вас нет? – спросила она.

– Нет… Смотрите, да вот же он!

Высокий человек в худи с капюшоном цвета морской волны в белую полоску только что появился за витриной, держась за руку. До него было очень далеко…

На записи они увидели, как аптекарша подошла к выдвижной дверце.

– Будьте добры, теперь нормальную скорость… Черт, в этом углу ничего не видно, – проворчал Ариас.

– Подождите. Я его помню. Очень воспитанный господин. Увидев его необычный наряд, я решила, что он в столь поздний час отправился на пробежку…

Лусия ничего не сказала. На видео аптекарша пересекла магазин и исчезла в комнате за магазином и вернулась к окошечку с коробкой в руках. Коробку она протянула посетителю через окошечко.

– Я посоветовала ему обратиться в «скорую помощь», – сказала она.

Губы ее на экране шевелились. Человек с другой стороны окошка закивал и тоже что-то говорил, но его лицо оставалось в тени капюшона. Наконец, он закатал рукав худи, чтобы кисть была видна.

«Опусти капюшон, – мысленно молила его Лусия. – Ну, опусти…»

Но капюшон он так и не опустил. Зафиксировал кисть и большой палец небольшой шиной.

– Вы не запомнили, как он выглядел? – спросила Лусия, скрыв разочарование.

– Довольно привлекательный мужчина, высокий, в очках, лет около сорока. Очень вежливый, в общем – очаровательный.

Это был он, Гюэль. Никаких сомнений. И шина была та же самая. Но другими изображениями они не располагали. Ни один судья не примет на веру такое видео.

Закрепив шину на кисти, Гюэль опустил рукав.

Черт, не может быть… Лусии вдруг захотелось стукнуть по чему-нибудь кулаком.

– Минуту! – крикнула она, заставив всех вздрогнуть. – Отмотайте назад!

Аптекарша повиновалась, нахмурившись.

– А теперь с нормальной скоростью, – сказала Лусия. – Здесь! Стоп!

Аптекарша остановила видео на слегка дрожащем изображении, когда мужчина закатал рукав, обнажив руку. Лусия наклонилась. Часы…

Не слишком дорогие, но достаточно дорогие. «Омега Спидмастер»: часы, которые были на руке Альфредо Гюэля, когда она с ним виделась. Сколько людей можно насчитать в Саламанке того же внешнего вида, с вывихом кисти, полученным в ночь с 17 на 18 ноября, и с часами «Омега Спидмастер»?

Часы, фиксирующая сустав шина на кисти, да еще дата, да еще рост и телосложение… И аптекарша его узнает в случае идентификации.

54

Четверг, после полудня

Лусия разглядывала его. Часы показывали 17:28. Пятьдесят минут назад они ворвались в аудиторию, где Альфредо Гюэль читал лекцию, и арестовали его на глазах у изумленных студентов. Среди тех сразу же поднялся шум, и некоторые встали на защиту учителя, пока в аудитории не прозвучал женский голос:

– Вы что, не понимаете? Это же он – насильник: еще один чертов нарыв!

Гюэля спросили, настаивает ли он на присутствии адвоката или врача, и объяснили его права. Он ничего не ответил, даже рта не раскрыл.

Когда обыскивали его квартиру на улице Консехо, профессор разглядывал их с высокомерием Лоуренса Оливье в «Марафонце» и лукавством Роберта Митчема в «Обнаженных нервах». Лусия читала не очень много, но старые фильмы про полицейских просто обожала.

– Кофе хотите? – спросила она Гюэля, подув на свой кофе и оглядывая царящую вокруг суету.

Никакого ответа.

– Профессор Гюэль, где вы повредили руку? – спросила она, указывая на синюю шину на кисти. – Я знаю, вы уже говорили мне, что упали. А знаете, что думаю по этому поводу я? А я думаю, что вы плохо рассчитали, приземляясь на землю с той террасы в ночь с семнадцатого на восемнадцатое, когда удирали от студента, который вас преследовал. Вы вывихнули себе запястье и забежали в аптеку «Филиберто». А повезло вам тогда с аптекой, правда?

Снова никакого ответа. Гюэль сидел очень прямо и пристально, без тени улыбки, разглядывал ее. Однако улыбка пряталась в его саркастическом, высокомерном взгляде.

Ну и черт с ним. Лусия была готова к такого рода конфронтации. За свою долгую карьеру она сталкивалась с разными способами противостояния. Молчание было способом классическим. Так или иначе, но кончится тем, что она найдет к нему дорогу. В этом искусстве ее мало кто мог превзойти.

– Вы, я вижу, преподаете оценочные методы в судебной психологии, судебной психиатрии и… в преступлениях на сексуальной почве, – сказала она, сделав намеренную паузу и уткнувшись в бумаги, которые держала в руках. – Это очень интересно… Особенно сексуальные преступления, не находите? И заметьте, судебная психиатрия тоже весьма интересна… Как вы думаете, профессор, который после лекций нападает на своих студенток и насилует их, тянет на психиатрическое освидетельствование? Разумеется, с точки зрения закона…

Никакой реакции. Пенья, сидевший рядом с Лусией, подхватил инициативу:

– Почти все студентки, которые в последние недели подвергались сексуальным домогательствам или были изнасилованы, посещали ваши лекции, профессор… Или я должен сказать: доктор? А раньше где вы находили свои жертвы? Насильниками не становятся в пятьдесят лет, Альфредо. Начинают намного раньше. Это не то хобби, которым обзаводятся в зрелом возрасте.

Она внимательно наблюдала, какой эффект произведет то, что его назвали просто по имени. И констатировала, что этот снаряд тоже пролетел мимо цели. Не страшно. В запасе полно снарядов.

– А если этот… профессор… доктор… если этот индивид еще и убивает влюбленные пары, потому что не выносит чужого счастья, потому что живет один, а его жена ушла к другому… то это про вас, вам не кажется? Не считаете, что это уже из области судебной психиатрии? – продолжал Пенья.

В зрачках Гюэля пробежал наконец еле заметный трепет. Высокомерие осталось прежним, но этот неприступный фасад пересекла крошечная трещинка. Теперь волны начнут подтачивать скалу. Там, где есть трещина, победа всегда за океаном.

Лусия бросила беглый взгляд на агентов, которые обшаривали квартиру сантиметр за сантиметром, под присмотром адвоката администрации, представляющего судью.

Следующий вопрос. Запустим маленькие волны… Однако между океаном и следственной группой было одно важное отличие: у океана времени хоть отбавляй, а время следственной группы строго ограничено законом. И Гюэль это знал.

– Кажется, о вас мечтает довольно много студенток? – спросила она. – А они вас воодушевляют, притягивают? Вы спите с ними? Или, чтобы вас охватило возбуждение, они должны отказать вам, Альфредо?

Никакого ответа.

– Вам известно, кто такой Улисс Джойс? – снова вступил Пенья. – Он обнаружил, что кто-то рылся в документах группы криминологии, и сказал профессору Борхесу, что видел вас в здании факультета в ту ночь, когда тот слышал в подвале шум… Но решил, что это вы были тогда на лестнице… Так это были вы, Альфредо? Если это так, то зачем вы рылись в документах группы профессора Борхеса?

Никакого ответа.

– Вы брали книгу в библиотеке юридического факультета, но отказались это признать. Почему? Ваше имя стояло в списке, но вы выдумали эту абсурдную историю со студентами, которым вы давали свою карту на получение книг… Сказать по правде, это очень печально. Я на вашем месте выбрал бы более тонкую стратегию.

Никакого ответа.

– А знаете, что мне сейчас пришло в голову? – не сдавалась Лусия. – Я думаю, что у того, кто это сделал, весьма раздутое «я». Это человек с высоким уровнем интеллекта. Он опасен, хитер, ловок и осторожен. В обществе он занимает высокую позицию: ну, к примеру, университетского профессора. Как и у всех более-менее заметных извращенцев, у него отсутствует чувство вины, и он не испытывает угрызения совести, видя страдания других людей. Напротив, его наслаждение столь велико, что с каждым удавшимся убийством в нем растет чувство всемогущества и страстное желание повторить еще и еще раз…

Словно подхватив слова Лусии, прогремел удар грома, и в доме задрожали стекла. И почти сразу по ним плетью хлестнул косой дождь.

– Он врожденный манипулятор, – продолжала Лусия, – и достиг высокой зрелости в искусстве фальсификации. Он широко пользуется своим обаянием в близком кругу – например, среди учеников, – чтобы нащупать дефекты людей, их слабые места. Его натура и то окружение, в котором он рос, сделали из него хищника. Он охотится. Убить двоих людей среди бела дня и устроить из тел мизансцену – дело не из легких. Но у него талант на такие вещи. К тому же он эстет. Эрудит. Для убитых он желает красоты. Желает придать убийству смысл… А кстати, почему именно «Метаморфозы», Альфредо?

Пенья разгадал ее замысел. Лейтенант всячески льстила раздутому «эго» Гюэля, который с равнодушным видом наблюдал за обыском. Она надеялась, что интеллектуальное тщеславие заставит его отреагировать. Однако на этой стадии допроса шансов у них было мало. Слишком рано. И Лусия это понимала. Но таким образом, чередуя то жар, то холод, они дестабилизировали его, готовя почву для завершающей атаки.

– В конце концов, что такое мораль, как не серия обусловленных правил приличия? Верно, доктор? – продолжила она тем же тоном. – Правил, созданных для того, чтобы предпочесть слабых сильным. Что вы на это скажете, доктор? Природа более честна и более жестока: в ней нет места слабым.

– Разве это звучит не по-ницшеански, доктор? – подначил его Пенья, в надежде, что Гюэль, уязвленный в своей университетской гордыне, откроет рот хотя бы для того, чтобы поставить на место этих двух жалких полицейских, изображающих философов.

Но тот хранил молчание.

– Дышите глубже, доктор, – ободряла его Лусия. – Расслабьтесь. Я чувствую, что вам не по себе. У вас стресс?

Пенья подумал, что Гюэль уж никак не выглядел как человек в состоянии стресса. Но все некстати поданные реплики, видимо, начинали его раздражать, хотя он и не подавал виду. Снаружи завывал ветер, с какими-то кошачьими воплями носясь вдоль улиц.

– Я думаю, что одинокая жизнь сгубила ваш мозг, – сказала Лусия, после мягких увещеваний вдруг перейдя на более жесткий и обидный язык. – Я полагаю, что с женщинами у вас ничего не выходит и вам не удается их удовлетворять… Все эти девчонки с факультета, которые вас обожают, доводят вас до сумасшествия, но у них нет ни малейшего желания спать с…

– Мы нашли клей! – раздался вдруг голос с другого конца квартиры.

Ариас…

Все поспешили на голос. Маленький кабинет без окон был завален бумагами и книгами, громоздившимися в беспорядке на этажерках и на мебели. Пахло пылью и затхлостью закрытого помещения. Маленький шкафчик был отодвинут от стены. Лусия наклонилась.

В стенной нише лежали шесть больших тубусов экстра-сильного клея.

О боже… Лусия на миг застыла, глядя перед собой, потом встала и направилась через всю квартиру прямиком к Гюэлю. Видимо, он уловил, что что-то изменилось, потому что, следя за ней глазами, чуть нахмурился.

– Мы нашли клей, – с торжеством объявила она, внимательно наблюдая за его реакцией. – Даю руку на отсечение, что анализ подтвердит: это тот самый клей, которым моего напарника приклеили к кресту… и которым склеивали супружеские пары в Сеговии и в Бенальмадене…

Она вдруг почувствовала внезапное волнение. Стоя перед ними, Гюэль, казалось, вот-вот заговорит. Но губы его были крепко сжаты. И снова наступило молчание.

Они не спешили прерывать это молчание. Фрукт дозрел… и был готов упасть… Иногда стоит потратить лишнее время, чтобы добиться своего.

С улицы раздался еще один раскат грома. На город лились потоки воды, прорезанные молниями.

– Вам следовало бы… – заговорила она наконец.

И вдруг осеклась: Гюэль поднял руку, останавливая ее.

– Слышите? – сказал он, улыбаясь. – Гром… в ноябре… И гораздо чаще, чем можно подумать. В отличие от летней непогоды, осенние и зимние грозы суть результат конфликта между холодными верхними слоями воздуха и более теплыми нижними.

Она очень хотела бы знать, куда клонит Альфредо Гюэль. А тот обвел всех, одного за другим, хитрым взглядом.

– Ладно, – сказал он все с той же надменной улыбкой. – Плюньте… я – тот, кого вы ищете. Это я – «Убийца с „Метаморфозами“».

55

Вечер четверга

– Ну как? – спросил Саломон, когда они вернулись в казарму Гражданской гвардии.

Вид у него был какой-то растерзанный, из-под брючного ремня опять торчал край рубашки.

