Люси Фоли

Квартира в Париже

Copyright © 2022 by Lost and Found Books

© А. Драган, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Пролог

Пятница

БЕН

Его пальцы порхают над клавиатурой. Необходимо все записать. Эта история: она его прославит. Бен закуривает еще одну сигарету. Кажется, немного банально курить в Париже «Житан», но ему действительно нравится их вкус. И что уж скрывать, ему нравится, как он выглядит, когда курит.

Он сидит перед окнами квартиры, выходящими на центральный двор. Все вокруг погружено в темноту, только слабое зеленоватое свечение одинокой лампы нарушает мрак. Это красивый дом, но в его сердцевине что-то прогнило. И теперь повсюду слышится испускаемое им зловоние.

Ему нужно поскорее убраться отсюда. Он и так уже злоупотребил гостеприимством. Неужели Джесс не могла выбрать лучшего времени для визита. Даже не удосужилась ему сообщить. Она не стала вдаваться в подробности по телефону, но явно что-то случилось; какие-то неприятности в том паршивом баре, где она сейчас работает. У его сводной сестры настоящий талант появляться в самое неподходящее время. Она как маячок, сигнализирующий об опасностях: кажется, они преследуют ее повсюду. У нее никогда не получалось просто играть по правилам. Она никогда не понимала, насколько проще становится жизнь, если просто давать людям то, чего им хочется, и говорить то, что они хотят услышать. Но нужно признать, он действительно предлагал ей «остаться, если захочет», но на самом деле он не это имел в виду. Но Джесс поймала его на слове.

Когда он видел сестру в последний раз? Он всегда чувствовал себя виноватым, когда вспоминал о ней. Должен ли он быть рядом, присматривать за ней?.. Она ведь хрупкая, Джесс. Или точнее сказать, ранимая, люди просто не сразу это замечают. Она, как броненосец: под жестким панцирем нежное тело.

В любом случае нужно позвонить ей, проинструктировать. Он оставляет сестре голосовое сообщение: «Привет Джесс, значит, адрес такой: Рю де Амант, двенадцать. Поняла? Третий этаж».

Его глаза различают какое-то движение во дворе под окнами. Кто-то быстро пересекает двор. Почти бегом. Бен улавливает только смутные очертания фигуры, но не может распознать, кто это. Есть в этом что-то странное. В крови закипает адреналин.

Он вспоминает, что все еще записывает голосовое сообщение, и отводит взгляд от окна. «Просто позвони в звонок. Я буду ждать тебя…»

Он замолкает. Колеблется, прислушивается.

Шум.

Топот шагов по лестничной площадке… приближающихся к двери в квартиру.

Шаги затихают. Там кто-то есть, снаружи. Бен ждет стука. Ничего не происходит. Тишина. Тяжелая тишина, напряженная, как затаенное дыхание.

Странно.

А потом еще один звук. Он затаился и навострил уши, внимательно вслушиваясь. И вот снова. Металл по металлу, лязг ключа. Затем щелчок, ключ в замочной скважине. Он смотрит, как поворачивается замок. Кто-то отпирает его дверь снаружи. Кто-то, у кого есть ключ, но незачем приходить сюда без приглашения.

Ручка опускается вниз. Со знакомым протяжным скрипом открывается дверь.

Он кладет телефон на кухонный стол, забыв о голосовом сообщении. Выжидает и тупо наблюдает, как распахивается дверь.

В комнату входит человек.

– Что вам нужно? – спрашивает Бен. Спокойно, рассудительно. Ничего не скрывая. Ничего не опасаясь. По крайней мере, пока. – И почему…

Внезапно Бен видит, что в руках у незваного гостя.

И сейчас… Сейчас ему уже страшно.

СПУСТЯ ТРИ ЧАСА

ДЖЕСС

Ради бога, Бен. Возьми трубку. Я уже все сиськи себе отморозила. Мой «Евростар» выехал из Лондона с опозданием в два часа; я должна была прибыть в половину десятого, но уже перевалило за полночь. И сегодня холодно, здесь, в Париже, даже холоднее, чем в Лондоне. Сейчас только конец октября, а у меня изо рта пар идет и ноги окоченели. Трудно поверить, что всего пару недель назад стояла сильная жара. Мне нужно подходящее пальто. Но, видимо, я слишком многого хочу от жизни.

Я уже, наверное, раз десять позвонила Бену: когда «Евростар» прибыл на путь. Безуспешно. Он не ответил ни на одно из моих сообщений. Большое спасибо, братец.

Он сказал, что будет на месте. «Сообщи, когда приедешь», – записал Бен в голосовом. «Просто позвони в звонок».

Что ж, я здесь. В тускло освещенном тупике, вымощенном булыжником, – не иначе как признак серьезного, респектабельного района. Передо мной многоквартирный дом, он стоит в самом конце улицы, сам по себе.

Я оглядываюсь на пустую дорогу. Рядом с припаркованной машиной промелькнула тень. Я отхожу в сторону, чтобы получше ее рассмотреть. Это… Прищуриваюсь, стараясь разглядеть очертания. Могу поклясться, что там кто-то есть, притаился за машиной.

Я вздрагиваю, когда в нескольких кварталах от меня сирена разрывает тишину. Но потом вой постепенно затихает. Сирена здесь звучит по-другому, не так, как дома – «ни-но, ни-но», а как-то по-детски, – но это все равно заставляет сердце биться быстрее.

Я оглядываюсь на тень за припаркованной машиной. Теперь я не могу различить никакого движения, даже не могу разглядеть ту фигуру, которую, как мне казалось, я видела до этого. Может, просто так падал свет.

Снова смотрю на дом. Другие дома на этой улице прекрасны, но этот перещеголял их всех. Стоящий в стороне от улицы, за большими воротами, обнесенный с двух сторон высокой стеной, с милым палисадником. Пять этажей – я посчитала – огромные окна, кованые балконы. Разросшийся по фасаду плющ ползет вверх. Если вытянуть шею, то можно увидеть террасу на крыше, острые очертания деревьев и темные контуры кустарников на фоне ночного неба.

Я еще раз проверяю адрес. Рю де Амант, двенадцать. С адресом я определенно не промахнулась. Не могу поверить, что Бен живет в таком шикарном месте. Он упоминал, что найти квартиру ему помог какой-то университетский приятель. Что сказать, Бен всегда умел удачно устроиться. Неудивительно, что это место его заворожило. Хотя он сам тоже не промах. Журналисты, очевидно, зарабатывают больше барменов, но не настолько же.

На железных воротах медный дверной молоток в виде львиной головы: толстое металлическое кольцо зажато в оскале зубов. Ворота венчает щетина шипов – не перелезть. И по обе стороны высокого забора осколки стекла; попытаешься пролезть, покалечишься. Уровень безопасности разительно контрастирует с изящностью здания.

Я поднимаю дверной молоток, холодный и тяжелый, и роняю его. Раздавшийся грохот эхом отскакивает от брусчатки, намного громче, чем я ожидала. Здесь так тихо и темно, даже не верится, что я в том же суматошном городе, который проезжала сегодня днем: все эти яркие огни, народ, люди, выходящие из баров и ресторанов. Я вспоминаю район вокруг того огромного собора на холме, «Сакре-Кёр», под которым я проезжала всего двадцать минут назад: с толпами туристов, делающих селфи, и подозрительными парнями в пуховиках, шныряющими между ними, готовыми стащить кошелек или два. В памяти встают улицы, по которым шла, с неоновыми вывесками, громкой музыкой, круглосуточной едой, толпой людей, выходящей из баров, с очередями в клубы. Это другая вселенная. Я оглядываюсь назад: ни души. Только шорох сухого плюща. Издалека доносится гул дороги, гудки автомобильных клаксонов – но такие приглушенные, будто они не осмеливаются вторгнуться в этот рафинированный, почти безмолвный мир.

Меня мало что заботило, пока я тащила свой чемодан через весь город. В основном я беспокоилась лишь о том, как бы меня не ограбили и чтобы сломанное колесико чемодана не застряло и не вывело меня из себя. Но теперь, впервые, до меня доходит: я здесь, в Париже. В другом городе, в другой стране. У меня получилось. Мне удалось оставить свою прошлую жизнь позади.

В одном из верхних окон вспыхивает свет. Подняв глаза, я вижу стоящую там темную фигуру, силуэт головы и плеч. Бен? Хотя будь это он, наверняка помахал бы рукой. Я стою в свете уличного фонаря, так что братец наверняка видит меня. Но фигура у окна стоит неподвижно, как статуя. Черты лица не разобрать. Непонятно, мужчина это или женщина. Но кто-бы это ни был, он наблюдает за мной. И наверное, на то есть причина. Уверена, я выгляжу довольно жалко и нелепо со своим сломанным чемоданом, который вот-вот раскроется, несмотря на обмотанный вокруг него трос. Странное чувство – осознавать, что меня могут видеть, а я нет. Я отвожу глаза.

Ага. Справа от ворот небольшая панель с номерами и встроенным в нее объективом. Должно быть, массивный дверной молоток с львиной головой просто для виду. Нажимаю кнопку третьего этажа, этажа Бена. И жду, когда его голос затрещит в домофоне.

Ответа нет.

СОФИ

Пентхаус

Кто-то стучит в парадную дверь. Довольно громко, так что Бенуа, мой серебристый уиппет вскакивает и заливается лаем.

– Arrête ça! – кричу я. – Перестань.

Бенуа обиженно скулит, но потом замолкает. Пес глядит на меня, и в его темных глазах читается смятение. Мой голос тоже изменился – слишком пронзительный, слишком громкий. В наступившей тишине я отчетливо слышу свое собственное дыхание, отрывистое и тяжелое.

Никто никогда не пользуется дверным молотком. Разве только тот, кто здесь впервые. Я подхожу к окнам, что смотрят во двор. Улицы отсюда не разглядишь, но видна парадная дверь, так что, если кто-нибудь войдет, я замечу. Но никто не заходит, а прошло уже несколько минут. Очевидно, это не тот, кого, по мнению консьержки, стоит впускать. Хорошо. Что ж… Хоть я и недолюбливаю эту женщину, но ей можно доверять, по крайней мере, в этом.

Можно жить в Париже в самой дорогой квартире, но городские маргиналы все равно будут время от времени прибиваться к вашей двери. Наркоманы, бродяги. Шлюхи. Пигаль, район красных фонарей, совсем недалеко отсюда, он цепляется за рукав Монмартра. Здесь, наверху, в этой многомиллионной крепости с видом на городские крыши и Эйфелеву башню, я всегда чувствовала себя в относительной безопасности. Я могу не обращать внимания на грязь под золотом. Я научилась закрывать на это глаза. Обычно. Но сегодня… все иначе.

Я иду взглянуть на себя в зеркало, что висит в коридоре. Внимательно изучаю свое отражение. Не так уж плохо для пятидесяти. Мне удалось хорошо сохраниться, возможно, потому что я взяла на вооружение французский метод поддержания формы. Что, по сути, означает всегда оставаться голодной. В любой час дня я выгляжу безупречно. Идеальная помада. Без нее я никогда не выхожу из квартиры. Шанель La Sompteuse: мой фирменный цвет. Холодный, царственный, он как бы предупреждает всякого: «держись подальше». Стрижка – блестящий черный боб, который каждые шесть недель подстригает Дэвид Малле в Нотр-Дам-де-Виктуар. Форма доведена до совершенства, каждый седой волосок тщательно скрыт. Жак, мой муж, однажды абсолютно ясно дал понять, что не потерпит женщин, которые позволяют себе седеть. Даже если он и не всегда здесь, чтобы этим восхищаться.

Я ношу то, что считаю своей униформой. Мои доспехи. Шелковая рубашка, темные узкие брюки элегантного покроя. На моей шее шелковый шарф «Эрме» с ярким рисунком, он отлично маскирует любое разрушительное воздействие времени на нежную кожу. Недавний подарок Жака, он любит красивые вещи. Такие, как эта квартира. Такие, какой была и я до того, как имела неосторожность постареть.

Идеально. Как всегда. Как и ожидалось. Но я чувствую себя грязной. Запятнанной тем, что пришлось совершить этим вечером. В зеркале поблескивают мои глаза. Единственное, что меня выдает. Хотя лицо тоже изможденное – если присмотреться повнимательнее. Я даже худее, чем обычно. В последнее время нет надобности в диете, не нужно тщательно отслеживать каждый бокал вина или кусочек круассана. Я не могу вспомнить, что ела сегодня утром на завтрак; да и помнила ли я вообще о еде. С каждым днем мой пояс затягивается свободнее и все сильнее выпирают ребра.

Я снимаю шарф. Мне под силу повязать шарф не хуже любой коренной парижанки. По нему вы узнаете во мне одну из них, одну из этих роскошных богатых женщин с их маленькими собачками и отличным воспитанием.

Читаю сообщение, которое отправила Жаку прошлой ночью. Bon nuit, mon amour. Tout est bien ici. «Спокойной ночи, моя любовь. Здесь все спокойно».

Все спокойно. ХА.

Не понимаю, как до этого дошло. Но я точно знаю: все началось с того момента, как он появился здесь. Переехал на третий этаж. Бенджамин Дэниелс. Он все разрушил.

ДЖЕСС

Я достаю свой телефон. Когда я проверяла в прошлый раз, от Бена по-прежнему не было никаких вестей. Последний раз он выходил на связь в «Евростаре»: «Уже в пути!» И потом: «На Северный Вокзал! У тебя есть аккаунт в Убер?!!!» Братец решил расщедриться и прислать за мной такси. Наверное, стоило воспользоваться предложением, особенно когда при тебе огромный гребаный чемодан.

Мне пришло новое сообщение. Только оно было не от Бена.

«Ты, глупая маленькая сучка. Думаешь, тебе сойдет с рук все, что ты натворила?»

Черт. В горле внезапно пересохло. Я удаляю сообщение и вношу номер в черный список.

Навестить брата – было спонтанным решением. Когда я позвонила Бену и сообщила, что еду, он не казался взволнованным. Правда, у него было мало времени, чтобы все переварить. Но с другой стороны, я всегда думала, что для меня кровные узы гораздо важнее, чем для моего брата. На прошлое Рождество я предложила нам вместе потусоваться, но он сказал, что занят. «Катаюсь на лыжах», – ответил Бен. Даже не знала, что он умеет кататься на лыжах.

Иногда кажется, что он стесняется меня. Я напоминаю ему о прошлом, а он предпочел бы отрезать себя от всего этого.

Мне пришлось объяснить, что я в отчаянном положении. «Надеюсь, это на месяц или два, и я оплачу дорогу, – пообещала я. – Как только встану на ноги. Я найду работу». Да. Такую, где не задают слишком много вопросов. Хотя вот так ты и попадаешь в заведения вроде тех, где раньше работала я, – не так уж много мест, куда тебя возьмут, несмотря на твои дерьмовые рекомендации.

До сегодняшнего дня я работала в баре «Копакабана» в Брайтоне. Неестественно огромные чаевые компенсировали все издержки. Частенько орава придурковатых банковских менеджеров из Лондона справляла предстоящую свадьбу какого-нибудь Дика, Гарри или Тобиаса и забивала на то, чтобы верно пересчитывать банкноты – а может, для таких парней это была сущая мелочь. Но с сегодняшнего дня я безработная. Снова.

Я нажимаю на звонок второй раз. Нет ответа. Все окна в доме снова стали темными – даже то, что зажглось в прошлый раз. Господи. Он же не мог лечь спать и совершенно забыть обо мне… или мог?

Под остальными кнопками есть подписанная курсивом: Консьержка. Как в отеле: очередное подтверждение, что место действительно престижное. Я нажимаю кнопку, жду. Никто не отвечает. Я все представляю, как кто-то смотрит на мое маленькое видеоизображение, оценивает, а затем решает не открывать.

Я снова поднимаю тяжелый молоток и несколько раз стучу им по дереву. Звук удара разносится по улице: кто-то должен его услышать. Я засекаю только собачий лай, доносящийся откуда-то из глубины дома.

Жду пять минут. Никто не приходит.

Черт.

Позволить гостиницу я себе не могу. У меня не хватает денег, чтобы вернуться обратно в Лондон, и даже, если бы и были, я ни за что бы не вернулась. Какие есть варианты… Пойти в бар… и подождать?

За спиной раздаются шаги, они гулко отдаются по брусчатке. Бен? Я оборачиваюсь, ожидая, что мой брат сейчас рассыпется в извинениях, скажет, что выскочил за сигаретами или еще за чем-нибудь. Но направляющаяся ко мне фигура не мой брат. Слишком высокий, слишком широкоплечий, на голову натянут капюшон с мехом. Он двигается быстро, уверенной походкой. Я крепче сжимаю ручку своего чемодана.

В нем все мои вещи.

Теперь он всего лишь в нескольких метрах от меня, достаточно близко, чтобы при свете уличного фонаря я могла разглядеть блеск его глаз под капюшоном. Он достает что-то из кармана. Мне становится не по себе. И теперь я замечаю. Что-то острое, металлическое поблескивает в его руке.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Я наблюдаю за ней с экрана домофона, за этой незнакомкой у ворот. Что она здесь делает? Она снова жмет на звонок. Наверное, заблудилась. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: ей здесь не место. Хотя девчонка и выглядит уверенной, видно, во что бы то ни стало решила сюда попасть. Теперь она таращится в объектив. Я не впущу ее. Не могу.

Я охраняю ворота этого дома. Сижу здесь в своей будке: крошечном домике в углу двора, который, может двадцать раз поместится в квартирах надо мной. Но, по крайней мере, эта коморка моя. Мое личное пространство. Мой дом. Многие так бы его не назвали. Если сесть на раскладушку, то руками можно дотянуться до всех углов комнаты одновременно. С земли и с крыши тянет сыростью, а окна не защищают от холода. Но есть четыре стены. И у меня есть место для фотографий, напоминающих о когда-то прожитой жизни, маленькие реликвии, что удалось сохранить, и за которые я держусь, когда наваливается одиночество; есть место для цветов, которые я через день собираю во дворике, так что здесь есть что-то живое и свежее. При всех своих недостатках, это место дает чувство защищенности. Больше у меня ничего нет.

Я снова всматриваюсь в лицо на экране домофона. Свет выхватывает его из темноты, и оно вдруг кажется мне знакомым: резкая линия носа и челюсти. Но красноречивее внешности то, как она двигается, как озирается вокруг. Эти хищнические повадки напоминает мне кое-кого. Это веская причина не впускать ее. Я не люблю незнакомцев. Не люблю перемен. Они не сулят ничего хорошего. Он доказал это: заявился сюда со своими вопросами, очаровывая всех и вся. Человек, который поселился в квартире на третьем этаже: Бенджамин Дэниелс. После его приезда все изменилось.

ДЖЕСС

Он идет прямо на меня, этот парень в куртке. Заносит руку. Снова сверкнуло лезвие. Черт. Я собираюсь развернуться и убежать – по крайней мере, на несколько метров от него…

Но подождите, нет, нет…Теперь я вижу, что предмет в его руке – не нож. Это айфон в металлическом корпусе. Выдыхаю и, охваченная внезапным приступом усталости, прислоняюсь к своему чемодану. Я весь день на взводе, неудивительно, что шарахаюсь от всего подряд.

Парень кому-то звонит. Мне удается разобрать тоненький голосок на другом конце провода; по-моему, женский. Парень распаляется, говорит все громче и громче, и в конце концов уже орет в трубку. Понятия не имею о чем речь, но не надо быть знатоком французского, чтобы догадаться: это явно не дружеская беседа.

Закончив свою тираду, он убирает телефон в карман. И яростно выплевывает одно слово: Putain[1].

Я понимаю, что это значит. По французскому у меня была двойка, но однажды я просмотрела все ругательства и заучила самые интересные. Шлюха: вот что это означает.

Парень поворачивается и снова идет в мою сторону. Но на этот раз я понимаю, он идет не на меня, а к воротам дома. Посторонившись, я снова ощущаю себя полной идиоткой из-за того, что меня взбудоражила такая мелочь. Но что поделать, я привыкла быть начеку и всегда держу ухо востро, на всякий случай.

– Bonsoir[2], – начинаю я, демонстрируя свое лучшее произношение и самую обезоруживающую улыбку. Может быть, этот парень впустит меня, и я смогу подняться на третий этаж и постучать в квартиру Бена. Может быть, у него просто не работает звонок или еще что.

Парень не отвечает. Он просто поворачивается к кнопкам рядом с воротами и набирает несколько цифр. Наконец он удостаивает меня взглядом. И это не самый дружелюбный взгляд. Я улавливаю запах алкоголя, кислый и мерзкий. Такое дыхание у большинства завсегдатаев в «Копакабане».

Я снова улыбаюсь.

– Э-э… excuse moi?[3] Пожалуйста, эм – можете помочь, я ищу своего брата Бена: Бенджамина Дэниелса…

Будь у меня хоть капля таланта Бена, его обаяния… «Бенджамин Красноречивый», так называла его мама. У него всегда получалось заставить любого действовать в своих интересах. Может быть, именно поэтому он был журналистом в Париже, пока я горбатилась на парня по прозвищу Извращенец в захолустном баре в Брайтоне, где по выходным устраивали мальчишники, а по будням выпивали местные забулдыги.

Парень медленно поворачивается ко мне.

– Бенджамин Дэниелс, – произносит он. Не вопросительно: просто повторяет. Но в его голосе сквозит гнев или, может, страх. Он знает, о ком я говорю. – Бенджамина Дэниелса здесь нет.

– Что значит, «его здесь нет», – спрашиваю я. – Он дал мне этот адрес. Он живет на третьем этаже. Не могу до него дозвониться.

Мужчина отворачивается. Я смотрю, как он открывает ворота. Наконец он опять смотрит на меня, и я думаю: может быть, он все-таки мне поможет. Затем на английском с акцентом он очень медленно и громко произносит:

– Отвали, малышка.

Прежде чем я успеваю ответить, раздается скрежет металла, и я отскакиваю назад. Он захлопнул ворота прямо перед моим носом. Когда звон в ушах затихает, я слышу лишь свое дыхание, отрывистое и тяжелое.

Но он помог мне, хотя сам и не догадывается об этом. Я выжидаю еще немного, еще раз оглядываюсь на улицу. Затем набираю те же цифры, которые парень набрал несколько секунд назад. 7561. Ура: маленький огонек вспыхивает зеленым, раздается щелчок механизма – ворота открываются. Волоча за собой чемодан, я проскальзываю внутрь.

МИМИ

Четвертый этаж

Merde.[4]

Только что я услышала его имя, там, в ночи, и навострила уши. Почему-то я лежу на одеяле, а не под ним. На ощупь волосы влажные, подушка холодная и мокрая. Я вся дрожу.

Я что-то слышу? Или мне почудилось? Его имя… оно преследует меня повсюду?

Нет, его на самом деле произнесли. Женский голос, доносится из открытого окна моей спальни. Каким-то образом я услышала, даже на четвертом этаже. Каким-то образом я услышала его сквозь гул белого шума в своей голове.

Кто она такая? Почему спрашивает о нем?

Я сажусь, подтягиваю костлявые колени к груди и тянусь за doudou[5], месье Гасом, старой игрушкой-пингвином, до сих пор держу его у подушки. Прижимаю пингвина к себе, пытаясь успокоиться, зарывшись лицом в его мягкое тельце. Так же, как в детстве, когда мне снился плохой сон. Ты больше не малютка, Мими. Так он сказал, Бен.

Комната утопает в синем лунном свете. Почти полнолуние. В углу я могу разглядеть свой проигрыватель и футляр с виниловыми пластинками. Стены в этой комнате я выкрасила в такой темно-фиолетовый цвет, что они вообще не отражают никакого света, но плакат, висящий напротив меня, кажется светится. Это Синди Шерман; я была на ее выставке в Помпиду в прошлом году. Меня поразили ее работы: оригинальные и глубокие. Это как раз то, что я пытаюсь выразить в своей живописи. На постере «Фильма без названия #3» на ней короткий черный парик, она смотрит на тебя как одержимая, будто собирается съесть твою душу. «Putain!» – захохотала моя соседка по квартире Камилла, когда впервые увидела плакат. «А что если ты приведешь какого-нибудь парня? Ему придется смотреть на эту злую сучку, пока ты трахаешься? Он точно собьется с ритма». Да неужто это случится, подумала я тогда. Двадцать лет, а ты все девственница. Хуже. Девственница из католической школы.

Я смотрю на Синди, черные тени, как синяки вокруг глаз, рваная стрижка, почти как у меня, после того, как я обкорнала волосы ножницами. Словно смотришься в зеркало.

Я поворачиваюсь к окну и смотрю вниз, во двор. В будке консьержки горит свет. Неудивительно: это любопытная старая сука никогда ничего не забывает. Выползает из темных углов. Всегда наблюдает, всегда рядом. Смотрит на тебя так, словно знает все твои секреты.

Этот дом выстроен в форме буквы U. Моя спальня находится на одном конце U, так что, если посмотреть вниз по диагонали, то можно заглянуть в его квартиру. Почти два месяца каждый вечер он сидел за своим столом и работал допоздна при включенном свете. Я позволяю себе чуток за ним подсматривать. Ставни открыты, но свет выключен, письменный стол абсолютно пустой. Я отвожу взгляд.

Соскользнув с кровати, на цыпочках выхожу в гостиную, стараясь не споткнуться о вещи, разбросанные Камиллой – будто здесь продолжение ее спальни: валяющиеся журналы и свитера, грязные кофейные чашки, флакончики лака для ногтей, кружевные бюстгальтеры. Здесь из высоких окон открывается вид прямо на главный вход. Ворота открываются. Темная фигура проскальзывает в щель. Когда она выходит на свет, я могу ее разглядеть: женщина, которую я никогда раньше не видела. Нет, говорю я про себя. Нет, нет, нет, нет. Уходи. Рев в моей голове становится все громче.

– Ты слышала этот стук?

Я поворачиваюсь. Putain. Камилла развалилась на диване, в руках тлеет сигарета, на подлокотник она закинула ноги в сапогах из искусственной кожи на двенадцатисантиметровых каблуках. Когда она пришла? Как долго пряталась там, в темноте?

– Я думала, тебя нет дома, – говорю я. Обычно, если она идет в клуб, то тусит до рассвета.

– Oui.[6] – Она пожимает плечами, затягиваясь сигаретой. – Вернулась двадцать минут назад. – Даже в полумраке я могу разглядеть, как она отводит глаза. Обычно она сразу рассказывала какую-нибудь историю о потрясающем новом клубе, или о парне, из постели которого только что выпрыгнула, включая чрезмерно подробное описание его члена или того, как искусно он им пользовался. Мне часто казалось, что я живу не сама, а через Камиллу. Хотя я и благодарна ей, что хоть кто-то решил потусоваться со мной. Когда мы встретились в Сорбонне, она призналась мне, что ей нравится коллекционировать людей, и я заинтересовала ее своей «жгучей энергией». Но во времена полного отчаяния я подозревала, что, вероятно, все же дело было в квартире.

– Где ты была? – спросила я, пытаясь говорить нормальным голосом.

Она пожимает плечами.

– Тут, рядом.

Я чувствую, что с ней что-то происходит, она что-то умалчивает. Но в этот миг я не могу думать о Камилле. Гул в моей голове внезапно заглушает все мысли.

Есть только одно, что я знаю наверняка. Все, что здесь произошло, случилось из-за него: Бенджамина Дэниелса.

ДЖЕСС

Я стою в темном внутреннем дворике. Плющ здесь совсем сошел с ума, вьется, захватывая все новые и новые территории, уже добрался до четвертого этажа, опутывает все окна, проглатывает водосточные трубы, спутниковые тарелки. Впереди между клумбами, засаженными разными кустами и деревьями, короткая тропинка. Воздух наполнен сладковатым запахом опавших листьев, свежевскопанной земли. Справа от меня что-то вроде будки, чуть больше садового сарая. Два окна, закрыты ставнями. Сквозь щель с одной стороны пробивается крошечный лучик света.

В противоположном углу я различаю дверь, наверное, это и есть главный вход в дом. Я иду по тропинке в ту сторону. Вдруг из темноты возникает бледное лицо. Я резко останавливаюсь. Ух, это всего лишь статуя обнаженной женщины в полный рост, ее тело обвито черным плющом, пустые глаза таращатся на меня.

У двери в углу двора есть другой домофон, но, слава богу, он открывается тем же набором цифр. Я прохожу в темное гулкое пространство. Лестница тянется вверх в непроглядный мрак. Я нахожу маленький выключатель на стене, щелкаю. С гудением зажигается тусклый свет. Тиканье: наверное, счетчик. Теперь я вижу, что под ногами темно-красный ковер, он покрывает каменный пол, а затем поднимается вверх по полированной деревянной лестнице. Надо мной перила закручиваются, а внутри лестничной клетки спрятана шахта лифта – крошечная, дряхлая, хлипкая с виду капсула, наверное, такая же старая, как и дом, она выглядела настолько древней, что я задалась вопросом, действительно ли она до сих пор работает. Пахнет застоявшимся сигаретным дымом. И все же, очень мило, так далеко от того места в Брайтоне, куда я заваливалась спать.

Слева от меня – дверь: написано Cave.[7] Я всегда не выносила закрытых дверей: скажем так, это была моя главная проблема в жизни. Я толкаю ее, вижу лестничный пролет, меня обдает порывом холодного воздуха, сырого и затхлого.

Затем я слышу шум где-то надо мной. Скрип дерева. Я закрываю дверь и вглядываюсь вверх. Что-то движется вдоль стены выше на несколько пролетов. Я жду, когда кто-нибудь покажется из-за угла. Но тень замирает, затаившись. А потом внезапно все погружается во тьму: наверняка вышло время счетчика. Я протягиваю руку, включаю его снова.

Тень исчезла.

Я подхожу к лифту и его металлической клетке. Это явный антиквариат, но я настолько вымотана, что от мысли тащить все свои вещи по этой лестнице уже тяжко. Внутри едва хватает места для меня и чемодана. Я закрываю маленькую дверцу, нажимаю кнопку третьего этажа, хватаюсь рукой за конструкцию, чтобы удержаться. Она поддается давлению моей ладони, и я быстро отдергиваю руку. Когда лифт трогается, я немного вздрагиваю; перевожу дух.

Поднимаюсь: на каждом этаже по одной двери с медным номерком. Здесь что, только по одной квартире на этаже? Наверное, они довольно просторные. За их дверями я представляю себе спящих незнакомцев. Интересно, кто они, какие у Бена соседи. И сама гадаю, в какой квартире живет придурок, которого я встретила у ворот.

Толчок – и лифт останавливается на третьем этаже. Я выхожу на лестничную площадку, волочу за собой чемодан. Вот она: квартира Бена с медным номером 3.

Несколько раз громко стучу в нее.

Нет ответа.

Присаживаюсь на корточки и смотрю в замочную скважину. Старый замок, такие вскрыть проще всего. Другого выхода нет. Я снимаю свои серьги-кольца и сгибаю их – в этом удобство дешевой бижутерии – и остаюсь с двумя длинными тонкими кусочками металла. Делаю отмычку. На самом деле это Бен в детстве научил меня, так что ему грех жаловаться. Я порядком поднаторела в этом деле и теперь могу вскрыть простой механизм английского замка быстрее, чем за минуту.

Я кручу проволоку в замке, пока не раздается щелчок, потом поворачиваю ручку. Да – дверь поддается. Я замираю. Что-то в этом не так. С годами я научилась довольно часто полагаться на свое чутье. Со мной это уже случалось. Я обхватила дверную ручку, не зная, что меня ждет по ту сторону…

Глубокий вдох. На миг мне кажется, что воздух вокруг меня сгущается. Я сжимаю свою подвеску. Это Святой Христофор: мама подарила по такому нам с Беном, чтобы он нас оберегал, – хотя вообще-то это была ее обязанность, не стоило делегировать это маленькому металлическому святому. Я не была верующей, и не уверена, что мама была. И все же я не представляла, что когда-нибудь расстанусь со своим Христофором.

Другой рукой я нажимаю на ручку. Не могу удержаться и крепко зажмуриваюсь, шагая вперед.

Внутри кромешная тьма.

– Бен? – кричу я.

Нет ответа.

Я иду дальше внутрь, нащупываю выключатель. Загорается свет, и передо мной предстает квартира. Моя первая мысль: Господи, она огромная. Даже больше, чем я ожидала. Величественнее. Высокие потолки. Темные деревянные балки наверху, полированные половицы внизу, огромные окна, выходящие во внутренний двор.

Еще один шаг в комнату. И в этот момент что-то валится мне на плечи: тупой, тяжелый удар. Затем укус чего-то острого, вонзающегося в мою плоть.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Я увидела из окна моей будки, как во двор прошла первая фигура с капюшоном на голове. Затем я заметила вторую фигуру. Девушку, новенькую. Грохотала этим огромным чемоданом по брусчатке, так шумела, того гляди мертвых разбудит.

Я наблюдала за ней по экрану домофона.

Я профессиональный наблюдатель. Подметаю коридоры жильцов, собираю почту, открываю дверь. Но еще все время слежу. И все вижу. Это наделяет меня властью, пусть и понимаю это только я. Жильцы забывают обо мне. Им удобно так делать. Представлять, что я всего лишь продолжение этого здания, просто деталь большого механизма, вроде лифта, который поднимает их в прекрасные апартаменты. В каком-то смысле я действительно стала частью этого места. И конечно, это наложило на меня отпечаток. За годы жизни в этом крошечном домике я незаметно съежилась, сгорбилась и часы, проведенные за подметанием и мытьем коридоров и лестниц, иссушили мою плоть. Возможно, в другой жизни я бы располнела на старости лет. Но я не могла позволить себе такую роскошь. Я – вся жилы да кости. И я сильнее, чем кажусь на первый взгляд.

Наверное, я могла бы пойти и остановить ее. Должна была это сделать. Не знаю, почему не сделала. Но идти напролом – не мой конек. Наблюдение – более мощное оружие. К тому же было что-то необратимое во всем этом. Ее настойчивость. Она все равно бы каким-то образом попала внутрь, что бы я ни делала, как бы ни пыталась ей помешать.

Глупая девчонка. Было бы намного, намного лучше, если бы она развернулась, ушла и никогда бы сюда не возвращалась. Но теперь уже слишком поздно. Что ж, пусть так и будет.

ДЖЕСС

Мое сердце бьется с удвоенной силой, мышцы напряжены.

Я смотрю вниз на кота, он, мурлыча, трется об мои ноги. Изящный, черненький, с белой манишкой. Я касаюсь рукой затылка. На моих пальцах кровь. Ох.

Наверняка кот запрыгнул мне на спину, и, когда я упала, вонзил когти. Теперь он глядит на меня, прищурив свои зеленые глаза, и издает пронзительное «мяу», будто спрашивая, какого черта я здесь делаю.

Кот! Боже правый! Меня разбирает смех, но я быстро замолкаю, слишком уж странно звучит эхо в просторной квартире.

А я была и не в курсе, что у Бена есть кот. Разве он любит кошек? Жаль, что мне так мало о нем известно. Хотя я вообще не так уж много знаю о его нынешней жизни.

– Бен? – кричу я. И вновь ко мне возвращается эхо моего голоса. Никто не отвечает. Такого я не ожидала: здесь слишком тихо, слишком пусто. А еще странный запах. Какой-то химический.

Внезапно мне захотелось выпить. Я захожу на маленькую кухню и начинаю рыться в шкафах. Сперва – главное. Нахожу полбутылки красного вина. Не очень-то люблю вино; предпочитаю что-нибудь покрепче, но у нищих нет выбора, эта фраза сошла бы за девиз всей моей дерьмовой жизни. Я плеснула вина в стакан. Рядом обнаружились сигареты, ярко-синяя пачка «Житан». Я не знала, что Бен все еще курит. Неудивительно, что братец выбрал модную марку французских сигарет. Я выуживаю одну, закуриваю, затягиваюсь и кашляю, как в первый раз, когда один знакомый парнишка из приемной семьи дал мне затянуться: крепкая, пряная сигарета, без фильтра. Мне не особо понравилось. Тем не менее я засовываю оставшуюся пачку в задний карман джинсов – он мне должен – и впервые как следует осматриваю квартиру.

Я, мягко говоря… удивлена. Не помню, что именно я себе представляла, но точно не это. У Бена был вкус, щегольство (хотя я никогда не говорила ему это в лицо), а квартира, где он поселился, оклеена старинными старушечьими обоями, серебристыми в цветочек. Коснувшись ближайшей стены, я понимаю: это все-таки не бумага, а давно выцветший шелк. Там, где когда-то висели картины, обои ярче, а еще замечаю маленькие ржавые пятна на ткани. С высокого потолка свисает люстра с завитками. Длинная нить паутины лениво раскачивается взад и вперед – должно быть, откуда-то дует ветерок. И, возможно, за этими оконными ставнями когда-то были занавески: я вижу наверху пустой карниз, медные кольца все еще на месте. Прямо перед окнами письменный стол. Полка с несколькими книгами в кремовых обложках, большой темно-синий словарь французского языка.

В углу вешалка, на ней только куртка цвета хаки; припоминаю, видела ее на Бене. Может быть, даже в последний раз около года назад, когда он приехал в Брайтон и пригласил меня на обед, перед тем как снова исчезнуть из моей жизни. Я обыскиваю карманы и вытаскиваю связку ключей и коричневый кожаный бумажник.

Разве не странно, что Бен не прихватил их с собой?

Я открываю бумажник: в заднем кармане несколько евро. Прикарманиваю двадцатку, а затем, на всякий случай, еще и пару десяток. Все равно я бы попросила одолжить немного денег, будь он здесь. Верну ему… когда-нибудь.

Впереди, в отделении для банковских карт вставлена визитка: Тео Мендельсон. Парижский редактор, «Гардиан». И шариковой ручкой написано, видимо, почерком Бена (порой он присылает мне открытки на день рождения): ЗАИНТЕРЕСОВАЛСЯ ИСТОРИЕЙ! ХОЧЕТ ПОДРОБНОСТЕЙ.

Затем я перевожу взгляд на ключи. Один из них для скутера «Веспа», что странно, поскольку в последний раз я видела Бена за рулем старого «мерседеса» с откидным верхом. Другой ключ – тяжелый, антикварный, больше подходит для этого места. Я подхожу к двери и пробую ее: замок щелкает.

В глубине живота нарастает неприятное чувство. Может, у него еще один набор ключей, рассуждаю я. Это могут быть запасные, которые он собирался мне одолжить. Возможно, у него есть дополнительный ключ от «Веспы»: может, он даже куда-то на ней уехал. Что касается бумажника, то, наверное, просто носит с собой наличные.

Затем я нахожу ванную. Здесь особо рассказывать нечего, разве что у Бена вообще нет полотенец, что довольно странно. Я возвращаюсь в гостиную. Проход в спальню через закрытые французские двойные двери. Я направляюсь к ним, кот следует за мной как тень. На долю секунды я останавливаюсь.

Кот снова мяукает, словно спрашивая: ну и чего же ты ждешь? Я потягиваю вино. Вдыхаю поглубже. Распахиваю двери. Еще один вдох. Открываю глаза. Пустая кровать. Пустая комната. Никого. Выдыхаю.

О’кей. Я и в самом деле не ожидала, что обнаружу такое. Это не Бен. С Беном все в порядке; это я все напутала. Но когда однажды с тобой уже произошло такое…

Покончив с вином, я приступаю к обыску шкафов в спальне. Ничего интересного, единственное, что мне удалось узнать: большая часть одежды брата из «Акне Студиос» (кому в голову пришло назвать так марку) и «Эй. Пи. Си».

Вернувшись в гостиную, выливаю остаток из бутылки в бокал и подхожу к столу у больших окон. На столе нет ничего, кроме старой авторучки. Даже ноутбука. Мне казалось, Бен никогда с ним не расстается, даже когда мы обедали, он что-то печатал, ожидая заказ. Я думала, он вечно таскает его с собой повсюду.

Внезапно у меня возникает четкое ощущение, что я не одна, что за мной наблюдают. По спине бегут мурашки, кто-то точно впивается в меня взглядом. Я оборачиваюсь. Никого, кроме сидящего на кухонном столе кота.

Кот смотрит на меня несколько секунд, затем склоняет голову набок. Впервые я вижу, чтобы он сидел так спокойно. Он подносит лапу ко рту и облизывает. Именно тогда я замечаю, что и лапа, и белая манишка испачканы кровью.

ДЖЕСС

Я пытаюсь поймать кота, чтобы рассмотреть поближе, но он выскальзывает из рук. Может быть, он просто поймал мышь или кого-то еще? В одной из моих приемных семей была кошка, Сьюки. И хотя она была мелкой, но могла изловчиться и поймть голубя: однажды она вернулась как из фильма ужасов, вся в крови, а утром моя приемная мать Карен нашла обезглавленную птичку. Уверена, что где-то в квартире лежит какое-то маленькое мертвое существо, которое только и ждет, когда я на него наступлю. Или, может быть, кот убил кого-то там, во дворе – окна приоткрыты, должно быть, так он выходит из дома и возвращается обратно.

Тихо, надо успокоиться. Меня немного трясет. Когда это бросилось мне в глаза, я подумала…

Нет. Я слишком устала. Просто нужно немного поспать.

Бен появится утром, расскажет, где он был, а я предъявлю ему, какой он козел, что бросил меня одну, и мне пришлось вломиться в квартиру, и это будет как в старые добрые времена, совсем старые, до того, как он переехал жить в прекрасную богатую новую семью и зажил абсолютно новой жизнью, пока меня перекидывали из семьи в семью, до тех пор, пока я не повзрослела и могла справиться сама. Уверена, с ним все в порядке. С Беном ничего плохого не случается. Он везунчик.

Я снимаю куртку и бросаю ее на диван. Стоило бы принять душ – уверена, я воняю. Немного пахнет потом, но в основном несет уксусом: невозможно работать в «Копакабане» и не вонять этой дрянью, мы пользуемся уксусом, чтобы отдраить бар после каждой смены. Но я слишком устала. Вроде бы Бен упоминал раскладушку, но что-то я ее здесь не наблюдаю. Поэтому я спрыгиваю с дивана и валюсь в спальне на кровать поверх одеяла, прямо в одежде. Я взбиваю подушки, пытаясь устроиться поудобнее. И тут что-то соскальзывает с кровати на пол.

Пара женских трусиков: шелковые, черные, кружевные, дорогие на вид. Господи, Бен. Мне не хочется думать о том, как они здесь оказались. Я даже не знаю, есть ли у Бена девушка. Мне становится грустно. Он – все, что у меня есть, а я столького о нем не знаю.

Но я слишком вымотана, чтобы предаваться размышлениям, поэтому я просто отбрасываю трусики подальше. Завтра я буду спать на диване.

ДЖЕСС

Мужской голос. Затем другой голос, женский.

Через несколько мгновений тишину разрывает крик.

Я сажусь в постели, напряженно прислушиваясь, сердце того гляди выскочит из груди. Через мгновение до меня доходит: звуки доносятся со двора. Я проверяю будильник рядом с кроватью Бена. Шесть: уже утро, но все еще темно.

Мужчина снова кричит. Но слов не разобрать, какой-то пьяный бред.

Я крадусь через гостиную к окнам и приседаю. Кот тычется мордой в бедро и мяукает. «Ш-ш», – грозно шиплю я ему, хотя мне и приятно чувствовать рядом его теплое тельце.

Я смотрю на двор. Там внизу стоят две фигуры: одна высокая, другая намного меньше. Парень темноволосый, она блондинка, длинные ниспадающие волосы серебрятся в холодном свете единственного во дворе фонаря. На нем куртка с меховой оторочкой, уже знакомая мне: этого парня я встретила за воротами прошлой ночью.

Их голоса становятся громче – они перекрикивают друг друга. Я почти уверена, что слышу, как она произносит слово «полиция». При этом его голос меняется – я не понимаю слов, но различаю угрозу в интонации. Он приближается к ней.

– Laissez-moi![8] – кричит девушка, и теперь ее голос звучит иначе – скорее испуганно, чем сердито. Он еще на один шаг ближе к ней. Я так сильно прильнула к окну, что от моего дыхания стекло запотело. Я не могу просто сидеть здесь, слушать, наблюдать. Он заносит руку. Он намного выше ее.

Внезапное воспоминание. Рыдающая мама. Прости, прости: снова и снова, повторяет она как молитву.

Я подношу руку к окну и барабаню по стеклу. Хочу отвлечь его на несколько секунд, дать ей время убежать. Они оба обескураженно поднимают глаза, мне удалось привлечь их внимание, и я пригибаюсь, скрываясь из виду.

И выглядываю как раз в тот момент, когда он поднимает что-то с земли, что-то массивное, увесистое, прямоугольное. Парень швыряет предмет прямо в нее. Девушка отступает назад, и тот разлетается у ее ног: это чемодан, повсюду разбросана одежда.

Теперь он смотрит прямо на меня. На этот раз я не успеваю быстро скрыться из виду. Я не могу пошевелиться и понимаю, что означает его взгляд. Я увидел тебя. Уясни это.

Да, думаю я, оглядываясь назад. И я вижу тебя, придурок. Я знаю таких как ты. Меня не напугаешь. Хотя у самой с перепугу зашевелились волосы на затылке.

Он подходит к статуе и сталкивает ее с постамента, так что она с грохотом падает на землю. Затем он направляется к двери в дом. Я слышу хлопок на лестничной клетке.

Женщина ползает на коленях, собирая выпавшие из чемодана вещи. Еще одно воспоминание: мама, ползающая на коленях в коридоре. Просящая…

Где остальные соседи? Я же не единственный свидетель ссоры. Спуститься и помочь – это не вопрос выбора, это обязанность. Я хватаю ключи, бегом преодолеваю пару лестничных пролетов.

Когда я оказываюсь на улице, женщина поднимает глаза, все еще стоя на четвереньках.

– Привет, – осторожно начинаю я. – С тобой все хорошо?

Она поднимает что-то вроде шелковой рубашки; она вся перепачкана грязью. Затем отвечает на английском с сильным акцентом:

– Я пришла за вещами. Сказала ему, все кончено, навсегда. И это… он так поступает. Он… сукин сын. Не стоило выходить за него замуж.

Господи, думаю я. Вот почему лучше оставаться одной. Маму влекло к мерзавцам, но она, по крайней мере, не вышла замуж ни за одного из этих отморозков; хотя, может, она и не пыталась. Правда, мой отец все равно был худшим из всех. Ей казалось, он хороший парень. На деле – гребаный ублюдок. Было бы лучше, если бы он убежал в ночи так же, как папаша Бена, тот успел исчезнуть еще до рождения сына.

Женщина что-то бормочет себе под нос, запихивая одежду в чемодан. Похоже, ярость взяла верх над страхом. Я подхожу и, опустившись на корточки, помогаю ей собрать вещи. Туфли на высоких каблуках, черный шелковый кружевной бюстгальтер, маленький оранжевый свитер из очень мягкой на ощупь ткани.

– Merci[9], – рассеянно говорит она и хмурит брови. – Кто ты? Я никогда тебя раньше здесь не видела.

– Я собираюсь пожить у моего брата, Бена.

– Бен, – говорит она, растягивая его имя. Она оглядывает меня с головы до ног, задерживаясь на моих джинсах и потрепанном свитере. Он твой брат? – До него я думала, что все англичане загорелые, неряшливые, с плохими зубами. Я и не знала, что они могут быть такими… такими привлекательными, такими charmant[10], so soigné[11]. – Очевидно, в английском языке не хватает слов, чтобы описать, какой мой брат замечательный. Она продолжает запихивать вещи в чемодан, и я замечаю, как хмуро она смотрит на дверь дома. – Неужели так странно, что мне наскучило жить с тупым идиотом… неудачником alcoolique[12]? Я хотела всего лишь немного пофлиртовать. И d’accord[13], может быть, я хотела заставить Антуана немного поревновать? Чтобы он позаботился о ком-то другом, кроме себя. Неужели это так странно, что я стала искать внимания в другом месте? – Она перекидывает волосы через плечо. Выглядит впечатляюще, учитывая, что она сидит на корточках и собирает кружевное нижнее белье с гравийной дорожки.

Она смотрит в сторону дома и повышает голос, словно хочет, чтобы ее муж услышал.

– Антуан говорит, что я вожусь с ним только из-за денег. Конечно, я вожусь с ним из-за денег. Это единственная – как бы это сказать – стоящая вещь? Но теперь… – она пожимает плечами, – это того не стоит.

– Ты недавно видела Бена?

– Non, – отвечает она, приподнимая бровь, будто я на что-то намекаю.

– Прошлой ночью он должен был быть здесь, чтобы впустить меня, но его не было – и он не ответил на мои сообщения.

Ее глаза округляются, и она опять что-то бормочет.

– Antoine… non. C’est n’est pas possible…[14]

– Что ты говоришь?

– О, rien, ничего. – Но я ловлю взгляд, который она бросает в сторону дома, – испуганный, даже подозрительный, – и задаюсь вопросом, что все это значит.

Теперь она пытается застегнуть свой раздутый чемодан – из коричневой кожи с каким-то огромным логотипом, – но я вижу, ее руки дрожат, пальцы не слушаются.

– Merde. – Наконец она его захлопывает.

– Эй, – говорю я. – Не хочешь зайти внутрь? Вызвать такси?

– Ни за что, – возмущается она. – Я никогда туда не вернусь. Ко мне едет «Убер»… – Как по заказу, жужжит ее телефон. Она проверяет его и издает что-то похожее на вздох облегчения. – Merci putain. Он здесь. Мне пора. – Затем она поворачивается и смотрит на дом. – Знаешь, что? К черту, это дьявольское место. – Вдруг ее лицо проясняется, и она посылает воздушный поцелуй в окна над нами. – Но, по крайней мере, одна хорошая вещь со мной здесь произошла.

Она тащит за ручку небольшой чемоданчик, затем поворачивается и начинает двигаться к воротам.

Я спешу за ней.

– В смысле дьявольское?

Она смотрит на меня и мотает головой, изображая, как застегивает молнию на губах.

– Я хочу получить свою долю денег при разводе.

Затем она выходит на улицу и садится в такси. Когда оно уезжает в ночи, я понимаю, что мне так и не удалось спросить, было ли у нее что-то с моим братом, нечто большее, чем флирт.

Я поворачиваюсь обратно во двор и подскакиваю от испуга. Господи боже. Пожилая женщина стоит и смотрит на меня. Кажется, она источает холодный белый свет, как пришелец из сериалов про паранормальные явления. Но успокоившись, я понимаю, что она просто стоит под уличным фонарем. Откуда, черт возьми, она появилась?

– Excusez moi? – спрашиваю я. – Madame? – Я даже не уверена, о чем хочу ее спросить. Кто вы, может быть? Что вы здесь делаете?

Она не отвечает. Она просто качает головой, очень медленно. Затем отступает назад, к будке в углу двора. Я смотрю, как она исчезает внутри. И ставни окон быстро закрываются.

НИК

Второй этаж

Я наклоняюсь к рулю велотренажера «Пелотон», привставая в седле. Пот щиплет глаза. Легкие как будто переполнены кислотой, а не воздухом, пульс так зашкаливает, что у меня вот-вот случится сердечный приступ. Я еще сильнее кручу педали. Хочу пойти на рекорд. В глазах пляшут крошечные звездочки. Все поплыло. На миг кажется, что я сейчас потеряю сознание. Может быть, так оно и есть – следующее, что я помню, как навалился вперед на руль, и механизм с жужжанием опустился вниз. Внезапно к горлу подступает тошнота. Я сдерживаюсь, заглатываю побольше воздуха.

Я начал крутить педали на велотренажере в Сан-Франциско. Булетпруф кофе[15], кето диета, Бикрам йога – практически любая причуда, которой увлекался технологичный мир, если она давала хоть малейшее преимущество или порцию дополнительного источника вдохновения. Обычно я сижу и занимаюсь, слушаю выступления на Ted. Сегодня утром все по-другому. Я хотел раствориться в чистом напряжении, пробиться туда, где мысли затихают. Сейчас раннее утро, начало пятого, но я знал, что не засну. Единственным разумным решением оказалось сесть на велосипед.

Я слезаю с тренажера, немного пошатываясь. Велосипед – один из немногих предметов в этой комнате, кроме аймака и книг. На стенах ничего нет. Никаких ковров на полу. Отчасти потому, что я приверженец эстетики минимализма. Отчасти потому, что я все еще чувствую, будто не переехал сюда окончательно, и в любой момент могу встать и уйти.

Я вытаскиваю наушники из ушей. Мне кажется, я слышу какой-то звук там, во дворе. Я подхожу к окну, мышцы на икрах подергиваются.

Поначалу ничего не вижу. Затем мой взгляд улавливает какое-то движение, и я замечаю девушку. В ней есть что-то знакомое, в том, как она двигается. Трудно разобрать, но мозги работают, я словно пытаюсь вспомнить забытое слово, которое так и вертится на языке.

Теперь я вижу, что в квартире на третьем этаже горит свет. И понимаю, что, должно быть, она как-то связана с ним. С моим старым приятелем и – до недавнего времени еще и соседом – Бенджамином Дэниелсом. Однажды он рассказал мне о своей младшей сестре. Сводной сестре. Так, мельком. Сложный случай. Как бы он ни пытался убежать от своей прежней жизни, она все равно его настигала. Но не припоминаю, чтобы он говорил о ее приезде. Но разве Бен впервые что-то утаивает от меня?

ДЖЕСС

У меня болит горло, на лбу выступил маслянистый пот. Я оглядываю высокий потолок надо мной и пытаюсь понять, где нахожусь. Теперь я вспоминаю, как прошлой ночью добралась сюда… ту сцену во дворе пару часов назад. Еще не рассвело, так что после этого я вернулась в постель. Не думала, что смогу заснуть, но, должно быть, все-таки задремала. Однако я не чувствую себя отдохнувшей. Все тело болит, будто я с кем-то дралась. Наверняка я дралась во сне. Один их тех кошмаров, от которых ты с облегчением просыпаешься. Постепенно возвращаются обрывки воспоминаний. Я пыталась попасть в запертую комнату, но руки не слушались. Кто-то – быть может, Бен? – кричал мне, чтобы я не открывала дверь, ни в коем случае не открывала дверь, но я знала, что должна открыть, у меня нет другого выбора. И вот наконец дверь открылась, и я вдруг поняла, что он был прав – о, почему я его не послушала? Потому как то, что оказалось за дверью…

Сажусь в постели. Проверяю свой телефон. Семь утра. Никаких сообщений. Новый день, а от моего брата по-прежнему нет никаких известий. Я набираю его номер: сразу включается автоответчик. Снова прослушиваю голосовое сообщение, инструкцию для меня. «Просто позвони в звонок. Я буду ждать тебя…»

И на этот раз я замечаю странность. Будто что-то обрывается в конце.

Тревога усиливается.

Я иду в гостиную, открываю ставни, впуская серое утро. При дневном свете комната еще сильнее напоминает музей: можно разглядеть парящие в воздухе пылинки. И в глаза бросается то, что я пропустила прошлой ночью. На паркете, примерно в метре от входной двери большое светлое пятно. Я сажусь на корточки и изучаю его. В нос бьет запах – странный запах, я уловила его еще прошлой ночью, – он проникает в легкие и дерет горло. Обжигающий ноздри химический привкус. Отбеливатель. Но это еще не все. В щели между половицами что-то застряло, я вижу как оно поблескивает в холодном свете. Я пытаюсь вытащить его пальцами, но оно крепко застряло. Я беру пару вилок и стараюсь поддеть предмет. В конце концов у меня получается. Сначала показывается длинная позолоченная цепочка, затем кулон: изображение святого в плаще, с посохом в руках.

Святой Христофор Бена. Я ощупываю свой кулон. Никогда не видела Бена без этой подвески. Думаю, он никогда его не снимал, потому что тот достался ему от матери. Это одна из немногих вещей, которые у него сохранились от нее. Может быть, во мне говорит чувство вины, но я подозреваю, что Бен более сентиментален в подобных вещах, чем я. Во всех делах, связанных с мамой.

И вот еще. Цепочка порвана.

ДЖЕСС

Я сижу и стараюсь не паниковать. Пытаюсь найти разумное объяснение происходящему. Должна ли я позвонить в полицию? Что бы сделал на моем месте нормальный человек? Очевидно, что все это очень странно. Бен пропал, не отвечает на звонки. Кровь на кошачьей шерсти. Пятно от отбеливателя. Порванная цепочка. Но сильнее прочего смущает атмосфера… то, что витает в воздухе. Все кажется неправильным. Всегда прислушивайся к внутреннему голосу, так учила нас мама. Никогда не подавляйте чувства. Правда, с ней это сыграло злую шутку. Но в каком-то смысле она была права. Именно чутье подсказало мне, запираться ночью в своей спальне еще до того, как другой ребенок рассказал мне о предпочтениях моего приемного отца мистера Андерсона. Но гораздо раньше, до того, как я начала скитаться по приемным семьям, я поняла: не стоит заходить в запертую комнату – но все равно зашла.

Впрочем, звонить в полицию я не собираюсь. Они могут захотеть кое-что узнать о тебе, шепчет тихий голос. Они могут задать вопросы, на которые ты не захочешь отвечать. Я была не в ладах с полицией. Точнее сказать, у меня были кое-какие проблемы с законом. И даже несмотря на то, что он сам напросился, то, что я сделала с этим ублюдком, технически тянет на преступление. Поэтому прямо сейчас без крайней необходимости я не хочу попадаться на глаза стражам порядка.

Кроме того, мне действительно нечего им сказать, не так ли? Может, кот убил мышь? Может, цепочка порвалась сама по себе? Может, брат только что свалил, в очередной раз бросив меня на произвол судьбы?

Нет, этого недостаточно.

Я обхватываю голову руками и пытаюсь сообразить, что делать дальше. Мой живот издает долгое, протяжное урчание. Не могу вспомнить, когда в последний раз ела. Прошлой ночью я представляла, что, когда приеду, Бен пожарит мне яичницу или еще что, или мы закажем еду домой. Хотя сейчас от мысли о еде меня мутит. Но, может, подкрепившись, я приду в себя.

Я роюсь в холодильнике и шкафах, но не нахожу ничего, кроме полпачки масла и палки салями. Один шкаф отличается от остальных: это какая-то полость с чем-то похожим на систему роликов, но я не могу сообразить, для чего она предназначена. В отчаянии я отрезаю острым японским ножом немного салями, но вряд ли это тянет на сытный завтрак.

Я кладу в карман связку ключей, найденную в куртке Бена. Теперь я знаю код, у меня есть ключи. Могу сюда вернуться.

При свете дня внутренний двор выглядит не так жутко. Я прохожу мимо обломков статуи обнаженной женщины, голова откололась, глаза смотрят в небо. Одна из клумб выглядит так, будто ее только что перекопали, поэтому вчера пахло свежевспаханной землей. А еще там есть маленький фонтан. Бросив взгляд на крошечный домик в углу, я подмечаю темную щель между закрытыми ставнями; идеальное место для наблюдения за всем, что здесь происходит. Представляю, как она следит за мной оттуда: пожилая женщина, которую я встретила прошлой ночью, кажется, она там живет.

Закрывая дверь квартиры, я не могу побороть ощущение, что здесь что-то неладно. Удивительно прекрасные здания вокруг меня, машины с незнакомыми номерами. Вынырнув из тишины тупика, я замечаю, что в дневном свете улицы выглядят по-другому, гораздо оживленнее. Они даже пахнут иначе: бензином, сигаретным дымом и свежим кофе. Должно быть, ночью шел дождь, потому что брусчатка мокрая и скользкая. Кажется, здесь все поголовно точно знают свой маршрут: я путаюсь под ногами у какой-то женщины, занятой телефонным разговором, чуть не сталкиваюсь с парой подростков на электросамокате. Никогда не чувствовала себя настолько беспомощной, словно рыба, выброшенная на берег.

Я брожу мимо витрин магазинов с опущенными решетками, мимо кованых железных ворот, скрывающих дворы и сады, полные опавших листьев, бреду мимо аптек с мигающими неоновыми крестами – кажется, они на каждой улице, французы что, болеют больше других? Я наворачиваю круги по городу, пару раз я даже заплутала. Но наконец мне удалось найти витрину с вывеской изумрудно-зеленого цвета с золотистой надписью BOULANGERIE[16]. Стены и пол внутри выложены узорчатой плиткой, пахнет жженым сахаром и топленым маслом. Здесь битком: длинная очередь постоянно удваивается. Я жду, уставившись на прилавок с всевозможными штучками, которые выглядят слишком совершенными, чтобы быть съедобными: крошечные пирожные с глазированной малиной, эклеры с фиолетовой глазурью, крохотные шоколадные пирожные в тысячу очень тонких слоев, покрытых сверху чем-то золотым, и еще больше хочу есть. Люди передо мной делают серьезный заказ: три буханки хлеба, шесть круассанов, яблочный пирог. У меня текут слюнки. Я чувствую в своем кармане шелест банкнот, которые стащила из бумажника Бена.

У женщины передо мной волосы настолько идеальны, что кажется будто это парик: черный блестящий боб, ни одной выбившейся пряди. Шелковый шарф, повязанный вокруг шеи, пальто цвета «кэмел» и черная кожаная сумочка. Она выглядит богатой. Не кричаще богатой. А по-французски сдержанно. У вас никогда не будет таких волос, только если вы проводите дни ничего толком не делая.

Опустив взгляд, я вижу тощую серебристую собаку на бледно-голубом кожаном поводке. Она смотрит на меня с подозрением.

Женщина за прилавком протягивает покупательнице коробку пастельных тонов, перевязанную лентой:

– Voilà, Madame Meunier.[17]

– Merci.

Она поворачивается, и я вижу на ее губах красную помаду, нанесенную так искусно, будто это татуаж. Мне кажется, ей около пятидесяти – но она очень хорошо сохранилась для своих лет. Женщина кладет свою карточку обратно в бумажник. И вдруг что-то падает на землю – клочок бумаги. Купюра?

Я наклоняюсь, чтобы поднять ее. Внимательно смотрю. Не купюра, что очень обидно. Такие как она вряд ли упустят лишние десять евро. Это записка, написанная от руки, нацарапанная большими заглавными буквами. Я читаю: double la prochaine fois, salope[18].

– Donne-moi ça![19]

Я поднимаю глаза. Женщина пристально смотрит на меня, протянув руку. Мне кажется, я понимаю, о чем она просит, но она так груба, будто королева с простлюдином, поэтому я специально притворяюсь, что не понимаю.

– Прошу прощения?

Она переходит на английский.

– Дайте это мне. – И наконец добавляет: – Пожалуйста.

Я медленно протягиваю записку. Она выхватывает ее так быстро, что я чувствую, как один из ее длинных ногтей царапает мою кожу. Не удостоив меня благодарностью, она скрывается за дверью.

– Excuses-moi? Madame?[20]

– Круассан, пожалуйста. – Все остальное, наверное, стоит слишком дорого. Мой желудок урчит, когда я смотрю, как продавщица кладет его в маленький бумажный пакет. – Хотя давайте два.

По дороге в квартиру, шагая по утренним серым и холодным улицам, я жадно заглатываю круассан, а после принимаюсь за второй – уже медленнее, смакуя начинку, наслаждаясь хрустящим тестом. Он такой вкусный, что я едва не прослезилась, а я не так уж часто плачу.

Вернувшись в дом, я прохожу через ворота с помощью кода, который узнала вчера. Во дворе я улавливаю запах сигаретного дыма. Я поднимаю взгляд. На балконе четвертого этажа сидит девушка с сигаретой в руке. Бледное лицо, растрепанные темные волосы, вся в черном, с ног до головы. Она молода, ей от силы девятнадцать-двадцать лет. Она замечает, что я смотрю на нее, и замирает.

Ты. Ты что-то знаешь, раз тоже смотришь на меня. И я заставлю тебя рассказать мне.

МИМИ

Четвертый этаж

Она видела меня. Та женщина, приехавшая прошлой ночью, я опять видела ее сегодня утром, она расхаживала по квартире. Она смотрит прямо на меня. Я не могу пошевелиться.

Шум в моей голове нарастает.

Наконец она отводит взгляд. Когда я выдыхаю, у меня жжет в груди.

За его прибытием я тоже наблюдала отсюда. Это было в начале августа, примерно пару месяцев назад, в разгар жары. Мы с Камиллой сидели на балконе в старых шезлонгах, которые она купила в brocanteur[21], и пили Апероль-Спритц, хотя на самом деле я терпеть не могу Апероль-Спритц. Но Камилле частенько удается уговорить меня на то, чего бы я никогда не сделала.

Бенджамин Дэниелс приехал на «Убере». Серая футболка, джинсы. Темные волосы, довольно длинные. Он выглядел как знаменитость. Ну или, может, не совсем как знаменитость, но… было в нем что-то особенное. Понимаете? Даже не могу толком объяснить. Что-то притягательное, магнетическое, отчего хотелось постоянно смотреть на него. Необходимо было смотреть на него.

Я была в темных очках, и краем глаза наблюдала за ним, пытаясь делать вид, что даже не смотрю в его сторону.

Когда он открыл багажник машины, я заметила у него под мышками пятна пота, а там, где задралась футболка, еще и полоску загара. Она заканчивалась на линии джинсов, и там, где начиналась бледная кожа, спускалась стрелка темных волос. Мышцы на его руках напряглись, когда он доставал из багажника сумки. Не как у качка из спортзала. Изящнее. Как у барабанщика: у барабанщиков всегда красивые мышцы. Даже отсюда я могу представить, как может пахнуть его пот – не противно, просто кожей и солью.

Он крикнул водителю:

– Спасибо, приятель! – Я сразу распознала в нем англичанина; я одержима одним старым телесериалом «Молокососы»[22], о всех этих подростках из Британии, которые трахаются и трахаются, влюбляются во всех подряд.

– Ммм, – протянула Камилла, приподнимая солнцезащитные очки.

– Mais non, – ответила я. – Он же реально старик, Камилла.

Она пожала плечами.

– Ему всего тридцать с небольшим.

– Oui, ну да, он уже старик. Ну как… старше нас на пятнадцать лет.