– Он сознался, – ответила Лусия. – И у него в квартире нашли запас клея.

Криминолог посмотрел на них с неподдельным изумлением и глубоко вздохнул. Потом провел рукой по лицу.

– Черт побери! Это просто невероятно! Мне только что звонили декан факультета и ректор. Они хотят назначить на завтрашний вечер пресс-конференцию! Я им сказал, что у меня на это не хватит сил, – прибавил он, и голос у него зазвучал на октаву ниже. – Думаю, они и сами справятся.

Лусия напряглась.

– Пресс-конференция? А по какому поводу?

На лице Саломона отразилось замешательство. Снаружи послышался удар грома.

– Ну… по поводу успеха ДИМАСа. По всей видимости, новости распространяются достаточно быстро. И они уже готовы пересмотреть свои позиции. Теперь ДИМАС кажется им великолепным приобретением для университета… «Демонстрацией способа, которым этот университет сумел объединить традиционные знания с новейшими технологиями и который найдет конкретное применение во всех областях». И это не мои слова, это только что сказал ректор!

Она бросила на него осторожный взгляд.

– А есть какой-нибудь способ отменить пресс-конференцию?

Саломон вытаращил глаза.

– Лусия, я уже несколько лет бьюсь за эту программу и постоянно натыкаюсь на консерватизм и уклончивую позицию университета. И я не одинок: Алехандро и Асса тоже работали над программой, не забывай об этом. И вся группа. Кто-то должен об этом сказать.

– И где состоится эта пресс-конференция?

– В театре «Лицеум».

– Где?.. В театре?

– Кроме спектаклей, концертов и фильмов, там проходят и пресс-конференции университета, – защищался криминолог. – Это прекрасное помещение.

– В любом случае мы в этом участия принимать не станем, – рассерженно заявил Пенья. – Следствие еще не закончено. И вы не имеете права называть никаких имен, это понятно? Мы вовсе не собираемся подносить боеприпасы будущим адвокатам Гюэля! Я знал, что вовлекать в расследование посторонних – идея скверная, – заявил он, выразительно взглянув на Лусию.

Поморщившись, она запротестовала:

– Я тоже думаю, что пресс-конференция преждевременна.

– Никто не станет говорить об Альфредо, – увещевал всех Саломон. – Просто будет сказано, что у следствия есть подозреваемый, и будет продемонстрировано, каким образом ДИМАС установил связи между разными преступлениями. В любом случае информация уже просочилась в прессу… К тому же это путь к признанию и вашей работы…

Лусия догадалась, что профессор старается скрыть свой энтузиазм, чтобы не вызвать дальнейших протестов. И он сам, и его группа – вернее, то, что от нее осталось, – жаждут своей минуты славы. Несомненно, что и публика вскоре узнает о существовании ДИМАСа и группы криминологии на юридическом факультете Университета Саламанки. Почему бы и нет, если это поможет им пережить утрату и навсегда проститься с погибшими студентами?

– Ну хорошо, профессор, – сказал наконец Пенья, подходя к автомату с горячими напитками. – Я полагаю, что университет в любом случае обойдется без нашего согласия… Но я должен поговорить об этом со своим начальством. И ни Лусия, ни любой другой сотрудник ЦОП не примет участия в вашем маленьком моменте славы, договорились?

И он бросил в автомат монету.

Тут раздался удар грома такой силы, что задрожали стены и погас свет. Все оказались в темноте до тех пор, пока не включился аварийный генератор. Свет загорелся, но он был уже другой: слабый, с оранжевым оттенком, похожий на тусклый свет ночника. В этот ноябрьский вечер дождь хлестал по окнам, ветер завывал в узких улицах; над Саламанкой бушевала гроза.

Лусия хотела еще что-то сказать, но в кармане у нее зазвонил телефон.

– Хорошо, спасибо, – сказала она собеседнику в конце разговора.

Пенья вопросительно посмотрел на нее.

– Это Ариас, – сказала она. – У него новости.

* * *

Альфредо Гюэль снова замкнулся в молчании. Когда они вошли, он встретил их абсолютно равнодушным взглядом. Лусия подумала, что в этом тусклом свете комната похожа на старинный тюремный карцер, освещенный свечкой.

Она пододвинула стул и села, а Пенья остался стоять возле двери. В неверном свете аварийных лампочек обе их фигуры отражались в очках Гюэля, как в объективе «рыбий глаз». Лейтенант немного помолчала, вслушиваясь в шум дождя.

– Ты насильник, – сказал она, – но не «Убийца с „Метаморфозами“», как ты его называешь.

Лицо Гюэля дернулось.

Ну наконец-то она дождалась от него человеческой реакции. Броня была пробита. Лусия, не моргнув, выдержала его изумленный взгляд. И вбила гвоздь.

– Это не ты убил моего напарника. И те две супружеские пары – тоже не твоих рук дело.

Снаружи «конфликт воздушных масс» получил большую поддержку со стороны пучков молнии и оглушительного грома, обрушившихся на город.

– Ты хвастал тем, чего не делал.

Теперь на его лице отразилось раздражение.

– Это был я.

– Да ну? Тогда почему на тубах с клеем, найденных у тебя в квартире, нет твоих отпечатков?

В его глазах промелькнули озадаченность и замешательство. Это Лусия заметила точно.

– Потому что я их стер, – ответил он с большим опозданием.

Она наклонилась к нему, и на губах у нее заиграла жестокая улыбка.

– Почему же, скажи на милость, ты стер отпечатки, а тубы с клеем спрятал у себя? Почему вместо того, чтобы избавиться от них, засунул их в нишу за шкафом? Это не имело никакого смысла. Это кто-то другой стер все отпечатки и без твоего ведома принес к тебе в дом эти чертовы тубы. И стер он не твои отпечатки, а свои.

– Это идиотизм, – заявил Гюэль все с тем же хитрым видом. – Зачем я хвастал?.. Но ведь это у меня вы нашли клей. И вы же сами сказали, что я заказывал «Метаморфозы» в библиотеке. Я – насильник и убийца. И это я убил тех несчастных, вдохновившись книгой, потому что, как вы же сами сказали, не выношу супружеского счастья других, после того как от меня ушла жена.

– Книгой или картинами? – спросила Лусия.

– Что?

– Ну ты вдохновился книгой или картинами?

В глазах у него снова появилась растерянность.

– Ты, конечно, тот еще негодяй, но ты не убийца, которого мы разыскиваем, – повторила она. – Может, ты и размышлял об «Убийце в лифте», получившем в прошлом месяце на суде в Мадриде девяносто шесть лет тюрьмы, и сказал себе, что, как и он, выйдешь оттуда уже глубоким стариком. Но твое эго чудовищно раздуто, ты страдаешь нарциссизмом, Альфредо, и жаждешь славы любой ценой, потому и предпочел обвинить себя в преступлениях, которых не совершал. Уж если и садиться в тюрьму на десятки лет, так уж лучше сесть как «Убийца с „Метаморфозами“», чем как простой насильник. Хоть масштаб будет иной… Разве не так, Альфредо?

Гюэль бросил на нее злобный взгляд в тусклом свете лампочек, и не было никакого сомнения, что в этот момент он с радостью ее прикончил бы. Но хитрая улыбка снова прилипла к его губам.

– Я настаиваю на своем признании, – сказал он. – Обвинения, лежащие на мне, очень тяжелы. А после того, как я повторю свои показания перед судьей, меня приговорят и по этой статье. Так что, нравится вам это или нет, лейтенант, а я и есть «Убийца с „Метаморфозами“»…

– Это мы еще посмотрим, – сказала Лусия, вставая со стула.

Она вышла из допросной вслед за Пеньей. В коридоре Саломон спросил ее:

– Ну ладно, допустим, это не он. Но как, по-твоему, кто?

– Нет, это не он. Но я знаю, кто.

56

Вечер четверга

– Его не нашли, – раздался в трубке голос Ариаса. – На занятиях его не было, и в палатке тоже. Никто его не видел.

– Продолжайте искать.

Она отсоединилась.

– Кого вы ищете? – спросил Саломон, не скрывая своего любопытства.

– Одного из студентов твоей группы.

У него сделался такой вид, словно он свалился с неба, и в его взгляде Лусия прочла полную растерянность.

– Одного из моей группы?.. И давно ты заподозрила неладное?

Она внимательно посмотрела на него.

– Почти с самого начала. Я очень быстро сообразила, что это может быть кто-то из своих. Ведь ДИМАС был слишком хорош… Ты что-нибудь слышал о предприятии «Теранос»?

Саломон кивнул. «Теранос» был одной из новейших американских фирм, специализирующихся на биотехнологиях, с капиталом в миллиарды долларов. Фирма сделала заявку на разработку революционного гемотеста, для которого достаточно нескольких капель крови из пальца, чтобы обнаружить сотни болезней на ранней стадии. Учредительница проекта Элизабет Холмс стала самой молодой из миллиардеров Кремниевой долины и воображала себя Стивом Джобсом в юбке. Стиву Джобсу она подражала во всем, даже в манере одеваться. Устраивала пресс-конференции, раздавала бесчисленные интервью. Пресса была без ума от этой харизматичной юной особы, как и фонды инвестиций, которые оспаривали друг у друга право финансировать ее проект. Это продолжалось до тех пор, пока скептически настроенный журналист Джон Каррейру, дважды лауреат Пулитцеровской премии, не поверивший во всю эту шумиху, не провел собственное расследование и не обнаружил, в чем было дело. Никакого революционного гемотеста вообще не существовало, устройство, именуемое «Эдисон», никогда не работало, а фирма «Теранос» использовала для своих «демонстраций» классические тесты конкурентов! Скандал имел такой резонанс в Штатах, что Голливуд даже запустил в производство фильм на основе материалов дела, а на роль юной обманщицы планировали пригласить Дженнифер Лоуренс.

– То есть ты хочешь сказать, что ДИМАС на самом деле не находил никаких связей с преступлениями разных лет? Так, что ли? – сказал Саломон, и в голосе его послышались изумление и недоверие.

– Я хочу сказать, что ему в этом, несомненно, помогли…

– Но с какой целью?

– Ясное дело, чтобы об этой программе заговорили. Твоей группе, так же как и тебе, очень хотелось, чтобы ДИМАС прославился. Твои студенты тоже хотят быть на виду, Саломон.

– В наше время все хотят быть на виду, – проговорил он почти неслышным голосом.

– И ты тоже хочешь, – мягко одернула его Лусия. – Ну, сознайся, ведь эта пресс-конференция доставит тебе удовольствие. Я и сама провела бы ее вместо тебя: я убеждена, что Гражданской гвардии очень нужна такая программа, как ДИМАС. К тому же, как ты выразился, это было бы прекрасным способом воздать должное работе Ассы и Алехандро…

Он удивленно взглянул на нее.

– Это не мог быть кто-то из группы, и ты это хорошо знаешь.

– Вот как? А почему? Я знаю, о чем ты сейчас подумал. Что первое двойное убийство произошло тридцать лет назад. А ребята из твоей группы очень молоды: когда это случилось, они еще на свет не родились. Вспомни, что мы нашли в Граусе, в этой проклятой усадьбе. Может, Сесар Болкан и совершил первое из убийств, и это он похитил ребенка первой пары… сам знаешь, для чего… А тот, кого мы ищем сегодня, более молодой имитатор, который каким-то образом услышал об этой истории.

– Но что позволяет тебе утверждать, что убийца входит в мою студенческую группу?

Они находились в одном из кабинетов казармы Гражданской гвардии. Похоже, что аварию с электричеством пока не ликвидировали, и в тусклом оранжевом свете кабинет напоминал комнату для прощания с покойным.

– Сравнение отпечатков пальцев, – ответила Лусия.

– Что?

Она взглянула на него исподлобья.

– Когда у меня появились первые подозрения, я воспользовалась одной из наших встреч в лаборатории… чтобы стянуть стакан и зубную щетку одного из твоих студентов. Потом отправила Ариаса в библиотеку взять тот экземпляр «Метаморфоз», который, предположительно, брал Альфредо Гюэль, снять отпечатки пальцев у сотрудников библиотеки, чтобы исключить их и поискать на книге другие отпечатки. Бинго. Отпечатков Гюэля на книге не было, потому что Альфредо, сказать по правде, с этого и начал: он вообще не заглядывал в книгу. Зато человек, который взял книгу на карту Гюэля, не мог вернуть ее, оставаясь в перчатках, – это могло привлечь внимание сотрудников, которые потом могли бы его опознать. Выбора у него не было: пришлось оставить отпечатки на обложке книги. И они совпали с отпечатками на стакане и зубной щетке… Улисса Джойса.

– Улисса?! – выдохнул изумленный Саломон и повернулся к Пенье: – Вы были в курсе?

Глава труппы ЦОП по расследованию убийств, краж и вымогательства кивнул и погладил усы.