– Лучше подумай обо всем этом опыте. – Она изобразила пальцами латинскую букву «ви» и просунула язык между пальцами.

Это меня рассмешило.

– Beurk[23]. – Ты отвратительна.

Она вздернула бровь.

– Pas de tout.[24] Ты поймешь, если твой дорогой папочка когда-нибудь подпустит тебя к каким-нибудь парням…

– Заткнись уже.

– Ну, Мими… Шучу же! Но ты знаешь, что однажды ему придется понять, что ты больше не его маленькая девочка.

Она усмехнулась, посасывая апероль через соломинку. На мгновение мне захотелось ударить ее… И я почти решилась. Я не очень хорошо контролирую свои порывы.

– Он просто… заботливый. – На самом деле это было нечто большее. Но и мне самой не хотелось делать ничего, что могло бы разочаровать отца, испортить его представление обо мне как о его маленькой принцессе.

Хотя я часто хотела вести себя как Камилла. Не волноваться из-за секса. Для нее это просто такое же хобби: как плавать, кататься на велосипеде или загорать. Я даже никогда не занималась сексом, не говоря уже о сексе с двумя партнерами одновременно (это была ее фишка) и не занималась этим еще и с девушками. Знаете, что самое смешное? На самом деле, это отец одобрил ее переезд, и сказал, что жизнь с другой девушкой «может уберечь меня от слишком серьезных неприятностей».

Камилла была в своем самом открытом бикини, три треугольника из светлого вязаного материала, которые почти ничего не прикрывали. Ее ноги прижимались к железной решетке балкона, а ногти на ногах были выкрашены в розовый цвет, как у куклы Барби. Если не считать месяца, проведенного на юге с друзьями, она просиживала там почти каждый жаркий день, становясь все темнее и темнее, обливаясь маслом «Ла Рош Позей». Ее тело словно окунули в золото, волосы приобрели оттенок карамели. А я обгораю на солнце, потому и сижу, как вампир, спрятавшись в тени, одетая в широкую мужскую рубашку с романом Франсуазы Саган в руках.

Она подалась вперед, наблюдая, как мужчина вытаскивает свои чемоданы из машины.

– Боже мой, Мими! У него есть кот. Как мило. Видишь его? Смотри, в той переноске. Salut minou![25]

Она нарочно так сделала, чтобы он поднял глаза и увидел нас – увидел ее.

– Эй! – крикнула она, вставая и махая так сильно, что ее nénés[26], подпрыгивали в бикини. – Bienvenue – добро пожаловать! Я Камилла. А это Мервей. Милая киска!

Мне было так стыдно. Она точно знала, что говорила, по-французски это будет так же: chatte[27]. К тому же я ненавижу мое полное имя Мервей. Никто меня так не называет. Я Мими. Моя мама назвала меня так, потому что это имя означает «чудо», а по ее мнению, мое появление в ее жизни и есть чудо. Но еще это невероятно унизительно.

Я спряталась за свою книгу, но не настолько, чтобы не наблюдать за ним поверх ее.

Парень прикрыл глаза рукой.

– Спасибо! – крикнул он. Он поднял руку и помахал в ответ. И тогда я снова увидела ту бледную полоску кожи между его футболкой и джинсами, стрелку темных волос.

– Я Бен – друг Ника. Переезжаю на третий этаж.

Камилла повернулась ко мне.

– Ну, – сказала она вполголоса. – Я чувствую, что здесь становится все интереснее. – Она усмехнулась. – Наверное, мне нужно правильно себя преподнести. Предложить ему посмотреть за киской, если он уедет.

Не удивлюсь, если через неделю она затащит его в постель, подумала я. Вряд ли это будет неожиданностью. Удивительно, что мне так невыносима даже мысль об этом.

* * *

Кто-то стучит в мою дверь.

Я крадусь по коридору, смотрю в глазок. Merde, это она: женщина из квартиры Бена.

Я сглатываю и пытаюсь взять себя в руки. Такое чувство, что мой язык застрял в горле.

Трудно думать с этим гулом в ушах. Я знаю, что могу и не открывать. Это моя квартира, мое личное пространство. Но тук-тук-тук не прекращается, долбит по моему черепу, мне кажется, что сейчас во мне что-то взорвется.

Я стискиваю зубы и открываю дверь. И сразу шок: поразительное сходство с Беном. Но она маленькая, и глаза у нее темнее, и в ней чувствуется нечто… хищное, может, это и в нем было, но он тщательнее скрывал. С ней как будто все углы становятся острее. С ним же все было гладко. Она тоже неряшлива: джинсы и старый джемпер с потертыми манжетами, темно-рыжие волосы собраны на макушке. Его шарма в ней нет. Даже в серой футболке в жаркий день он умудрялся выглядеть как-то… стильно, понимаете? На нем все сидело превосходно.

– Привет, – говорит она. Улыбается, но не искренне. – Я Джесс. Как тебя зовут?

– М – Мими, – хриплю я.

– Мой брат – Бен – живет на третьем этаже. Но он… ну, он как бы исчез что ли. Ты его случайно не знаешь?

Какую-то долю секунды я думаю притвориться, что не говорю по-английски, но это глупо.

Я мотаю головой.

– Нет. Я не знала его – не знаю, то есть. Извини, я плохо говорю по-английски.

Я замечаю, что она смотрит мимо меня, пытается рассмотреть мою квартиру. Я отхожу в сторону, пытаясь заслонить ей обзор. И теперь она таранит меня взглядом, как будто пытается заглянуть мне в душу: и это еще хуже.

– Твоя квартира? – спрашивает она.

– Oui.

– Ух ты! – Она округляет глаза. – Наверное, ты хорошо зарабатываешь. И ты одна здесь живешь?

– Я и моя соседка Камилла.

Она снова пытается заглянуть в квартиру через мое плечо.

– Я хотела спросить, давно ли ты видела Бена?

– Нет. У него были закрытые ставни. Я имею в виду… – Я слишком поздно сообразила, что она спрашивала не об этом.

Она поднимает брови.

– Хорошо, – говорит она, – а когда ты в последний раз видела его? Это бы помогло. – Она улыбается. И ее улыбка совсем не такая как у него. Не похожая ни на чью.

Я понимаю, что она не уйдет, пока не дождется ответа. Я откашливаюсь.

– Я… не знаю. Не так давно – может, неделю назад?

– Quoi? Ce n’est pas vrai! Это неправда! – Я поворачиваюсь и вижу Камиллу в одном топе и кюлотах.

– Ты видела его вчера утром, помнишь Мими? Вы стояли с ним на лестнице.

Merde. Я чувствую, как мое лицо вспыхивает.

– А, да. Точно. – Я поворачиваюсь к женщине в дверном проеме.

– Так он был вчера здесь? – спрашивает она, хмурясь, переводя взгляд то на меня, то на Камиллу. – Ты действительно видела его?

– Угу, – выдавила я. – Вчера. Должно быть, я забыла.

– Он не сказал, не собирается ли он куда-нибудь?

– Нет. Мы просто встретились.

Я вспомнила его лицо, как он посмотрел, когда я проходила мимо него по лестнице. Мими, привет. Что-то случилось? И его улыбка. Никто так не улыбается как он.

– Ничем не могу помочь, – говорю я. – Извини. – И уже собираюсь закрыть дверь.

– Он сказал, что попросит меня покормить его котеночка, если вдруг уедет, – вдруг вклинивается Камилла, и та кокетливая манера, с которой она пролепетала «котеночек» напомнила мне о ее «милой киске» в день его приезда. – Но в этот раз он меня не попросил.

– Правда? – Женщина явно проявила интерес. – Как… – Может быть, до нее дошло, что я уже собираюсь хлопнуть дверью перед ее носом, потом что она подается вперед, будто собирается войти в квартиру. И, не задумываясь, я с силой захлопываю дверь.

У меня трясутся руки. Тело дрожит. Я знаю, что Камилла, должно быть, смотрит на меня, гадая, что происходит. Но мне сейчас все равно, что она думает. Я прислоняю голову к двери. Не могу дышать. Задыхаюсь. Тошнота подступает к горлу, и, прежде чем я успеваю подавить позыв, меня рвет прямо на до блеска отполированные половицы.

СОФИ

Пентхаус

Я поднимаюсь по лестнице и вижу ее. Иностранку. Меня охватывает такая дрожь, что я чуть не роняю коробку из булочной. Девушка, что околачивается рядом с пентхаусом, нечего ей здесь делать.

Я с минуту смотрю на нее, прежде, чем заговорить.

– Bonjour[28] – холодно здороваюсь я.

Она оборачивается, застигнутая врасплох. Отлично. На это я и рассчитывала.

Но теперь настал мой черед удивляться.

– Вы. – Да это же она, из булочной: неопрятная девушка, подобравшая записку, которую я уронила.

Double la prochaine fois, salope. В следующий раз удвою, сука.

– Кто вы?

– Я Джесс. Джесс Хэдли. Я живу со своим братом Беном, – тараторит она. – На третьем этаже.

– Если вы остановились на третьем этаже, то что вы делаете здесь? – Это же логично, думаю я… Расхаживает здесь, будто это место принадлежит ей. Совсем как он.

– Я искала Бена. – Она явно поняла, как абсурдно это звучит, будто он притаился в каком-то темном углу под крышей, и, смутившись, добавила: – Вы знаете его? Бенджамина Дэниелса?

Эта улыбка: лиса, входящая в курятник. Звон бьющегося стекла. Алое пятно на белой салфетке.

– Друг Николя. Да. Однако я встречалась с ним всего пару раз.

– Николя? Это Ник? – Вроде бы Бен упоминал его. – На каком он этаже?

Я колеблюсь. Потом говорю:

– На втором.

– Вы помните, когда вы видели его в последний раз? – спрашивает она. – Бена, я имею в виду. Он должен был быть здесь прошлой ночью. Я попыталась расспросить одну из девушек – Мими – с четвертого этажа, но она не особо помогла.

– Я не припомню. – Возможно, я слишком быстро нашлась с ответом, слишком уверенно. – Но ведь он такой закрытый. Вы знаете. Скорее – как это по-английски сдержанный.

– Неужели? Это совсем непохоже на Бена! Напротив, он бы уже давно подружился со всеми в доме.

– Явно не со мной. – По крайней мере это правда. Я пожимаю плечами. – В любом случае, может быть, он уехал и забыл вас предупредить?

– Нет, – возражает она. – Он бы так не поступил.

Помню ли я, когда видела его в последний раз? Конечно. Но сейчас у меня перед глазами проносится наша первая встреча. Два месяца назад.

В разгар жары.

Он не понравился мне. Это было понятно сразу.

Сначала я услышала смех. Слегка пугающий, каким часто бывает мужской смех… В нем чувствовалась демонстрация собственного превосходства.

Я была во дворе. Работала в саду, в тени… Для других садоводство – это форма творческой самоотдачи. Для меня – способ контролировать окружение. Когда я сообщила Жаку, что хочу ухаживать за маленьким садом во дворе, он не понял.

– Есть специальные люди, мы можем заплатить, они все сделают за нас, – ответил он мне. В мире моего мужа людям можно заплатить за все.

Конец дня: свет тает, жара все еще угнетает. Из-за кустов розмарина я наблюдала, как они вдвоем вошли во двор. Сначала Ник. Затем незнакомец с мопедом. Примерно того же возраста, что и его друг, но он отчего-то казался старше. Высокий и худой. Темноволосый. Он держался достойно. Наполнял пространство вокруг себя уверенностью.

Я заметила, как друг Ника сорвал веточку розмарина с одного из кустов. Как прижал ее к носу, вдохнул. В этом жесте было что-то самонадеянное. Сродни акту вандализма.

Затем к ним подбежал Бенуа. Новичок подхватил его на руки и прижал к себе.

Я застыла.

– Ему не нравится, когда его кто-то держит, кроме меня.

Бенуа, предатель, повернул голову, чтобы лизнуть незнакомцу руку.

– Привет, Софи, – заговорил Николя. – Это Бен. Он поживет здесь, в квартире на третьем этаже. – Гордый. Хвастается другом, как новой игрушкой.

– Рад познакомиться с вами, мадам. – Затем он улыбнулся ленивой улыбкой, отчасти такой же самонадеянной, как и жест, с которым он оборвал куст. Я тебе понравлюсь, читалось в нем. Я всем нравлюсь.

– Прошу вас, – ответила я. – Зовите меня Софи. – Когда он обратился ко мне «мадам», я почувствовала себя столетней старухой, хотя это было вполне уместно.

– Софи.

Теперь я пожалела, что сказала ему. Это было слишком неформально, слишком интимно.

– Пожалуй, возьму его. – Я протянула руки к собаке. От Бенуа разило бензином и мужским потом. Пришлось держать его на небольшом расстоянии от своего тела. – Консьержка этого не оценит, – добавила я, кивая на мопеды у будки. – Она их ненавидит.

Мне хотелось показаться стервой, но выглядело это так, будто матрона, отчитывает маленького мальчика.

– Ясно, – сказал он. – Спасибо за совет. Мне придется задобрить ее, расположить к себе.

Я уставилась на него. С какой стати ему понадобилось это делать?

– Что ж, удачи тебе, – сказал Ник. – Ей никто не нравится.

– А, – протянул он. – Но я люблю сложности. Думаю, мне удастся завоевать ее расположение.

– Тогда берегись, – усмехнулся Ник. – Не уверен, что тебе захочется с ней связываться. У нее талант появляться из-за угла внезапно, когда совсем не ждешь.

Мне была не по душе эта затея. Консьержка с ее бдительным взглядом, с ее вездесущестью. Что она может выкинуть, если он попытается ее задобрить?

Когда Жак вернулся домой, я сказала ему, что познакомилась с новым жильцом на третьем этаже. Он нахмурился и указал на скулу.

– У тебя там грязь. – Я потерла щеку – должно быть, не заметила. Мне казалось, я была так аккуратна.

– И что же ты думаешь о нашем новом соседе?

– Он мне не нравится.

Жак вздернул брови.

– Я думал, он показался тебя интересным. Что тебе не нравится?

– Он слишком… обаятельный. – Это его очарование. Бряцал им как оружием.

Жак нахмурился; он не понимал. Мой муж умный человек, но чересчур высокомерный. Привык все делать по-своему, контролировать. Я никогда не достигала таких высот высокомерия. И никогда не была достаточно уверена в своем положении, чтобы всегда оставаться настолько самодовольной.

– Что ж, – сказал он. – Нам придется пригласить его на бокал вина.

Мне не понравилось, как это прозвучало: пригласить его в наш дом.

* * *

Первая записка пришла две недели назад:

Я знаю, кто вы, мадам Софи Менье. Я знаю, кто вы на самом деле. Если не хотите, чтобы об этом узнал еще кто-то, предлагаю вам оставить 2000 евро купюрами по 100 евро под расшатанной ступенькой перед воротами.

«Мадам»: отвратительный образец фальшивой вежливости. Намеренно насмешливый тон. Почтового штемпеля не было; принесли сами. Мой шантажист хорошо знал дом, ему было известно о расшатанной ступеньке.

Я не сказала Жаку. Во-первых, я знала, что он откажется платить. Люди с большими деньгами чаще всего скупы. Я же боялась не заплатить. Сразу же достала свою шкатулку с драгоценностями. Рассматривала брошь с желтым сапфиром, которую Жак подарил мне на вторую годовщину, заколки для волос с нефритом и бриллиантами, подаренные им на прошлое Рождество. В итоге выбрала изумрудный браслет, это был самый безопасный вариант, Жак никогда не просил надеть его. Я отнесла его в ломбард, в местечко в пригороде, в окрестностях периферийной кольцевой дороги. Мир вдали от парижских открыток и туристических грез. Пришлось пойти туда, где меня никто бы не узнал. Этот человек понимал, что я не в своей стихии. Думаю, он почувствовал мой страх. Он и не подозревал, что это было связано не столько с ужасом перед соседями, сколько с ужасом от того, что я оказалась в такой ситуации. Унизительной ситуации.

Я выручила за браслет приличную сумму – хотя получить я должна была больше. Двадцать банкнот по 200 евро. Деньги казались грязными: пот чужих рук, вьевшаяся грязь. Я сунула пачку банкнот в толстый конверт, там, на фоне тонкой кремовой открытки, они выглядели еще грязнее.

Как будто это каким-то образом сделало факт передачи денег не таким ужасным, менее унизительным. Я оставила его, как было указано, под шаткой ступенькой перед воротами дома.

На время я покрыла свои долги.

– Возможно, теперь вы захотите вернуться на третий этаж, – говорю я странной неряшливой девушке. Его сестра. В это верится с трудом. На самом деле, трудно представить, что у него вообще было детство, семья. Он казался таким… сдержанным. Как будто пришел в этот в мир уже взрослым.

– Я не расслышала вашего имени, – говорит она.

Я и не представлялась.

– Софи Менье, – произношу я. – Мы с моим мужем Жаком живем в пентхаусе на этом этаже.

– Если вы в пентхаусе, то что там наверху? – Она указывает на деревянную лестницу.

– Вход в chambre de bonne – комнату прислуги – под крышей дома. Я киваю в сторону лестницы. – Но я уверена, что вам это не нужно.

Она понимает намек. Она должна пройти прямо мимо меня, чтобы спуститься обратно. Я ни на сантиметр не сдвигаюсь с места, когда она проходит мимо. Только когда у меня начинает ныть челюсть, я понимаю, как сильно стиснула зубы.

ДЖЕСС

Я закрываю за собой дверь квартиры и вспоминаю, как Софи Менье только что посмотрела на меня: как будто я была чем-то, что она нашла на подошве своей туфли. Может, она и француженка, но я знаю женщин такого типа. Блестящие черные волосы, шелковый шарф, люксовая сумка. То, как она подчеркнула слово «пентхаус». Она сноб. Для меня это не в новинку – когда на тебя смотрят как на мусор. Но я почувствовала что-то еще. Возможно, враждебность, когда я упомянула Бена.

Я думаю о ее предположении, что он, якобы уехал.

– Сейчас не самое подходящее время, – сказал он по телефону. Но он не мог просто взять так и уйти, молча… правда же? Я его семья – его единственная семья. Как бы он ни был расстроен, не думаю, что он бросил бы меня.

Что же, не впервые он исчез из моей жизни. Так случилось, когда у него внезапно появились новые блестящие родители, готовые увезти его в новую волшебную жизнь с частными школами, каникулами за границей и семейными лабрадорами, и, извините, но Дэниелсы могут усыновить только одного ребенка. И, собственно, детей из одной семьи лучше разделить, особенно, если у них общая травма. Как я уже говорила, моему брату всегда удавалось влюблять в себя людей. Бен уезжает на заднем сиденье темно-синего «вольво» Дэниелсов, один раз оборачивается назад, а затем смотрит прямо, вперед в новую жизнь.

Нет. Ради всего святого, он оставил мне голосовую заметку с инструкцией. И даже если по какой-то причине ему действительно пришлось уехать, то почему он не отвечает ни на мои звонки, ни на сообщения?

Я все время возвращаюсь к его разорванной цепочке с кулончиком Святого Христофора. К пятнам крови на кошачьей шерсти. Похоже никто из соседей Бена не готов уделить мне время – более того, они кажутся враждебно настроенными. Как это обычно говорится – что-то здесь нечисто.

Я просматриваю социальные сети Бена. В какой-то момент он, видимо, удалился отовсюду, кроме Инстаграма. Почему я только сейчас это поняла? Ни Фейсбука, ни Твиттера. Фотография профиля в Инстаграме – кот из квартиры, я узнаю белую манишку. В его сетке не осталось ни одной фотографии. Это так похоже на Бена, мастера переосмысления, избавления от всех старых вещей. Но в этом есть что-то странное. Как будто кто-то пытался вычеркнуть его из жизни. Я все равно посылаю ему сообщение в Инстаграме: Бен, если ты это увидишь, возьми трубку!

Телефон вибрирует: «У вас осталось всего 50 MБ интернета. Чтобы пополнить счет, перейдите по этой ссылке…»

Черт! Я не могу позволить себе даже самый дешевый тариф. Я сажусь на диван. Прямо на бумажник Бена, должно быть, я сама бросила его сюда. Я открываю его и вытаскиваю визитную карточку, прикрепленную спереди. Тео Мендельсон. Парижский редактор «Гардиан». И надпись на карточке: ЗАИНТЕРЕСОВАЛСЯ ИСТОРИЕЙ! ХОЧЕТ УЗНАТЬ ДЕТАЛИ. Может быть, это кто-то, на кого Бен работает, с кем он недавно общался? Там указан номер. Я звоню, но он не отвечает, поэтому я отправляю сообщение.

Привет. Хочу спросить о моем брате Бене Дэниелсе. Пытаюсь его найти. Сможете помочь?

Вдруг какой-то звук заставляет меня насторожиться.

Я сижу тихо, напряженно прислушиваясь, пытаясь понять, что это за шум. Напоминает шаги. Но этот звук доносится не с лестничной площадки или лестницы перед входом в квартиру. А прямо у меня над головой. Я встаю с дивана и изучаю стену. И именно сейчас, как следует присмотревшись, я замечаю. Я провожу руками по выцветшим шелковым обоям. Там есть дыра в стене, чуть выше моего роста. Я отступаю назад и рассматриваю ее. Она хитро спрятана, а диван выдвинут перед ней, так что если внимательно не присмотреться, то можно вообще ее не заметить. Но я думаю, что это дверь.

СОФИ

Пентхаус

Вернувшись в квартиру, я лезу в свою сумочку – черную кожаную сумку «Селин», безумно дорогую, сдержанную, подарок Жака, – достаю бумажник и даже удивляюсь, обнаружив, что записка не прожгла дыру в коже. Не верится, что я была настолько неаккуратна и обронила ее. Неуклюжесть – это не про меня.

В следующий раз удвою, сука.

Записка пришла вчера утром. Последняя. Теперь у него нет надо мной власти. Я разрываю записку на мелкие кусочки и бросаю в камин. Дергаю за шнур с кисточкой, с ревом вспыхивает пламя, мгновенно поглощая бумагу. Затем я быстро прохожу через квартиру, мимо панорамных окон с видом на Париж, по коридору с коллекцией Герхарда Рихтера, каблуки ритмично стучат по паркету, затем замолкают на шелке старинного персидского ковра.

На кухне я открываю коробку из булочной. Внутри – лотарингский пирог, усыпанный ломтиками бекона, тесто такое хрустящее, что рассыпается при малейшем прикосновении. Молочный аромат сливок и яичного желтка на мгновение вызывает у меня приступ смеха. Когда Жак уезжает из дома в одну из своих деловых поездок, я обычно питаюсь черным кофе и фруктами – иногда кусочками темного шоколада, отломанными от батончика «Мэйзон Боннат».

Мне не хотелось никуда выходить. Я думала спрятаться здесь, подальше от всего мира. Но я постоянный клиент, и очень важно придерживаться привычного распорядка дня.

Немного позже я снова открываю дверь в квартиру и выжидаю несколько секунд, прислушиваюсь, оглядываю лестницу, чтобы убедиться, что там никого нет. В этом доме ничего нельзя предпринять, не нарвавшись на консьержку, которая того гляди выпрыгнет на тебя из-за угла, материализовавшись из ниоткуда. Но на этот раз меня беспокоит не она. А эта новенькая, эта незнакомка.

Убедившись, что поблизости никого, я иду через площадку к деревянной лестнице в старые покои прислуги. Я единственная в доме, у кого есть ключ от этих комнат. Даже у консьержки нет доступа.

Я привязываю поводок Бенуа к нижней ступеньке деревянной лестницы. На нем подходящий комплект из синей кожи от «Эрме»: мы оба с ним сегодня в «Эрме». Если пес кого-то увидит, то залает.

Я достаю ключ из кармана и поднимаюсь по лестнице. Дрожащей рукой вставляю ключ в замочную скважину.

Толчком открываю дверь. Перед тем как войти, проверяю, не наблюдает ли кто за мной. Приходится осторожничать. Особенно сейчас, когда повсюду шныряет эта девица.

Я провожу здесь, в комнате прислуги, минут десять. После снова так же тщательно запираю висячий замок и кладу в карман маленький серебряный ключик. Бенуа ждет меня у лестницы, глядя на меня снизу вверх своими темными глазами. Хранитель моих секретов. Я прикладываю палец к губам.

Ш-ш-ш…

ДЖЕСС

Я отодвигаю диван от стены. Подбегает кот, наверное, надеется, что ему перепадет мышь или какая-нибудь другая жуткая ползучая тварь. Кажется, я нашла, вот она, дверь. Ручки нет, но я хватаюсь за край, просовываю пальцы в щель и тяну. Дверь распахивается.

У меня перехватывает дыхание. Не знаю, чего я ожидала: может быть, потайного шкафа. Но только не этого. Меня встречает тьма. Воздух холодный, будто я только что открыла холодильник. Затхлый, спетрый воздух, как в церкви. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я различаю узкую каменную лестницу, спиралью уходящую вверх. Она немного другая, меньше, чем лестницы в другой части дома. Судя по всему, это она предназначалась для прислуги, как те комнаты для служанок, о которых мне рассказывала Софи Менье.

Я вхожу внутрь, дверь за мной захлопывается. Все погружается во мрак. Но я замечаю полоску света, пробивающуюся сквозь дверь. Я слегка приседаю и слежу. Я могу заглянуть в квартиру: гостиная, кухня. Это похоже на какой-то потайной дверной глазок. Наверное, он такой же старый, как и само здание. Или его могли сделать совсем недавно с помощью отвертки или еще чего-нибудь. Кто-то отсюда мог наблюдать за Беном. Кто-то мог наблюдать за мной.

Я все еще слышу шаги. Включаю фонарик на телефоне и следую за светом, стараясь не оступиться на закручивающихся ступенях. Эту лестницу явно сделали во времена, когда люди были меньше ростом: я не особо высокая, но мне все равно тесновато.

На миг я снова замираю. Понятия не имею, к чему это может привести. Не уверена, что это хорошая затея. Может быть, я иду прямиком на встречу опасности?

Не то чтобы это когда-то останавливало меня раньше. Я продолжаю спускаться.

Подхожу к другой двери. Здесь я тоже замечаю еще один маленький глазок. Я быстро прижимаюсь к нему, заглядываю внутрь. Вроде бы никого нет поблизости. Я немного дезориентирована, но думаю, что это, должно быть, квартира на втором этаже: квартира друга Бена – Ника. Планировка такая же, как у Бена, но на выбеленных стенах ничего нет. За исключением гигантского компьютера в углу, нескольких книг и того, что можно назвать тренажером – такого же внушительного размера, как кресло дантиста. Выглядит так, будто Ник только-только въехал сюда.

Шаги надо мной не затихают. Я продолжаю спускаться, луч от моего телефона прыгает впереди. Должно быть, я сейчас на первом этаже. Еще одна квартира, и вот снова: очередной глазок. Я подхожу к нему и заглядываю внутрь. А там сплошной беспорядок: повсюду вещи, большие пустые пакеты из-под чипсов, переполненные пепельницы, пристенные столики, заставленные бутылками, напольная лампа, лежащая на боку. Я невольно отступаю, когда в поле зрения появляется фигура. На нем уже нет куртки, но я сразу его узнаю: парень у ворот. Антуан. Похоже, он прихлебывает из бутылки «Джек Дэниелс». Он допивает последние капли, затем поднимает бутылку. Господи: я подпрыгиваю на месте, когда он разбивает ее о столик.

Он покачивается на месте, глядя на зазубренный обрубок, будто раздумывает, что с ним делать. Затем поворачивается в мою сторону. На какие-то жуткие доли секунды мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Но я смотрю через просвет всего в несколько миллиметров… он же никак не может меня увидеть. Правда же?

Я не собираюсь торчать здесь, чтобы это выяснить. Спешу вниз. Должно быть, сейчас я спускаюсь под землю. Наконец лестница приводит меня к двери, качающейся на петлях: тот, за кем я иду, наверняка только что прошел через нее. Мой пульс учащается, мне кажется, я приближаюсь. Я толкаю дверь, и хотя с другой стороны все так же темно, у меня создается впечатление, что я ступила в широкое, гулкое пространство. Тишина. Шаги затихли. Что произошло? Наверное, я отстаю на несколько секунд.

Здесь, внизу, холоднее. Пахнет сыростью и плесенью. Мой телефон отбрасывает только слабый луч, но я вижу оранжевое свечение выключателя напротив. Нажимаю на него. Слышу, как щелкает маленький механический таймер: тик-тик-тик-тик. У меня всего пара минут до того, как все снова погрузится в темноту. Видимо, я в подвале: широкое помещение с низким потолком, в котором могли бы уместиться две квартиры Бена; внутри несколько дверей. В углу подставка для велосипедов. И прислоненный к стене красный мопед. Я подхожу к нему. Достаю связку ключей, найденную в куртке Бена, подхожу к «Веспе», вставляю один в замок зажигания и поворачиваю. Включается. Меня осеняет: значит, Бен не мог уехать куда-нибудь на своем мопеде. Должно быть, я прислонилась к нему, потому что он накренивается. Только сейчас я вижу, что переднее колесо спущено, резина изрезана. Авария? Но мне кажется, в этом есть нечто преднамеренное.

Я поворачиваюсь обратно к подвалу. Кто бы это ни был, возможно, он исчез за одной из этих дверей. Они прячутся? Меня бросает в дрожь, когда я понимаю, что, может быть, за мной наблюдают.

Я открываю первую дверь. Пара стиральных машин – одна из которых включена. Одежда вращается в пестрой мешанине.

В соседней комнате я ощущаю запах мусорных баков еще до того, как их вижу, это сладковатый, гнилостный запах. Какой-то шорох. Я закрываю эту дверь.

За следующей – что-то вроде шкафа для уборки: швабры, веники, ведра и куча грязного тряпья в углу.

На последней – висячий замок, но сама дверь открыта. Влекомая любопытством и раззадоренная висячим замком, я протискиваюсь внутрь. Комната до отказа набита вином. Стеллажи, от пола до потолка. Здесь, наверное, тысяча бутылок. Некоторые из них выглядят довольно старыми: этикетки в пятнах облупились, стекло покрыто слоем пыли. Я вытаскиваю одну. Я не очень разбираюсь в вине. Да, хоть я и работала во многих барах, но это были места, где люди просят «большой бокал красного, дорогая» и опустошают бутылку, доплатив еще пару фунтов. Но это явно выглядит дорого. Тот, кто хранит их здесь, видимо, доверяет своим соседям. И, вероятно, не заметит, если исчезнет только одна маленькая бутылочка. Это поможет мне думать. Я выберу что-нибудь, что выглядит так, будто пролежало здесь целую вечность, что-то, о чем они и не вспомнят. Я нахожу самые пыльные, покрытые паутиной бутылки на нижних полках, обыскиваю ряды, вытаскиваю одну поближе к себе… 1990 год. Изображение величественного дома, выделенное золотом. Подойдет.

Гаснет свет. Должно быть, отключился таймер. Я ищу выключатель. Темнота дезориентирует. Шагаю влево и натыкаюсь на что-то. Черт, мне нужно вести себя осторожнее: вокруг меня шаткие стеллажи.

Наконец я замечаю маленькое оранжевое свечение другого выключателя. Я нажимаю на него, и свет снова загорается.

Поворачиваюсь, чтобы найти дверь. Странно, я думала, что оставила ее открытой. Должно быть, она захлопнулась за мной. Я подхожу и поворачиваю ручку. Тяну дверь на себя, но ничего не происходит. Дверь не поддается. Какого черта? Этого не может быть. Я пробую еще раз: ничего. А потом снова, изо всех сил наваливаюсь всем своим весом.

Кто-то запер меня здесь. Это единственное объяснение.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Стук в дверь. Моя первая мысль – это он, Бенджамин Дэниелс. Единственный, кто соизволил бы навестить меня здесь. Я думаю о том, как он впервые постучал в мою дверь, застав меня врасплох:

– Bonjour Madame. Я просто хотел представиться. Я переезжаю на третий этаж. Теперь мы будем жить по соседству! – Сперва я предположила, что он надо мной издевается, но его вежливая улыбка говорила об обратном. Наверняка он знает, что ни при каких условиях мы не можем быть соседями. И все же, меня это впечатлило.

Снова раздается стук. На этот раз более требовательный. Я осознаю свою ошибку. Конечно, это не он… Это было бы невозможно.

Когда я открываю дверь, то вижу ее, Софи Менье. Для меня «мадам». Стоит во всей своей красе: элегантное бежевое пальто, блестящая черная сумочка, блестящий черный шлем волос, шелковый шарф, повязанный на шее. Она принадлежит к тому племени женщин, что гуляют по шикарным улицам этого города с сумками для покупок, с позолоченными надписями на жестких бирках, полными дизайнерской одежды и дорогих предметов. Маленькая породистая собака на поводке. Богатые мужья cinq à sept affairs[29], роскошные апартаменты и белые дома с закрытыми ставнями на острове Ре. Родились здесь, выросли в родовитых французских семьях – или, по крайней мере, хотели бы убедить вас в этом. Ничего безвкусного. Ничего nouveau[30]. Только элегантная простота, традиции и классика.

– Oui Madame? – спрашиваю я.

Она отступает от двери, как будто ей невыносимо находиться слишком близко к месту, которое я называю своим домом, как будто его бедность может каким-то образом ее замарать.