– Прошу прощения, профессор, но на той стадии расследования мы не могли доверять вам в достаточной мере.

– А Гюэль?

– Конечно, Улисс не мог действовать один, – сказала Лусия, – но у меня все меньше уверенности, что убийца – Гюэль. Нет, всех убивал Улисс…

Она спрыгнула со стола, на котором сидела.

– Нам удалось связаться с полицией Сомерсета и Эйвона, в чьем ведомстве находится Бат. В Англии ребенок считается уголовно ответственным с десяти лет, и его имя может быть занесено в полицейскую картотеку. Исходя из информации, которую мы получили, Улисса Джойса неоднократно задерживали в возрасте от десяти до четырнадцати лет за кражи в соседских домах, за неоднократные попытки поджечь здание школы. Потом он успокоился.

– Либо потому, что бывал под арестом, либо потому, что стал гораздо хитрее и его не смогли поймать. О черт! – Саломон вздохнул и оглядел всех. – В общем, получается, что по профилю он подходит идеально…

57

Вечер четверга

– Все люди – хвастуны, – объявил Пенья. – Продолжим расследование завтра. Мы с подполковником комендатуры решили, что подозреваемый до утра останется здесь в наручниках. Идите отдыхать. Завтра утром вы нужны мне в хорошей форме…

– Пойдем пообедаем? – предложил Саломон Лусии с видом побитой собаки, и она не смогла отказаться.

Электричество починили, но гроза все с той же силой бушевала над городом, раздирая молниями ночное небо и размывая контуры двух кафедральных соборов с колокольнями. Дождь всю дорогу до исторического центра барабанил по крыше автомобиля, и в узких улицах его слегка потряхивало на мокрой плитке.

Они выбрали маленький ресторан возле Пласа Майор. Теплый зал был украшен черно-белыми фотографиями и керамикой, с потолочных балок над баром свисали окорока. Они заказали поросенка с белыми грибами для Саломона и фаршированных кальмаров с черным рисом для Лусии. Погрузившись в свои мысли, профессор едва прикоснулся к тарелке.

– Как подумаю, что он почти все время был рядом со мной, а я ничего не заподозрил… – сказал он, нервно разминая хлебный мякиш. – Он действительно был парень странноватый и держался особняком, но… социопат? И я, опытный криминолог, дал этому мальчишке себя облапошить?

Лусия посмотрела на него.

– Иногда то, что мы ищем, лежит у нас под носом, и именно поэтому мы его не замечаем.

Саломон потерянно усмехнулся.

– «Украденное письмо»…

– Что?

– Да так, ничего… Новелла Эдгара По, который был виртуозным выдумщиком разных полицейских загадок… А ты действительно думаешь, что ДИМАС не сам отыскал связи между преступлениями? Что все подстроил Улисс? Но тогда, значит, программа провалилась…

– Я не специалист и на этот вопрос вряд ли смогу ответить.

Дождь слезами катился по окнам. Лусия различила на темном стекле отражение растерянного взгляда своего собеседника.

– Что же я смогу завтра сказать на пресс-конференции? – пробормотал он.

– То же, что и раньше: что ДИМАС – один из ключей к успеху этого расследования, что вы нуждаетесь в хорошем финансировании, в средствах. Такая программа нам нужна, Саломон… Валяй, не стесняйся приукрасить действительность. В конце концов, Улисс хотел закрепить успех ДИМАСа, сыграв роль подражателя, но ведь ДИМАС все же обнаружил связь между двойными убийствами?

– Как ты думаешь, каким образом Улисс сумел догадаться, что вы у него на хвосте?

– Не знаю. А ты не задавал себе вопрос, почему он выбрал мишенью своих «друзей»?

– Счастливая пара, – предположил Саломон. – И они все время мозолили ему глаза. Такое зрелище для него невыносимо, вот он и не выдержал… Как думаешь, он уехал из Саламанки?

Боковым зрением Лусия уловила за окном какое-то движение и быстро повернула голову. Но это был всего лишь прохожий, который под дождем спешил либо домой, либо в тепло любимого бара.

– Не знаю. Но я не успокоюсь, пока мы его не арестуем.

* * *

Дождь лил как из ведра, и из водосточных труб на потрескивающую плитку мостовой улицы Замора выливались целые реки, когда они бегом влетели в «Дания Палас». Вот уж потоп так потоп… Между автомобилем и дверью дома было не более двадцати метров, но они промокли до нитки. Саломон вызвал лифт, отряхиваясь, как мокрая собака, и разбрызгивая вокруг себя капли воды. Лусия увидела, как чей-то силуэт в темном капюшоне быстро прошмыгнул вдоль застекленной двери в отсветах грозы, и поняла, до какой степени нервничает.

Тесная кабина лифта едва не вызвала у нее приступ клаустрофобии. На площадке Саломон отпер двойную дверь, а когда закрывал, Лусия проверила, хорошо ли закрыл. Под ударами грома, дождя и ветра дом скрипел и стонал, как старик.

– Если б ты был Улиссом, что ты предпочел бы: действовать тихой сапой, как вор, или отколоть что-нибудь дерзкое?

Долго не раздумывая, он ответил:

– Парень слишком горд и самоуверен. Конечно, он захочет отыграться и выправить положение, а потому выберет дерзкую выходку…

Лусия пристально на него посмотрела. Когда они вошли в узкий коридор, заставленный книгами, вода стекала с их одежды на паркет.

– А кого ты выбрал бы мишенью для этой выходки?

Он мрачно покосился на нее.

– Либо тебя, либо меня.

Она покачала головой и сказала:

– Вот и я об этом думаю… И что может послужить лучшим местом для атаки, чем этот дом, где все спят? А лучшее время для атаки – гроза, конечно…

– Что ты предлагаешь?

– Я полагаю, оружия у тебя нет?

– Нет. А зачем оно мне?

– Ладно, – сказала Лусия. – Будем дежурить по очереди. Твое дежурство первое. Свари себе кофе и устраивайся в гостиной. Если услышишь подозрительный шум – сразу кричи. Я легко просыпаюсь.

– Хорошо, а если я задремлю?

Она пошарила в кармане и вытащила какую-то коробочку.

– Выпей одну таблетку, но только одну, не больше.

– А что это такое?

– Модафинил, мощное средство от сонливости. Позволяет бодрствовать много часов подряд. Его используют в службе захвата. Ты случайно не сердечник?

– Гм… нет, мой врач говорит, что у меня сердце молодого человека, – ответил профессор, взяв из ее рук коробочку. – Может, это немного чересчур?

– Саломон, ни у тебя, ни у меня не должно быть желания заснуть, пока Улисс бродит по улицам, размышляя, как бы до нас добраться.

– Отлично, я понял. Иди спать. Я буду сторожить на совесть.

– Сначала я приму душ и поставлю будильник в телефоне на три часа. Счастливо.

Теплая вода согрела ее и немного успокоила. Она стекала по телу, прокладывая себе путь по волосам, вдоль спины, по затылку, плечам и по изображению Рафаэля с раскинутыми на кресте руками. Потом Лусия вытерлась, высушила волосы и вошла в спальню. Зажгла лампу на ночном столике и уже в пеньюаре, который ей любезно предоставил Саломон, улеглась и набрала номер. Квартира профессора располагалась на последнем этаже, и было слышно, как ветер завывает в черепице.

– Лусия? – раздался в трубке голос ее бывшего мужа.

– Привет. Можешь дать мне Альваро?

В трубке помолчали.

– Ты на часы смотришь?

– Пожалуйста, Самуэль: всего на пять минут. Он в любом случае снова заснет. Ты ведь знаешь, спит он крепко…

– Нет, Лусия, извини. Уже очень поздно. Позвони завтра.

Она сдержала поднимающийся в душе гнев.

– Самуэль, прошу тебя… Мне действительно надо с ним поговорить. Позвонить раньше я не могла. День у меня выдался… очень трудный.

– У всех бывают трудные дни, Лусия. Ты что, думаешь, одна такая и трудные моменты случаются только у тебя?

– Самуэль, – простонала она, разрываясь между бешенством и полной потерей сил. – Обещаю, что в следующий раз позвоню точно в назначенное время. Прошу тебя…

– Извини, Лусия. Позвони завтра. Я не стану будить нашего сына только лишь из-за того, что тебе взгрустнулось. Спокойной ночи.

– Черт тебя возьми! С этой бабой ты стал совсем дураком! Пошел ты знаешь куда? Далеко и надолго!

Самуэль еще немного помолчал и отсоединился.

А Лусии понадобилось несколько минут, чтобы гнев улегся и начал потихоньку остывать, как лава на склоне вулкана. Откинувшись на подушки, она ждала, когда придет сон. Но он не приходил. Слишком силен был стресс, и слишком много мыслей теснилось в голове.

Она подумала о своем мальчике. Потом об Улиссе.

Где он сейчас?

Как она и предположила, бродит где-нибудь в ночи, на ветру, замышляя свой дерзкий и заметный поступок?

Что он делает?

А может, он где-то внизу, возле дома…

Наблюдает за их окнами и обдумывает, как пробраться внутрь и сорвать на них все свое зло и досаду?

Ведь он так уверен в себе.

В своем интеллектуальном превосходстве.

Лусия не знала, когда и откуда прилетит удар, но что он прилетит, знала совершенно точно…

О да, уж в этом она была уверена.

Улисс Джойс еще не сказал свое последнее слово.

* * *

Сразу после двух часов ночи она проснулась и взглянула на радиобудильник, стоявший на ночном столике: красные цифры исчезли. Аппарат был выключен.

Лусия протянула руку к лампе. Ничего. Полная темнота. Всмотревшись в темноту в направлении окна, она различила слабый свет за задернутыми шторами.

Тогда Лусия встала, наощупь обошла кровать и отдернула штору.

На улице действительно было светлее…

Внизу горели фонари, пробиваясь сквозь полосы ливня. Купол городского света плыл над крышами, отражаясь в набухших дождем облаках. Чертовщина какая-то… Снова вспыхнула молния, осветив комнату изнутри. Что же ее разбудило? Молния? Или она все-таки услышала какой-то шум?

– Саломон?

Никакого ответа. Сердце у Лусии колебалось, решая, забиться ему как у бегуна на средние дистанции или как у спринтера. Она включила телефонный фонарик, взяла со столика пистолет и дослала патрон в ствол.

И сразу почувствовала в левой руке вес своей «Беретты», морщинистую плотность ее рукоятки под пальцами; указательный палец надежно и уверенно вытянулся вдоль ствола рядом со спусковым крючком.

– Саломон? – повторила она чуть громче.

Ей ответила только тишина квартиры. Лусия прислушалась. Ветер и дождь все так же завывали снаружи. Это мало помогало. Она на секунду выпустила из руки телефон, чтобы открыть дверь спальни, и, держа телефон в правой руке, а оружие – в левой, выскочила в коридор.

Стоящие вдоль стен ряды книг отражали свет фонарика. Однако этого слабого света было мало, чтобы осветить просторную гостиную, погруженную в сумрак. Не горела ни одна лампочка. Что за черт?

Лусия нервно моргнула. Потом, пытаясь угадать, что может таиться в этой чернильной тьме, медленно двинулась вперед. И увидела Саломона, сидящего в кресле.

О господи! Она быстро подошла к криминологу и направила на него луч телефонного фонарика.

– Саломон!

Он вздрогнул, веки его дернулись, и глаза открылись. Вот дурак, он заснул! Несмотря на уговор… Увидев ее, профессор выпрямился и вытаращил глаза.

– Лусия? Что случилось?

– Тише ты! – Она снова оглядела гостиную, повернувшись кругом. – Электричество отключено. Причем только здесь. На улице все в порядке… Я думаю, в доме, кроме нас, кто-то есть…

Он окончательно проснулся, выпрямился в кресле и поплотнее запахнул полы халата, словно замерз.

– Как это: «кроме нас, кто-то есть»? Это ты о ком? Об Улиссе?

В его голосе она уловила страх. Саломон точно так же обшаривал взглядом темноту. И взгляд этот был испуганный. Она же мысленно исключила коридор и спальню, откуда только что вышла.

Оставалась целая анфилада других комнат. Квартира просторная, места, где спрятаться, хоть отбавляй.

– О ком же еще? – ответила Лусия.

58

Вечер четверга

Она шла вдоль спящих комнат, и мозг ее был взбудоражен до предела. Под слабым лучом фонарика тени от мебели шевелились, как живые; казалось даже, что они меняются местами.

Тишину нарушали только ее тихие шаги и шум грозы. Лусия в спешке натянула джинсы и широкий шерстяной пуловер и теперь двигалась как солдат на поле боя: собранно, отстраненно, анализируя каждый шаг. Всему сейчас нашлось место: приобретенным рефлексам, тренировкам, инстинкту выживания.

Теория трех видов мозга напрасно старается поставить нас в тяжелое положение. У Лусии на самом деле возникло ощущение, что у нее включился архаический мозг. Иными словами, ее мозг действовал по ментальной схеме, которая позволяет складывать и обобщать обрывки информации, полученной от множества сенсорных датчиков.

Лусия сделала еще шаг.

Дверь кухни… Она с оружием в руке оказалась как раз в квадрате двери, когда снаружи сверкнула молния. На какую-то долю секунды лейтенант увидела перед собой чью-то фигуру, а потом из центра этой фигуры внезапно вылетел язык пламени. От ударной волны заболели барабанные перепонки, в ушах засвистело. Лусия почувствовала, как пуля пробила ее пуловер, едва коснувшись руки, поскольку она успела быстро отскочить в сторону.

Прижавшись спиной к стене, справа от двери, и часто дыша, Лусия ощупала рану. В пуловере образовалась дыра, снизу натекало что-то теплое. Боли она не чувствовала, да и рана, судя по всему, была неглубокая: так, царапина… Спустя секунду Лусия ринулась к кухне, полуприсев, почти на четвереньках, с оружием наизготовку, – и перешагнула порог.

Двойная застекленная дверь, ведущая на террасу, была открыта. Порывы ветра ударяли ее об стену, она стучала, а дождь заливал пол в кухне.

Когда раздался выстрел, она где-то бросила свой мобильник.

Отказавшись от света, Лусия вслепую выбежала на террасу, обогнув стол, за которым Саломон имел обыкновение завтракать. И вовремя: она успела разглядеть, как Улисс перемахнул через балюстраду на другом конце террасы и спрыгнул вниз. Под струями дождя она подбежала к краю балюстрады и посмотрела вниз. Он бежал по крышам соседних домов.

– Улисс, стой! – крикнула Лусия.

Голос у нее звучал хрипло от адреналина. Ночное небо над Саламанкой походило на коробку с гримом: там были все оттенки оранжевого, желтого, зеленого и синего, перерезанные полосами дождя. Яркое свечение города вело Улисса в его отчаянном бегстве по темным крышам. Интересно, куда же он надеялся убежать?

Засунув пистолет за ремень джинсов, Лусия тоже перелезла через балюстраду.

Она оказалась на крыше, где черепица была скользкой, как ледяной каток, и сильно покатой. Помимо воли, Лусия съехала к бортику. Когда же увидела внизу головокружительный колодец внутреннего двора, окруженный темными окнами, сердце у нее замерло где-то в горле. Возле ее щеки клокотала воронка воды, сразу сливаясь в водосточную трубу. От нее до земли было метров пятнадцать. Головокружение тотчас же прочистило ей желудок.

Лусия встала и почти на четвереньках поползла по черепице наверх. Всякий раз, когда вспыхивала молния, она, как в зеркале, отражалась в заледеневшей крыше. Добравшись до конька, лейтенант встала. Ее била дрожь. Улисс лез по стене двухметровой высоты, чтобы добраться до следующей террасы. Она бросилась за ним вдогонку – и распласталась на животе, когда он обернулся и выстрелил в нее.

Лусия даже не услышала свист пули. Вряд ли он по-настоящему в нее целился – скорее всего, просто хотел напугать и заставить двигаться медленнее. Она шла за ним, точно повторяя его путь по лабиринту крыш, и полезла на ту же стену, чтобы дойти до следующей террасы. Подтянувшись, увидела, что он бежит вдоль большого освещенного окна и быстро скрывается за углом какого-то дома.

Лусия вытащила из-за пояса пистолет. Одежда на ней промокла до нитки. Дождь барабанил по затылку, по спине, пробирался под отяжелевший от воды пуловер. Ливень хлестал в лицо; она все время моргала, стараясь сбросить с ресниц воду, и несколько раз вытерла лицо. Дождь очень мешал. Но Лусия говорила себе, что им с Улиссом одинаково плохо. Она лихорадочно искала выход. Чем же это все закончится? Дуэлью на пистолетах, как в вестерне? Абсурд…

А потом она упала.

Она уже добежала до того самого угла стены, за которым он исчез, как внезапно попала ступней в какую-то ямку, и инерция протащила ее вперед.

Снова прозвучал выстрел…

Лусия услышала свист: пуля на этот раз прошла очень близко. Падение спасло ее, потому что, дернувшись вперед, она упала на колено. Щиколотку пронзила острая боль. Вывих. И тут она увидела Улисса.

Он стоял шагах в пяти от нее на краю террасы, повернувшись спиной к пустоте. Пистолет был нацелен на нее.

И тогда Лусия все поняла. Что все кончено. Что вот тут и прекратится ее жизнь. Падая, она выронила «Беретту». Какая идиотская смерть… Улисс смотрел на нее, но она не видела его глаз: лицо закрывал капюшон. Сквозь дождь она различала только высокий темный силуэт и отблеск света на стволе пистолета. Чего он ждал?

Да стреляй же ты, и пусть все кончится.

Лусия слышала его дыхание и дрожала всем телом. Одна часть ее сознания замерла и ждала фатального выстрела, а другая работала на полную катушку. Она принялась считать.

Один.

В голове промелькнула мысль об Альваро. Своего сына она больше не увидит. Он вырастет без нее.

Два.

Она подумала о Рафаэле. Никто не будет плакать по ней. Никто? Ну, может быть, Пенья и Ариас погорюют немного, вспоминая ее дела, а может, даже сложат о ней что-то вроде легенды. Наверное, мать и сестра тоже поплачут. И Адриан. И Альваро, конечно. В ночном небе слышались раскаты грома. Она вздохнула.

Три.

Господи, чего он ждет? Дыхание у нее участилось. Дождевая вода попала в горло, она закашлялась и еще раз вытерла лицо.

Он что, приходит в возбуждение, оттягивая момент выстрела? Ему приятно видеть ее совершенно беззащитной у своих ног? Наверное, такие как он всегда упиваются страхом своих жертв. И наслаждаются своим всемогуществом. Потому и оттягивают развязку.

И вдруг в ней словно что-то щелкнуло.

Она ощутила, как ее захлестнула волна бешенства и отчаяния, воля собралась в кулак, и дальше ее уже, как раненого зверя, повел инстинкт выживания. Все, она перешла на «автопилот», и все мышцы уже напряглись, хотя она даже пальцем для этого не пошевелила.

В следующий миг Лусия дважды, насколько могла стремительно, перекатилась по крыше.

И сразу услышала выстрелы. Он наконец-то решился стрелять. Слишком поздно. Она бросилась к нему, вытянув руки, и в три прыжка оказалась сверху, как раз в тот момент, когда он начал целиться.

На этот раз пуля пробила ее плечо.

А он улетел. В буквальном смысле слова.

Улетел в оранжевое небо Саламанки. Он планировал, почти красиво раскинув руки. Как Рафаэль… Полет закончился шестью этажами ниже глухим ударом о тротуар.

Лусия подошла к краю крыши, держась за плечо, которое начало гореть. Это было хорошим признаком: значит, она жива.

Внизу виднелось распростертое тело. На улице не было ни души. И ни один любопытный прохожий не обратил внимания на неподвижную фигуру, лежащую в неестественной позе, вывернув под неестественным углом правую руку и левую ногу. И уж совсем странную позицию занимала голова. Из-под нее растекалась лужа крови, которую сразу смывал поток дождя.

Улисс Джойс умер, как и жил: в одиночестве.

Лусия попыталась пошевелить раненой рукой. Боль была резкая, но вполне терпимая. Это означало, что пуля не задела ни кости, ни какой-нибудь глубокой мышцы.

Откуда-то слышался панический голос Саломона, который звал ее. Он орал так громко, что, казалось, рискует порвать себе связки.

Ей пришлось проделать весь путь в обратном направлении. Саломон, стоя на террасе, наблюдал, как она подходит, и улыбка его становилась все шире. Он помог ей взобраться на террасу, обнял и прижал к себе. Ее била крупная дрожь, и сейчас она не смогла бы сказать, была ли это дрожь от облегчения, от пережитого страха или от боли.

Дождь обрушивался на них сверху, бил по головам, смывая кровь, усталость и грехи.

– Он мертв, – сказала Лусия.

– А ты ранена.

– Пустяки, царапина.

Больше они не говорили ни слова. И Лусия не могла бы сказать, сколько они простояли вот так под струями дождя, дрожа и прижавшись друг к другу. Гром эхом отзывался в ночи на удары ее сердца.

59

Вечер пятницы

У входа в театр Саломон Борхес разговаривал с двумя пожилыми мужчинами в костюмах, при галстуках и в зимних пальто – должно быть, какими-то влиятельными персонами из университета.

Было около семи часов вечера. Лусия торопливо пробралась сквозь толпу к дверям. В вестибюле теснились профессора, студенты, зеваки, официальные лица. Вечерние платья, искусственные и настоящие меха, и даже галстуки-бабочки… Можно было подумать, что все явились в театр. Да, в конце концов, разве это был не театр?

Маленькая площадь Лисео почернела от собравшейся толпы. Лусия подумала, что новости разносятся по Саламанке очень быстро, и войти в театр смогут далеко не все.

Здесь было и телевидение. Два информационных канала прислали небольшие мобильные группы с облегченным оборудованием: времена изменились.

Весь день ее не покидало одно ощущение, что в этот вечер она оказалась на своем месте и сделала все, что было нужно сделать. Нынче Лусия купила себе легкое не по сезону платье в магазине «Зара» и подкрасилась чуть ярче обычного. За несколько часов до этого начальство довело свое решение до сведения Пеньи, а тот довел до ее сведения. Наверху не только желали, чтобы пресс-конференция состоялась, но чтобы в ней принял участие ЦОП.

– На этот раз тебе не отвертеться, – сказал Пенья. – Это приказ очень высокопоставленных лиц…

– Таких высоких, как этот?

* * *

Сидя во втором ряду, Эктор Дельгадо оглядывал зал. Многие из присутствующих были ему знакомы, и кое с кем он раскланялся. Его сопровождала красавица жена. Мануэла была великолепна в свободном платье от Альберты Ферретти под манто «Макс Мара» с капюшоном, отделанным лисьим мехом. Она оставила детей с няней: это мероприятие не для них. Правда, нигде не было написано, что на пресс-конференцию не допускаются дети до двенадцати лет, но все прекрасно знали, что здесь можно услышать вещи, не предназначенные для детских ушей. Несомненно, именно поэтому сюда пришло столько народу: всем хотелось услышать о скандале, о резне и испытать дрожь от вида крови.

У советника по делам образования правительства Кастилии и Леона слегка пересохло в горле. Он был одним из немногих присутствующих, кто знал, что пресс-конференция пойдет отнюдь не по намеченному сценарию.

Эктор поднял глаза и оглядел круглые балконы, обрамлявшие зал и сверкавшие, словно шкатулки с драгоценностями. Какое чудесное место… Подумать только, ведь театр Лицеум был закрыт, пока в 2002 году, когда Саламанка была названа культурной столицей Европы, его не отремонтировали, отреставрировали и придали ему первоначальный вид, какой он имел в XIX веке.

Когда свет начал гаснуть, советник перенес внимание на сцену. Можно было действительно подумать, что начался спектакль.

Дельгадо затаил дыхание, увидев, как на сцену один за другим поднимаются все четверо, чтобы занять свои места за длинным столом: Саломон Борхес, ректор университета, декан факультета и, наконец, лейтенант ЦОП Лусия Герреро.

Его старый «друг» криминолог не решался улыбаться, учитывая драматические обстоятельства, сопровождавшие их в последние дни, но советник догадывался, что он наслаждается этим моментом. Это была его минута славы, а ведь о такой минуте мечтают все.

* * *

Лусия пробежала глазами по залу: партер Лицеума был набит до отказа. Она не привыкла находиться в ярком свете рампы, да еще при таком количестве зрителей, а потому для приличия прихватила с собой бутылку минеральной воды. В первом ряду лейтенант заметила Корделию, Веронику и Харуки. Все трое выглядели как привидения. В зале было много студентов и, судя по их манере держаться, немало высокопоставленных лиц. Была здесь и светловолосая журналистка из Мадрида, Кандасе Боикс. Она, улыбаясь, сидела во втором ряду вместе со своими собратьями.