– Девушка, – просто начинает она. Даже не обращается ко мне по имени, она никогда не называла меня по имени, я даже не уверена, что мадам его знает. – Тот, кто приехал прошлой ночью, тот, кто остановился в квартире на третьем этаже.

– Oui Madame?

– Я хочу, чтобы вы следили за ней. Хочу, чтобы вы сообщали мне, когда она уходит, когда приходит. Я хочу знать, бывает ли у нее кто-нибудь. Это очень важно. Понимаете? Comprenezvous?

– Oui Madame!

– Хорошо. – Она ненамного выше меня, но каким-то образом ей все равно удается смотреть на меня сверху вниз, свысока. Затем она поворачивается и быстро уходит, маленькая серебристая собачка трусит следом.

Я провожаю ее взглядом, а потом подхожу к своему крошечному столику и открываю ящик. Заглядываю внутрь, проверяя содержимое.

Она может смотреть на меня свысока, но знание, которым я обладаю, наделяет меня властью. И я думаю, мадам это понимает. Пусть она в этом и не признается, но мадам Менье меня немного побаивается.

Забавно: у нас больше общего, чем кажется на первый взгляд. Мы обе прожили так долго в этом здании, что по-своему стали невидимыми. Стали частью пейзажа.

Но я точно знаю, что это за женщина Софи Менье. И на что она способна.

ДЖЕСС

– Эй! – кричу я. – Кто-нибудь слышит меня?

Я понимаю, что стены поглощают звук и эта затея абсолютно бессмысленна. И тогда толкаю дверь изо всех сил, надеясь, что под моим весом замок сломается. Без толку: с тем же успехом можно сдвинуть бетонную стену. Я стучу по дереву, вынимаю серьгу и пытаюсь нащупать в темноте замок, на случай, если получится его открыть.

Ничего. Черт. Черт.

– Эй! – кричу я, уже в отчаянии. – ЭЙ! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Последние два слова. Внезапное воспоминание о другой комнате. Кричу во всю глотку, кричу, до хрипоты в голосе, хотя он никогда не казался мне достаточно громким… никого. На помощь, на помощь, помогите мне кто-нибудь, она не…

Все мое тело дрожит.

И вдруг дверь открывается, и загорается свет. Передо мной стоит мужчина. Я отступаю назад. Это, наверное, Антуан, парень, которого я только что видела, это он разбил бутылку…

Нет… Я ошиблась. Возможно, дело в росте и ширине плеч. Но этот парень моложе, его волосы светлее, темно-золотистого цвета.

– Ça va?[31] – спрашивает он. Затем по-английски:

– Все о’кей? Я спустился за бельем и услышал…

– Ты англичанин! – ошарашенно говорю я. По ходу такой же британец, как королева: правильное, изящное произношение мажора. Немного походит на то, что появилось у Бена, когда его усыновили и он перебрался к своим новым родителям.

Он смотрит на меня так, словно ждет объяснений.

– Кто-то запер меня здесь, – говорю я. Теперь, когда адреналин в крови поутих, я чувствую, как дрожит тело, а на лбу выступил холодный пот. – Кто-то нарочно запер меня.

Он проводит рукой по волосам, хмурится.

– Не думаю. Дверь просто заклинило. Ручка немного застряла, когда я открывал.

Я вспоминаю, как сильно налегала на нее. Может, ее действительно заклинило?

– Что ж, спасибо, – устало говорю я.

– Ничего страшного. – Он отступает назад и смотрит на меня. – Что ты здесь делаешь? Не в подвале, в квартире?

– Ты знаешь Бена с третьего этажа? Я должна пожить у него…

Он хмурится.

– Бен не говорил, что к нему приедут погостить.

– Ну это решилось в последний момент, – уклончиво отвечаю я. – Итак… ты знаешь Бена?

– Да. Он мой давний приятель. А ты кто?

– Я Джесс, – представляюсь я. – Джесс Хэдли, его сестра.

– Я – Ник, – пожимает плечами он. – Я… ну, тот, кто предложил ему переехать и пожить здесь.

НИК

Второй этаж

Я спросил, не хочет ли Джесс подняться ко мне, а не болтать в холодной темноте подвала. Сейчас я немного сожалею об этом: я предложил ей сесть, но она расхаживает по комнате, разглядывает мой тренажер, мои книжные шкафы. Ее джинсы стерты на коленях, рукава джемпера в катышках, ногти обкусаны так, что выглядят как крошечные кусочки битой скорлупы. В ней есть что-то нервозное, взвинченное: ничего общего с томностью Бена, с его приятными манерами. У нее совсем другой выговор; вряд ли она училась в частной школе. К тому же, произношение Бена часто менялось в зависимости от того, с кем он разговаривал. Но я только со временем это понял.

– Слушай, – внезапно говорит она. – Могу я умыть лицо? Я сильно вспотела.

– На здоровье. Еще чего-нибудь хочешь?

Она возвращается через пару минут. Я улавливаю мужской аромат от Анник Гуталь; либо у нее такие же духи (что кажется маловероятным), либо она позаимствовала парфюм у меня.

– Тебе лучше? – спрашиваю я.

– Да, намного, спасибо. Эй, а мне понравился твой душ рэйн-шауэр. Он так называется?

Пока она разглядывает комнату, я продолжаю наблюдать за ней. Сходство есть. С определенных ракурсов почти поразительное. Но волосы у нее другого цвета, нежели у Бена, темно-каштановые, а сама она маленькая и жилистая. Бродит повсюду, вынюхивает, словно лисица.

– Спасибо, что помог мне, – говорит она. – Я уж подумала, что никогда не выберусь оттуда.

– Но, черт возьми, что ты делала в cave?

– Что?

– Cave, – объясняю я, «подвал» по-французски.

– А, точно. – Она грызет кожу на кончике большого пальца, пожимает плечами. – Осматривала это место, наверное. – Я заметил в ее руках бутылку вина. Видел, как она положила ее обратно на стеллаж, когда думала, что я не смотрю… Я не собирался упоминать об этом. Владелец этого погреба может позволить себе потерять одну-две бутылки… – Там внизу столько места, – говорит она.

– Им пользовалось Гестапо во время войны, – объясняю я. – Их главная штаб-квартира находилась на авеню Фош, недалеко от Булонского леса. Но ближе к концу оккупации у них накопился… излишек людей. Они использовали cave в качестве тюрьмы. Держали здесь членов Сопротивления.

Она корчит гримасу.

– Понятно. У этого места тяжелая энергетика. Моя мама была поклонницей таких вещей: увлекалась энергией, аурами, вибрациями.

Была. Я помню, как Бен рассказывал мне о своей матери. Однажды ночью он напился в пабе. Хотя, даже будучи пьяным, он никогда бы не наговорил больше положенного.

– В любом случае, – говорит она, – я никогда по-настоящему не верила в это. Но здесь что-то ощущается. У меня от этого мурашки по коже. – Она вдруг спохватывается. – Извини – не хотела тебя обидеть…

– Да нет. Все в порядке. Думаю, я знаю, что ты имеешь в виду. Итак, ты сестра Бена. – Я определенно хочу выяснить, что она здесь делает.

Она кивает.

– Ага. Одна мама, разные отцы.

Я обращаю внимание, что она умалчивает, что Бена усыновили. Я помню, как удивился, узнав об этом. А ведь это логично. Тот факт, что мы не могли причислить его ни к кому в университете: ни к степенным гребцам, ни к прилежным отличникам, ни к упоротым тусовщикам. Да, он говорил, как выпускник частной школы, легко и непринужденно – но всегда казалось, что за этим скрывается нечто другое. Намек на нечто грубое, темное. Может быть, именно этим он так заинтриговывал людей.

– О, у тебя есть «Гаджия», – сообщает Джесс, направляясь на кухню. – У них тоже была такая, в кафе, где я раньше работала. – Она смеется, но без особой радости. – Может, я и не училась в хорошей школе или универе, как мой брат, но я знаю, как взбить правильную микропену. – Улавливаю ли я в этом нотку горечи? Определенно да.

– Хочешь кофе? Я могу сделать. Хотя, боюсь, у меня осталось только овсяное молоко.

– А пива у тебя нет? – с надеждой спрашивает она. – Понимаю, еще рано, но я бы не отказалась.

– Конечно, присаживайся, не стесняйся, – говорю я, указывая на диван. От ее мельтешения у меня уже голова кругом.

Я иду к холодильнику, чтобы достать пару бутылок: ей – пиво, мне – комбучу. Я никогда не пью раньше семи. Прежде чем я успеваю предложить ей напиток, она уже достает из кармана зажигалку, зажимает ее между указательным пальцем и колпачком, каким-то образом откидывает крышку. Я наблюдаю за ней, завороженно и слегка удивленно. Кто эта девушка?

– Не помню, чтобы Бен упоминал, что ты приедешь погостить, – говорю я как можно непринужденнее. Не хочу, чтобы ей показалось, будто я ее в чем-то обвиняю – но он точно этого не говорил. Хотя, конечно, в последние пару недель мы почти не общались. Он был так занят.

– Ну, это решилось в последнюю минуту. – Она неопределенно машет рукой. – Когда ты видел его в последний раз? – спрашивает она. – Бена?

– Кажется пару дней назад.

– Значит, сегодня ты его не видел?

– Нет. Что-то случилось?

Я наблюдаю, как она рвет зубами ноготь большого пальца, меня передергивает. Маленькая капелька крови расцветает на кончике пальца.

– Когда я приехала прошлой ночью, его здесь не было. И я со вчерашнего дня о нем ничего не слышно. Понимаю, это прозвучит странно, но, может быть, у него были какие-то неприятности?

Я поперхнулся.

– Неприятности? Какого рода неприятности ты имеешь в виду?

– Ну, это просто… кажется неправильным. – Теперь она теребит золотой шнурок на шее. Показывается металлический святой; такой же, какой был у него. – Бен оставил мне голосовое сообщение. Но оно будто обрывается на полуслове. А теперь он не отвечает на звонки. Он не прочитал ни одно мое сообщение. Его бумажник и ключи все еще в квартире, и я знаю, что он не уехал на «Веспе», потому что я видела ее в подвале…

– Но это же так похоже на Бена, разве нет? – говорю я. – Наверное, он уехал на несколько дней, гоняясь за какой-нибудь историей с парой сотен евро в заднем кармане. Отсюда можно уехать на поезде в большую часть Европы. Он всегда был таким, еще со студенческих лет. Он исчезал и возвращался через несколько дней, со словами, что поехал в Эдинбург, потому что «он всегда мечтал там побывать», или хотел посмотреть Норфолк Бродс[32], или он остановился в хостеле, или отправился в поход по Брекон-Биконс[33]. – Остальные из нас в нашем маленьком пузыре едва помнили – а некоторые вообще хотели забыть, – что за пределами колледжа был целый мир. Нам бы и в голову не пришло уехать. Но он уезжал сам по себе, как будто перед ним не возвышались невидимые барьеры. В нем чувствовалась жажда жизни, стремления.

– Я так не думаю, – произносит Джесс, прерывая мои воспоминания. – Зная, что я приеду… он бы так не поступил. – Но в ее голосе нет прежней уверенности. Ее голос звучит так, будто она спрашивает, а не утверждает. – И все же, вроде ты неплохо его знаешь?

– До недавнего времени мы почти не виделись. – По крайней мере, это правда. – Ты же знаешь, как это бывает. Но переехав в Париж, он связался со мной. И мы снова встретились… и как будто и не было всех этих лет.

Меня тянет вернуться к нашей первой встрече несколько месяцев назад. Удивление – потом шок – получить письмо от него после стольких лет, после всего… Спорт-бар в Сен-Жермене. Липкий пол и футболки с подписями французских регбистов, прикрепленные к стене, заплесневелые куски мясной нарезки с английским пивом и французским клубом регби, играющим примерно на пятнадцати разных экранах. Это вызвало приступ ностальгии; почти то же место, куда мы, будучи студентами, отправились пить пиво и притворяться настоящими мужчинами.

Мы наверстали наше упущенное десятилетие: моя жизнь в Пало-Альто; его журналистика. Он достал свой телефон, чтобы показать свои статьи.

– Это не совсем… важная работа, – признался он, пожимая плечами. – Я не могу писать обо всем, о чем хочу. Если уж совсем начистоту, то мои статьи – это чушь собачья. Лучше бы занялся технологиями, как ты.

Я неловко кашлянул.

– Приятель, я точно не покорил мир технологий. – И я еще мягко выразился. Но меня больше разочаровало отсутствие его успеха, чем своего собственного. Я ожидал, что он уже написал свой первый роман, удостоенный премии, или даже два. Мы познакомились в студенческой газете, но всегда казалось, что ему больше подходит художественная литература, нежели журналистика с ее точными фактами.

И если кто-то и собирался покорить мир, то, я был абсолютно уверен, это Бенджамин Дэниелс. Если у него не получится, то на что надеяться нам?

– У меня такое чувство, что я будто гоняюсь за объедками, – сказал он. – У меня есть возможность обедать в нескольких прекрасных ресторанах, иногда я попадаю на бесплатную вечеринку. Но это не совсем то, чем в итоге я собирался заниматься. Нужна крупная история, чтобы ворваться в профессию и сделать себе имя. Настоящая революция. Я сыт по горло Лондоном, общением со старыми дружками. Решил попытать счастья здесь.

Что ж, когда мы виделись в последний раз, у нас обоих были большие планы. Даже если мои не включали ничего серьезнее, чем убраться к чертовой матери подальше от моего старика и уехать подальше от дома.

Внезапный грохот возвращает меня в комнату. Джесс сбила фотографию с книжной полки: один из немногих имеющихся у меня фотоснимков. Она поднимает ее.

– Извини. Лодка классная. На фото.

– Это отцовская яхта.

– А это ты с ним?

– Да. – На ней мне где-то пятнадцать. Его рука на моем плече, мы оба улыбаемся в камеру. В тот день мне действительно удалось произвести на него впечатление, чуть порулив яхтой. Наверное, это был один из редких случаев, когда я ощущал, что он гордится мной.

Внезапный взрыв смеха.

– А это как из Гарри Поттера, – говорит она. – Эти черные плащи. Это…

– Кембридж. – Наша группа после торжественного мероприятия. Стоим в наших одеяниях на Джизус-Грин, у реки Кэм, в закатных лучах, сжимающие в руках недопитые бутылки вина. Глядя на фотографию, я почти чувствую благоухание свежескошенной травы: аромата английского лета.

– Там ты и познакомился с Беном?

– Да, мы вместе работали в студенческой газете: он в редакции, я на веб-сайте. И мы оба учились в Джизус-колледже[34].

Она закатывает глаза.

– Ну и названия они придумывают этим местам. – Она прищуривается, глядя на фото. – Его не видно на этой фотографии, да?

– Да. Потому что он снимал. – Смеялся, заставляя нас всех позировать. Типичный Бен, ему всегда нравилось быть за камерой, а не перед ней: рассказывать историю, а не быть ее частью.

Она подходит к книжным шкафам. Ходит взад и вперед, читая названия. Трудно представить, что она когда-нибудь перестанет двигаться.

– Так много книг на французском языке. Бен тоже этим занимается, правда? Изучает французский или что-то в этом роде.

– Ну, сначала он занимался современными языками, да. Позже переключился на английскую литературу.

– Правда? – Она погрустнела. – Я не… не знала этого. Он мне никогда не говорил.

В памяти всплывают те крупицы информации, которые Бен рассказывал о сестре в путешествии. Ей пришлось тяжелее, чем ему. Некому было помочь ей вернуться к нормальной жизни. Джесс перебрасывали из семьи в семью, но она так нигде и не прижилась.

– Так ты и есть тот друг, который помог ему переехать?

– Да, это я.

– Это звучит невероятно, – сказал Бен, когда я предложил ему переехать в день нашей следующей встречи. – А ты уверен насчет арендной платы? Она действительно такая невысокая? Должен признаться, я сейчас очень стеснен в средствах.

– Я узнаю, – пообещал я ему. – Но почти уверен, что да. Правда, квартира не прям новая. В ней есть некоторые… антикварные вещицы.

Он широко улыбнулся.

– Меня это не смущает. Ты меня знаешь. Мне нравятся места с характером. Поверь мне, это лучше, чем валяться на чужих диванах. Могу я прихватить с собой кота?

Я рассмеялся.

– Уверен, можно и с котом. – Я обещал, что все разузнаю. – Но если тебе нужна квартира, считай, ты ее получил.

– Что ж… спасибо, дружище… То есть… серьезно, это прям потрясающе.

– Без проблем. Рад помочь. Значит, тебе интересно?

– Черт возьми, да, – расхохотался Бен. – Давай угощу тебя, отпразднуем.

Мы просидели там за выпивкой несколько часов. Казалось, будто не было всех этих лет, будто мы внезапно вновь оказались в Кембридже – разве что тогда мы выпивали больше.

Через пару дней он переехал. Так быстро. Я помог ему поднять сумки наверх. Стоял с ним в квартире, пока он осматривался.

– Я понимаю, что это немного… в ретро-стиле, – начал я.

– У этой квартиры определенно есть своя история, – заключил он. – Знаешь что? Я оставлю все как есть. Мне нравится. Есть в этом что-то готическое.

Я тогда подумал, как же здорово, что мой старый приятель вернулся. Он улыбнулся – и это была его улыбка, улыбка Бена, – и внезапно я почувствовал, что все может быть хорошо. Может, даже будет еще лучше. Словно это поможет вернуть того парня, которым я был когда-то давным-давно.

– Могу я воспользоваться твоим компьютером?

– Прости, что? – я выныриваю из воспоминаний и вижу, как Джесс подбирается к моему аймаку.

– Цены здесь бешеные. Я просто подумала, что могу еще раз проверить Инстаграм Бена, вдруг что-то случилось с его телефоном, и он не смог мне ответить.

– Э-э – может дать тебе пароль от вайфая? – Но она уже сидит, держит руку на мышке. Похоже, выбора у меня нет.

Она двигает мышкой, и экран загорается.

– Стой… – Она наклоняется вперед, вглядываясь в заставку, затем поворачивается ко мне. – Это же ты с Беном, правда? Боже, он тут такой юный. Как и ты.

Я уже несколько дней не включал свой компьютер. Вглядываюсь в экран.

– Да, это мы. Почти дети. – Как странно об этом думать. Тогда я чувствовал себя таким взрослым. Как будто мне открылись все тайны мира. И все же тогда мы были детьми. Я выглядываю в окно. Мне не нужно смотреть на фотографию; я вижу ее и с закрытыми глазами. Золотистый свет: мы оба щуримся от солнца.

– Где это вы?

– После выпускных экзаменов наша группа на все лето отправилась в путешествие.

– На поездах?

– Да. По всей Европе… это было потрясающе. – Это действительно было так. Лучшее время в моей жизни.

Я смотрю на Джесс. Она притихла; кажется, погрузилась в свои мысли.

– С тобой все хорошо?

– Да, конечно. – Она выдавливает улыбку, энергии у нее явно поубавилось. – Так где вы сфотографировались?

– Кажется, в Амстердаме.

Я не думаю: я знаю. Как я могу забыть?

Глядя на эту фотографию, я чувствую на своем лице лучи позднего июльского солнца, ощущаю запах серы и теплой воды в канале. Я по-прежнему так же остро чувствую все, хотя этим воспоминаниям больше десяти лет. Но тогда все в этой поездке казалось важным. Все было сказано, все было сделано.

ДЖЕСС

– Я только что понял, – бормочет Ник, глядя на часы. – Вообще-то мне пора идти. Извини, я понимаю, тебе нужен компьютер.

– О, – говорю я немного ошарашенно. – Не беспокойся. Не мог бы ты сказать свой пароль от вайфая? Может, я смогу подключиться из квартиры.

– Конечно.

Он резко заторопился; может быть, он куда-то опаздывает?

– Это по работе? – спрашиваю я.

Мне было любопытно, чем он зарабатывает на жизнь. Все в этом парне говорит, что деньги у него водятся. Но скорее шепчет, чем выкрикивает. Осматривая его квартиру, я заметила парочку весьма стильных динамиков («Бэнг и Олуфсен», я изучу их позже, но могу сказать, что они дорогие), модную камеру («Лейка»), массивный экран в углу («Эппл») и профессиональную кофемашину. Но нужно вглядываться, чтобы заметить достаток. Собственность Ника – это атрибуты богача, который не хочет этим хвастаться… может быть, даже немного смущен этим. Но они многое говорят. Как и книги на его полках – те названия, которые я смогла разобрать: «Быстрое инвестирование». «Технологичный инвестор», «Поймать единорога», «Наука самодисциплины». Как и его вещи в ванной комнате. Ополоснув лицо за три секунды, я принялась копаться в его шкафах. По предметам в ванной комнате можно многое понять о человеке. Я узнала об этом, когда меня водили на встречи с будущими приемными семьями. Никто никогда не остановит тебя, если ты вдруг попросишься в туалет. Я заходила туда, шарила – иногда брала губную помаду или флакон духов, иногда осматривала комнаты на обратном пути – выясняла, не скрывают ли они чего-нибудь страшного или странного.

В ванной Ника все было как обычно: жидкость для полоскания рта, зубная паста, лосьон после бритья, парацетамол, люксовые туалетные принадлежности от «Эзоп» и «Байредо», а еще – что интересно – довольно большой запас оксикодона. У каждого есть свой наркотик, это я понимаю. Когда-то и я баловалась такой дрянью. Когда казалось, что проще перестать тревожиться обо всем, просто проскользнуть в потайную дверь. Жизнь не для меня, но я смирилась. И кажется, богатые мальчики тоже чувствуют боль.

– Я – ну, в данный момент у меня перерыв в работе, – говорит Ник.

– Чем ты раньше занимался? – спрашиваю я, неохотно отходя от стола. Абсолютно уверена, что его последняя работа не была связана с дешевым баром с надувными пальмами и свисающими с потолка фламинго.

– Какое-то время я жил в Сан-Франциско. В Пало-Альто. Технологические стартапы. Бизнес-ангел[35], понимаешь?

– Э-э… нет.

– Инвестор.

– А-а. – Должно быть, приятно не заморачиваться с поиском работы.

Очевидно, что «перерыв в работе» не означает, что он собирает мелочь по карманам.

Ник протискивается мимо меня, чтобы добраться до двери; я преграждаю ему путь, и будучи милым богатым английским мальчиком, он посчитал невежливым просто попросить меня подвинуться. Я ощущаю запах его туалетной воды; этот аромат ему подстать: дымный, роскошный. Я не удержалась и побрызгалась в ванной.

– О, – бормочу я. – Извини. Я тебя задерживаю.

– Все в порядке. – Но у меня складывается впечатление, что он не так расслаблен, как утверждает: есть что-то напряженное в его позе, возможно, стиснутая челюсть.

– Что ж. Спасибо, что помог.

– Слушай, – говорит он. – Я уверен, что беспокоиться не о чем. Но я все равно готов помочь. Если будут вопросы, просьбы – обращайся.

– Есть одна вещь, – говорю я. – Ты не знаешь, Бен с кем-нибудь встречается?

Он хмурится.

– Встречается с кем-нибудь?

– Ага. Может, есть подружка или знакомая?

– Почему ты спрашиваешь?

– У меня чуйка. – Не то чтобы я пуританка, но женские трусы, найденные в постели Бена, вызывают у меня отвращение.

– Хм… – Он подносит руку к волосам и проводит по ним пальцами, отчего его кудри лежат еще беспорядочней. Он прекрасен. Да, все мое внимание приковано к поискам Бена, но я же не слепая. И я всегда питала слабость к вежливым шикарным мальчикам; это я говорю не ради красного словца.

– Насколько я знаю, нет, – отвечает он наконец. – Не думаю, что у него есть девушка. Но рискну предположить, что я не в курсе всех подробностей его жизни здесь, в Париже. Я имею в виду, что до того, как он приехал сюда, мы не особо общались.

– Да. – Я знаю, как это бывает.

Это в духе Бена, как сказал Ник незадолго до этого. Он всегда был таким, еще когда мы были студентами. И все, о чем я могла думать, было: это правда он? И если он всегда срывался при первой возможности во время учебы в Кембридже, то почему не нашел времени для встреч со мной? Бен всегда говорил, что «так занят сочинениями» или «я не могу пропустить семинары. Сама знаешь, каково это». Но, конечно, я не знала. Он понимал, что я не знала. Один единственный раз он навестил меня – когда я жила в Милтон-Кинсе – в ответ на предложение отправиться в Кембридж. Я подозревала, что угроза появления его грязной сестры из приемной семьи и порча его имиджа может сработать. При мыли об этом во мне скорее закипает ярость, но это хотя бы не боль. Боль хуже всего.

– Извини, что не могу больше ничем помочь, – говорит Ник, – но если понадоблюсь, я здесь. Всего одним этажом ниже.

Мы встречаемся взглядами. У него темно-синие глаза, а не карие, как мне казалось. Я пытаюсь понять, что подсказывает мне моя интуиция, – стараюсь не обращать внимание на небольшое влечение к нему. Могу ли я доверять этому парню? Он приятель Бена. Он говорит, что готов помочь. Проблема в том, что я не умею доверять людям. Я слишком давно привыкла полагаться только на себя. Но Ник может быть полезен. Он знает Бена – очевидно, в некотором смысле даже лучше, чем я. Он явно говорит по-французски. Он кажется порядочным парнем. Я вспоминаю странную, нервную Мими и ледяную Софи Менье: приятно думать, что кто-то в этом доме действительно может сойти за союзника.

Я наблюдаю, как он надевает элегантное темно-синее шерстяное пальто, обматывает шею мягким серым шарфом.

Он подходит к двери и открывает ее для меня.

– Рад знакомству, Джесс, – говорит он с легкой улыбкой. Он будто ангел с картины. Я не знаю, откуда взялась эта мысль – может быть, потому что он сам употребил это слово, – но оно описывает его очень точно, если не сказать идеально. Падший ангел. Эти темно-золотистые кудри, эти фиолетовые тени под его синими глазами. У мамы тоже был пунктик насчет ангелов, она всегда говорила Бену и мне, что у нас у всех есть по одному, они за нами приглядывают. Жаль, что ее ангел не справился с задачей.

– И еще, – говорит Ник, – я уверен, Бен объявится.

– Спасибо. Я тоже так думаю. – Очень в это верю.

– Могу оставить тебе свой номер телефона.

– Это будет замечательно. – Я достаю свой мобильник, открываю контакты. Могу записать тебя по фамилии?

– Конечно. Миллер. Ник Миллер.

Я ввожу цифры, которые он мне называет.

– Спасибо.

Вернувшись в квартиру Бена, я с облегчением обнаруживаю, что могу подключиться к вайфаю Ника с его паролем. Я захожу в Инстаграм Бена и ищу Ника Миллера в списке подписчиков, но не нахожу. Пробую более общий поиск и получаю Ников Миллеров со всего мира: из Штатов, Канады, Австралии. Я копаюсь в профилях, пока у меня не начинают болеть глаза. Но они то слишком молоды, то слишком стары, слишком лысые, не из той страны. Гугл тоже бесполезен: есть какой-то вымышленный парень по имени Ник Миллер из телешоу, который заполонил всю выдачу в поисковике. Я сдаюсь. Как раз в тот момент, когда я собираюсь положить телефон обратно в карман, он вибрирует. И на мгновение я думаю: это Бен. Это от Бена! Как же удивительно, после всего…

Это с неизвестного номера:

Получил ваше сообщение о Бене. Мы давно не общались. Хотя он и пообещал мне пару статей и питч. Я весь день работаю в кафе «Бель Эпок» рядом с Люксембургским садом. Можем встретиться там. Т.

Поначалу я не могу разобрать, что к чему, но потом вспоминаю: это тот парень, которому я написала ранее. Я вынимаю из заднего кармана бумажник Бена, чтобы посмотреть его полное имя. Тео Мендельсон, парижский редактор «Гардиан».

Я сейчас приду, пишу я в ответ.

Перед тем как убрать визитку обратно в бумажник, я замечаю, что за ней спрятана еще одна карточка. Она привлекает мое внимание своим оригинальным оформлением. Металлическая, темно-синего цвета с вытисненным золотым фейерверком. Ни текста, ни цифр, ничего такого. Не кредитка. И не визитка, конечно. Тогда что? Я колеблюсь, ощущаю в ладони ее тяжесть, и убираю карточку в карман.

Уже вечереет, небо потемнело, налилось синим, как старый синяк. Как так? Я не заметила, как пролетели часы. Это место поглощает время, как в сказках.

Идя по двору, я слышу рядом какой-то звук, скрежет: скр, скр, скр. Я оборачиваюсь и впадаю в ступор, когда вижу маленькую сутулую фигуру, стоящую всего в паре метров справа от меня. Это та старуха, которую я видела прошлой ночью. Ее седые волосы повязаны платком, на ней что-то вроде длинного бесформенного кардигана поверх фартука. Ее лицо – один сплошной нос и подбородок, пустые глазницы. Ей может быть от семидесяти до девяноста. В руках метла, которой она сгребает опавшие листья в кучу. Ее глаза прикованы ко мне.

– Bonsoir[36], – здороваюсь я. – Эм. Вы не видели Бена? С третьего этажа? – Я показываю на окна квартиры. Но она просто продолжает подметать: скр, скр, скрррр, все время наблюдая за мной.

Затем она подходит еще ближе. Она не сводит с меня глаз, почти не моргает. Но только один раз, бегло, она поднимает глаза на дом, будто что-то проверяет. Затем открывает рот и тихо шипит звуком, напоминающим шорох опавших листьев.

– Здесь ничего нет для тебя.

Я пристально смотрю на нее.

– Вы о чем?

Она качает головой. А потом поворачивается, возвращаясь к уборке. Все произошло так стремительно, что я почти поверила, будто мне это померещилось. Почти.

Я смотрю вслед ее удаляющейся фигуре. Да черт возьми: такое чувство, что все, кого я здесь встречаю, говорят загадками – разве что кроме Ника. Меня охватывает внезапное яростное желание подбежать к ней и, не знаю, встряхнуть или что-то в этом роде… в общем, заставить объяснить мне, что она имеет в виду. Но я прячу свое разочарование за маской безразличия.

Уходя, я чувствую ее пронзительный взгляд, сверлящий мои лопатки. И уже на улице, задаюсь вопросом: это была угроза или предупреждение?

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Ворота за девушкой захлопнулись. Она думает, что поселилась в обыкновенном многоквартирном доме. В месте, где все подчинено обычным правилам. Она даже понятия не имеет, во что ввязалась.

Я думаю о наставлениях мадам Менье. Выбора нет, я должна им следовать. Слишком многое поставлено на карту, мне придется сотрудничать. Как она и просила, я отчитаюсь, что девушка ушла. Когда она вернется, тоже сообщу об этом мадам. Как послушный работник, которым я и являюсь. Мне не нравится мадам Менье. Но приезд этой особы вынудил нас заключить непростой союз.

Девчонка вынюхивает. Досаждает жильцам вопросами. Так же, как и он. Нельзя допустить, чтобы она привлекала внимание к этому месту. Ведь он хотел именно этого.

Есть нечто, что я должна оберегать. Это мой долг, и я никогда не смогу оставить эту работу. До недавнего времени я чувствовала себя здесь в безопасности. Потому что у этих людей есть секреты. И я слишком глубоко погрузилась в них. Я слишком многое знаю. Они не смогут избавиться от меня. И я никогда не смогу избавиться от них.

Он просто был добр. Вот и все. Он заметил меня. Каждый раз, проходя мимо во дворе, на лестнице, он здоровался со мной. Спрашивал о здоровье. Говорил о погоде. Не невесть что, правда? Но мне казалось, что на меня целую вечность никто не обращал внимания, не говоря уже о том, чтобы проявить доброту. Никто не считал меня за человека, кроме него. Но после он стал задавать свои вопросы.

– Как давно вы здесь работаете? – спросил он, когда я мыла каменный пол у лестницы.

– Давно, месье. – И звякнула шваброй о ведро.

– А как вы устроились сюда? Давайте сюда – я помогу. – Он понес за меня тяжелое ведро с водой через весь коридор.

– Сначала в Париж приехала моя дочь. А уж я следом за ней.

– Зачем она приехала в Париж?

– Все это было так давно, месье.

– И все же интересно послушать.

Это заставило меня присмотреться к нему повнимательнее. Мне показалось, что я уже сказала ему достаточно. Этому чужаку. Не слишком ли он добр, не слишком ли любопытен? Чего он хотел от меня?

Я осторожно ответила:

– Это не очень интересно. Возможно, как-нибудь в другой раз, месье. Мне нужно работать дальше. Но спасибо за вашу помощь.

– Конечно, не буду вас задерживать.

Столько лет моя незначительность и незаметность были маской, за которой я пряталась. И все это время я старалась не ворошить прошлое. Побороть стыд. Как я уже говорила, в этой работе достоинство утрачивается. Но не стыд.

Но он увидел меня. Это любопытство, эти вопросы: впервые за долгое время я почувствовала, что меня видят. И я, дурочка, купилась.

Эта девчонка. Нужно вынудить ее поскорее уйти, прежде чем она поймет, что все не так, как кажется.

Возможно, я смогу убедить ее уехать.

ДЖЕСС

После безмолвия дома, странно снова оказаться среди людей, шума, уличного движения. К тому же, это сбивает с толку, потому что я до сих пор не знаю, где нахожусь, и как все эти дороги соединяются друг с другом. Я быстро сверяюсь с картой на телефоне, чтобы не транжирить трафик. Кафе, где я встречаюсь с этим парнем, Тео, расположено на другом конце города, по ту сторону реки, поэтому я решаю поехать на метро, хотя и придется разменять еще одну позаимствованную у Бена купюру.

Мне кажется, что чем дальше я удаляюсь от квартиры, тем легче дышится. Будто часть меня почуяла запах свободы и никогда не вернется в это место, хотя я понимаю, что сделать это придется.

Я иду по мостовым, мимо переполненных уличных кафе с плетеными стульями, люди болтают, курят за бокалом вина. Я прохожу мимо старой деревянной ветряной мельницы, выглядывающей из-за живой изгороди, и задаюсь вопросом, что, черт возьми, она делает в центре города, да еще и в чьем-то саду. Торопливо спускаюсь по каменным ступеням, мне приходится обходить парня, спящего в крепости из промокших картонных коробок; я подкидываю ему пару евро. После я пробегаю пару приятных скверов, они выглядят почти одинаково, за исключением того, что в центре одного старики играют в нечто похожее на петанк, а в другом – карусель с полосатым тентом, где дети веселятся верхом на изукрашенных лошадях и рыбах.

Оказавшись на людной улице, у станции метро, я чувствую напряжение, будто что-то вот-вот произойдет. Что-то витает в воздухе – а нюх на неприятности у меня отличный. И надо же, я замечаю три полицейских фургона, припаркованных на обочине. Мельком вижу, как мужчины сидят внутри в шлемах и бронежилетах. Инстинктивно я опускаю голову.

Следую за потоком людей под землей. Я застреваю в турникете, потому что забываю вынуть маленький бумажный билет; я не знаю, как открыть двери в прибывшем поезде, поэтому парню рядом приходится придержать их, чтобы поезд не тронулся без меня. Все это заставляет меня чувствовать себя невежественным туристом, которых я терпеть не могу: невежество – опасная вещь, оно делает тебя уязвимым.

Когда я стою в переполненном, вонючем, душном вагоне, у меня возникает ощущение, что за мной наблюдают. Я оглядываюсь: группа подростков висит на поручнях, они словно вышли из скейт-парка девяностых; молодая женщина в кожаной куртке; несколько женщин в возрасте с крошечными собачками и тележками с продуктами; группа странно одетых людей с горнолыжными очками на голове и банданами на шеях; один из них несет нарисованный плакат. Но ничего явно подозрительного; когда мы подъезжаем к следующей остановке, заходит мужчина с аккордеоном и загораживает мне половину вагона.

Самый быстрый путь, по-видимому, лежит через Люксембургский сад. На город уже опустились сиреневые сумерки, но еще не совсем темно. Под ногами шелестят листья, те, что не успели сгрести в огромные светящиеся оранжевые пирамиды; ветви деревьев почти голые. Пустая сцена, закрытое кафе, сложенные в стопку стулья. И снова возникает ощущение, что за мной наблюдают, следят: я будто чувствую давление чьего-то пристального взгляда. Но каждый раз, оборачиваясь, вижу, что за мной никого нет.

Потом я вижу его. Бена. Он проносится мимо меня вместе с другим парнем. Какого черта? Наверняка он заметил меня: почему же не остановился?

– Бен! – кричу я, ускоряя шаг. – Бен! – Но он не оглядывается. Я перехожу на бег. Я почти могу разглядеть его, исчезающего в тусклом свете. Вот черт. Я умею многое, только не бегать. – Эй, Бен! Твою мать! – Он не оборачивается, хотя несколько других бегунов косятся на меня. Наконец тяжело дыша, я оказываюсь прямо за ним. Вытянув руку, касаюсь его плеча. Он оборачивается.

Я отшатываюсь. Это не Бен. У него совсем другое лицо: слишком близко посаженные глаза, округлый подбородок. Я ясно вижу, как Бен удивленно вскидывает бровь, будто он действительно стоит передо мной. Ты приняла меня за того парня?

– Qu’est-ce que tu veux?[37] – спрашивает незнакомец, он выглядит раздраженным: чего вы хотите?

Я не могу говорить, слишком запыхалась, и к тому же меня парализует неловкость ситуации. Он убегает, крутя пальцем у виска.

Конечно, это не Бен. Когда я смотрю ему вслед, то вижу, что все не так – он и бежит неуклюже, и руки у него нелепо болтаются. Бен никогда не был нелепым. Но меня по-прежнему не покидает тревога, это было все равно, что увидеть привидение.

Кафе «Бель Эпок» выглядит нарядно, сияет праздничными огнями. Столики снаружи переполнены людьми, они болтают и смеются, окна изнутри запотели от тепла сидящих внутри. За углом стоит парень, склонившись над ноутбуком; чутье подсказывает мне, что он-то мне и нужен.

– Тео? – Я чувствую себя так, словно нахожусь на свидании с парнем из «Тиндера». Если бы я еще потрудилась ходить на них и там не толпились бы одни ловеласы и придурки.

Он хмуро смотрит на меня. Темные, давно не стриженные волосы, торчащая борода. Он похож на пирата, который решил переодеться в городскую одежду, в шерстяной джемпер, потертый на вырезе, под объемной курткой.

– Тео? – спрашиваю я снова. – Мы переписывались по поводу Бенджамина Дэниелса. Я – Джесс.

Он кивает. Я выдвигаю маленький металлический стул напротив него. От холода он прилипает к моей руке.

– Не против, если я закурю? – полагаю вопрос был больше риторический, он уже вытащил мятую пачку «Мальборо редс».

– Не вопрос, можно мне одну, спасибо. – Я не могу себе позволить курить, но я так нервничаю, что сигарета мне сейчас не помешает. Пусть даже он мне и не предлагал.

Следующие тридцать секунд он тратит на то, чтобы прикурить сигарету дрянной зажигалкой, бормоча себе под нос: «вот черт» и «давай, сука». Мне кажется, я улавливаю легкий акцент.

– Ты не из Восточного Лондона? – спрашиваю я, думая: может быть, если я снищу его расположение, он будет охотнее помогать. – А откуда именно?

Он вскидывает темную бровь, но не отвечает. Наконец зажигалка вспыхивает, и он затягивается сигаретой, как астматик ингалятором, а после, откинувшись на спинку стула, смотрит на меня. Он высокий, ему неудобно сидеть в маленьком кресле: одна длинная нога перекинута через другую. Те, кто предпочитают грубоватых мужчин, могут посчитать его сексуальным. Но не уверена, что он в моем вкусе – и признаться, я даже немного в шоке от себя: в таких обстоятельствах подумать об этом.

– Итак, – говорит он, прищуриваясь сквозь дым. – Бен? – То, как он произносит имя моего брата, намекает, что не так уж он по нему и горюет. Может быть, вот он, единственный человек, невосприимчивый к обаянию моего братца.

Прежде чем я успеваю ответить, подходит официант, явно недовольный тем, что его заставляют работать. Тео тоже не в восторге из-за необходимости разговаривать с ним по-французски. Он с явным английским акцентом заказывает двойной эспрессо и что-то под названием «Рикар».

Скорее чтобы согреться, я заказываю чашку chocolat chaud[38]. Шесть евро. Предположу, что он заплатит.

– И мне ту же самую штуку, – говорю я официанту.

– Un Ricard?

Я киваю. Официант сутулясь, уходит.

– Мы такое не подавали в «Копакабане», – говорю я.

– Что?

– Ну, в том баре, где я работала. Два дня назад, до этого.

Он опять приподнимает темную бровь.

– Классное название.

– На самом деле, он паршивей некуда. – Но в тот день, когда Извращенец решил показать мне его отвратительный маленький член, это уже было слишком. А еще в этот день я решила, что отомщу этому мерзавцу за все те разы, когда он слишком долго задерживался позади меня и обдавал своим горячим и влажным дыханием мой затылок или «уводил» с дороги, положив мне руки на бедра, или за комментарии, по поводу моей одежды – за все те вещи, которые были не просто «вещами», а заставляли чувствовать себя не в своей тарелке. Другая девушка могла бы уйти и никогда не вернуться. Другая могла бы вызвать полицию. Но я не такая.

– Хорошо, – говорит Тео, – очевидно, у него нет времени на дальнейшую болтовню. – Так почему ты пришла?

– Дело в Бене: он работает на тебя?

– Нет. В наши дни никто ни на кого не работает, по крайней мере в этой сфере. Это жестокий мир, здесь каждый сам за себя. Но да, иногда я заказываю у него рецензии, заметки о путешествиях. Он давно хотел заняться расследованиями. Наверное, ты знаешь. – Я качаю головой. – Вообще-то он должен мне статью о протестах.

– О протестах?

– Да. – Он смотрит на меня так, как будто ему не верится, что я не в курсе. – Люди серьезно взбешены повышением налогов, цен на бензин. Обстановка накаленная… слезоточивый газ, водометы и все такое. Это было во всех новостях. Наверняка ты что-нибудь видела?

– Я здесь только со вчерашнего вечера. – Но потом вспоминаю: – Да, видела автозаки возле станции метро «Пигаль». – Я вспоминаю группу людей в лыжных очках в поезде. – И может быть, нескольких протестующих.

– Да, наверное. Волнения вспыхивают во всех частях города. И Бен собирался написать об этом статью. Но кроме того, он обещал мне так называемую сенсацию, должен был прислать сегодня утром. Он говорил очень загадочно. А в итоге так и не объявился.

Так, это новая версия. Может, это? Бен слишком глубоко копнул? Разозлил кого-то? И ему пришлось это сделать… как это? Сделать ноги? Залечь на дно? Или – я даже не хочу думать о других вариантах.

Приносят напитки: мой горячий шоколад, густой темный напиток в маленьком кувшинчике. Сделав глоток, я закрываю глаза от удовольствия, потому что, хоть он и стоит шесть евро, но это самый лучший гребаный горячий шоколад, который я пробовала в своей жизни.

Тео насыпает в кофе пять пакетиков коричневого сахара, размешивает. Затем делает большой глоток своего «Рикара». Я тоже пробую свой – лакричный вкус, напоминает обо всех липких порциях самбуки, что я делала за стойкой, – их мне покупали клиенты или я попивала тайком тихими вечерами. Я залпом осушила стакан. Тео удивленно поднимает брови.

Я вытираю рот.

– Извини. Мне было это необходимо. У меня выдались реально дерьмовые двадцать четыре часа. Такое дело, Бен исчез. Понимаю, ты ничего о нем не слышал, ну, может, у тебя есть хоть какие-то идеи, где он может быть?

Тео пожимает плечами.

– Не знаю. – Слабая надежда, за которую я до последнего цеплялась, затухает и умирает. – Что значит исчез?

– Прошлой ночью его не было в квартире, хотя он должен был ждать меня. Он не отвечает на звонки, не читает мои сообщения. И есть еще кое-что… – Сглотнув, я рассказываю ему о крови на кошачьей шерсти, пятне отбеливателя, враждебно настроенных соседях. Пока рассказываю, думаю: как до этого дошло? Сидеть здесь с незнакомцем в незнакомом городе и пытаться отыскать своего потерянного брата?

Тео сидит, затягиваясь сигаретой и щурясь на меня сквозь дым, и выражение его лица совсем не меняется. С таким лицом только в покер играть.

– Еще что настораживает, – говорю я, – он живет в этом большом, шикарном доме. Не думаю, что Бен так много зарабатывает своей писаниной, верно? – Судя по одежде Тео, подозреваю, что явно нет.

– Конечно нет. Этим делом не занимаются ради денег.

Потом я вспоминаю еще одну деталь. Странную металлическую карточку, которую забрала из бумажника Бена. Я выуживаю ее из заднего кармана джинсов.

– Я обнаружила это. Тебе что-нибудь говорит?

Он, нахмурившись, изучает золотой фейерверк на карточке.

– Не уверен. Хотя я определенно видел этот символ. Но прямо сейчас не могу вспомнить. Могу я ее взять? Потом верну. – Я неохотно отдаю ее, потому что это одна из немногих вещей, что тянет на подсказку. Он забирает у меня карточку, и в том, как он ее хватает, есть что-то подозрительное. Нетерпение и любопытство… хотя он и прикидывается, что почти незнаком с Беном и не особо печется о его благополучии. Этот Тео точно не тянет на доброго самаритянина. Я не уверена в этом парне на сто процентов. И все же нищим выбирать не приходится.

– И еще кое-что, – вспоминаю я. – Прошлой ночью Бен оставил мне эту голосовую заметку, как раз перед тем как я приехала на Северный вокзал.

Тео забирает у меня телефон. Он проигрывает запись, звучит голос Бена.

– Привет, Джесс…

Странно слышать это снова вот так. Звучит совсем иначе, чем в прошлый раз, как будто это и не Бен вовсе, как будто это уже кто-то другой.

Тео слушает все сообщение, и перед тем как он выключает запись, повисает тяжелое молчание.

– Ты смогла понять, что он говорит в конце?

– Нет – я не расслышала. Прослушала на полной громкости.

Тео поднимает палец. Подожди.

Он лезет в рюкзак у своего кресла – такой же помятый, как и он сам – и вытаскивает пару запутанных наушников.

– Вот так. Они подавляют шум, в них будет погромче. Хочешь один? – Он протягивает мне один наушник.

Я вставляю его в ухо.

Тео увеличивает громкость до максимума и снова нажимает на сообщение.

Мы слушаем знакомую часть записи. Бен говорит мне, когда и где мы встретимся, и так далее и так далее. Но вдруг он замолкает. И теперь я это слышу. То, что казалось потрескиванием, на самом деле было скрипом дерева. Я узнаю этот скрип. Так скрипят двери в квартире.

И после вновь голос Бена – тихий, но все же можно разобрать слова. «Что ты здесь делаешь?» – Затем: – «Какого хрена».

После раздается стон. Даже на такой громкости трудно определить, это чей-то голос или что-то другое – скрип половицы? Потом: тишина.

Меня пробирает дрожь. Я невольно тянусь к Святому Христофору.

Тео снова проигрывает запись. И наконец в третий раз. Вот оно. Вот доказательство. Кто-то был в квартире с Беном в ту ночь, когда он записывал эту голосовую заметку.

Каждый из нас снимает наушник. Мы смотрим друг на друга.

– Да уж, – произносит Тео. – Я бы сказал, что это чертовски странно.

МИМИ

Четвертый этаж

Ее сейчас нет в квартире. Я следила из окна своей спальни. На третьем этаже выключен свет, в комнате темно. На миг мне действительно кажется, что я вижу его, появляющегося из тени. Потом моргаю, и конечно же, там никого нет.

Но это так похоже на него. У него была такая привычка – появляться без предупреждения. Он вел себя точно так же, когда я встретила его во второй раз.

На обратном пути из Сорбонны я зашла в магазин старых виниловых пластинок: «Пеле-Меле». Было очень жарко. У нас, у французов, есть выражение soleil de plomb, означающее, что солнце так же тяжело выносить, как таскать свинец. Тот день идеально подходил под такое описание. Сейчас похолодало, и трудно представить, что это было всего шесть недель назад. В ту пору стояла невыносимая жара: выхлопные газы, потные загорелые туристы, сбившиеся в кучу на тротуарах. Больше всего я ненавижу туристов, и особенно сильно я ненавижу их летом. Неуклюжие, разгоряченные и злые из-за того, что они приехали в город, а не на пляж.

Но в магазине было темно и прохладно. Никаких туристов, потому что снаружи он выглядит таким мрачным и унылым, и именно поэтому он мне так нравится.

– Привет.

Я обернулась.

Это был он. Парень, который только что переехал на третий этаж. Я видела его почти каждый день, когда он проезжал на своей «Веспе» по двору или когда ходил по своей квартире: ставни он никогда не запирал. Но вблизи он выглядел иначе. Я разглядела щетину на подбородке, медные волоски на руках. Увидела, что он носит цепочку на шее, она прячется в вырезе его футболки. Вот этого я почему-то не ожидала: он казался слишком опрятным. Вблизи я уловила резкий запах его пота – звучит отвратительно, но это был чистый перечный запах, а не вонь жареного лука, которую ощущаешь в метро. Он был все-таки зрелый, а не старый, как я сказала Камилле. Но в нем было нечто притягательное. От одного его вида у меня шли мурашки по коже.

– Мими, верно?

Я чуть не выронила пластинку из рук. Он знал мое имя. Он запомнил. Я кивнула, потому что почувствовала, что не могу говорить. Во рту ощущался металлический привкус; возможно, я прикусила язык. Я представила, как между зубами скапливается кровь. Тишину нарушал только жужжащий под потолком вентилятор, вж-вж-вж: словно сердце бьется.

– Я Бен. – Его английское произношение; его прямота. – Мы соседи: я переехал в квартиру на третьем этаже несколько дней назад.

– Je sais[39], – ответила я. Это прозвучало как шепот. Я знаю. Да как же я могла этого не знать.

– Дом такой крутой. Ты его полюбишь. – Я пожала плечами.

– Вся эта история. Все эти любопытные детали: cave, лифт…

– Там есть еще и кухонный лифт, – выпалила я. – Он мне больше всего нравится. – Не знаю, почему мне захотелось с ним поделиться.

Бен наклонился вперед.

– Кухонный лифт? – Он выглядел таким воодушевленным; я кожей ощутила его интерес. – Правда?

– Да. Остался с тех времен, когда дом был hôtel particulier[40] – он принадлежал какой-то графине или что-то в этом роде, а внизу, в подвале была кухня. Они отправляли еду и питье наверх, а вниз спускали белье.

– Это потрясающе! Я никогда не видел ничего подобного в реальной жизни. Где? Нет, подожди, не говори мне. Я попытаюсь найти его сам. – Он широко заулыбался. И я поняла, что улыбаюсь в ответ.

Он оттянул воротник своей футболки.

– Господи, какая сегодня жара.

Показался маленький кулон на цепочке.

– Ты носишь Святого Христофора? – выпалила я. Так неожиданно было увидеть маленького золотого святого.

– О! – Он посмотрел на кулон. – Да. Это от моей мамы. Она подарила его, когда я был маленьким. Никогда не снимаю – настолько сжился с ним, что порой забываю, что ношу его. – Я пыталась представить его ребенком и не смогла. Могла представить его только высоким, широкоплечим загорелым. Да, у него были морщины, но они не старили его. Он выглядел интереснее, чем любой из моих знакомых парней. Как будто он бывал в разных местах, что-то видел, что-то делал. Он улыбнулся.

– Я впечатлен, что ты его узнала. Ты католичка?

У меня вспыхнули щеки.

– Мои родители отдали меня в католическую школу. – Католическую школу для девочек. Твой отец надеялся сделать из тебя монахиню, – сказала как-то Камилла. И напялить на тебя пояс верности у него получилось. Большинство людей, как и Камилла, учились в больших лицеях, где разрешено было носить любую одежду, они курили сигареты и неуклюже сосались на улицах во время перемены. А пребывание в таком месте как «Сестры-Служители Сакре-Кёр» кого угодно превратит в полного изгоя. В кого-нибудь из героев из детской книжки «Мадлен»[41]. Это значило, что из-за твоей униформы на тебя пялились какие-то придурки в метро и игнорировали все остальные парни. Поэтому ты не могла разговаривать с ними как обычный человек. Именно поэтому отец и выбрал для меня такое заведение.

Конечно, я не все время провела с сестрами в «Сакре-Кёр». Возникла проблема с одним учителем, с молодым мужчиной: мои родители решили, что мне лучше уйти, и последние несколько лет у меня был частный репетитор, что оказалось еще хуже.

Я заметила, как Бенджамин Дэниелс смотрит на пластинку в моих руках.

– «Вельвет Андеграунд», – произносит он. – Люблю их. – Рисунок на лицевой стороне виниловой обложки – работы Энди Уорхола – представлял собой серию картинок, на которых раскрываются красные влажные губы, чтобы высосать колу из соломинки. Внезапно это показалось мне каким-то грязным, и я почувствовала, как мои щеки снова запылали.

– Собираюсь взять это, – сказал он, показывая свою пластинку. – «Йе-Йе-Йес». Они тебе нравятся?

Я пожала плечами.

– Je sais pas. Никогда о них не слышала. – На самом деле, я никогда не слушала «Вельвет Андеграунд». Но мне понравился дизайн; я подумала, не попробовать ли мне скопировать его в свой блокнот для рисования, когда я вернусь домой. И хотя я учусь в Сорбонне, то, чем я действительно хотела бы заниматься (если бы это зависело от меня, а не от моих родителей), – это искусство. Только с карандашом в руках я чувствую себя собой. Только так я могу точно выразить себя.

– Ну… мне пора бежать. – Он скорчил гримасу. – Дедлайны не ждут. – Даже это прозвучало довольно круто: иметь дедлайны. Он журналист; я наблюдала, как он допоздна работал за своим ноутбуком – Но вы же, девчонки, живете на четвертом этаже, верно? Заглянете ко мне? Вместе с твоей соседкой. Как ее имя?

– Камилла. – Камиллу не забудешь. Она такая горячая, забавная. Но он не помнил ее имени. Зато помнил мое.

Через несколько дней под дверь квартиры подсунули записку.

А я нашел!

Сначала я не могла сообразить, о чем речь. Кто что нашел? Смысла в этом не было никакого. Наверняка это предназначалось Камилле. И тут я вспомнила тот разговор в музыкальном магазине. Я подошла к шкафчику, за которым был кухонный лифт, вытащила потайную ручку, повернула ее, чтобы поднять наверх маленькую тележку. И в ней что-то было: пластинка «Йе-Йе-Йес», которую он купил в магазине. К ней была приложена записка.

Привет, Мими. Подумал, что, возможно, ты захочешь послушать. Расскажи потом, как тебе. Б. x[42]

– Это от кого? – заглянула через плечо Камилла. – Это он одолжил тебе? Бен? – Я уловила удивление в ее голосе. – Я видела его вчера, – сообщила она. – Он сказал мне, что был бы рад, если б я покормила его кота, когда он будет в отъезде. Он оставил мне запасной ключ. – Камилла заправила за ухо прядь своих карамельных волос. Я ощутила легкий укол ревности, пока не напомнила себе, что он-то ей записки не оставил. И не прислал ей пластинку.

Во французском языке есть такое выражение. Être bien dans sa peau[43]. Чувствовать себя хорошо в своем теле. Мне нечасто удается испытывать это чувство. Но держа в руках эту пластинку, я вдруг это ощутила. Как будто у меня в руках было нечто принадлежащее только мне.

Теперь я смотрю на шкаф, где спрятан кухонный лифт. Я подхожу к нему. Открываю шкаф, чтобы проверить шкивы, кручу ручку, как и в тот день шесть недель назад. Жду, пока маленькая тележка не появится в поле зрение.

Что?

Я вглядываюсь. Потому что внутри что-то есть. Как и тогда, когда он прислал мне пластинку. Но на этот раз это не пластинка. Это что-то завернутое в ткань. Я наклоняюсь, чтобы забрать это, и когда обхватываю рукой, чувствую укол. Поднимаю руку и смотрю, как кровь стекает с моей ладони. Merde: что бы там ни было внутри, оно порезало меня, укололо через ткань. Я роняю его, и на пол из ткани сыпется ее содержимое.

Я отскакиваю. Смотрю на лезвие, покрытое то ли ржавчиной, то ли грязью.

И тогда я начинаю кричать.

ДЖЕСС

Я не могу перестать думать о голосе Бена. Этот страх в его голосе. «Что ты здесь делаешь?» Это ударение на слове ты. Кто бы ни был там, в комнате, похоже, он его знал. А потом: «какого хрена». Мой брат, всегда так хорошо контролирующий любую ситуацию. Я никогда не слышала его таким. Это не было похоже на Бена.

Неприятное чувство в животе. На самом деле, оно не покидало меня, а со вчерашнего вечера стало еще сильнее. Но теперь я больше не могу его игнорировать. Я думаю, что прошлой ночью, до того как я приехала, с моим братом что-то случилось. Что-то плохое.

– Ты собираешься вернуться туда? – спрашивает Тео. – После того как все услышала?

Я почти тронута его заботой, тем более, что он не производит впечатление человека с развитым чувством эмпатии.

– Да, – отвечаю я. – Мне нужно быть там. – И я туда пойду. Кроме того – я не проговариваю это – мне больше некуда идти.

Я решаю вернуться пешком, а не ехать на метро – далековато, но мне нужно побыть на свежем воздухе, чтобы ясно мыслить. Я заглядываю в телефон, чтобы сверить маршрут. Он жужжит:

Вы использовали почти весь пакет интернета! Чтобы пополнить, перейдите по этой ссылке.

Вот черт. Я убираю мобильник обратно в карман.

Я прохожу мимо бутиков, выкрашенных в красный, изумрудно-зеленый, темно-синий цвета, где в ярко освещенных витринах красуются аляпистые платья, свечи, диваны, украшения, шоколад и даже какие-то особые гребаные меренги, покрытые бледно-голубым и розовым. Полагаю, здесь найдется все для любого, у кого есть деньги. На мосту я протискиваюсь через толпы туристов, снимающих селфи на фоне реки: они целуются, улыбаются, болтают и смеются. Такое ощущение, что они живут в параллельной вселенной. И теперь, при взгляде на все это, кажется, что за яркой упаковкой внутри скрывается зло. В сладком, приторном аромате из пекарен и шоколадных лавок я улавливаю запах гнили: замороженная рыба возле рыбного магазина оставляет на тротуаре зловонные лужи, вонь собачьего дерьма, размазанного по тротуару, смрад засоренных канализационных стоков. Тошнота подступает к горлу.

В моей жизни случались периоды, когда я была в полном отчаянии. Не знаю, как я буду платить за аренду в этом месяце. Много раз я благодарила бога за то, что у меня есть сводный брат, более состоятельный, чем я. Потому что, да, я могла обижаться на него в прошлом – как никак ему повезло больше, чем мне. Но он вытаскивал меня из таких передряг…

Однажды он забрал меня из ужасной приемной семьи, приехал на «фольксвагене гольфе», купленном родителями, хотя это было в разгар его экзаменов:

– Мы, сироты, должны держаться вместе. Нет: хуже, чем сироты. Потому что наши отцы нас бросили. Они где-то есть, но мы им не нужны.

– Ты совсем не такой, как я. У тебя есть семья: Дэниелсы. Посмотри на себя. Послушай, как ты разговариваешь. Посмотри на свою гребаную машину. У тебя столько всего.

Он пожимает плечами:

– У меня только одна младшая сестра.

Теперь моя очередь помочь ему. Может, я и не хочу говорить с полицией, но я должна это сделать.

Я достаю свой телефон, ищу номер и набираю 112.

На несколько минут я повисаю. Жду, слушая короткие гудки, тереблю свой кулон со Святым Христофором. Наконец кто-то поднимает трубку: Comment puis-je vous aider?[44] – произносит женский голос.

– Эм, parlez-vous Anglais?[45]

– Non[46].

– Могу я поговорить с кем-то, кто говорит по-английски?

– Вздох. Une minute[47].

После долгой паузы раздается другой голос – мужской.

– Да?

Я начинаю рассказывать. Даже я осознаю, как неправдоподобно все это звучит вслух.

– Прошу прощения. Я не понимаю. Ваш брат оставил вам голосовое сообщение. Из своей квартиры? И это вас беспокоит?

– У него был испуганный голос.

– Были ли в доме признаки взлома?

– Нет, я думаю это был кто-то, кого он знал…

– Ваш брат… он маленький?

– Нет, ему за тридцать. Но он исчез.

– И вы уверены, что он, например, не уехал на несколько дней? Это кажется более логичным, non?

Я чувствую себя беспомощной. Не думаю, что мы поладим.

– Я абсолютно уверена, что да. Все это чертовски странно – извините – и он не отвечает на звонки, он оставил свой бумажник, свои ключи.

Долгая пауза.

– Хорошо, Mademoiselle. Продиктуйте мне свое имя, адрес, я создам официальное обращение, и мы приедем к вам.

– Я… – Я не хочу значиться ни в каком официальном отчете. Что, если они пробьют по базам в Англии, проверят мое имя? И то, как он произносит «официальное обращение» скучающим ровным голосом, словно хочет сказать – да, мы подумаем пару лет о том, что сделать, после того, как переделаем все важные дела, и возможно даже и не важные.

– Mademoiselle? – напоминает он.

Я отключаюсь.

Это была пустая трата времени. А чего еще я ожидала? Мне и родная английская полиция никогда раньше не помогала. Почему я думала, что их французские коллеги поведут себя по-другому?

Оторвав взгляд от телефона, я понимаю, что сбилась с пути. Открываю навигатор на телефоне, но карта не загружается. Когда я пытаюсь заставить его работать, телефон вибрирует, и появляется уведомление:

Вы превысили лимит в роуминге. Чтобы пополнить счет, перейдите по этой ссылке.

Черт, черт… Темнеет, и от этого я чувствую себя еще более потерянной.

О’кей. Возьми себя в руки, Джесс. Я могу это сделать. Мне просто нужно выбраться на более оживленную улицу, тогда я смогу найти станцию метро.

Но улицы становятся все спокойнее и спокойнее, пока позади вдруг не раздаются шаги.

Справа от меня высокая стена, и, прочитав маленькую табличку на ней, я понимаю, что прохожу мимо кладбища. Над стеной видны только более высокие гробницы, кончики крыльев и склоненную голову скорбящего ангела. Уже почти стемнело. Я останавливаюсь.

Шаги позади меня затихают.

Я ускоряюсь. Шаги тоже становятся быстрее.

Кто-то преследует меня. Я так и знала. Огибаю изгиб стены, чтобы на несколько секунд скрыться из виду. Затем, вместо того чтобы продолжать, я останавливаюсь и прижимаюсь спиной к стене с другой стороны. Сердце колотится о ребра. Наверное, это действительно чертовски глупо. Нужно было выбежать на оживленную улицу, слиться с толпой. Но я должна увидеть, кто же это.

Я жду пока появится этот человек. Высокая фигура, в темном пальто. У меня жжет в груди: я затаила дыхание. Человек поворачивается, медленно оглядываясь по сторонам. Ищет меня. Он в капюшоне, мне не разобрать лица.

Внезапно фигура отступает; меня заметили. Капюшон спадает. Теперь в свете уличного фонаря я ясно вижу это лицо. Это женщина: молодая, такая красивая, что сошла бы за модель. Темно-каштановые волосы, модная стрижка, темная родинка на высокой скуле, почти как знак препинания. Толстовка с капюшоном под кожаной курткой. Она удивленно смотрит на меня.

– Привет, – начинаю я. Когда я осторожно шагаю к ней, мой страх отступает, особенно теперь, когда я вижу, что она не тот грозный человек, которого я себе представляла. – Почему ты следишь за мной? – Она пятится. Кажется, теперь у меня преимущество. – Чего тебе надо? – спрашиваю я уже осмелевшим голосом.

– Я – я ищу Бена. – Она говорит с сильным акцентом, но не французским. Может быть, восточноевропейским – твердый звук «Л». – Он не отвечает. Он сказал мне – в случае, если это очень важно – прийти в квартиру. Прошлой ночью я слышала, как ты спрашивала о нем. На улице.

Должно быть, это было, когда я впервые подошла к зданию, и тогда на миг мне показалось, что я увидела кого-то, притаившегося в тени за припаркованной машиной.

– Это была ты? За машиной?

Она ничего не говорит, и я полагаю, что этого уже и так достаточно для ответа, который я надеюсь получить. Иду к ней. Она отступает назад.

– Почему? – спрашиваю я ее. – Почему ты ищешь Бена? Это так важно?

– Где Бен? – вот и все, что она спрашивает. – Я должна поговорить с ним.

– Именно это я и пытаюсь выяснить. Думаю, что-то стряслось. Он исчез.

Это происходит так быстро. Ее лицо бледнеет. Внезапно она выглядит такой напуганной, что я чувствую, как меня пронизывает дрожь. Затем она ругается на другом языке – звучит как «курва».

– В чем дело? – спрашиваю я. – Что тебя так напугало?

Она мотает головой. И отходит на несколько шагов, чуть не споткнувшись. Затем разворачивается и торопливо идет в обратном направлении.

– Подожди, – говорю я. А потом, когда она уходит все дальше, я кричу ей: – Подожди! – Но она убегает. Я спешу за ней. Черт, она резвая – эти длинные ноги, а я чуть выше полутора метров. Да, я тощая, но не подтянутая. – Стой – пожалуйста! – Я пытаюсь докричаться. Я догоняю ее на более оживленной улице – люди оборачиваются, смотрят на нас. В последний момент она сворачивает налево и с грохотом спускается по лестнице в метро. Пара, которая поднимается по ступенькам, держась за руки, в тревоге расступается, чтобы пропустить ее.

– Пожалуйста, – кричу я, сбегая за ней по лестнице, задыхаясь, чувствуя, что двигаюсь как в замедленной съемке, «подожди!».