Ректор начал конференцию:

– Добрый вечер, дамы и господа, давайте не будем терять время. Я – Валерио Молина, ректор Университета Саламанки, и хочу сразу предоставить слово моему соседу, профессору Саломону Борхесу, заведующему кафедрой юридического факультета, который расскажет нам о программе ДИМАС, разработанной группой криминологов, которой он руководит. Эта программа позволила прошлой ночью задержать и нейтрализовать настоящего серийного убийцу. Силы безопасности нашей страны в будущем возлагают на эту программу большие надежды. Профессор Борхес, прошу вас…

Саломон откашлялся и наклонился к микрофону:

– Дамы и господа, добрый вечер… Я вижу, что сегодня пришло очень много народу, и в зале присутствуют журналисты… И, конечно же, это не потому, что зрителей этой конференции специально отбирали. Скоро я предоставлю слово моей соседке, лейтенанту ЦОП Лусии Герреро. Но перед тем должен сказать вам несколько слов о том, что только что упомянул ректор университета: о программе, которую мы создали в университете вместе со студентами и которая способствовала, хотя и только частично, завершить трудное расследование…

Профессор выдержал паузу, чтобы оценить тишину, которая повисла в зале после веселого возбужденного шума.

– Прежде всего, я хотел бы, чтобы мы подумали сейчас, – продолжил он, и горло у него сжалось, – о двух жертвах этого убийцы, двух студентах из нашей криминологической группы, которая работала над этим проектом. О двух блестящих молодых ученых, перед которыми открывалось будущее, пока убийца не решил, что их жизни имеют меньшую ценность, чем его чудовищные побуждения. Мне хотелось бы отдать дань уважения докторантам Ассе Дьоп и Алехандро Лорке. Мы будем их помнить…

Он замолчал и окинул взглядом аудиторию. После секундной тишины зал взорвался аплодисментами. Лусия увидела, что Корделия, Вероника и Харуки, понурив головы, внимательно рассматривают носки своих ботинок.

Секунд через пять Саломон жестом прекратил аплодисменты.

– Мне хотелось бы также поблагодарить, – сказал он, разволновавшись до слез, – ректора университета, декана юридического факультета и советника правительства Кастилии и Леона по делам образования Эктора Дельгадо, который сегодня вечером присутствует в зале, за то, что дали возможность нашему университету довести до конца эту программу. Мы не сомневаемся, что в будущем она станет необходимой в расследованиях преступлений силами порядка нашей страны. Эта программа, как уже сказал господин ректор, называется ДИМАС.

Димас – имя библейского персонажа, который…

Лусия моментально отключилась от этих рассуждений. Она приблизительно знала, о чем он будет говорить. И знала также, хотя и не была знакома с университетскими обычаями, что он сделает несколько кругов вокруг да около, прежде чем перейдет к фактам. А ее интересовали именно факты. И правдивые, и ложные…

– …я не стану сейчас останавливаться на вопросах искусственного интеллекта или алгоритмов, – продолжал Саломон. – Может, это покажется вам странным в устах руководителя программы, но я ничего в ней не понимаю, несмотря на то что мои студенты много раз пытались мне растолковать, как она работает.

В зале послышались смешки, особенно среди студентов.

– Но все мы, в конце концов, знаем, насколько искусственный интеллект способен взбудоражить нашу повседневность и изменить нашу жизнь в самых разных ее проявлениях. Отчего же эти качества не должны коснуться работы следователей? Скажем попросту, что ДИМАС – программа революционная, единственная в своем роде, способная восстановить связи, ускользнувшие когда-то от внимания следствия, и навести полицию или Гражданскую гвардию на след опасных серийных преступников, будь то преступления сексуального характера, насилия или убийства.

Он оглядел аудиторию и сделал широкий жест рукой, как бы обнимая публику, ловившую каждое его слово.

– Вот что удалось ДИМАСу… Изучив сотни судебных процессов, которые волонтеры из полиции и Гражданской гвардии в течение двух лет вводили в его память, он обнаружил три дела, разнесенных и во времени, и в пространстве, но имеющих много сходных элементов, никем не замеченных. То ли эти элементы затерялись в дебрях дел, то ли следствие проводили службы, географически отдаленные и не связанные друг с другом.

И Саломон детально разъяснил, о каких элементах шла речь: все они имели постановочную природу, везде фигурировали счастливые супружеские пары, везде им придавали определенные позы и скрепляли клеем, везде на месте таких мизансцен находили ткань красного и зеленого цветов…

– Вид этих мизансцен привел нас к заключению, что убийца, располагая тела подобным образом, вдохновлялся шедевром Овидия «Метаморфозы», длинной поэмой, включающей в себя около двенадцати тысяч стихов и написанной в первом году нашей эры. Вернее, не самой поэмой, а полотнами эпохи Возрождения и барокко, написанными на сюжеты поэмы. Вот эти три картины, вдохновившие преступника на три двойных убийства: «Пирам и Тисба» Жана-Франсуа де Труа, «Кефал и Прокрида» безымянного художника и «Смерть Гиацинта» итальянской школы восемнадцатого века.

Саломон помахал в воздухе тремя репродукциями в формате А4, но было ясно, что дальше третьего ряда никто не сможет ничего различить.

«Сейчас ты потеряешь аудиторию, – подумала Лусия. – Вернись к фактам: то, что ты говоришь, не подтверждает твои тезисы».

– Кроме того, один экземпляр «Метаморфоз» имелся в библиотеке юридического факультета. По многим признакам мы догадались, что именно этот экземпляр послужил убийце источником текстов для анонимных посланий, которые он время от времени нам рассылал. И в этом, несомненно, была его самая большая ошибка. Благодаря посланиям мы его и нашли. А сейчас я передаю слово лейтенанту Лусии Герреро из ЦОП. Это она и ее группа блестяще распутали дело и обезвредили убийцу.

Лусия глубоко вздохнула и отпила глоток воды. Все шло так, как они и договаривались. Теперь ее очередь говорить. Хотя темой конференции и был ДИМАС, люди пришли сюда еще и из-за расследования. Она терпеть не могла выступать на публике, но сегодня отвертеться не удастся. Выбора у нее не было.

– Как уже сказал профессор Борхес, – подхватила лейтенант слова Саломона, – без программы ДИМАС нам никогда не удалось бы установить связь всех трех убийств, из которых самое давнее было совершено в восемьдесят девятом году. Вчера ночью погиб один молодой человек. Его звали Улисс Джойс. Он был студентом и входил в группу криминологов профессора Борхеса. По иронии судьбы, он участвовал в доводке программы, которая помогла его вычислить. Это не вызывает большого удивления: серийные убийцы часто помогают полиции себя обнаружить. И это понятно – они жаждут славы, хотят быть знаменитыми. Им нужно, чтобы о них все говорили. Порой они ощущают себя выше всех, в том числе и выше полиции. У них развивается такой комплекс превосходства, что они не допускают даже мысли, что их могут поймать; они, мол, всегда сумеют уйти от погони, даже когда намеренно оставляют множество улик…

Она подняла голову. В зале было тихо – слышно, как муха пролетит. Все почувствовали, что нудная речь Саломона была не более чем закуска, а вот теперь они приступили к основному блюду.

– Улисс Джойс в точности соответствует профилю, который я только что вам обрисовала: одинокий молодой человек, очень умный, с огромным эго и с такой же огромной жаждой славы и известности. Такой тип личности хорошо известен. У нас были все основания думать, что Улисс Джойс и есть тот человек, которого мы разыскиваем. На него указывало абсолютно все. Но я все еще продолжаю думать, что Улисс Джойс – всего лишь блесна, обманка, призванная нас запутать, и за ним скрывается кто-то другой.

Изумленный зал оцепенел. Лусия видела, как оцепенение растекается по залу, словно черная волна нефти от супертанкера. Ведь ее слова прямо противоречили словам профессора.

На первом ряду Корделия Бликсен и Харуки Танидзаки резко выпрямились на своих местах. И точно так же выпрямился на втором ряду Эктор Дельгадо. Лусия поймала на себе удивленный взгляд белокурой журналистки.

– Во-первых, когда было совершено первое двойное убийство, Улисс еще даже не родился. Я не верю в теорию подражателя, имитатора, потому что только эта теория способна объяснить то, что происходило дальше. Во-вторых, по причине вот этого…

Она помахала в воздухе конвертом, на котором шариковой ручкой было написано ее имя.

– Это письмо доставили лично мне в отделение Гражданской гвардии Саламанки. Я получила его сегодня утром. Примеров, когда серийные убийцы рассылают письма в прессу или в полицию, в которых уверяют, что их не удастся поймать, великое множество. Наиболее известны письма Зодиака, Унабомбера или Сына Сэма в Соединенных Штатах. Они играют на нервах следователей, провоцируют их, всячески высмеивают; более того, демонстрируют свою мотивацию. Но это письмо совсем другого рода… Оно вовсе не преследует цель нас унизить. Напротив, оно написано человеком, который хочет помочь нам докопаться до истины. Я уверена, что этот человек присутствует сейчас в зале.

По аудитории прокатился ропот, который быстро превратился почти в рычание. Ректор и декан ошеломленно на нее взглянули, а Корделия, Вероника и Харуки вытаращили глаза. Все жадно вслушивались в каждое слово Лусии.

– Человек, написавший это письмо, хорошо знаком с тем, кого считает убийцей. Они знают друг друга с детства. Они учились в одной школе, в одном лицее, а потом и в одном университете… Автор письма описывает симптомы и характерные семейные обстоятельства, которые часто упоминают специалисты по серийным убийцам. Это жестокость по отношению к животным и к другим детям, отказ признавать любой авторитет, разобщенная семья, вспыльчивый отец, который плохо с ним обращается; отношения с матерью постоянно колеблются – он ее то идеализирует, то люто ненавидит. Согласно письму, убийца в возрасте десяти лет проткнул стрелкой компаса лоб своему однокласснику за то, что тот посмеялся над его маленьким ростом. Автор письма утверждает, что с тех пор, как семья убийцы поселилась в их квартале, из квартала исчезли все кошки. Все соседи знали, что отец с малых лет почти каждый день бил мальчика и издевался над ним. Когда я прочитала это письмо, мы навели справки и выяснили, что человек, о котором идет речь, в юности, учитывая все его особенности, находился под наблюдением психиатра, однако потом, когда он повзрослел, это наблюдение сняли, потому что тревожные факты больше не повторялись…

Лусия молча положила конверт на кафедру.

– Между тем человек, о котором идет речь, добился высокого положения в социальной иерархии: он разрабатывал блестящие проекты, получил должность заведующего кафедрой, а его лекции очень популярны среди студентов. Однако известности в узкой университетской среде его необъятному эго было мало. Он хотел войти в историю криминологии и в анналы злодеяний. Короче, сохраниться в памяти потомков.

Лусия быстро взглянула на рацию «уоки-токи», лежащую возле нее на столе рядом с бутылкой воды.

– И тогда, – продолжила она, – этот человек замыслил поистине макиавеллиевский план, чтобы добиться славы, которой он так жаждал. Как и многие тщеславные ученые, чья известность угасает, он решил фальсифицировать результаты собственных экспериментов и стал сам совершать необычайные, изысканные преступления. А его группа успешно раскрывала их с его помощью и с помощью программы, которую они создали. Для таких целей ему нужен был сообщник, владевший тем, чем сам профессор не владел: компьютерами и алгоритмами. Такого сообщника он нашел в Улиссе Джойсе, студенте факультета информатики. Парень был даровит, тщеславен, одинок и в то же время раним и неуравновешен. Им было очень легко манипулировать, ведь его моральные принципы представляли собой прямую противоположность непомерному эго. Кто знает, может быть, наш герой проводил все вечера напролет в студенческих кафе Саламанки, наблюдая, вслушиваясь в разговоры, пока не нашел там эту редкую жемчужину и не позвал в свою группу, чтобы получить от него помощь в осуществлении своего сложного плана.

– Лейтенант, – раздраженно вмешался декан, – хватит ходить вокруг да около и сыпать обвинениями! Давайте вернемся к фактам: кого, по-вашему, в нашем уважаемом университете можно обвинить во всем этом?

– Я скажу, господин декан, обязательно скажу. Этот человек уже совершил двойное убийство тридцать лет тому назад, и тогда его не поймали. Как вам сказали сегодня, его вдохновили на этот «подвиг» «Метаморфозы» Овидия. Поначалу я подумала, что он просто обожал этого поэта. Он помешан на книгах, дома у него их тысячи. Но потом поняла одну вещь: его восхищал не ссыльный поэт. Нет, его восхищала безграничная власть императора, его право казнить и миловать своих подданных. Право разбивать их жизни, как разбил он жизнь Овидия. Одним словом, как только он нашел сообщника, то сразу приступил к осуществлению плана. В присутствии своего товарища Алехандро Лорки, который не догадывался о замысле нашего героя, Улисс Джойс сделал вид, что с помощью ДИМАСа обнаружил некие связи между всеми убийствами, и позвонил профессору, чтобы объявить ему эту радостную новость… Однако для пущей уверенности, что это событие прогремит и обретет необычайные пропорции, не хватало одного ингредиента: к примеру, женщины-следователя, которая как раз займется похожим громким делом…

Лусия перевела дух и покосилась на своего соседа справа. Его лицо утратило всякое выражение, по щеке катилась капля пота. В зале поднялся невообразимый шум. Она уткнулась лицом в микрофон, стараясь говорить громче, чтобы перекрыть шум.