Но она уже преодолела лестницу. К счастью, есть нерабочие ворота, которые оставили открытыми: я бросаюсь за ней. Но добравшись до развилки, я вижу, что одна дорога ведет к поездам на Восточную сторону, а другая – на Западную, и тут до меня доходит, что я понятия не имею на какой она стороне. Пятьдесят на пятьдесят: и я выбираю правый путь. Тяжело дыша, я спускаюсь на платформу и вижу, что она стоит на противоположной стороне. Черт. Бледная, она смотрит на меня.

– Пожалуйста! – Я кричу, пытаясь отдышаться. – Пожалуйста, я просто хочу поговорить с тобой…

Люди оборачиваются, таращатся на меня, но мне плевать.

– Жди там! – кричу я. Резкий порыв теплого воздуха, рев приближающегося поезда в тоннеле. Я взбегаю вверх по лестнице, вверх по мосту, ведущему на другую платформу. И чувствую грохот поезда, проходящего подо мной.

Спускаюсь бегом по другой стороне. Не могу ее разглядеть. Люди набиваются в поезд. Я пытаюсь войти, но вагон переполнен, в нем слишком много народу, и многие возвращаются на платформу, чтобы дождаться следующего поезда. Когда двери закрываются, я вижу ее красивое лицо – бледное и испуганное, оно смотрит на меня. Теперь поезд трогается с места, с грохотом скрываясь в тоннеле. Я окидываю взглядом табло с маршрутом: до конца ветки осталось пятнадцать станций.

Связь с Беном, зацепка – ну наконец-то. И все же у меня ни малейшего шанса понять, куда она направляется, где она может сойти. Вероятнее всего у меня нет шанса когда-нибудь снова увидеть ее.

ДЖЕСС

Я включила весь свет в квартире. Зажгла каждую лампочку. Даже поставила виниловую пластинку на роскошный проигрыватель Бена. Пытаюсь победить панику, и в голову не пришло ничего лучше, кроме как врубить свет и музыку. Когда я вошла в дом, было так тихо. Подозрительно тихо. Как будто за дверями, мимо которых я проходила, никого не было. Будто само место прислушивалось, чего-то выжидая.

Теперь, когда я внутри, все совсем по-другому. Раньше это было просто чувство, которое я не могла распознать. Но теперь я слышала конец голосового сообщения. Теперь я знаю, что Бен был напуган, и он был не один в квартире.

И мне не дает покоя та девушка. Это ее выражение лица, когда я объявила, что считаю, с Беном что-то случилось. Она была напугана, но в то же время казалось, что она этого ждала.

Внезапно до меня доходит, что я здесь как на витрине, меня могут увидеть из окон других квартир. Я захлопываю массивные деревянные ставни. Еще лучше. Когда-то здесь определенно висели шторы: я замечаю, что все кольца на карнизе сломаны, будто в какой-то момент с них сдернули занавески.

Я не могу просто сидеть здесь и без остановки прокручивать все в голове. Может быть, я упускаю что-то еще. Что-то, что даст ключ к пониманию случившегося.

Я наклоняюсь и заглядываю под кровать. Перебираю рубашки в гардеробе Бена. Роюсь в кухонных шкафах. Отодвигаю его стол от стены. Бинго: что-то выпадает. Что-то зажатое между стеной и ножкой стола. Это блокнот. Один из тех дорогих, в кожаной обложке. Как раз такие были по душе Бену.

В блокноте пара заметок, напоминающие обзоры ресторанов и тому подобное. Затем, на страничке ближе к концу я читаю:

LA PETITE MORT

Софи М знает.

Мими: как она причастна?

Консьержка?

«Ла Петит Мор». Я даже могу это перевести: маленькая смерть.

Софи М – должно быть, это Софи Менье, женщина, живущая в пентхаусе, правда? Софи М знает. Что она знает? Мими, это девушка с четвертого этажа; когда я спросила ее о Бене, она выглядела так, словно ее вот-вот стошнит. Как причастна Мими? Причем тут консьержка? Почему Бен написал в своем блокноте об этих людях, о «маленьких смертях»?

Я пролистываю до конца, надеясь обнаружить еще что-то, но дальше ничего нет. В доме происходит что-то странное. Бен это понимал.

Я подливаю в стакан еще вина, надеясь, что это меня немного успокоит, но эффекта ноль. Только захмелела, но не успокоилась. Я ставлю бокал с вином на стол, потому что нужно быть бодрой, наблюдать, продолжать думать. Не хочу здесь засыпать. Внезапно меня охватывает тревога.

Когда глаза начинают закрываться сами собой, я понимаю, что у меня нет выбора. Мне нужно поспать, чтобы быть в тонусе. Я тащусь в спальню и падаю на кровать. Сегодня мне больше ничего не сделать, я слишком вымотана. Но потушив свет, я осознаю, что прошел целый день, а новостей от моего брата как не было, так и нет.

* * *

Мои глаза резко открываются. Кажется, что прошло немного времени, но неоновые цифры на будильнике Бена показывают три часа ночи. Что-то меня разбудило. Я это знаю, хотя и не могу сказать, что именно. Может быть, кот что-то опрокинул? Но нет, кот здесь, в изножье кровати, я ощущаю его тело у своих ног, и когда мои глаза привыкают к темноте, вижу его еще отчетливее в зеленом свете будильника. Он сидит, насторожившись, с навостренными ушами-радарами, которые пытаются поймать сигнал. Он к чему-то прислушивается.

А потом я слышу это. Скрипящий звук половицы, что прогибается под чьей-то ногой. Кто-то здесь, со мной, в квартире, по ту сторону французских дверей.

Мне хочется закричать. Может быть, это Бен? Но я колеблюсь. Вспоминаю голосовое сообщение. За французскими дверями нет света: кто-то передвигается в темноте. Бен наверняка давно бы уже включил свет.

Я резко сбрасываю с себя сон. Я не просто бодра: я взвинчена. Мое тяжелое дыхание нарушает тишину. Я стараюсь унять его, дышать почти неслышно. Закрываю глаза и притворяюсь спящей, лежу как можно тише. Кто-то сюда проник? Разве в таком случае я бы не услышала звон разбитого стекла и треск двери?

Я жду, прислушиваясь к малейшему скрипу шагов, крадущихся по комнате. Не похоже, чтобы они куда-то особенно торопились. Натягиваю на себя покрывало так, что оно полностью закрывает меня. И затем, сквозь стук моего собственного сердца в ушах, я слышу, как двери в спальню начинают открываться.

Грудь сдавило так, что трудно дышать. Сердце стучит о ребра. Я все еще притворяюсь спящей. Но в то же время думаю о лампе рядом с кроватью, с тяжелым основанием. Я могла бы протянуть руку и…

Я жду, прижав голову к подушке, пытаюсь решить, схватить лампу сейчас или…

Но… теперь я слышу мягкий звук удаляющихся шагов. Я слышу, как закрываются французские двери. А затем, несколько секунд спустя доносится скрип: открывается и закрывается входная дверь в квартиру.

Все, ушли.

Еще секунду я лежу неподвижно затаив дыхание. Затем вскакиваю, толкаю французские двери и выбегаю в главную комнату. Если не медлить, то получится их поймать. Но сначала я роюсь в кухонных шкафах, на всякий случай достаю тяжелую сковородку, затем открываю входную дверь квартиры. В коридоре на лестнице темно и тихо. Я закрываю дверь и подхожу к окнам. Может быть, кто-то попадется во дворе. Но это просто темная яма: черные очертания деревьев и кустов, ни малейшего движения. Куда они делись?

Я включаю свет. Все выглядит абсолютно нетронутым. Никакого разбитого стекла, и входная дверь закрыта – никаких повреждений.

Я почти поверила, что все это дурной сон. Но кто-то здесь был, не сомневаюсь. Я слышала их. Кот слышал их. Хотя прямо сейчас он как ни в чем не бывало развалился на диване.

Я окидываю взглядом стол Бена и только тогда понимаю, что записная книжка исчезла. Я обыскиваю ящики, ищу за щелью в столе. Вот черт. Тупица. Ну почему я оставила его там, у всех на виду? Почему не спрятала его где-нибудь?

Потому что прослушав эту голосовую заметку, я должна была принять дополнительные меры предосторожности. Должна была поставить что-нибудь перед дверью. Должна была догадаться, что кто-то может сюда вломиться, обыскать. Правда, ему и не нужно вламываться. Если это один и тот же человек, у него уже есть ключ.

36 ЧАСОВ СПУСТЯ

БЕН

Все погружается во тьму. Только на мгновение. Затем все становится ужасающе ясным. Это произойдет здесь, сейчас, в этой квартире. Прямо здесь, на этом безобидном участке пола, сразу за дверью он умрет.

Он понимает, что, должно быть, произошло. Ник. Кто еще? Но кто-то из остальных может быть замешан… потому что, безусловно, все они связаны…

– Пожалуйста, – с трудом выговаривает он, – я все могу объяснить. – Он всегда умел выкрутиться из любой ситуации. Бенджамин Красноречивый, называла она его. Если бы он смог подобрать слова. Но внезапно говорить становится очень трудно…

Следующая атака происходит с поразительной внезапностью и с оглушительной силой. Его голос умоляющий, тонкий, как у ребенка.

– Нет, нет… Пожалуйста, пожалуйста… Не надо… – Слова льются из него, всегда такого уравновешенного и сдержанного, неконтролируемым потоком. Сейчас нет времени на объяснения. Он умоляет. Молит о пощаде. Но в глазах, глядящих на него сверху вниз, нет жалости.

Он видит брызги крови на своих джинсах, но не сразу соображает, что это. Наблюдает, как алая жидкость капает на паркет. Сначала медленно, потом все быстрее, быстрее. Кровь выглядит ненастоящей: такая яркая, насыщенно красная, и ее так много, все больше. Как все это может вылиться из него? Ее так много – с каждой секундой все больше.

Затем это происходит снова, следующий удар, и он падает, и вдобавок его голова ударяется обо что-то острое и твердое: о край кухонной стойки.

Он должен был понять. Нужно было быть менее высокомерным, менее бесцеремонным. Стоило хотя бы повесить цепочку на дверь. И все же он думал, что он непобедим, думал, он единственный, кто контролирует ситуацию. Такой глупый, такой высокомерный.

Теперь он лежит на полу, даже не представляя, что когда-нибудь снова сможет встать. Он пытается поднять руки, умолять без слов, защищаться, но руки не слушаются. Его тело больше не подчиняется ему. Его охватывает ужас: он совершенно беспомощен.

Ставни… ставни открыты. Снаружи темно, а это значит, что вся эта сцена должна быть видна внешнему миру. Если бы кто-то заметил – если бы кто-то смог прийти на помощь…

С усилием он открывает глаза, поворачивается и начинает ползти к окнам. Это так тяжело. Каждый раз, когда он вытягивает руку, она выскальзывает из-под него: через миг он понимает: это все потому что пол скользкий из-за его собственной крови. В конце концов он добирается до окна. Он немного приподнимается над подоконником, протягивает руку и оставляет на стекле кровавый отпечаток. Есть ли там кто-то снаружи? Лицо, обращенное к нему, освещено светом, льющимся из окон? Его зрение снова затуманивается. Он пытается постучать ладонью по стеклу, произнести губами одно слово: ПОМОГИТЕ.

И тут его пронзает боль. Ошеломляюще сильная, ничего больнее в жизни он не испытывал. Конечно, он не может этого вынести: это уже слишком. На этом его история заканчивается.

И его последняя ясная мысль: Джесс. Сегодня приезжает Джесс, и ее никто не встретит. Когда она прибудет, она тоже будет в опасности.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Ник

Второй этаж

Утро. Я иду к лестничной клетке. Пробегал несколько часов. Понятия не имею, какой километраж я намотал. Прилично, наверное. Будь у меня точные данные, я бы одержимо проверял свой «Гармин», и по возвращении загрузил все в приложение «Страва». Этим утром я даже не потрудился посмотреть. Нужно было просто проветрить голову. Я прекратил только потому, что боль в икре начала отдавать во всем теле – хотя какое-то время я почти наслаждался бегом сквозь боль. Старая травма: я заставил врача-шарлатана из Силиконовой долины прописать мне от нее оксикодон. К тому же, он помог притупить боль, когда рухнули мои инвестиционные доходы.

Я поднимаюсь по лестнице, глаза щиплет. Потерев их краем футболки, я иду дальше.

Я собираюсь подняться на второй этаж, когда кто-то вдруг выскакивает из-за угла: она, сестра Бена.

– О, привет, – говорю я, проводя рукой по волосам.

– Извини, – бормочет она. – Даже не смотрю, куда иду. Ты наверх?

– Да, но на самом деле я рад, что наткнулся на тебя. Хотел извиниться за то, что вчера убежал. Тебе удалось узнать, где Бен?

Я внимательно разглядываю ее. Бледное лицо. Она больше не та хитрая маленькая лисичка, которой казалась мне вчера, теперь она кролик в свете фар.

– Джесс, – говорю я. – С тобой все в порядке?

Она открывает рот, и какое-то время не издает ни звука. Мне кажется, что в ней происходит какая-то внутренняя борьба. Наконец она выпаливает:

– Кто-то рано утром был здесь. У кого-то еще есть ключ.

– Ключ?

– Да. Они обшаривали дом. – Сейчас зайчик в свете фар исчез. Вернулся суровый фасад.

– Что, прямо в квартире? Они что-нибудь взяли?

Она пожимает плечами, колеблется.

– Нет.

– Послушай, Джесс, – начинаю я. – Мне кажется, тебе нужно заявить в полицию.

Она корчит гримасу.

– Я вчера им звонила. Не дождешься от них никакой помощи.

– И что они сказали?

– Что создадут официальное обращение, – говорит она, закатывая глаза. – Хотя на что я рассчитывала. Круглая идиотка, иностранка, едва говорящая на французском. С чего бы им воспринимать меня всерьез…

– Ты хорошо говоришь по-французски? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Почти не говорю. Я могу просто заказать пиво, и на этом все. Неплохо, да?

– Послушай, может вместе пойдем в Комиссариат? Уверен, они смогут помочь, если я объясню им все на французском.

Она поднимает брови.

– Это было бы… ну это было бы потрясающе. Спасибо. Я… я очень благодарна. – Она пожимает плечами. – Я не умею просить о помощи.

– Ты и не просила – это я предложил. Как я сообщил вчера, я хочу помочь. На самом деле.

– Хорошо, спасибо. – Она теребит цепочку. – Мы можем пойти туда поскорее? Хочу как можно быстрее убраться отсюда.

ДЖЕСС

Мы выходим на улицу, молча идем. Мои мысли путаются. Из-за этого голосового сообщения я совсем потеряла покой, в этом доме никому нельзя доверять – даже старому университетскому приятелю Бена, каким бы дружелюбным он ни казался. Но, с другой стороны, именно Ник предложил обратиться в полицию. Если бы он был каким-то образом причастен к исчезновению Бена, то стал бы он так поступать?

– Сюда, – Ник берет меня под локоть – моя рука слегка дрожит от его прикосновения, – и ведет меня в переулок, нет, скорее похожее на каменный тоннель между зданиями. – Так короче, – объясняет он.

В отличие от многолюдной улицы, здесь ни души, и намного темнее, только эхо наших шагов нарушает тишину. Оттого, что я не вижу неба, мне не по себе.

Я расслабляюсь только тогда, когда мы выныриваем на другом конце. Но когда мы сворачиваем на улицу, я вижу, что она заканчивается полицейской баррикадой. Несколько парней в шлемах и бронежилетах, с дубинками, в руках потрескивают рации.

– Черт, – вырывается у меня, сердце бешено колотится.

– Merde, – одновременно со мной произносит Ник.

Он подходит и говорит с ними. Я остаюсь на месте. Они не выглядит дружелюбными. Я чувствую, как они оглядывают нас.

– Это из-за протестов, – говорит Ник, отступая назад. – Они ожидают беспорядков. – Он пристально смотрит на меня. – С тобой все нормально?

– Да, все хорошо. – Я напоминаю себе, что мы идем на встречу с полицией. Они могли бы помочь. Но внезапно мне хочется снять груз с сердца. – Эй – Ник? – Я вздрагиваю, когда мы снова зашагали.

– Да?

– Вчера, когда я разговаривала с полицией, они сказали, что хотят записать мое имя и адрес для своего обращения или еще чего-то. Я, эм… я не хочу давать им эту информацию.

Ник хмуро смотрит на меня.

– Почему?

Потому что, хотя он сам напросился, то, что я сделала с тем ублюдком, юридически до сих пор является преступлением.

– Я… не хочу вдаваться в подробности. – Но поскольку он все еще странно смотрит на меня, а не в моих интересах, чтобы он принимал меня за закоренелую преступницу, мне приходится прояснить: – У меня были небольшие неприятности на работе, как раз перед тем, как я сюда приехала.

По правде сказать, больше, чем маленькие неприятности. Два дня назад я пришла в «Копакабану» с такой улыбкой на лице, как будто мой начальник и не показывал мне накануне свой член. О, конечно, я тебе подыграю. Мне ведь нужна эта хреновая работа. А потом за обедом, перед открытием, пока Извращенец гадил (он зашел туда с грязным журналом, и я знала, что у меня есть время), я взяла маленький ключик из его кабинета, открыла кассу и забрала все, что в ней лежало. А лежало не так уж много; он был слишком хитер и опустошал ее каждый день. Но мне хватило, чтобы добраться сюда, хватило, чтобы уехать на первом же «Евростаре», на который получилось забронировать билет. Да, и для предосторожности я поставила два бочонка с пивом перед дверью туалета, один на второй, чтобы верхний оказался прямо под дверной ручкой, и он не смог ее повернуть. Ему потребовалось бы время, чтобы выбраться оттуда.

Так что я не хочу никаких официальных обращений. Не то чтобы я думаю, что за мной охотится Интерпол. Но мне не нравится мысль о том, что мое имя фигурирует в какой-то системе, что здешняя полиция может сравнить свои базы с британскими. Я приехала сюда, чтобы начать все сначала.

– Ничего особенного, – бормочу я. – Это просто… болезненная тема.

– Э-э, конечно, – кивает Ник. – Давай я сообщу им свои данные для контакта. Договорились?

– Да, – говорю я, и мои плечи опускаются. Спасибо тебе, Ник, правда.

– Итак, – начинает он, пока мы ждем на светофоре, – я думаю о том, что скажу полиции. Я, конечно, сообщу им, что тебе показалось, будто прошлой ночью в квартире кто-то был…

– Мне не показалось, я уверена, что там кто-то был, – вмешиваюсь я. – Я знаю это.

– Конечно, – кивает Ник. – Есть еще что-нибудь, что тебе хочется рассказать?

Я останавливаюсь.

– Ну… я говорила с редактором Бена.

Ник поворачивается ко мне.

– Ах, да?

– Да. С парнем из «Гардиан». Я не знаю, имеет ли это какое-то значение, но он сказал, что Бен обещал ему какую-то статью, от которой он сам был в восторге.

– А что за статья?

– Я не знаю. Какое-то большое расследование. Но я полагаю, если бы он был в чем-то замешан…

Ник слегка замедляется.

– Но его редактор не знает, о чем эта статья?

– Нет.

– Какая досада!

– И еще я нашла записную книжку. Она пропала сегодня утром. В ней были эти заметки – о людях, о доме. Софи Менье – знаешь эту дамочку сверху? Мими с четвертого этажа. Консьержка. Там была такая строчка: «Ла Петит Мор». Вроде бы означает «маленькая смерть»…

Я замечаю, что Ник переменился в лице.

– Что это? Что это значит?

Ник кашляет. Он выглядит смущенным.

– Ну, это такой эвфемизм для оргазма.

– О… – Меня не так-то легко смутить, но я чувствую, как мои щеки запылали. Наступает долгое, неловкое молчание. – В любом случае, – говорю я, – тот, кто подкрался сегодня утром, забрал записную книжку. Значит, в ней что-то есть.

Мы идем по переулку. Я замечаю пару рваных плакатов, приклеенных к каким-то щитам, и медлю пару секунд, разглядывая их. На меня смотрят призрачные черно-белые лица. Мне не нужно знать французский, чтобы понимать, кто эти люди: пропавшие без вести.

– Слушай, – говорит Ник, поймав мой взгляд. – Наверное, это прозвучит цинично. Но каждый год пропадает множество людей. У них есть определенные… сложности. Есть мнение, что человек может пропасть по собственному желанию. Они ведь имеют право исчезнуть.

– Понятно. Но по-моему, совершенно очевидно, что с Беном произошло не это. – Я сомневаюсь, но потом решаю рискнуть и рассказать Нику о голосовой заметке.

На пару секунд повисает долгая пауза, очевидно, он переваривает услышанное.

– Тот человек, – произносит он. – Ты действительно слышала его голос?

– Нет. Я не думаю, что он что-то сказал. Говорил только Бен. – Какого черта? – Он был напуган. Я никогда не видела его таким. Мы же тоже должны об этом рассказать полиции, правда? Дадим им послушать.

– Да. Разумеется.

Мы идем в тишине еще пару минут, Ник задает темп. А потом внезапно он останавливается перед зданием: большим, современным и поразительно уродливым на фоне роскошных многоквартирных домов вокруг.

– Хорошо. Вот мы и пришли.

Я смотрю на здание перед нами. Над входом большими черными буквами написано «КОМИССАРИАТ ПОЛИЦИИ».

Я сглатываю, затем иду за Ником внутрь. Жду прямо за входной дверью, пока Ник не заговорит на беглом французском языке с парнем за стойкой регистрации.

Я пытаюсь представить, каково это – быть уверенным в себе, как Ник, каково это чувствовать, что у тебя есть право быть здесь. Слева от меня три человека в грязной одежде, в наручниках, лица измазаны чем-то похожим на сажу. Они кричат и дерутся с полицейским, который их держит. Протестующие? Мне кажется у меня с ними гораздо больше общего, чем с милым богатым мальчиком, который привел меня сюда. Я отшатываюсь, когда девять или десять парней в экипировке проносятся мимо, высыпают на улицу и набиваются в ожидающий фургон.

Парень за стойкой кивает Нику. Я вижу, как он хватается за телефон.

– Я попросил поговорить с кем-то посерьезнее, – сообщает Ник, подходя ко мне. – Так нас обязательно выслушают. Он как раз сейчас звонит.

– О, здорово, – радуюсь я. Хвала богу за Ника, за его беглый французский и за его уверенность мажора. Знаю, что если бы я пришла сюда, от меня бы снова отмахнулись – или, что хуже, арестовали бы до того, как я открыла рот.

Человек за стойкой встает и приглашает пройти в кабинет. Я стараюсь унять тревогу, меня пугает, что будет дальше. Он ведет нас по коридору в небольшой кабинет с табличкой на двери «Комиссар Бланшо», за столом сидит мужчина – на вид ему около пятидесяти лет. Он поднимает глаза. Короткие седые волосы, маленькие темные глаза. Он встает и пожимает Нику руку, затем поворачивается ко мне, окидывает взглядом и указывает рукой на два стула перед его столом.

– Asseyez vous[48].

Этот парень и впрямь важная птица. Очевидно, Ник подсуетился. Хотя во внешности этого человека есть что-то неприятное. Не могу понять, что именно. Может, это его лицо, как у питбуля, а может, то, как он только что на меня посмотрел. Но это неважно, одергиваю я себя. Он и не должен мне нравиться. Все, что мне нужно от него, чтобы он хорошо выполнял свою работу и нашел моего брата. И я не настолько слепа, чтобы не понимать, что мой прошлый опыт наложил на меня отпечаток.

Ник начинает беседовать с Бланшо по-французски. У меня едва получается разобрать слова. Кажется, я уловила имя Бена, и несколько раз они бросают взгляды в мою сторону.

– Извини, – Ник поворачивается ко мне. – Я понимаю, что мы говорили довольно быстро. Я хотел рассказать все как можно обстоятельнее. Ты что-то поняла? Боюсь, он не очень хорошо говорит по-английски.

Я мотаю головой.

– Если бы ты говорил медленнее, ничего бы особо не изменилось.

– Не переживай, я все объясню. Описал ему всю ситуацию. И, по сути, мы сталкиваемся с тем, о чем я тебе говорил до этого: «правом на исчезновение». Но я пытаюсь убедить его, что это нечто посерьезнее. Что мы действительно тревожимся за Бена.

– Ты рассказал ему о записной книжке? – спрашиваю я. – А про то, что случилось прошлой ночью?

Ник кивает.

– Да, я обо всем упомянул.

– А что насчет голосового сообщения? – Я беру свой телефон. – Оно здесь, я могу его включить.

– Отличная идея. – Ник что-то говорит комиссару Бланшо, затем поворачивается ко мне и кивает. – Он говорит, что хотел бы это послушать.

Я передаю ему телефон. Мне не нравится, как этот парень выхватывает его у меня из рук. Он просто выполняет свою работу. Джесс. Держи себя в руках. Он проигрывает сообщение через какой-то динамик, и я снова слышу голос моего брата. «Какого черта?» А потом этот звук. Этот странный стон.

Я смотрю на Ника. Он побледнел. Похоже, у нас схожая реакция: это говорит о том, что мое чутье меня не подвело.

Бланшо выключает его и кивает Нику. Из-за того, что я не говорю по-французски, или потому что я женщина, или из-за того и другого, мне кажется, что я для него почти не существую.

Я толкаю Ника.

– Он обязан что-то сейчас предпринять, да?

Ник сглатывает, а затем, кажется, берет себя в руки. Он задает мужчине вопрос, потом поворачивается ко мне.

– Да. Это помогло. Это дает нам веские основания для расследования.

Краем глаза я вижу, что Бланшо наблюдает за нами обоими с непроницаемым выражением лица.

А потом внезапно все заканчивается, и они снова пожимают друг другу руки, и Ник произносит: merci, Commissaire Blanchot, и я тоже говорю merci, и я улыбаюсь, пытаясь не замечать беспокойства, которое, как я понимаю, связано не конкретно с этим человеком, а с тем, что он представляет. Затем нас выводят обратно в коридор, и дверь Бланшо закрывается.

– Как, по-твоему, все прошло? – спрашиваю я Ника, когда мы выходим из парадной двери. – Он воспринял нас серьезно?

– В итоге да. На мой взгляд, повлияло голосовое сообщение. И не волнуйся – я буду контактным лицом, не ты. Но как только появится информация, я тебе сообщу.

Оказавшись на улице, Ник резко останавливается и стоит как вкопанный. Я наблюдаю, как он прикрывает глаза рукой и долго, прерывисто вдыхает. Он все еще выглядит бледным и подавленным, из-за того, что услышал в голосовом сообщении. И я думаю: хоть еще кто-то, кто печется о Бене. Может быть, я и не так одинока, как мне кажется.

СОФИ

Пентхаус

Я готовлю квартиру для вечернего коктейля. В последнее воскресенье каждого месяца мы с Жаком принимаем гостей в нашем пентхаусе. Мы открываем одни из лучших марочных вин из нашего подвала. Но сегодня вечером все будет по-другому. Нам нужно многое обсудить.

Я наливаю вино в декантер, расставляю бокалы. Мы могли бы нанять для этого прислугу. Но Жак всегда был против посторонних в квартире, боялся, что они будут совать нос в наши личные дела. Меня это вполне устраивало. Хотя, полагаю, будь у нас персонал, я не чувствовала бы себя одинокой на протяжении стольких лет. Когда я ставлю декантер на столик в гостиной, я почти вижу его там, напротив меня, в кресле: Бенджамин Дэниелс, точно так же, как и месяц назад, на коктейльной вечеринке. Бокал вина болтался в одной руке. Все так непринужденно.

Я наблюдала за ним. Видела, как он оценивал это место, его богатство. Или, может, он надеялся найти изъян в мебели, выбранной мной так же тщательно, как и собственная одежда: кресло «Флоренс Нолл» в стиле мид-сенчури, под ногами шелковый ковер Гома. Чтобы подчеркнуть класс, хороший вкус, породу, которую невозможно купить.

Он повернулся и поймал мой взгляд. Усмехнулся. Это его улыбка: лиса, входящая в курятник. Я улыбнулась в ответ, довольно прохладно. Я не стану язвить. Буду идеальной хозяйкой.

Он спросил Жака о его коллекции старинных ружей.

– Я тебе покажу. – Жак взял одно из них – редкая вещь. – Чувствуешь этот штык? Им можно пронзить человека насквозь.

Бен говорил правильные вещи. Обратил внимание на состояние ружья, на детали на латунной отделке. Мой муж: его не так-то легко очаровать. Но у Бена получилось. Я сама видела.

– Чем ты занимаешься, Бен? – спросил он, наливая ему бокал красного. Поздняя, жаркая летняя ночь: белое подошло бы лучше. Но Жаку хотелось блеснуть винтажным вином.

– Я писатель, – ответил Бен.

– Он журналист, – сказал Ник в тот же момент.

Я внимательно наблюдала за лицом Жака.

– Что за журналист? – непринужденно уточнил он.

Бен пожал плечами.

– В основном делаю обзоры ресторанов, новых выставок, и все в таком роде.

– А, – произнес Жак. Он откинулся на спинку стула. Как король ситуации. – Что ж, буду рад порекомендовать тебе пару ресторанов для статей.

Бен улыбнулся той безмятежной, располагающей улыбкой.

– Это было бы кстати. Спасибо.

– Ты мне нравишься, Бен, – указал на него пальцем Жак. – Ты напоминаешь мне меня самого в твоем возрасте. Кипучая энергия. Жажда жизни. У меня он тоже был, этот драйв. В наши дни не все молодые люди такие.

Затем прибыли Антуан и его жена Доминик из квартиры на первом этаже. На рубашке Антуана не хватало пуговицы: она была расстегнута, сквозь нее просвечивало его мягкое, бесформенное тело. Доминик, напротив, постаралась. На ней было платье из такого тонкого трикотажа, оно облегало каждый зрелый изгиб ее тела. Mon Dieu, даже соски просвечивали. В ней было что-то от Брижит Бардо: угрюмый изгиб рта, те же темные, коровьи глаза. Я поймала себя на мысли, что все эти округлости увянут, превратятся в жир – только посмотрите на Бардо, бедная корова – кошмар большинства мужчин-французов. Жир в этой стране считается признаком слабости, даже глупости. Эта порочная мысль доставила мне удовольствие.

Я заметила, как она посмотрела на Бена. Оглядела его с ног до головы, всего его. Полагаю, она считала себя стройной; для меня она выглядела как дешевая шлюха, настойчиво предлагающая себя клиенту. Я видела, как он оглянулся. Два привлекательных человека заметили друг друга. Этот frisson[49]. Она снова повернулась к Антуану. Я видела, как ее губы изогнулись в улыбке, пока она разговаривала с ним. Но ее улыбка предназначалась не мужу. Она была для Бена. Тщательно рассчитанная игра.

Антуан слишком много пил. Он осушил свой стакан и потянулся за новой порцией. Его дыхание, даже с расстояния в полметра, отдавало кислятиной. Он ставил себя в неловкое положение.

– Никто не курит? – спросил Бен. – Я собираюсь пойти покурить. Дурацкая привычка, знаю. Могу ли я воспользоваться террасой на крыше?

– Вот сюда, – сказала я ему. – Мимо книжного шкафа и слева от двери увидите ступеньки.

– Спасибо. – Он одарил меня своей очаровательной улыбкой.

Я ждала, когда загорятся сенсорные индикаторы – признак того, что он нашел дорогу на террасу. Они не зажглись. Подъем по ступенькам занял бы всего около минуты.

Пока остальные беседовали, я встала, чтобы проверить. На террасе его не оказалось, как и в другой половине комнаты за книжным шкафом. У меня снова возникло это странное чувство.

Ощущение, что лисица забралась в курятник. Я прошла по затененному коридору, который вел в остальные комнаты.

Я обнаружила его в кабинете Жака с выключенным светом. Он на что-то смотрел.

– Что вы здесь делаете? – от возмущения меня бросило в дрожь.

Он обернулся.

– Прошу прощения, – сказал он. – Должно быть, я заплутал.

– Я все понятно объяснила. – Трудно сохранять лицо, когда тебя распирает от желания сказать ему, чтобы он убирался. – Вам налево, – сказала я. – Налево от двери. В другую сторону.

Он скорчил гримасу.

– Я ошибся. Наверняка перебрал с этим восхитительным вином. Но скажите мне, пока мы здесь, – эта фотография. Она меня завораживает. – Я сразу поняла, на какую из них он смотрит. Напротив стола моего мужа висела большая черно-белая фотография в стиле ню. Женское лицо смотрит в сторону, профиль растворяется в тени, обнаженная грудь, темный треугольник лобковых волос между белыми бедрами. Я просила Жака убрать картину. Такая непристойная. Такая убогая.

– Она принадлежит моему мужу, – резко ответила я. – Это его кабинет.

– Так вот где работает великий человек, – сказал он. – А вы сами работаете?

– Нет, – ответила я. Разумеется, он должен быть в курсе. Женщины моего положения не работают.

– Но вы наверняка чем-то занимались до того, как встретили своего мужа?

– Да.

– Извините, – произнес он после того, как пауза затянулась настолько, что казалось, будто воздух между нами стал осязаемым. – Во мне говорит журналист. Мне просто… интересны люди. – Он пожал плечами. – Боюсь, это неизлечимо. Пожалуйста, простите меня.