– И он убил одного из моих коллег, приклеив его тело к кресту, а потом заявил, что якобы нашел информацию о давнем преступлении в газете тридцатилетней давности и смог с помощью ДИМАСа связать несколько преступлений, поскольку в статье упоминался клей.

Когда же я получила анонимное письмо в отеле в Сеговии, куда мы выехали для расследования с человеком, о котором идет речь, у меня возникло подозрение. Сначала я подумала, что убийца выследил нас, но потом поняла, что этому есть более простое объяснение.

Сидевший рядом с ней Саломон Борхес спокойно поднялся с места. Лусия не стала его задерживать: все выходы были под контролем.

– Автор второго письма, того самого, что я получила нынче утром, давний знакомый нашего героя, написал, что в конце восьмидесятых потерял его из виду на несколько лет. По времени это совпадает с первым двойным убийством. Я справилась, где был в этот период наш герой, и выяснила, что, получив докторскую степень, он уехал преподавать в Сарагосу, откуда родом была его супруга. Возможно, он воспользовался этим, чтобы оказаться в Верхнем Арагоне. Мы до сих пор не знаем, каков был мотив первого двойного убийства. И точно так же не знаем, почему он прекратил убивать – если действительно прекратил – на целых двадцать шесть лет. Но надеемся, что он сам прольет на это свет, когда мы будем его допрашивать.

Она повернула голову и увидела, что Саломон быстро уходит и исчезает в кулисе. Здоровой рукой – другая рука висела на перевязи – Лусия схватила «уоки-токи», нажала на кнопку и сказала: «Внимание, он выходит».

– Теперь наш герой преподает криминологию здесь, в университете Саламанки. Он только что сидел рядом со мной. Да, речь идет о профессоре Саломоне Борхесе…

По залу прокатилось громкое «о-о-о!».

– Лейтенант! – крикнул декан. – Хватит! Здесь не место для…

– Этой ночью, – продолжала Лусия, ничуть не смутившись, – его сообщник Улисс Джойс стрелял в меня. Я полагаю, что профессор Борхес убедил его в такой необходимости, потому что я стала представлять для них серьезную опасность. Но все пошло не так, как было намечено. Когда юный Джойс нацелил на меня ствол своего пистолета, он не сразу спустил курок, и я успела его обезоружить. Тогда мне показалось, что Улисс смаковал этот момент. Но теперь я думаю, что он просто впервые в жизни собирался убить человека, потому и замешкался. И это спасло мне жизнь. Сказать по правде, смерть Улисса вполне устраивала Саломона Борхеса. Виновный был обезврежен, и больше никто не мог на него донести.

Она снова помахала конвертом с письмом, полученным сегодня.

– Никто… кроме того, кто написал это письмо.

– Это я его написал, – торжественно произнес советник по делам образования, поднявшись в полный рост перед изумленной аудиторией, – поскольку убежден, что лейтенант Герреро права!

– Господин советник! – рявкнул громовым голосом декан, окончательно выйдя из себя. – Что здесь происходит? Вы можете разъяснить мне весь этот цирк?

– Щелчок произошел тогда, когда убили тех двух студентов, – продолжал Дельгадо, не обращая внимания на декана.

– Лейтенант! Лейтенант! – раздался хриплый голос из «уоки-токи». – Объект сбежал!

Лусия помчалась что было духу, хотя ей очень мешало простреленное плечо.

60

Вечер пятницы

– Я не видел, как он уходил со сцены, – оправдывался гражданский гвардеец, у которого все лицо было в крови. – Он выскочил из кулисы и дал мне по голове вот этой штукой, прежде чем я успел что-либо сделать.

Он показал бутафорский деревянный меч, лежавший на полу. Им, несомненно, только что воспользовались для очередного действия спектакля.

– Черт вас всех подери! – взвилась Лусия. – Я же велела вам быть начеку!

Она быстро огляделась. В темном лабиринте кулис, загроможденных декорациями, шторами и разномастной мебелью, было немало мест, где можно спрятаться.

– Прочешите квартал! – крикнула она.

– Уже сделано. Наши дежурят повсюду, в каждой улице. Он по-любому далеко не уйдет.

– О вашем упущении поговорим позже…

Охранник с окровавленным лицом побледнел. Лусия тряхнула головой и здоровой рукой толкнула металлическую штангу двери запасного выхода. Облупившиеся стены коридора покрывала желтоватая штукатурка.

Лейтенант бегом ринулась по коридору, который дальше раздваивался, и она оказалась перед выбором: куда бежать? Налево или направо? Слева виднелась двойная застекленная дверь, и Лусия подумала, что Саломон должен был побежать туда, где дверь, потому что не знал этого помещения. Ведь справа мог оказаться тупик.

Она прошла в дверь и очутилась в просторном глубоком внутреннем дворе с кирпичными стенами – на стенах десятки маленьких квадратных окон, на земле прямоугольником расставлена дюжина скамеек. Территорию освещали четыре фонаря. Ну просто готовая сцена для очередного действия. Все как-то неестественно симметрично и безлико. И все дышит томительной и тревожной строгостью. Как тюрьма или студенческая общага.

Лусия поискала глазами Саломона, но здесь никого не было.

Она уже собралась ринуться налево, когда он появился на другом конце двора и двинулся к ней. Видимо, наткнулся на закрытую дверь и повернул обратно. А может, заметил на улице гвардейцев… Увидев ее, Саломон застыл на месте. Лусия здоровой рукой навела на него пистолет, слегка потеряв равновесие из-за больной руки.

– Не двигайся!

Он поднял руки.

– А если я не выполню твою команду, ты что, выстрелишь в меня?

– Не двигайся, мерзавец!

Саломон поморщился.

– Мерзавец? А как же наша дружба, Лусия? Я твоей дружбой дорожу. Ты – человек, которого я очень ценю… Даже если я тобой… немного и манипулировал.

– Конец песни, Саломон! Скоро у тебя будет то, чего ты хотел: ты станешь знаменит. Правда, в тюрьме.

Он покачал головой.

– У тебя нет никаких доказательств. Все это всего лишь твои гипотезы. Любой хороший адвокат от них камня на камне не оставит. И ни один суд присяжных не поверит этой абракадабре!

– Верно, доказательств маловато. Но если учесть твою попытку к бегству, то считай, что ты сам назвал себя убийцей. Это и было целью моего вмешательства…

Лусия быстро подняла глаза. В окнах появлялось все больше и больше молодых лиц. Значит, она не ошиблась: это студенческое общежитие. Десятки ребят высунулись из окон и смотрели, как женщина нацелилась из пистолета в мужчину. Вот и публика для последнего представления…

«Третий акт, – подумала Лусия, – финальная сцена».

– Все кончено, Саломон. Ты проиграл. Нынче вечером состоялось твое Ватерлоо… Я хочу знать, что ты сделал с ребенком! – Она чуть выше подняла дуло пистолета. – Убил его своими руками? А может, твоим сообщником был Сесар Болкан и вы провернули это вместе? Отвечай!

Саломон помедлил и с потрясенным видом замотал головой:

– Да никогда в жизни! Мальчик – это досадная случайность. Я его не увидел, он спрятался за сиденьями родителей. Я уже закончил оформлять мизансцену, когда рядом остановилась машина. Из нее вылез гражданский гвардеец и решительно прицелился в меня из пистолета. Это был Сесар Болкан! Он, как обычно, ехал на работу через туннели. Его заинтересовал стоящий возле дороги фургон. Думаю, у него сработала профессиональная деформация. И невезение обернулось для меня большой удачей. Потому что это он, заглянув внутрь фургона, обнаружил там мальчишку. Его поведение сразу резко изменилось. Болкан задал мне кучу вопросов, заставил предъявить документы. Он хотел знать, зачем я возился с телами, но времени у нас было мало: в любой момент здесь кто-то мог проехать и, даже не увидев тела на дороге, все равно остановился бы. Через несколько секунд Болкан сказал, что я свободен и могу ехать дальше. «А мальчик?» – спросил я. «О нем позабочусь я», – ответил он. Я быстро уехал и с тех пор ничего не слышал о мальчике.

«После этого, – подумала Лусия, – Сесар куда-то спрятал мальчика и поехал на работу. А оттуда его отправили осматривать место преступления вместе с напарником Мигелем Ферраном, потому что в Гражданскую гвардию позвонил автомобилист, обнаруживший трупы. И на месте преступления Болкан притворился, что увидел все это впервые».

За спиной она вдруг услышала топот ног, и их окружила группа гвардейцев, нацелив оружие на Саломона.

– На колени! – крикнул один из них.

Тот повиновался на глазах у студентов, гроздьями висящих в окнах общежития. «Ну вот, теперь до самого конца они так и останутся его публикой», – подумала Лусия.

* * *

– Все началось в музее, – сказал Саломон.

– В музее?

Лусия удивленно посмотрела на него. Профессор сидел за столом в допросной, сложив на столешнице маленькие белые руки.

– Да… – прокашлявшись, ответил он. – В письме Эктора все правильно сказано о моей матери: я ее и обожал, и ненавидел. Она была очень красивой женщиной. И очень легкомысленной. Когда мне было около десяти лет, она стала по воскресеньям водить меня в Прадо, и там оставляла возле одной и той же картины, наказывая вести себя хорошо и никуда не уходить.

Он улыбнулся, и на его лице отразилась бесконечная, почти детская печаль.

– В Прадо есть много картин, вдохновленных «Метаморфозами». Мать оставляла меня возле большого, два на три метра, полотна Рубенса «Юпитер и Аргос» в семьдесят девятом зале. На картине Юпитер вонзает свой меч в горло Аргоса, пастуха, которого жена Юпитера Юнона наняла для слежки за нимфой Ио, любовницей мужа. Ревнивая богиня потом превратила ее в корову. На свете не существует другой картины, каждую деталь которой я бы так хорошо знал.

Саломон попросил, чтобы допрос проходил с глазу на глаз с Лусией, и Пенья согласился – при условии, что вся беседа будет заснята на кинопленку.

– А потом однажды, когда мне уже исполнилось десять лет, мне надоело сидеть в зале, и я отправился на поиски матери. Как обычно, мы пришли туда рано утром в воскресенье, и музей был практически пуст… Я нашел ее в каком-то углу в обществе охранников. Я не понял в точности, что происходит, но увидев, как мама их обнимает, а они хватают ее за бедра и лезут руками ей под юбку, сообразил, что тут что-то не так, что происходит что-то странное и отвратительное, и от этого я почти заболел. Я окликнул ее, и мама посмотрела на меня. Таким взглядом она никогда на меня не смотрела; казалось, она стала какой-то другой. Она словно находилась… где-то в другом месте. Высвободившись из рук этих хохотавших мужчин, она быстро повела меня к выходу, по дороге угрожая кучей всяких наказаний, если я скажу папе.

Лусии очень хотелось бы верить, что тот мальчик еще не превратился в монстра, в которого превратится потом. Но уверенности на этот счет было мало. «Мы всегда стараемся отыскать в жизни людей что-то такое, что могло бы оправдать их поступки, и в конечном итоге прощаем их», – говорила она себе. Однако всегда считала, что именно ответственность придает вес нашим поступкам. Не прощение. Если все будет простительно, то больше никто и ни за что не станет отвечать.

– Ну хорошо, – сказала Лусия, – у тебя внутри поселились гнев, разочарование, ярость и желание кого-нибудь наказать за то, что ты увидел, за… предательство матери. Но в какой момент зародилась мысль о двойном убийстве?

Саломон пристально посмотрел в глаза Лусии.

– Есть одна вещь, которой я учу своих студентов, – сказал он. – Требуются годы на то, чтобы подобные фантазии достигли такой степени зрелости. Но развиваться они начинают очень быстро. В моем случае именно в десять лет все и началось.

– В туннеле произошло твое первое убийство?

– Угу… Но не первый скверный поступок.

Брови Лусии поползли вверх.

– Несколько краж… И один маленький мальчик, которого я мучил при каждом удобном случае. И подбивал на это своих приятелей. Он очень плакал.

Лусия почувствовала, как вся похолодела.

– А дальше?

– Ты же сама говорила: преподавал в Сарагосе. Я всегда любил природу, любил горы. Выходные проводил в Бенаске, в Пиренеях, недалеко от французской границы. Возле дороги между Бенаском и Сарагосой было озеро. Я любовался озером, лужайкой, освещенной солнцем, купальщиками, велосипедистами, воднолыжниками… И однажды мое внимание привлекла супружеская пара, расположившаяся неподалеку от меня. Они выглядели такими счастливыми… Я начал приглядываться к ним, следить за ними все свое свободное время, и постепенно мой старый фантазм, старый образ, отпечатавшийся в мозгу, начал обретать конкретную форму. И я почувствовал, что момент настал и я должен его реализовать… Разве не так срабатывает триггер, побуждающий серийного убийцу перейти к действию?