Я подметила это еще в нашу первую встречу: он пользовался своим обаянием как оружием. А теперь я в этом уверена. Наш новый сосед был опасен. Я подумала о записках. О таинственном шантажисте. Совпадение ли то, что они прибыли почти в одно и то же время – этот человек и шантажист, угрожающий раскрыть мои секреты? Если все так, то я этого не потерплю. Я не позволю этому случайному незнакомцу разрушить все, что я построила.

Я вновь обрела голос:

– Я провожу вас на крышу, – предложила я. И пошла за ним, пока он не вошел в нужную дверь. Он обернулся и одарил меня улыбкой, коротким кивком. Я не улыбнулась в ответ.

Я вернулась к остальным. Спустя несколько секунд Доминик встала и объявила, что тоже собирается выкурить сигарету. Возможно, ее смутило, что ее муж напился до бесчувствия и теперь валяется на диване. Или – вспомнив, как она смотрела на Бена, – она просто бесстыжая девка.

Антуан крепко сжал ее запястье. Бокал с вином дернулся, алые брызги запачкали ее белое трикотажное платье.

– Non, – возразил он. – Tu ne le feras pas.

Ты этого не сделаешь.

Доминик посмотрела на меня. Зрачки расширены. Как смотрят женщины на женщин. Видишь, как он обращается со мной? Я отвела взгляд. Ты сделала свой выбор, chérie, точно так же, как я сделала свой. Я знала, каким человеком был мой муж, когда выходила за него замуж; я уверена, что и ты тоже. Если нет – что ж, ты еще глупее, чем я думала, маленькая шлюха.

Я наблюдала, как она вырвала свою руку из руки мужа и зашагала в направлении террасы. Я представила их там вдвоем, наверху, словно на сцене. Перед ними раскинулись парижские крыши, освещенные улицы, гирлянды сказочных огней. Она наклонилась вперед, прикуривая сигарету от его сигареты. Ее губы коснулись его руки.

Довольно быстро они спустились обратно. Заметив их, Антуан поднялся со стула, на котором сидел. Он неуклюже подошел к Доминик.

– Мы уходим.

Она помотала головой.

– Нет. Я не хочу.

Он наклонился очень близко и прошипел достаточно громко, чтобы все мы услышали:

– Мы уходим, ты, маленькая шлюха. Petite salope. А потом повернулся к Бену. – Держись подальше от моей жены, ты, английский ублюдок. Comprends-tu? Понял? – И словно ставя в этом деле точку, он взмахнул своим полным бокалом вина, и нельзя сказать наверняка, был пьян или сделал это намеренно, но бокал выскользнул из его руки. Стекло разбилось вдребезги. Вино забрызгало стену.

Все было очень тихо и спокойно.

Бен повернулся к Жаку:

– Мне очень жаль, месье Менье, я…

– Прошу. – Жак встал. – Не извиняйся. – Он подошел к Антуану. – В моем доме никто себя так не ведет. Тебе здесь не рады. Убирайся.

Антуан открыл рот. Я видела его испачканные вином зубы. На мгновение мне показалось, что он собирается сказать что-то неподобающее. Затем он повернулся и смерил Бена взглядом. Долгим взглядом, что красноречивее любых слов.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, зазвенела как камертон.

Позже, пока Жак отвечал на телефонный звонок, я пошла и приняла душ. Поймала себя на том, что почти лениво направляю лейку для душа между ног. В голове возник образ их двоих: Доминик и Бена, там, на террасе. И все те вещи, которые могли произойти между ними, пока остальные вели светскую беседу внизу. И пока мой муж давал инструкции – их было слышно через стену – я испытала оргазм, прижавшись голым телом к прохладной плитке. Это называется, маленькая смерть. La petite mort. И возможно, это было вполне уместно. Маленькая часть меня умерла в тот же вечер. А другая – ожила.

ДЖЕСС

Уже вечер, я возвращаюсь в квартиру. Смотрю во двор, вверх и вниз на освещенные квадраты окон моих соседей, пытаясь мельком уловить какое-то движение.

Я пару раз писала Нику, хотела спросить, есть ли новости от полиции, но он молчит. Может быть, еще слишком рано. Я благодарна ему за помощь. Приятно знать, что у меня есть союзник. Но я по-прежнему не доверяю полиции, не верю, что они возьмутся за это дело. А меня так и подмывает продолжать, не могу просто так сидеть в ожидании новостей.

Я выхожу из квартиры, еще не зная, что собираюсь делать дальше, но четко понимая: мне нужно что-то предпринять. Медлю пару секунд, решая, что именно сделать, и улавливаю повышенные голоса где-то надо мной, звуки разносятся по лестничной клетке. Я поднимаюсь по лестнице мимо четвертого этажа, где живет Мими. Голоса, должно быть, доносятся из квартиры в пентхаусе. Поначалу слышно только мужской голос, он перекрикивает остальных. Но теперь я различаю и другие; кажется, что все они галдят одновременно. Не могу разобрать слов. Еще один лестничный пролет, и я на верхней площадке, передо мной дверь в пентхаус, а слева деревянная лестница, ведущая в покои служанок.

Я крадусь к двери пентхауса, вздрагивая при каждом скрипе половиц. Надеюсь, что люди внутри слишком заняты, чтобы обратить внимание на звук снаружи. Я подхожу вплотную к двери, затем наклоняюсь и прикладываю ухо к замочной скважине.

Мужчина снова начинает говорить, еще громче, чем раньше. Черт – и это все на французском, на каком же еще. Мне кажется, я разобрала имя Бена и насторожилась. Но в остальном я не могу разобрать ни единого…

– Elle est dangereuse.

Стоп. Даже я могу догадаться, что это значит: она опасна. Я прижимаю ухо ближе к замочной скважине, напряженно вслушиваюсь, стараюсь уловить еще что-то.

Прямо у моего уха раздается лай. Я, спотыкаясь, отхожу от замочной скважины, падаю на пятую точку, пытаюсь подняться на ноги. Черт, мне нужно убираться отсюда. Я не могу позволить им увидеть…

– Ты.

Слишком поздно. Я оборачиваюсь. Она стоит в дверях, Софи Менье, одетая в кремовую шелковую рубашку и черные брюки, в мочках ушей дьявольски поблескивают бриллианты – у нее настолько ледяное выражение лица, что они словно крошечные сосульки, которые она только что вырастила. У ее ног маленькая серая собачка – уиппет? – сверлит меня своими блестящими черными глазками.

– Что вы здесь делаете?

– Я слышала голоса… – Я замолкаю. Слышать голоса за дверью чужой квартиры – это еще не повод подслушивать. Бен Красноречивый наверняка смог бы на ходу сочинить правдоподобную историю, но я не могу придумать ничего лучше.

Софи медлит, словно пытается решить, что со мной делать.

Наконец она нарушает тишину:

– Хорошо. Раз уж вы здесь, может быть, зайдете и выпьете с нами?

– Э-э…

Ожидая ответа, она разглядывает меня. Уверена, что она посылает меня куда подальше.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Спасибо. – Я оглядываю свою одежду – кеды «Конверс», потертая куртка, джинсы с дырой на колене. – Я прилично одета?

Ее лицо говорит об обратном, но она отвечает:

– Главное – это вы. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Я иду за ней в квартиру. Ощущаю аромат ее духов – что-то дорогое, цветочное, хотя на самом деле пахнет деньгами.

Оказавшись внутри, я ошалело озираюсь по сторонам. Квартира по меньшей мере в два раза больше, чем у Бена. Ярко освещенная, гигантский книжный шкаф делит пространство пополам. Окна от пола до потолка, из них открывается вид на крыши и здания, спускающиеся к реке. В темноте все освещенные окна остальных многоквартирных домов словно гобелен, вытканный светом.

Сколько стоит такая квартира? Целое состояние, гадаю я. Миллионы? Возможно. Персидские ковры на полу, произведения искусства на стенах: яркие всплески и полосы цвета, большие смелые формы. Маленькая картина рядом со мной, на ней женщина с каким-то горшком в руках, за ней окно. В правом нижнем углу я замечаю подпись: Матисс. О’кей. Вот черт. Я не знаток живописи, но даже я слышала о Матиссе. И повсюду на приставных столиках красуются маленькие статуэтки, изящные стеклянные вазы. Готова поспорить, даже самая маленькая из них стоит больше моей годовой зарплаты в этом дерьмовом баре. Так легко стащить одну…

Внезапно я осознаю, что за мной наблюдают. Я поднимаю глаза и встречаюсь с парой других глаз. Нарисованных, ненастоящих. Огромный портрет: сидящий в кресле мужчина. Массивная челюсть и большой нос, седина в висках. Довольно симпатичный, хотя и слегка суровый на вид. Может быть, это из-за его рта, этого изгиба. Самое смешное, что он выглядит немного знакомым. Мне кажется, что я видела раньше его лицо, но я ни за что не вспомню, где именно. Может быть, это какой-то известный человек? Политик, или кто-то в этом роде? Хотя я не уверена, почему я могла узнать какого-то случайного политика, не говоря уже о французском: я ничего в этом не понимаю. Так что это должен быть кто-то другой. Но с какой стати…

– Мой муж, Жак, – произносит Софи у меня за спиной. – Он сейчас в отъезде, по делам, но я уверена он… – короткая заминка, – с радостью встретится с вами.

Он выглядит влиятельным. Богатым. Ну конечно богатым, ты только взгляни на это место, черт возьми.

– Чем он занимается?

– Вином, – отвечает она.

Так, это объясняет тысячу бутылок вина в погребе. Должно быть cave принадлежит ей и ее мужу.

Затем мой взгляд скользит по странной витрине на противоположной стене. Сначала я думаю, что это какая-то абстрактная художественная инсталляция. Но присмотревшись, вижу, что это экспозиция старинных ружей. Каждый образец с острым, похожим на нож, выступом на конце.

Софи следит за моим взглядом.

– Они времен Первой мировой войны. Жак коллекционирует антиквариат.

– Не хватает одного, – замечаю я.

– Да. Его отправили в ремонт. Они требуют большего ухода, чем можно предположить. Bon[50], – коротко говорит она. – Что ж, проходите и знакомьтесь с остальными.

Мы подходим к книжному шкафу. Только сейчас я осознаю присутствие других людей, стоящих за ним. Когда мы обходим его, я вижу их, они сидят лицом друг к другу на двух кремовых диванах. Мими с четвертого этажа – и – о черт! – Антуан с первого. Он смотрит на меня так свирепо. Он явно из тех соседей, которых вы обходите за километр. Когда я оглядываюсь, он все еще таращится на меня.

Это такая случайная группа людей, у них нет ничего общего друг с другом: странная тихая Мими, которой может быть всего девятнадцать или двадцать; Антуан с первого этажа, тупица средних лет; Софи в своих шелках и бриллиантах. О чем они могли разговаривать?

Это не было похоже на вежливую добрососедскую беседу. Я чувствую на себе их взгляды, чувствую, что они все смотрят на меня, как на подопытного кролика. Elle est dangereuse. Уверена, что не ослышалась.

– Может быть, бокал вина? – спрашивает Софи.

– О да. Спасибо. – Она поднимает бутылку, и, когда вино льется в бокал, подмечаю золотое изображение замка на лицевой стороне, я его уже видела на бутылке, которую взяла из подвала внизу.

Я отпиваю большой глоток: мне это нужно. Я чувствую, как за мной наблюдают три пары глаз. В этой комнате они – власть, у них – все знания; мне это не нравится. Я чувствую себя в меньшинстве, в ловушке. А потом я думаю: к черту это все. Один из них явно знает, что случилось с Беном. Это мой шанс.

– От Бена еще нет новостей, – говорю я. – Знаете, я и впрямь начинаю думать, что с ним что-то случилось. – Я не собираюсь рассказывать подробности, но хочу их подразнить: – Когда я сегодня была в полиции…

Это произошло так резко, так внезапно, я не сразу сообразила, что к чему. Но внезапно Мими опрокинула бокал с вином. Алая жидкость расплескалась по причудливому ковру, по ножке дивана.

Какое-то время никто не двигается. Может быть, как и я, двое других застыли, наблюдая, как темная жидкость впитывается в дорогущую ткань.

Лицо девушки становится свекольно-багровым.

– Merde, – произносит она.

– Все в порядке, – отвечает Софи. – Pas de problème[51]. Но в ее голосе звенит сталь.

МИМИ

Четвертый этаж

Putain. Я хочу уйти прямо сейчас, но по-тихому этого сделать не получится, так что придется остаться и терпеть. Я должна просто сидеть здесь и терпеть, пока они все пялятся на меня. Пока она вглядывается в меня. Белый шум в моей голове превращается в оглушительный рев.

Внезапно я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Нужно выйти из комнаты. Это единственный вариант. Я теряю контроль. Бокал с вином… Я даже сейчас не уверена, случайно ли у меня это вышло или я нарочно его опрокинула.

Я вскакиваю с дивана. Все еще чувствую, как она наблюдает за мной. Спотыкаясь, иду по коридору, нахожу ванную.

Возьми себя в руки, Мими. Putain de merde. Возьми себя в руки, черт возьми.

Меня рвет, а потом я смотрю в зеркало. Глаза красные, воспаленные.

На миг мне действительно кажется, что я вижу его; он появляется позади. Эта его улыбка, будто у нас есть тайна, известная только нам двоим.

* * *

Несколько часов я наблюдала за ним. В те жаркие ночи в начале осени, когда он работал за своим столом с открытыми окнами, а я лежала на кровати с вентилятором, обдувающим шею прохладным воздухом, и включенным светом, чтобы он не мог видеть меня в тени. Он как будто был на сцене. Иногда он разгуливал без рубашки. Однажды он просто обернул полотенце вокруг талии так, что я могла видеть темную поросль внизу под полотенцем: не мальчик, а мужчина. Он редко закрывал ставни. Или, может быть, намеренно оставлял их открытыми.

Я достала материалы для рисования. Он стал моим новым любимым натрущиком. Никогда раньше я так хорошо не рисовала. Никогда так быстро не покрывала маслом холст. Обычно я останавливалась, проверяла, исправляла ошибки. Но с ним этого не требовалось. Я представила, как однажды попрошу его попозировать мне.

Иногда я слышала, как его музыка разносится по двору. Я воображала, может быть, он хотел, чтобы я это услышала. Может быть, он даже ставил ее для меня.

Однажды ночью он увидел, что я наблюдаю за ним.

У меня сердце замерло. Putain. Я так долго наблюдала за ним, что забыла, что он меня тоже видит. Так стыдно.

Но потом он помахал мне рукой. Как и в тот день, когда мы наблюдали, как он приехал на «Убере». Разве что тогда он просто поздоровался, но его приветствие было адресовано еще и Камилле: скорее всего, Камилле, в ее гребаном крошечном бикини. Но на этот раз все было по-другому. На этот раз он помахал только мне.

Я помахала в ответ.

Это было словно тайное приветствие.

А потом он улыбнулся.

Я знаю, что мне свойственно немного зацикливаться. Впадать в одержимость. Но я считала, что он тоже был одержим; Бен. Он сидел и печатал до полуночи, иногда и дольше. Иногда с сигаретой во рту. Иногда я тоже выкуривала одну. Это было сродни тому, если бы мы курили вместе.

Я смотрела на него, пока у меня не защипало в глазах.

* * *

В ванной я ополаскиваю лицо холодной водой, смываю кислый привкус рвоты. Я пытаюсь дышать.

Почему я согласилась прийти сегодня вечером? Я думала о Камилле, которая, перекинув через руку свою маленькую плетеную корзинку, отправилась пораньше в город, чтобы беззаботно потусоваться с друзьями. А не как я, запертая здесь, одиночка, без друзей. Как бы мне хотелось поменяться с ней местами.

Внезапно я слышу, как он говорит. Так ясно, как если бы он шептал мне на ухо, и его теплое дыхание коснулось моей кожи: «Ты сильная, Мими. Я знаю, что это так. Намного сильнее, чем о тебе все думают».

ДЖЕСС

После того как Мими исчезает, наступает долгое молчание. Я делаю глоток вина.

– Итак, – говорю я наконец. – Как вы все…

Меня прерывает стук в дверь. В тишине звук кажется бесконечным. Софи Менье встает, чтобы открыть дверь. Мы с Антуаном остаемся наедине. Он смотрит на меня не мигая. А я вспоминаю, как он разбил ту бутылку, какой он был свирепый. Вспоминаю сцену с его женой во дворе, как он ждал меня снаружи квартиры.

А потом, вполголоса, он зашипел:

– А ты что здесь делаешь, малышка? Еще не поняла намека?

Я отпиваю из бокала.

– Наслаждаюсь этим прекрасным вином, – отвечаю я. У меня не выходит произнести это так беспечно, как я рассчитывала: мой голос дрожит. Мне нравится думать, что я почти ничего не боюсь. Но признаться, этот парень меня пугает.

– Николя, – слышу, как Софи произносит это имя по-французски. А затем по-английски: – Добро пожаловать. Проходи и присоединяйся к нам – не хочешь чего-нибудь выпить?

Ник! В глубине души я облегченно вздыхаю, я рада, что он здесь, не собираюсь оставаться с этими людьми наедине. Но в то же время я гадаю: что он здесь делает?

Несколько мгновений спустя он показывается из-за книжного шкафа с бокалом вина в руках. Очевидно, жизнь в Париже наделила его большим стилем, чем рядового англичанина: на нем накрахмаленная белая рубашка, ворот которой расстегнут, она идеально подчеркивает его загар, и темно-синие брюки. Его вьющиеся темно-золотистые кудри откинуты со лба. Он походит на парня из рекламы духов.

– Джесс, – произносит Софи. – Это Николя.

Ник улыбается мне.

– Привет. – Он снова поворачивается к Софи. – Мы с Джесс уже познакомились.

Немного неловкая пауза. Неужели богатые люди, живущие в таких квартирах, как эта, так и проводят время, тусуются все вместе? Они совсем не похожи на тех соседей, которые у меня когда-то были. Но, с другой стороны, я жила в не очень дружелюбных местах.

Софи одаривает нас ледяной улыбкой.

– Николя, может быть, ты покажешь Джесс вид с террасы на крыше?

– Разумеется. – Ник поворачивается ко мне. – Джесс, хочешь пойти и посмотреть?

Очевидно, что Софи пытается от меня избавиться, но в то же время, это шанс поговорить с Ником наедине. Я следую за ним мимо книжного шкафа, вверх по лестничному пролету.

Он толкает дверь.

– После тебя.

Он придерживает дверь, мне приходится проскользнуть мимо него настолько близко, что я улавливаю аромат его дорогой туалетной воды, слабый запах его пота.

Сначала на меня обрушивается порыв ледяного воздуха. Ночное небо, огни внизу. Город распростерся передо мной, как светящаяся карта, яркие ленты улиц змеятся во всех направлениях, размытый красный отблеск габаритных огней… на секунду мне кажется, что я шагаю в пустоту. Я отхожу назад. Нет: не совсем в пустоту. Хлипкие железные перила не так уж надежно отделяют меня от улицы пятью этажами ниже.

Внезапно вокруг нас загудели фонари: должно быть, они подключены к какому-то датчику. Теперь я вижу кусты и даже деревья в больших керамических горшках, большой розовый куст с белыми бутонами, статуи, похожие на ту, что разбили вдребезги во дворе.

Ник поднимается на террасу позади меня. Поскольку я стояла неподвижно, уставившись на него, я не отодвинулась, чтобы освободить ему место; он должен был стоять довольно близко позади меня. Я чувствую тепло его дыхания на затылке, такой контраст с морозным воздухом. У меня возникает внезапный безумный порыв прислониться к нему спиной. Интересно, как бы он отреагировал, если бы я это сделала? Отстранился бы? Но в то же время меня обуревает безумное желание нырнуть вперед, в ночь. Как будто я могла в нее вплыть.

– На такой высоте у тебя когда-нибудь возникало желание прыгнуть?

– Да, – говорит Ник, и я понимаю, что, видимо, произнесла этот вопрос вслух.

Я поворачиваюсь к нему. Я едва вижу его, только темный силуэт выделяется на фоне сияющих позади него огней. Хотя он высокий. Вблизи я ощущаю разницу между нашим ростом. Он делает крошечный шаг назад.

Я смотрю поверх него и замечаю, что над нами возвышается дополнительная пристройка к дому: окна очень темные, маленькие и пыльные, обвитые плющом, как будто из сказки. Я бы не удивилась, увидев за стеклом лицо призрака.

– Что там наверху? – спросила я.

Он следит за моим взглядом.

– О, это chambre de bonne, – где раньше была комната для прислуги. Наверняка именно туда ведет деревянная лестница. Затем он снова показывает на город. – Неплохой вид отсюда, правда?

– Невероятный, – соглашаюсь я. – Как ты думаешь, сколько стоит квартира здесь? Пару миллионов? Или больше?

– Э-э… Понятия не имею. – Ну, он же должен хоть немного понимать, наверное, он в курсе, сколько стоит его собственная квартира. Видимо ему неловко от этого вопроса. Я подозреваю, что он слишком благороден, чтобы обсуждать деньги других людей. – Что-нибудь известно? – спрашиваю я его. – От того человека из полицейского участка?

– К сожалению, нет. – Странно не видеть выражение его лица. – Я понимаю, это огорчает. Но прошло всего несколько часов. Давай дадим ему время.

Я чувствую прилив отчаяния. Ну конечно, он прав, еще слишком рано. Но я не могу побороть панику, я так и не продвинулась в поисках Бена. И не выведала ничего нового от этих соседей.

– Вы все здесь кажетесь довольно дружелюбными, – говорю я, стараясь не выдать своего волнения.

Ник издает короткий смешок.

– Я бы так не сказал.

– Но часто ли вы собираетесь вместе? Я никогда не выпивала со своими соседями. – Не то чтобы с ними хотелось-то выпить.

Он пожимает плечами.

– Нет, не так часто. Иногда. Эй, хочешь сигарету?

– О, конечно. Спасибо.

Я улавливаю щелчок зажигалки, и когда пламя вспыхивает, я смотрю снизу вверх на его подсвеченное лицо. Его глаза – черные дыры, пустые, как у той статуи во дворе. Он передает мне мою сигарету, и я чувствую быстрое теплое прикосновение его пальцев, затем его дыхание на моем лице, когда я наклоняюсь ближе, чтобы он прикурил от кончика. В воздухе между нами пробегает какой-то разряд.

Я затягиваюсь.

– Не думаю, что я очень нравлюсь Софи.

Он пожимает плечами.

– Ей никто особо не нравится.

– А Жак? Ее муж? Тот, что на этом массивном портрете. Какой он?

Он морщит лицо.

– Тот еще мудак. И она определенно с ним из-за денег.

Я чуть не давлюсь сигаретным дымом. Это так буднично; то, как он это произнес. С четким ударением на слове «мудак». Интересно, что он имеет против этой пары? И если он явно не восторге, то какого черта он приходит пропустить бокальчик в их квартиру?

– А что скажешь о том парне из квартиры на первом этаже? Об Антуане? – спрашиваю я. – Не могу поверить, что она пригласила и его. Меня удивляет, что она вообще позволила ему сесть на свой диван. Они же как из разных миров. А вчера, – говорю я, – за воротами он велел мне убраться подальше – и сказал это крайне грубо.

Ник пожимает плечами.

– Ну… это не оправдание, но от него только что ушла жена.

– Да? – говорю я. – Как по мне, так она еще легко отделалась.

– Смотри, – меняет тему он, – отсюда можно увидеть «Сакре-Кёр», вон там. Очевидно, он больше не хочет обсуждать соседей. Он указывает на Собор: подсвеченный, он, кажется парит над городом, как большой белый признак. И вдалеке… – да – там – я вижу Эйфелеву башню. На несколько секунд она вспыхивает, как гигантская римская свеча, и тысячи движущихся огоньков, мерцая, пробегают вверх и вниз по всей высоте. Внезапно я осознаю, насколько этот город огромен и непостижим. Бен где-то там, думаю я. И снова это чувство отчаяния.

Я встряхиваю себя от этих мыслей. Нужен новый ракурс.

– Бен никогда не упоминал, чем он занимается, верно? – спрашиваю я. – О чем писал? Какое-то расследование. Что-то, чему он был рад, что-то большое?

– Он ничего мне об этом не говорил, – сообщает Ник. – Насколько мне известно, он до сих пор писал о ресторанах и о чем-то таком. Но ведь это свойственно ему, не так ли? – Мне кажется, я улавливаю нотку горечи.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я думал: знает ли кто-нибудь на самом деле настоящего Бенджамина Дэниелса? Считал, ты мне про него расскажешь. То, чем он всегда хотел заниматься, – добавляет он, и его голос звучит по-другому, тоскливее. – Расследованиями. Или написать роман. Я помню, как он упомянул, что хотел бы написать что-то такое, чем бы гордилась ваша мама. Он все мне рассказал во время поездки.

– Ты имеешь в виду ту поездку после университета? – В том, как он проговорил слово «поездка», чувствовалось что-то важное. Я вспоминаю его заставку на компьютере. Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что нужно надавить на него. – Что это за поездка? Ты правда объездил всю Европу?

– Да. – Внезапно его голос зазвучал по-другому: легче, взволнованнее. – Мы провели целое лето в дороге. Нас было четверо: два других парня, Бен и я. Я имею в виду, нам действительно пришлось нелегко. Убогие поезда без кондиционера, забитые туалеты. Днями, неделями мы спали сидя на жестких пластиковых сиденьях, ели черствый хлеб, почти не стирали одежду.

Он взволнован. Детка, если ты считаешь, что это было сурово, ты еще не знаешь, где родился. В мыслях возникает его минималистичная квартира: «Бэнг энд Олуфсен», аймак, все это скрытое богатство. Мне вроде хотелось бы его возненавидеть за это, но я не могу. В этом парне есть что-то меланхоличное. Я думаю об оксикодоне, который я нашла в его ванной.

– Где ты бывал? – спрашиваю я.

– Везде, – отвечает он. – Один день в Праге, на следующей – в Вене, а через несколько дней в Будапеште. А иногда мы просто проводили целую неделю, валяясь на пляже, и каждый вечер посещали клубы – как в Барселоне. А еще мы потеряли пару выходных дней, отравившись едой в Стамбуле.

Я киваю, будто понимаю, о чем он говорит, но не уверена, что смогла бы показать все эти места на карте.

– Так вот что было у Бена на уме, – говорю я. – Это далековато от квартиры в Харингее.

– А где Харингей?

Я бросаю на него взгляд. Он даже произнес это неправильно. Ну конечно, такой обеспеченный ребенок вроде него даже не слышал об этом месте.

– Северный Лондон. Место, откуда мы родом, Бен и я. Даже тогда он не мог дождаться, когда сбежит, отправится в путешествие. На самом деле, это кое-что мне напоминает…

– Что именно? – шепчет Ник.

– Наша мама, она часто оставляла нас одних. Она работала посменно и запирала нас, так чтобы мы не могли попасть ни в какие неприятности – это суровая часть города – и нам было бы так скучно. Но у Бена был этот старый глобус… знаешь, один из тех, с подсветкой? Он часами крутил его в руках, показывая места, куда мы могли бы отправиться. Описывал их мне – базары, где торгуют разными специями, бирюзовые моря, города на горных вершинах… одному богу известно, откуда он все это знал. На самом деле, он, вероятно, все выдумывал сам. – Я выдергиваю себя из воспоминаний. Не знаю, рассказывала ли я кому-нибудь об этом. – И все же. Ты говоришь, как будто побывал в сказке. Фотография на твоей заставке – это был Амстердам, да?

Я смотрю на Ника, но он смотрит в ночь. Вопрос без ответа повис в густом осеннем воздухе.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Я наблюдаю за террасой на крыше со своего укрытия во дворе. Несколько минут назад включился свет. Теперь я вижу, как кто-то подходит вплотную к перилам. Я улавливаю звук голоса, мелодию разливающейся музыки. Такой резкий контраст со звуками, что доносятся с соседних улиц, – воем полицейских сирен. Я только что услышала по радио: сегодня вечером беспорядки снова усилились. Но те, кто был там, наверху, вряд ли об этом переживали, если вообще знали.

На самом деле, радио – это его подарок. И всего несколько недель назад я тоже наблюдала, как он там, на террасе, на крыше курил сигарету с женой алкоголика с первого этажа.

Когда фигура рядом с перилами поворачивается, я узнаю в ней ее – девушку, живущую в его квартире. Каким-то образом она проникла в пентхаус. Ее пригласили? Конечно нет. Но ее не смутило заявиться без приглашения.

За пару дней она получила доступ в те части дома, куда я никогда не входила, хоть и проработала здесь столько лет. Но это неудивительно. Я, конечно, не одна их них. За все время, что я здесь работаю, я могу вспомнить разве только, как великий Жак Менье дважды взглянул на меня и один раз заговорил. Но, конечно, для такого мужчины как он, я едва ли сойду за человека. Я – нечто еле заметное.

Но эта девушка тоже изгой. Такая же, как и я, а может и еще больше. И, видимо, так же склонна карабкаться наверх, как и ее брат. Втирается ли она в доверие так же, как он? Понимает ли она на самом деле, во что ввязалась? Думаю, что нет.

Я вижу, как сзади к ней подходит еще один человек. Это молодой мужчина со второго этажа. У меня перехватывает дыхание. Она действительно стоит очень близко к перилам. Остается надеяться, что она знает, что делает. Взобраться так высоко, так быстро: только потом придется падать.

НИК

Второй этаж

Разговор с Джесс пробудил воспоминания. Суматоха, переезды, бесконечные игры в покер старой потрепанной колодой карт, распитие теплого пива из банок. Мы несли ерунду, а порой говорили о серьезных вещах – часто смешивая одно с другим. Нечто стоящее. Принадлежащее мне одному. Нечто, чего не купить за деньги. Вот почему я ухватился за шанс воссоединиться с Беном несмотря ни на что. Уже не в первый раз я мечтаю вернуться туда, к этой невинности.

Я осекся. Я видел все в розовых очках. Но не все было таким невинным, разве нет?

Не тогда ли в берлинском ночном клубе у нашего приятеля Гая чуть не случился передоз и он чуть не захлебнулся?

Не тогда ли нам пришлось дать взятку венгерскому железнодорожнику, потому что срок действия наших билетов истек и он пригрозил высадить нас посреди леса?

Не тогда ли в глухом переулке в Загребе банда чуть не перерезала нам глотки, забрав все наши наличные?

Только не в Амстердаме.

Теперь я наблюдаю за Джесс, пока она затягивается сигаретой. Я помню Бен рассказывал мне о ней в пражской пивной: «Моя сводная сестра Джесс… Именно она обнаружила маму. Она была всего лишь ребенком. Дверь в спальню была заперта, но я научил ее открывать замок проволокой. Восьмилетний ребенок никогда не должен был видеть ничего подобного. Это… черт… – я помню, как его голос немного дрогнул, – меня гложет, что меня не было рядом».

Интересно, что бы это сделало с тобой. Я изучаю Джесс, вспоминаю, как нашел ее вчера, она как раз собиралась прихватить с собой бутылку вина. Или как она появилась в этой квартире без приглашения. В ней что-то есть, что-то безрассудное, опасное – такое чувство, что она может устроить все что угодно. Непредсказуемая. И, учитывая сегодняшнюю утреннюю вылазку, у нее явно какие-то проблемы с полицией.

– А я никогда не была за пределами Великобритании, – внезапно произносит она. – Кроме этого места, конечно. И видишь, как все здорово складывается.

Я пристально смотрю на нее.

– Что… ты впервые за границей?

– Да. – Она пожимает плечами. – Раньше у меня не было надобности куда-то ехать. И денег. Итак… Амстердам, он какой?

Я возвращаюсь к воспоминаниям. Вонь каналов в августовскую жару. Компания из четырех парней, мы прямиком отправились в район красных фонарей. Он называется де Валлен. Неоновое сияние окон: оранжевое, розовое, цвета фуксии. Девушки в нижнем белье, прижимающиеся к стеклу, дают понять, что готовы показать больше тем, кто готов заплатить. А потом вывеска: «Секс-шоу в подвале».

Парни воодушевились, и, конечно, они пошли. Нам ведь было по восемнадцать лет.

Спустились вниз по туннелю, вниз по какой-то лестнице. Блеклый свет. Маленькая комната. Запах застарелого пота, застоявшегося сигаретного дыма. Дышать становилось все труднее, как будто воздух становился все разреженнее, а стены теснее. Открывается дверь.

– Я не могу этого сделать, – внезапно говорю я.

Остальные смотрели на меня, словно я совсем спятил.

– Но ради этого и едут в Амстердам, – сказал Гарри. – Немного развлекухи. Ты же не хочешь сказать, что боишься потрахаться? В любом случае, здесь все легально. Так что вряд ли это попадет в газеты, если это тебя тревожит.

– Я знаю, – ответил я. – Я знаю, но я просто… Я не могу. Давайте… я побуду здесь, а после всего встречу вас.