– И все это время, – сказала Лусия скептически, – все двадцать шесть лет обошлись без рецидива? В самом деле?

– Все это время со мной была Бегонья.

– Твоя жена…

– …которая умерла от рака в две тысячи пятнадцатом…

Ей показалось, что он вдруг стал очень уязвимым.

– Я уже говорил тебе, что с первого совместного ужина я знал: она станет женщиной моей жизни… И сможет заставить замолчать всех моих демонов. В ней был тот свет и та внутренняя сила, которая могла им противостоять. – Саломон выдержал взгляд Лусии. – Конечно, за это время случалось, что они снова всплывали и начинали меня доставать, но до убийства дело никогда не доходило.

Лусия, вздрогнув, еле удержалась от желания спросить, каким образом демоны его «доставали». Потом спросит. А сейчас надо двигаться дальше.

– Но только после того как она… ушла, я понял, до какой степени все эти годы Бегонья была для меня и компасом, и спасительной скалой, и сестрой, и возлюбленной…

– Это случилось в январе две тысячи пятнадцатого, а уже через два месяца, в марте, ты убил супружескую пару в Сеговии…

Лусия заметила, как в его глазах сверкнула ярость.

– Да. Я уничтожил их счастье. Как и с той парой на озере, я наткнулся на них неожиданно, гуляя по городу. Этот город я всегда любил. Я шел за ними по улицам Сеговии, выслеживал их. И выяснил, где они живут. Вид у них был такой счастливый… А я только что потерял любовь всей моей жизни и не мог такого вынести.

– Ты ведь уже однажды убивал. Очень давно. И знал, что это такое…

Саломон посмотрел ей прямо в глаза пронизывающим, темным, лишенным всякого блеска взглядом.

– Да. Но первый раз был, собственно, только опытом. Так сказать, конкретизацией старого образа.

– Так что было дальше?

– А дальше я стал часто наблюдать за этой парой по вечерам. Как ты знаешь, Сеговия находится в полутора часах езды от Саламанки. Я изучил их привычки, раскрыл их маленькие секреты: например, то, что муж раз в неделю навещал молоденькую двадцатилетнюю булочницу… Всегда думаешь, что знаешь людей, но, в сущности, не знаешь о них ничего, пока не обнаружишь какие-нибудь их гадкие секреты, правда? И конечно, как и в первый раз, меня вдохновили «Метаморфозы».

– А потом были Коста-дель-Соль, Бенальмадена…

Он кивнул.

– Да. Я проводил там летний отпуск в две тысячи восемнадцатом. И точно так же на пляже увидел супружескую пару. Вид у них был до жути счастливый. Они громко хохотали, радовались на полную катушку, тискали друг друга, бесстыдно не обращая внимания на находившихся рядом людей. А я был в одиночестве среди толпы купальщиков и возненавидел их. А потом узнал, что рядом с ними сдается дом. Шикарная вилла, которой никак не могли найти нанимателя. И я решил поселиться в ней под вымышленным именем Назон. Как Овидий. Забавно, правда? А дальше ты знаешь. Фоторобот, который составили, был на меня совсем не похож. Надо, правда, сказать, что я сбрил бороду и не расставался с каскеткой и солнечными очками. Что же касается ДИМАСа, то в прошлом году проект был уже на мази, а вот результатов приходилось ждать долго. Тогда я решил воспользоваться тремя убийствами, чтобы, так сказать, бросить ДИМАСу кость. И это превзошло все мои ожидания.

– А Улисс?

Его лицо просветлело.

– Улисс – это шикарный подарок судьбы… Когда я услышал историю о двух студентах-хакерах, которые взломали компьютер одного из своих профессоров на факультете точных наук, я захотел с ними познакомиться. Рассказал им о ДИМАСе, и они восприняли мой рассказ с энтузиазмом. Однако, посмотрев на Улисса, я сразу понял, с кем имею дело: с социопатом.

Губы его растянула улыбка.

– Но благодаря Улиссу у меня все получилось. Я проник в ваши головы. Я оставил там отпечаток, который уже ничем не сотрешь. Я навсегда поселился в твоих ночных кошмарах, Лусия.

Она еле удержалась, чтобы не ответить ему как следует.

– А зачем было убивать Алехандро и Ассу?

– Алехандро за несколько минут до того услышал наш с Улиссом разговор на факультете. Я не мог рисковать: либо она, либо Алехандро могли все рассказать тебе.

– Но откуда Улисс мог узнать, что произошло потом? Ведь даже ты был не в курсе…

– Улисс ничего не знал – он просто запаниковал, и все. Он все больше и больше боялся, что ты до всего докопаешься… Я думаю, что смерть Алехандро и ощущение, что тиски сжимаются, убедили его, что пора делать ноги… Но это не помешало ему посылать мне сообщения с неизвестного номера с просьбами позвонить ему. Я позвонил. Он был в панике и не знал, что делать. Я воспользовался тем, что ты спала, уговорил его войти в дом и отдал ему оружие, хранившееся у меня еще со времени первого убийства. Это был нож, гораздо более бесшумное и занятное оружие, чем любое огнестрельное. К тому же Улисс прекрасно умел с ним обращаться…

– Давай вернемся к ребенку, к маленькому Оскару, – сказала Лусия, и в голосе ее вдруг зазвучал холод. Она заметила, что Саломон словно застыл. – Тогда во дворе ты не закончил начатую фразу. Ты знаешь, что было с ним дальше, верно? – резко бросила она.

Профессор не смог удержаться от оценивающей, вызывающей улыбки.

– С тех пор как увидел тебя, я сразу понял, что ты причинишь мне кучу хлопот… Да, это верно. Я не соврал тебе, когда сказал, что все эти годы не переставал думать о нем.

– И тогда?..

– И тогда я возобновил контакт с Сесаром Болканом.

– Когда?

– Четыре года назад, после убийства в Сеговии. Я вернулся на то место и заглянул к нему.

– И Сесар тебя узнал?

– Узнал… А мальчик, которого так и не нашли… Я знаю, кем он стал. Он стал… Анхелем.

Лусия вздрогнула.

– Значит, Анхель – это Оскар?

Саломон кивнул.

– Как же Болкану удалось растить и воспитывать его без ведома окружающих все эти годы?

– Я полагаю, ты знаешь о деле Наташи Кампуш? Эту австрийскую девочку с десяти до восемнадцати лет держали в подвале. Была еще Джейси Дьюгард, которую похитили из автомобиля на автобусной остановке. В каждом случае жертвам удавалось выбраться на волю. То же самое произошло и с Анхелем… То есть с Оскаром. Разве что ему не удалось сбежать… Первые годы он провел в заточении в подземной комнате в усадьбе. Ни с кем не общался, жил в отдалении от мира. Постепенно Болкан стал позволять ему подниматься на первый этаж, потом играть во дворе. И в один прекрасный день представил его как своего помощника по дому. По всей видимости, ради мальчика он лез из кожи вон, и тот ни в чем не нуждался. Удивительно, но Анхель не выказывал ни малейшего желания расстаться со своим похитителем. Может быть, Болкан подсадил его на наркотики…

Лусия недоверчиво покачала головой.

– И Анхель ни разу не пытался на него донести? Может, они любовники?

Борхес пожал плечами.

– Я никогда не знал истинной природы их отношений. Знаю только, что между ними установилась какая-то странная связь. Анхель был очень привязан к Болкану.

– Если уж говорить о привязанности, – сказала Лусия, – ты имел какое-то отношение к его убийству?

– Скажем так… Сесар, как и Улисс, был единственным, кто мог помочь тебе добраться до меня. Об Экторе я и не думал. Пока он жив, Сесар не мог на меня донести: в той же ситуации он скорее донес бы на себя самого. Но я начал бояться, что ты его арестуешь и кончится тем, что преступление будет раскрыто. Если б Сесар потерпел такую неудачу, то я уверен, что он потянул бы за собой и меня.

– И как тебе это удалось? Мы же все время были вместе… Анхель исчез сразу после смерти Болкана. Он тебе помогал?

Саломон кивнул.

– Помнишь ту ночь в Граусе? Ты тогда увидела, как я о чем-то беседую с молодежью на площади. Они рассказали мне, где Анхель приторговывал наркотой, и я отправился к нему. Я предложил ему денег, чтобы он выслушал меня, и сказал, что у меня для него есть очень важная информация. Поначалу Анхель отнесся ко мне с недоверием, но деньги для парня оказались важнее, и он пошел со мной. Я сказал ему, что знаю, кто он такой, что ему довелось пережить, чем он занимается сейчас, живя в усадьбе у Сесара, и что там на самом деле происходит. Исходя из того, что говорил мне Сесар четыре года назад, я был почти уверен, что из жертвы Анхель стал палачом и сообщником Сесара и теперь у него те же побуждения, что и у его похитителя. Я оказался прав. Нагнав на него страху и обрисовав перспективу сесть в тюрьму вместе с Сесаром, намекнул, что избежать этого он может, избавившись от Сесара и куда-нибудь исчезнув. Я дал ему крупную сумму денег, а деньги Анхель любил, и он сказал мне, что знает, как свалить все на Болкана.

– Значит, это Анхель повесил Сесара в амбаре… И даже не задумался, с чего вдруг ты захотел смерти Болкана?

– Получается, что так. Должно быть, он подумал, что я один из типов, проходивших через усадьбу за эти годы… Кто-нибудь из тех, кто хотел замести следы. Однако, в отличие от Болкана, Анхель не знал, кто я такой и что произошло тогда в туннеле.

– Если только Болкан ему не рассказал… – коварно предположила Лусия.

Саломон затряс головой.

– Нет, Анхель ничего не знал. Я вполне могу видеть людей насквозь, Лусия, не забывай об этом.

– А Мигель Ферран? Тот самый, что повесился?

– Я думаю, его убил Сесар. Но он никогда открыто об этом не говорил, и я потерял его из виду после последней встречи с ним четыре года назад…

Лусия глубоко вздохнула.

– Значит, это ты убил моего коллегу, а Шварц тебе помог… Как тебе удалось завербовать Шварца?

Лицо Саломона снова озарилось улыбкой, и Лусия поняла, до какой степени безумия дошел этот человек.

– В интернете, Лусия, есть много форумов и прочих мест, где можно найти людей по немногим нужным тебе свойствам. Надо только знать, где искать. Как тебе известно, у Габриэля были ментальные проблемы. С помощью наркотиков, которые, кстати, нашли у него в крови, я сделал из него свою… Скажем так, креатуру.

– А мой напарник? Почему он? – спросила Лусия, и в голосе у нее зазвучала ярость, режущая, как нож. – Почему он, я спрашиваю, почему Серхио?

– Потому что он был твоим напарником… Решив включить тебя в свою игру, я стал наблюдать за тобой, следить и только потом пошел в атаку… Как и со всеми прочими… У меня такой стиль.

Лицо у Лусии вспыхнуло, она уже не в состоянии была контролировать дрожащую под столом ногу.

– Вопреки тому письму, что ты подбросил мне в гостинице, – жестко отчеканила она, – у нас с тобой нет ничего общего, Саломон! Я много раз пыталась найти, но так ничего и не нашла…

– Совсем наоборот, – произнес он с улыбкой.

Потом, подавшись вперед, впился в нее жадным застывшим взглядом. Таким взглядом варан глядит на крокодилье яйцо; такой взгляд бывает у ребенка, который сосет материнскую грудь.

– Надо было лучше искать, Лусия. Мы с тобой очень схожи: слишком проницательны, чтобы строить иллюзии насчет остального человечества, слишком прямолинейны, чтобы прощать, слишком неуступчивы, чтобы договариваться… И оба мы завидуем чужому счастью…

– Время двенадцать часов двенадцать минут, допрос окончен, – объявила Лусия, встав с места и сделав знак кинооператору.

Эпилог

Стояло холодное осеннее утро, но небо было ясное и светлое. Когда дни укорачиваются, невольно начинаешь думать, что все это похоже на саму жизнь: годы летят все быстрее, и вот уже прекрасную весну сменяет сверкающее лето, потом осень, а потом зима.

Лусия остановила машину перед одним из домов на улице Саскануэска, которая, не будь такого яркого солнца и зонтиков сосен, наводила бы на мысль о шикарном английском пригороде. Это была опрятная, богатая улица на севере Мадрида: комфортабельный оазис аристократических семейств Конде и Оргасов, где располагались посольства, жили всякие знаменитости и находился французский лицей.

Лусия подумала, что никогда не смогла бы изыскать средства, чтобы предложить Альваро такие условия жизни. Единственное, чего она боялась, так это что новая подруга бывшего мужа сделает из него маленького лорда, привыкшего все получать без малейшего усилия, и с годами он превратится в ворчливого взрослого с презрительной физиономией…

Внезапно дверь открылась, и Альваро появился наверху лестницы в ярком утреннем свете вместе с отцом и Алисией, настолько же высокой и светловолосой, насколько Лусия была маленькой и смуглой.

Не отдавая себе в этом отчета, Лусия так крепко сжала руль, что побелели косточки пальцев. Глубокий вдох – и она вышла из машины; на губах ее играла улыбка, еще более натянутая, чем на дурной копии «Джоконды». Красный чемодан ее сына несла Алисия. Она потрепала его по волосам, что-то шепнула на ухо, и Альваро бросился к матери, словно только и ждал этого сигнала. Лусия сжала его изо всех сил и подняла. Потом поставила на тротуар, чтобы освободить руки для чемодана, который ей протягивала высокая блондинка.

– Я сложила туда все его картинки покемонов, он с ними не расстается. И еще обувь для похода и крем от укусов насекомых…

Лусия все это прекрасно знала. То же самое она уже сложила в багажник, но ничего не сказала. У Альваро была аллергия на любые укусы – пчел, ос или пауков, – а она собиралась увезти его подальше от города. И от этого квартала.

– И не забудь: никаких сухофруктов…

На этот раз Лусия бросила на Алисию мрачный взгляд. Это было уже слишком.

– Он уже был аллергиком задолго до того, как появилась ты, – парировала она.

Лицо высокой блондинки побагровело, и Лусия насладилась своей маленькой победой.

– Ты уверена, что выходные в деревне – хорошая идея? – спросил Самуэль.

Ничего не ответив, Лусия открыла заднюю дверцу, подождала, пока сын залезет в машину, и села за руль.

– Я привезу его в понедельник, – бросила она.

Взгляд, которым обменялись Алисия и Самуэль, не ускользнул от Лусии, но что она могла поделать? Три дня сын будет с ней. Она мягко тронула с места, и дом в зеркале заднего вида стал удаляться. На заднем сиденье щебетал Альваро, разложив на коленях своих покемонов. Рядом с ним Рафаэль, который навсегда остался шестнадцатилетним и существовал только в воображении Лусии, весело смеялся и шутил со своим племянником. Лейтенант ЦОПа Лусия Герреро улыбалась, и глаза ее чуть-чуть увлажнились. А золотистый осенний свет танцевал на лобовом стекле, проникая сквозь листву.

Внезапно зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Лусия подождала. Вызов стоял на автоответчике. Солнце вспыхивало в осенней листве. Конде де Оргас – самый зеленый район Мадрида. Она улыбнулась и хотела что-то сказать Альваро, но телефон снова зазвонил. Номер был тот же.

Лусия взяла мобильник с пассажирского кресла.

– Алло?

– Вы Лусия?

Она напряглась. Голос тоже был незнакомый, но тон его не сулил ничего хорошего.

– Да, это я…

– Меня зовут Хосе, я сотрудник «скорой помощи». Ваш номер телефона мы нашли в кухне мадам Герреро на столе… Она почувствовала себя плохо и вызвала нас. Когда мы приехали, она была в коме. Мы везем ее в больницу.

Благодарности

Один из самых воодушевляющих аспектов моего ремесла – это встречи и знакомства во время подготовки каждого романа. Как и всегда, эту книгу мне ни за что было бы не написать без помощи и разъяснений определенного количества людей в Мадриде, Саламанке, Париже и Граусе (провинция Уэска). Каждый из них по-своему содействовал тому, чтобы эта история не слишком отдалялась от реальности, несмотря на все неизбежные оплошности текста, лежащие, несомненно, на моей совести. В конце концов, если так уж хочется совсем выйти за пределы реальной жизни, лучше заняться научной фантастикой.

Хочу выразить самую искреннюю благодарность Эдуардо А. Фабиану Капарросу, профессору уголовного права Университета Саламанки, который читает и криминологию, и его симпатичной группе соискателей и докторов наук: Берте Альварес Аннатс, Кристине Фернандес Гонсалес, Хавьеру Санчес Берналю, Марии Квинтас Перес и Селене Тьерно Барриос. Благодаря им я смог понять (совсем немного), как функционирует юридический факультет Университета Саламанки, и расположить палатку для Улисса в необычном подвальном помещении, где действительно висят портреты Чарльза Мэнсона и Теда Банди. Необычный метод преподавания Саломона Борхеса, описанный в книге, ни с какой стороны не соответствует тому, как учат в Университете Саламанки, хотя и опирается на серьезные работы. И точно так же группа профессора Эдуардо А. Фабиана Капарроса никогда не занималась выслеживанием серийных убийц, а ДИМАС никогда не существовал.

Моя огромная благодарность Эдуардо Эрнандесу Пересу, «хранителю книг», человеку необычайной эрудиции, библиотекарю легендарной исторической библиотеки университета, который открыл перед нами двери в эту святая святых, недоступную для публики. Здесь хранятся тысячи инкунабул и рукописей, а также 60 000 книг, опубликованных в период между XVI и XIX веками, и он любезно нас до них допустил. К сожалению, это волшебное место не фигурирует в нашей истории, в отличие от современной библиотеки Франсиско де Витория при юридическом факультете. Здесь мы смогли заглянуть в самые секретные запасники с помощью директора библиотеки Марьяте Сориа Алонсо (которая, кстати, совсем не похожа на Ванессу).

Должен поблагодарить также Круса Марсильо, журналиста и писателя, специализирующегося на криминальных сюжетах в прессе, на радио и на телевидении Испании. Его книга «Убойный отдел, воспоминания о черном времени Испании» (Libros del K.O.,2021) и его ответы на все мои вопросы были для меня неоценимой помощью. В Граусе Хосе Хименес Кордова, хранитель ключей от изумительной базилики Вирген де ла Пенья, разрешил мне забраться на крышу базилики, без чего я не понял бы, какие ощущения испытывала моя героиня Лусия. Благодарю также его супругу Марию Ампаро Мур Армисен и ассоциацию друзей де ла Пенья. Поскольку речь зашла о Граусе, то хочу выразить самую горячую благодарность Педро Коломина Лафалье, Марии Глории Ломильос Сопене, Хавьеру Ломильос Сопене и Ренате Розбум за их гостеприимство, а их детям за ботеллон. Мои благодарности также сотрудникам Гражданской гвардии Арагона, которые просили не называть их имен, но щедро делились со мной и своим временем, и информацией. Недалеко отсюда, в Лериде, живет Рафа Мелеро, помощник инспектора «летучих бригад» и автор детективов, который тоже дал мне весьма ценные разъяснения. Интересную информацию мне также предоставил Хосе Мануэль Карбонерас Мартинес, влюбленный в следственную деятельность гражданский гвардеец из комендатуры Альманса (Альбасете).

Тем, что я разбираюсь в деталях вскрытия, отчет о котором держит в руках Лусия, я обязан Гастону Интелисано, криминалисту, радиологу, специалисту по судебной медицине, преподавателю и офицеру судебной полиции в провинции Буэнос-Айрес. Бегонья, сотрудница библиотеки «Галатея» в Саламанке, продала мне прекрасное издание «Дон Кихота» с 356 гравюрами Гюстава Доре. Правда, позднее я купил знаменитое издание издательства «Ибарра» 1780 года в четырех томах ин-кварто. Она не знала, что один из персонажей романа получил ее имя.

И, наконец, как и всегда, хочу выразить свою признательность сотрудникам моего издательского дома: Бернару Фиксо, Эдит Леблон, Берно Леблон, Стефани ле Фол, Аниссе Наама, Катрин де Ларузьер, Брюно Барбетту, Давиду Стрепенну, Роксане Захариа, Марин Папийон, Мари Саль и другим… И, наконец, хотя и последними по списку, но столь же много и горячо благодарю Сару Хирш и Еву Сорен, которые работают над моими книгами, доводя их почти до совершенства. И обязательно нужно поблагодарить всю команду издательства «Покет», напечатавшего в прошлом году карманное издание «Долины». Всеми моими ценными испанскими контактами, и личными, и сетевыми, я обязан Лусии… простите: Лауре, у которой так много общего с моим новым персонажем…

Примечания

1

Гражданская гвардия Испании – военизированное подразделение полиции, находящееся в подчинении Министерства внутренних дел. По существу, это жандармерия. В зону ее ответственности входят территории, расположенные за пределами крупных городов. – Здесь и далее прим. пер.

2

Напарник – второй участник патруля. По уставу Гражданской гвардии Испании гвардейцы выходят на патрулирование только парами.

3

SUV – автомобиль класса внедорожников, с полным приводом и очень высоким клиренсом. Им охотно пользуются любители спортивного отдыха, а также полиция, служба спасения и прочие службы, связанные с необходимостью передвигаться по бездорожью.

4

«Тиндер» – сайт знакомств в интернете.

5

Педро Дорадо Монтеро (1861–1919) – испанский писатель, историк, политик и выдающийся юрист, преподавал в Университете Саламанки.

6

Мигель де Унамуно-и-Хуго (1864–1936) – испанский философ, писатель, общественный деятель; с 1891 г. профессор Университета Саламанки, затем ректор.

7

Луис Понсе де Леон (1527–1591) – монах, профессор Университета Саламанки, религиозный философ, поэт, представитель испанского Возрождения.

8

«Право преподавать повсюду» (лат.), действительное в любой христианской стране с XIII в.

9

Правительство Кастилии и Леона – орган управления и администрации при автономном сообществе этих областей.

10

«Галатея», магазин продажи и покупки старинных книг, рукописей, гравюр и эстампов (исп.).

11

Фаервол (англ. firewall), он же брандмауэр, он же межсетевой экран – технологический барьер, который защищает Сеть от несанкционированного или нежелательного доступа.

12

Испанцы переходят на «ты» гораздо легче французов. Такое чисто дружеское обращения ученика к учителю считается нормой.

13

Первые строки из знаменитой песни Yesterday группы «Битлз».

14

Мануэль Васкес Монтальбан (1939–2003) – испанский писатель, поэт, журналист, автор серии знаменитых романов о детективе и гастрономе Пепе Карвальо.

15

В Испании существует сеть ресторанов, которая называется «Гастрономический путь Карвальо». Эти рестораны любил посещать Монтальбан, и все они упоминаются в его романах о Пепе Карвальо.

16

Согласно уставу Гражданской гвардии, гвардейцы имеют право проживать только в казармах; ни снять, ни купить себе жилье они не могут.

17

Ратицид – крысиный яд.

18

Столоверчение, т. е. движения, которые якобы совершали предметы, находившиеся на столе во время спиритических сеансов, было одним из главных инструментов вызывания духов и прочих спиритических практик.

19

Bath (англ.) – баня, купальня, купание.

20

Вдыхание гелия на короткое время изменяет конфигурацию голосовых связок и голосовой щели, поэтому голос меняет тембр и становится высоким и визгливым.

21

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

22

Сид Барретт (Роджер Кит Барретт, 1946–2006) – английский рок-музыкант, поэт и композитор, один из основателей ансамбля «Пинк Флойд». Музыканты называли его «сумасбродный гений». Увлекался наркотиками и в итоге совершенно расшатал свою психику.

23

Wish you were here («Жаль, что тебя здесь нет») – название заглавной песни альбома «Пинк Флойд» (1975).

24

По-испански «груша» звучит как «пера», а «сука» – как «перра».

25

«Ботеллон» – «бутылка на дорожку», как у нас «посошок на дорожку» – обычай испанской молодежи в конце недели собираться где-нибудь возле дороги, чтобы выпить пива и послушать музыку.

26

Агорафобия – боязнь открытого пространства.

27

«Татарская пустыня» – название широко известного романа итальянского писателя Д. Буццати (1940) и фильма по нему (1976), где рассказывается о форте в пустыне, чья жизнь подчинена нашествию «татарских орд», которые все никак не нападают.

28

Жан Антельм Брилла-Саварен (1755–1826) – знаменитый французский гурман, написавший несколько фундаментальных трудов по кулинарии.

29

Ин-кварто (лат. in quarto – «в четвертую долю») – формат книги в одну четвертую типографского листа; в наше время это альбомный формат.

30

Мудехары – мусульмане, в XI–XVI вв. принявшие испанское подданство.

31

Vitores – «браво» (исп.). Такие надписи на стенах и символы, относящиеся к монограмме Христа, в Университете Саламанки начертаны практически на всех стенах, включая вестибюль юридического факультета, и означают поздравления всем получившим докторскую степень.

Content

Бернар Миньер
Игра в метаморфозы

Пролог

Часть I Лусия

1

2

3

4

Часть II Саломон

5

6

7

8

9

Часть III Саломон и Лусия

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть IV Танец с дьяволом

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть V «Метаморфозы»

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Эпилог

Благодарности

Примечания