Я понимал, они считали меня слабаком, но мне было все равно. Я не мог переступить через себя. Бен посмотрел на меня. И хотя он мог и не знать, но каким-то образом он все понял. В этом был весь Бен. Наш лидер. Взрослый среди детей: более опытный, чем остальные. Тот, кто мог уговорить пропустить нас в любой закрытый ночной клуб, в любой хостел, в котором закончились места – и выйти из любой ситуации сухим из воды. Я так этому завидовал. Такую харизму невозможно ни купить, ни натренировать. Но я думал, что если буду общаться с ним, хотя бы малейшая часть этой уверенности, этой раскованности перепадет и мне.

– Я пойду с тобой, приятель, – решил он. Вопли разочарования других: «Странно, если мы пойдем только вдвоем» и «ребята, что с вами не так? Да вашу мать».

Но Бен обнял меня за плечи.

– Давай оставим этих неудачников с их дешевыми острыми ощущениями, – сказал он. – Может, нам поискать кафе с травкой?

Мы вышли на улицу, и я сразу почувствовал, что мне стало легче дышать. Мы забрели в одно местечко в паре улиц отсюда. Присели с нашими свернутыми косяками.

Он наклонился вперед.

– Ты в порядке, дружище?

– Да… хорошо. – Я затянулся косяком, наслаждаясь покоем.

– Что тебя так напугало, – спросил он чуть позже, – в том месте?

– Не знаю, – сказал я. – Сейчас я не хочу об этом говорить. Если можно.

Мы начали курить вещи позабористее. Сперва казалось, что их не так уж и много. Но когда меня вставило, я ощутил изменения. На самом деле, теперь, вспоминая это, я думаю, что дело не столько в траве. А в Бене.

– Слушай, – сказал он. – Я понимаю. Ты не хочешь говорить. Но если тебе нужно признаться в чем-то, ну, понимаешь? – Он поднял руки. – Никто тебя не осудит.

Я подумал об этом месте, о девочках. Я так долго хранил это в себе, мой маленький мрачный секрет. Может быть, это своего рода катарсис. А потом я заговорил. Начал – и не хотел останавливаться.

Я рассказал ему о своем подарке на шестнадцатилетие. Как мой отец сказал мне, что пора стать мужчиной. Его подарок мне. Лучший из лучших, для его сына. Он хотел подарить мне незабываемый опыт.

Я помню лестницу там, внизу. Открываю эту дверь. Говорю ему, что не хочу.

– Что? – Мой отец посмотрел на меня. – Ты думаешь, что ты слишком хорош для этого? Ты собираешься сказать мне это в лицо? Что с тобой не так, мальчик?

Я рассказал Бену, как я остался. Потому что я должен был. И как я вышел из этого места изменившимся человеком – едва ли мужчиной. И это оставило на мне отпечаток.

Все внезапно выплеснулось из меня, все мои секреты, эта грязь, которую я никогда никому не рассказывал. А Бен просто сидел и слушал в темноте кафе.

– Черт возьми, – проговорил он с широкими зрачками. – Это реально хреново. – Я это отчетливо помню.

– И никому больше об этом не рассказывал, – попросил я. – Не говори остальным, ладно?

– Конечно, приятель, – заверил Бен.

А потом нас вставило. Подначивали друг друга. Вот тогда-то все и произошло по-настоящему. Мы смотрели друг на друга и просто хихикали, хотя и не знали почему.

– Мы не так уж много видели в городе, – сообщаю я Джесс теперь. – Так что вряд ли я тяну на эксперта. Если тебе нужно хорошее кафе с травкой, то я могу тебе подсказать.

Если бы только та ночь на этом закончилась. Без того, что было дальше. Без темноты. Черная вода канала.

ДЖЕСС

– Подожди, – говорю я, – ты сказал, что вы с Беном не виделись больше десяти лет, так когда же вы вновь встретились?

– Недавно.

– И это же было после той поездки, правильно?

– Да. С тех пор я его не видел.

Я немного подождала, пока он продолжит свой рассказ. Тишина.

– Я должна спросить, – говорю я, – что, черт возьми, произошло в Амстердаме? – Я пытаюсь свести все к шуткам. Но кажется, там случилось нечто важное. То, как изменился его голос, когда он заговорил об этом.

На секунду лицо Ника превращается в маску. Тогда он будто вспоминает, что нужно улыбаться.

– Ха. Да ничего, мальчики – это мальчики. Сама знаешь.

Внезапно на нас обрушивается порыв ледяного ветра, срывая листья с деревьев и подбрасывая их в воздух.

– Боже! – говорю я, обхватывая себя руками.

– Ты дрожишь, – замечает Ник. – Наверное, продрогла.

– Ну да – на самом деле, эта куртка не предназначена для холода.

Но это лучшее, что можно было откопать в «Примарке». Хотя я сильно сомневаюсь, что Ник знает о «Примарке»[52].

Он тянется к моим волосам.

– Извини! – говорит он. – Я не хотел тебя напугать. У тебя в волосах застрял лист. Сейчас я его достану.

– Там, наверное, чего только нет, – отвечаю я, пытаясь обратить все в шутку. – Еда, окурки, все на свете. – Я ощущаю тепло его дыхания на своем лице, его пальцы в моих волосах, когда он распутывает лист.

– Вот… – Он вытаскивает и показывает его мне: это сухой коричневый лист плюща. Его лицо так близко. На секунду мне кажется, что он меня поцелует. Столько лет меня никто не целовал. Я чувствую запах его туалетной воды, а под ним – теплый аромат кожи. И ловлю себя на том, что позволяю свои губам слегка приоткрыться.

Внезапно мы снова погружаемся во тьму.

– Черт, – ругается Ник. – Это из-за сенсорных датчиков – мы стояли неподвижно. – Он машет рукой, и они снова включаются. Но то, что происходило между нами, полностью разрушилось. Я моргаю, чтобы избавиться от световых пятен в глазах. О чем, черт возьми, я думала? Я пытаюсь найти своего пропавшего брата. У меня нет времени на такое.

Он отходит от меня.

– Хорошо, – говорит он, не в силах встретиться со мной взглядом. – Может, спустимся обратно?

– Эй, – окликаю я его, когда мы идем обратно в квартиру. – Мне нужно в ванную. – Мне необходимо взять себя в руки.

– Показать тебе дорогу? – спрашивает Ник. Хоть он и отнекивается, но явно нередко бывал в этой квартире.

– Нет, сама найду, – говорю я. – Спасибо.

Он возвращается к остальным, а я бреду по тускло освещенному коридору. Под ногами толстый ковер. Стены увешаны живописью. Я иду и на ходу открываю двери: не знаю точно, что ищу, но знаю: я должна отыскать что-то, что расскажет мне об этих людях, о том, какое отношение Бен имел к каждому из них.

Я нахожу две спальни: одна очень мужская и немного безликая, как номер в шикарном бизнес-отеле, другая более женская. Похоже, что Софи и Жак Менье спят в разных комнатах. Любопытно, хотя, может, это и неудивительно. Рядом со спальней Софи находится платяной шкаф размером с комнату, с рядами туфель на высоких каблуках и сапог умеренных оттенков черного, коричневого и бежевого, вешалками с платьями и шелковыми рубашками, дорогими свитерами с тканевыми вставками. В одном углу стоит богато украшенный туалетный столик с тонким антикварным креслом и большим зеркалом. Я думала, что только у семейки Кардашьян и людей из кино есть такие изыски.

Ванная комната огромная, с большой римской ванной, отделанной мрамором, раковиной для него и для нее. Следующая дверь ведет в туалет: если вы богаты, то, на мой взгляд, вы не писаете там же, где купаетесь в ароматических маслах. Я быстро роюсь в шкафчиках, но не нахожу ничего, кроме нескольких дорогих упаковок мыла под названием «Санта-Мария-Новелла». Кладу в карман пару кусочков.

Комната напротив туалета, похоже, является чем-то вроде кабинета. В центре стоит огромный антикварный письменный стол с обитой бордовой кожей столешницей. Напротив него висит большая черно-белая фотография обнаженной женщины. Какое-то мгновение я смотрю на это, ошеломленная. Кажется довольно странным, что такая вещь висит в кабинете, не очень подходит для работы, но если работать из дома, то можно делать все что хочется.

Я проверяю ящики письменного стола. Они были заперты, но взломать такие замки для меня не проблема. В одном из ящиков листы бумаги. Похоже, не хватает первого листа, потому что остальные пронумерованы «2» и «3» соответственно. Похоже, что-то вроде прайс-листа. Нет: отчетность. Тут до меня доходит, вина: я вижу «винтаж» и «премьер крю». Количество купленных ящиков – я замечаю, что их никогда не бывает больше четырех. Напротив каждого вина проставлена цена. Господи. Некоторые из них, похоже, обходятся в тысячи евро. А затем напротив каждой из записей что-то похожее на имя человека. Кто тратит столько денег на вино?

Я шарю в глубине ящика и нащупываю что-то маленькое, на ощупь напоминает кожу. Это паспорт. Судя по всему, довольно старый. Светлее, чем мой бордовый паспорт. На лицевой стороне у него золотой круговой рисунок и несколько иностранных букв. Может быть, это русский паспорт? Он выглядит устаревшим. Я открываю его, а там черно-белая фотография молодой женщины. У меня такое же чувство, когда я смотрела на тот портрет над камином. Откуда-то я ее знаю… хотя и не могу припомнить откуда. Ее полные щеки и губы, длинные вьющиеся волосы, выщипанные тонким полумесяцем брови. Внезапно меня осеняет. Это Софи Менье, только на тридцать лет моложе. Я снова смотрю на обложку. Так что она, на самом деле, русская или откуда-то оттуда, а не француженка. Очень странно.

Я задвинула ящик. В этот момент что-то с глухим стуком падает со стола на пол. Вот черт. Я быстро поднимаю предмет: слава богу, не разбилась. Фотография в серебряной рамке. Роскошная, статусная. Почему я не приметила ее раньше: должно быть, была слишком сосредоточена на ящиках. На фото несколько людей. Сначала я узнаю одного человека. Жака Менье, мужа Софи: он – мужчина с картины. А рядом с ним Софи Менье, где-то между ее нынешним возрастом и фотографией на паспорте, с подобием улыбки, которая больше походит на холодную гримасу. И трое детей. Я хмурюсь, вглядываясь в их лица, затем наклоняю фотографию к себе, пытаюсь поднести ее к свету. Два подростка – мальчика – и маленькая девочка.

Мальчик помладше, с копной светлых волос. Я видела его раньше. И вдруг меня осеняет. Фотография в квартире Ника, рядом с яхтой. Маленький мальчик и есть Ник.

Стоп. Стоп, в этом нет никакого смысла. Разве что… нет, не может быть. Тот мальчик, что постарше, с темными волосами, почти мужчина – полагаю, это Антуан. А крошечная девочка… Я вглядываюсь в нее повнимательнее. В этом хмуром взгляде угадывается нечто знакомое. Это Мими. Люди на фотографии – они…

И тут я слышу, как кто-то окликает меня по имени. Черт, как долго я здесь нахожусь? Дрожащей рукой я откладываю фотографию и бегу через комнату, выглядываю в коридор. Дверь в конце коридора все еще закрыта, но вдруг она приоткрывается. Я бегу через коридор в туалет.

Рядом раздается голос Ника:

– Джесс?

Я снова открываю дверь в туалет и выхожу в коридор со своим лучшим выражением невинного удивления. Мое сердце колотится где-то у самого горла.

– Эй! – говорю я. – Все хорошо?

– О! – смущается он. – Я просто… ну, Софи хотела убедиться, что ты не заблудилась. Он улыбается улыбкой милого парня, и я думаю: я совсем не знаю этого человека.

– А, нет, – говорю я. – Все в порядке. – Невероятно, но мой голос звучит без дрожи. – Я как раз возвращалась к вам.

Я улыбаюсь.

Но в голове крутится: они семья, они семья. Славный парень Ник, холодная Софи и пьяный Антуан, и тихая, напряженная Мими.

Что здесь происходит?

СОФИ

Пентхаус

Все разошлись. Я устала сохранять маску безмятежности. Девчонка, которая здесь появилась, полностью разрушила мои планы на вечер. Мне не удалось добиться желаемого.

На столе осталась початая бутылка вина. Я выпила гораздо больше, чем позволила бы себе, будь Жак здесь. Представляю, как бы он удивился, увидев, что я не остановилась на одном бокале. Но с другой стороны, за эти годы я провела здесь столько вечеров в полном одиночестве. Полагаю, я мало чем отличаюсь от других женщин моего положения. Брошенные бродить по своим огромным квартирам, пока их мужья в отъезде – со своими любовницами, поглощенные своей работой.

Когда я выходила замуж за Жака, я представляла это как бартер. Мою молодость и красоту в обмен на его богатство. С годами, как часто случается при таких контрактах, моя ценность только уменьшалась, а его возрастала. Я знала, во что ввязываюсь, и по большей части не жалею о своем выборе. Но, может быть, я не учла одиночества, пустых часов. Я бросаю взгляд на Бенуа, спящего в углу, на своей кровати. Неудивительно, что почти у всех женщин вроде меня есть собаки.

Но быть одной лучше, чем в компании моих пасынков. Я вижу, как они смотрят на меня, Антуан и Николя.

Я беру бутылку и наполняю бокал до краев. И выпиваю залпом. Это хорошее бургундское, но не лучшее. Кислота обжигает мне горло и ноздри.

Я открываю новую бутылку и пью из горла. Захлебываюсь. Горло горит, саднит. Вино льется на подбородок, стекает по шее. Его прохлада освежает. Я чувствую, как вино впитывается в шелк моей рубашки.

* * *

Следующим утром, после вечера с вином, я видела его во дворе, он разговаривал с Камиллой, соседкой Мими по квартире. Жак однажды сообщил мне, что одобряет, что та девушка живет с нашей дочерью. И эта маленькая надутая розовая губка, изящный вздернутый носик и маленькая высокая грудь, конечно же, ни при чем.

Она склонялась к Бенджамину Дэниелсу, как подсолнух в полях Прованса поворачивается к солнцу. Топ в клетку виши, соскальзывающий с загорелых плеч, белые шорты, такие короткие, что из-под каждой штанины виднелась половина бронзовой ягодицы. Они вдвоем были прекрасны, почти так же, как и Бен с Доминик; этого невозможно было не заметить.

– Bonjour Madame Meunier, – пропела Камилла. Легкость, с которой она перенесла вес с одной жеребячьей ноги на другую. «Мадам» – без сомнения, девчонка рассчитывала дать мне ощутить всю жестокую силу ее юности. У нее зазвонил телефон. Она прочитала все, что пришло, и на ее лице заиграла улыбка, как будто она читала какое-то секретное послание от любовника. Ее пальцы коснулись губ. Возможно, все это было только спектаклем для него, призванным соблазнить, заинтриговать.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Salut[53], Бен! Она повернулась и послала ему воздушный поцелуй.

А потом во дворе остались только я и Бенджамин Дэниелс. И конечно, консьержка. Я была уверена, что она будет наблюдать за всем из своей будки.

– Как вы все здесь красиво устроили, – сказал он.

Откуда он узнал, что все это моя работа?

– Сейчас еще не так красиво, – сказала я ему. – В это время года – ранней осенью.

– Но я люблю насыщенные цвета, – сказал он. – Подскажите, пожалуйста, а что там такое?

– Георгины. Агапантус.

Он спросил меня о нескольких клумбах. Он выглядел искренне заинтересованным, хотя я понимала, что он просто любезничает со мной. Но я его не останавливала. Мне нравилось рассказывать ему – рассказывать кому-то о созданном мной оазисе. На мгновение я даже почти забыла о своих подозрениях.

А потом он повернулся ко мне лицом.

– Я как раз собирался спросить у вас. – Его тон меня интригует. – Вы родились во Франции?

– Прошу прощения? – Я изо всех сил старалась сохранить контроль над выражением своего лица, но все равно чувствовала, как моя маска сползает.

– Я заметил, что вы не всегда употребляете определенный артикль, – сказал он. – И ваши согласные: вы произносите их тверже, чем коренные французы. – Он показал расстояние между большим и указательным пальцами. – Совсем чуть-чуть. Откуда вы родом?

– Я… – На мгновение я потеряла дар речи. Никто никогда не комментировал мое произношение, даже французы – даже парижане – худшие снобы из всех. Я начала льстить себе, что довела язык до совершенства. Что надежно замаскировалась. Но теперь я осознала: если догадался он, не будучи французом, это означает, что другие тоже это подметили. И это была щель, трещина в раковине, через которую можно рассмотреть мое прежнее «я». Все над чем я так усердно работала. Этим единственным вопросом он дал понять: тебе меня не одурачить.

– Он мне не нравится, – позже призналась я Жаку. – Я ему не доверяю.

– Что конкретно ты имеешь в виду? Прошлым вечером он произвел на меня впечатление. В нем чувствуются амбиции. Кто знает, может, он благотворно повлияет на моих беспутных сыновей?

Что мне сказать Жаку? Бен прокомментировал мое произношение? Мне не нравится, как он наблюдает за всеми нами? Мне не нравится его улыбка? Все это звучит неубедительно.

– Я не хочу, чтобы он здесь появлялся, – сказала я. Это все, что я могла придумать. – Думаю, тебе следует попросить его уйти.

– Что, в самом деле? – насмешливо бросил Жак. – То есть ты собираешься указывать мне, кого я могу приглашать в свой дом, а кого нет?

На этом все закончилось. Я поняла, что больше не стоит поднимать эту тему. Не сейчас. Мне просто нужно было придумать другой способ избавиться от Бенджамина Дэниелса.

На следующее утро пришла новая записка.

Софи Менье, я тебя знаю. Я знаю постыдные тайны, что скрывает твоя буржуазная личина. Все может остаться между нами, или ты ославишься. Я прошу лишь о небольшой плате за свое молчание.

Мой шантажист потребовал вдвое больше, чем в первый раз. Можно подумать, что несколько тысяч евро это мелочь для того, кто живет в квартире стоимостью несколько миллионов. Но квартира записана на имя Жака. Деньги завязаны на Жаке, его счета, его инвестиции, его бизнес. Мы заключили старомодное соглашение; мне выделялись деньги только для ведения домашнего хозяйства или для покупки одежды. До того, как я стала частью этого мира, я не понимала, насколько невидима смазка – деньги, – которая на самом деле приводит все в движение. Все это спрятано, инвестировано, ликвидно или недвижимо, поэтому мало что доступно в виде наличных.

И все же я ничего не сказала Жаку. Я знала, как резко он отреагирует, и это только испортит ситуацию. Знала, что если скажу ему, то воскрешу прошлое. Наше неравенство, дисбаланс сил станет еще более очевидным. Нет, вместо этого я лучше найду способ заплатить. Мне все еще казалось, что я в состоянии справиться самостоятельно. На этот раз в дело пойдет бриллиантовый браслет: подарок на годовщину.

Я послушно оставила еще одну пачку грязных купюр в конверте кремового цвета под расшатанной ступенькой.

* * *

Теперь я смотрю на себя в зеркало на другом конце комнаты. Расползающееся багровое пятно от вина. Я поражена его видом. Красное, тонущее в бледном шелке рубашки. Как пролитая кровь.

Я срываю с себя рубашку. Она так легко рвется. Перламутровые пуговицы разлетаются по углам комнаты. Затем брюки. Тонкая мягкая шерсть, плотная, прилегающая к телу. Мгновение спустя я оказываюсь на полу, отбрасывая их от себя. Я вспотела. Задыхаюсь, как животное.

Теперь я смотрю на свое отражение. Смотрю на себя в нижнем белье, дорогом, купленном моим мужем, который почти никогда не видит меня в нем. Смотрю на это тело, лишенное стольких удовольствий, все еще стройное благодаря годам диеты. Выступы моего декольте, дуга тазовых костей. Когда-то мое тело было налитым, с изгибами. Объект, вызывающий вожделение и презрение. К нему хотелось прикасаться. И немалыми стараниями я превратила его в нечто скрытое, на что можно повесить одежду, сшитую для женщин моего поколения.

Мой рот запачкан вином. И зубы тоже. Я широко открываю рот, удерживая свой собственный взгляд в зеркале, и беззвучно кричу.

ДЖЕСС

Я извинилась и как можно скорее покинула пентхаус. Мне просто хотелось выбраться оттуда. Был момент, когда мне показалось, что они все наблюдают за мной, и один из них может попытаться остановить меня. Даже открывая дверь, я представляла, что сейчас на моем плече окажется чья-то рука. Я торопливо спустилась по лестнице в квартиру Бена.

Они – семья. Они – семья. И это не квартира Бена: на самом деле нет. Прямо сейчас я сижу здесь, в доме какой-то семьи. Почему, черт возьми, Бен не предупредил меня об этом? Неужели он по какой-то причине не знал?

Я вспоминаю, какое впечатление на меня произвел беглый французский Ника в полицейском участке. Конечно, это же его родной язык. Я пытаюсь вспомнить наш первый разговор. Насколько я помню, он ни разу не упомянул мне, что он из Великобритании. Эта чушь о Кембридже, я просто предположила, а он позволил мне поверить.

Однако кое в чем Ник солгал. Миллер: он сказал, что его фамилия Миллер. Почему он взял именно ее? Я помню результаты поиска в Интернете – выбрал ли он ее из-за распространенности? Я бегу к книжной полке и достаю потрепанный франко-английский словарь, пролистываю до буквы «М». Вуаля:

Meunier (mønje, jεR) masculine noun: miller[54]

Миллер = Meunier. Так что он просто перевел свою фамилию.

Однако одно я не могу взять в толк. Если у Ника есть другие, скрытые намерения, почему он так стремился помочь? Почему пошел со мной в полицейский участок и поговорил с этим инспектором?

Меня оторопь берет, когда я вспоминаю, как говорила с ним за бокалом вина. Все наблюдали за мной, как за животным в зоопарке. А я еще гадала, с чего бы это такие непохожие люди собрались вместе. Казалось, их ничто не связывает. Но семья… это совсем другое дело. Вы и не обязаны иметь ничего общего с семьей; вас связывает только общая кровь. По крайней мере, мне так кажется. У меня ведь не было семьи. И я задаюсь вопросом, почему я не заметила очевидного. Я не увидела знаки, важные маленькие подсказки. Мне невдомек, как устроены семьи.

Я возвращаю словарь на полку. Когда я его ставлю, лист бумаги отрывается и падает на пол. Сначала я думаю, что это одна из книжных страниц, потому что она такая ветхая и потрепанная. Но через миг я понимаю, почему она мне знакома. Я почти уверена, что это верхний лист тех винных счетов, которые я обнаружила в ящике стола в пентхаусе. Да: внизу страницы напечатана цифра «1». То же самое: списки различных вин, оплаченные счета, фамилии людей, которые их купили, и все с маленькой буквой «М» перед ними. Но что любопытно, так это знак в верхней части листа. Фейерверк, выполненный рельефным золотым тиснением. Точно такая же карточка была у Бена в бумажнике: та, которую я одолжила Тео. И что интересно, Бен – теми же каракулями, что он использовал в своем блокноте – что-то нацарапал на полях:

Цифры не соответствуют.

Вина стоят гораздо дешевле.

Затем, внизу, дважды подчеркнуто: спросить Ирину.

Мое сердце забилось чаще. Это связь. Это что-то важное. Но как, черт возьми, я должна сообразить, что это значит? И кто, черт возьми, такая Ирина?

Я достаю телефон и фотографирую. Снова подключившись к вайфаю Ника, отправляю снимок редактору «Гардиан», Тео.

Обнаружила в вещах Бена. Есть соображения?

Не знаю, стоит ли доверять этому парню. Я даже не уверена, ответит ли он. Но пока это единственный вариант…

Я иду очень тихо. Вдруг я что-то услышала. Будто кто-то скребется в дверь. Сначала я думала, что это кот, пока не увидела его развалившимся на диване. Я чувствую тяжесть в груди. За дверью явно кто-то есть, и он пытается проникнуть внутрь.

Я встаю. Автоматически тянусь за чем-нибудь для защиты. Я вспоминаю про острый нож на кухне Бена, тот, с японскими иероглифами. Вооружившись, подхожу к двери и распахиваю ее настежь.

– Вы…

Это старуха. Консьержка. Она пятится назад. Поднимает руки вверх. Она что-то держит в правой руке. Я не знаю, что это.

– Пожалуйста… Мадам… – Голос у нее такой хриплый, будто заржавел от редкого употребления. – Пожалуйста… Я не знала, что вы здесь. Я думала…

Она резко останавливается, но мне удается поймать ее взгляд – она смотрит наверх.

– Вы думали, что я все еще там, наверху, да? В пентхаусе.

Получается, она следила за моими перемещениями по дому. Интересненько. Что еще она видела?

– Значит, вы думали… что? Что пришли бы и все разнюхали? А что это у вас в руке? Ключ?

– Нет, Мадам… ничего. Клянусь вам. – Но она не разжимает руку, чтобы показать мне.

Наконец до меня доходит.

– Это были вы прошлой ночью? Рыскали здесь? Шныряли?

– Прошу вас. Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Она отпрянула. Мне вдруг становится совсем не по себе от всего этого. Может, я и не высокая, но эта старуха, она еще меньше меня. Я опускаю нож: даже не осознавала, что направляю его на нее. Я в шоке от самой себя.

– Послушайте, простите. Все в порядке.

Насколько она безобидна? Такая маленькая старушка?

Консьержка исчезает так же тихо, как и появилась, снова растворяясь в темноте. Словно я сама придумала, что она там вообще была…

Я пытаюсь думать. Самым радикальным решением было бы рассказать все Нику и посмотреть, что он предпримет. Спросить его, какого черта он представился вымышленным именем. Заставить его объясниться. Но я довольно быстро отвергаю эту мысль. Лучше притвориться, что я ничего не знаю. Если он поймет, что я раскрыла его секрет – их секрет, – я буду представлять угрозу. Если он будет думать, что мне до сих пор ничего не известно, тогда, наверное, я смогу копнуть еще глубже – незаметно для всех.

Это вселяет в меня уверенность. С самого начала, с того момента, как я переступила порог этого здания, все карты были на руках у других. Теперь у меня есть свой собственный козырь. Только один, но наверняка это туз. И я собираюсь его разыграть.

МИМИ

Четвертый этаж

Когда я шла обратно в квартиру, то мечтала только об одном: запереться в своей комнате, натянуть одеяло на голову, зарыться поглубже в темноту и проспать несколько дней. Но когда я пытаюсь открыть входную дверь, путь преграждают ящики с пивом, бутылки со спиртными напитками и MC Solaar, ревущий из динамиков.

– Ce qui se passe? – Я звоню. – Какого черта происходит?

В розовых трусиках и топе на бретельках появляется Камилла, она курит косяк, ее грязные светлые волосы собраны на макушке.

– Вечеринка в честь Хэллоуина, – сообщает она. – Сегодня вечером.

– Вечеринка?

Она смотрит на меня как на идиотку.

– Ну да. Помнишь? В девять тридцать, в cave, нагоним еще жути – а потом, может быть, притащим пару друзей на афтепати. Ты же говорила, что твой отец на этой неделе, скорее всего, уедет.

Putain. Я совсем забыла. Я что, впрямь согласилась на это? Если да, то это было целую вечность назад. Я не могу допустить, чтобы здесь были люди, я не могу справиться…

– Мы не можем устроить вечеринку, – говорю я ей.

Камилла только смеется в ответ.

– Да ну! Ты же шутишь, да? Но Мими, что за мрачное лицо? – Она подходит и ерошит мне волосы, расцеловывает в щеки, и я улавливаю аромат «Мисс Диор». Она отходит назад и внимательно смотрит на меня. – Подожди. Es-tu sérieux?[55] Какого хрена, Мими? Ты думаешь, я могу просто отменить это сейчас, в 8:30? – Теперь она пристально смотрит, вглядывается – будто впервые видит меня. – Что с тобой не так? Что происходит?

– Rien, – говорю я. Ничего. – Все в порядке. Я просто пошутила. Я… э-э-э, на самом деле, с нетерпением жду этого.

Но она продолжает буравить меня взглядом, и я знаю, она, вероятно догадалась, что это неправда.

– Я просто плохо спала прошлой ночью, – вместо этого заявляю я. – Послушай, я… Мне нужно пойти и собраться. – Руки дрожат, я прячу их за спиной. Мне срочно хочется закончить этот разговор. – Мне нужно надеть костюм.

Слава богу, это ее отвлекает.

– Я говорила тебе, что оденусь как жительница деревни из «Солнцестояния»?[56] Я откопала это потрясающее винтажное крестьянское платье на блошином рынке «Ле Пуцес»… и собираюсь залить его искусственной кровью – это будет суперкруто, non?[57]

– Да, – говорю я. – Голос звучит так сдавленно, будто кто-то вцепился мне в горло. – Суперкруто!

Я прислушиваюсь к гостям, идущим через двор, к возгласам и крикам. Мне хочется спрятаться здесь. Но это бессмысленно. Это только еще больше убедит Камиллу в том, что со мной что-то не так, а я больше не потерплю никаких допросов. У меня нет другого выбора, кроме как пойти туда и напиться до беспамятства. Я пытаюсь нарисовать черную паутину на щеке, чтобы Камилла не могла сказать, что я не приложила никаких усилий, но мои руки так сильно дрожат, что я с трудом ровно держу подводку. Поэтому я размазываю ее по щекам, будто я плакала черными слезами, сажей.

Я отшатываюсь от своего отражения. Вышло довольно пугающе: теперь я выгляжу так же, как чувствую себя.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

У меня не получилось. Она поймала меня. Это совсем не в моем духе – действовать так неаккуратно. Что ж. Мне просто придется наблюдать, ждать и попробовать еще раз, когда выпадет такая возможность.

Звонок на воротах звенит и звенит. Каждый раз я медлю. Это моя маленькая власть. Если захочу, я могу отказать им во въезде. Выгнать гостей с вечеринки было бы легко. Разумеется, я этого не делаю. Вместо этого из своей будки я наблюдаю, как они в своих костюмах выбегают во двор. Молодые, красивые; даже те, кто не очень красив, все равно облагорожены своей молодостью. У них вся жизнь впереди.

Громкий возглас – один парень прыгает на спину другому. Их действия обнажают правду: на самом деле, они дети, несмотря на их взрослые тела. Моей дочери было столько же лет, сколько им, когда она приехала в Париж. Может, она была даже моложе. Верится с трудом, но она казалась такой взрослой, такой сосредоточенной по сравнению с этими юношами. Но вот что делает с тобой бедность: она укорачивает твое детство. И укрепляет твои амбиции.

Я говорил о ней с Бенджамином Дэниелсом.

В разгар сентябрьской жары он постучал в дверь моего домика. Когда я осторожно ответила, он сунул мне картонную коробку. Сбоку был изображен электрический вентилятор.

– Я не понимаю, месье.

Он улыбнулся мне. У него была такая очаровательная улыбка.

– Un cadeau. Подарок для вас.

Я уставилась на него и попыталась отказаться.

– Non, Monsieur, это слишком щедро. Я не могу это принять. Вы уже подарили мне радио…

– Ах, – сказал он, – но это же досталось мне бесплатно! Два по цене одного в bricolage[58] – я купил один вентилятор для квартиры, и второй мне дали в подарок. Честно говоря, мне не нужен был второй. И, к тому же у вас здесь довольно душно, – добавил он, кивнув на мой домик.

– Хотите, я вам его установлю?

В мой домик никто не заходит. Никто никогда не был внутри. На мгновение я засомневалась. Но внутри было так жарко: я не открываю окна, чтобы быть в тишине, но воздух так накаляется, что кажется, будто я сижу в духовке. Поэтому я открыла дверь и впустила его. Он показал мне различные режимы вентилятора, помог расположить его так, чтобы я могла сидеть в потоке воздуха, наблюдая за происходящим через ставни. Я видела, как он озирается по сторонам. Рассматривает мой крошечный столик, раскладную кровать, шторку, скрывающую ванную. Я силилась побороть стыд; по крайней мере, я знала, что все выглядит аккуратно. А потом, уже уходя, он спросил о фотографиях на стене.

– Какой красивый ребенок. А это кто?

– Это моя дочь, Monsieur – Нотка материнской гордости; столько лет я этого не чувствовала. – Когда она была маленькой. А здесь, когда она уже постарше.

– Это все она?

– Да.

Он был прав. Она была таким красивым ребенком: столько людей в нашем старом городе, на нашей родине, останавливали меня на улице, чтобы сообщить об этом. И иногда – потому что так принято в нашей культуре – люди старались не сглазить, предупреждали, чтобы я была осторожна: она была слишком красива, это принесет только несчастье, если я не буду осмотрительна. Если бы я не была такой гордячкой, если бы спрятала ее подальше.

А как ее зовут?

– Элира.

– И она приехала в Париж?

– Да.

– И она все еще живет здесь?

– Нет. Уже нет. Но я приехала за ней сюда; и осталась после того, как она ушла.

– Она наверняка… кто – актриса? Модель? С такой внешностью…

– Она хорошо танцевала, – ответила я. Не могла устоять. Внезапно, заметив его интерес, я захотела поговорить о ней. Столько времени миновало с той поры, как я в последний раз говорила о своей семье. – Именно поэтому она и приехала в Париж.

Я вспомнила телефонный звонок, раз в месяц. Ни письма по электронной почте, ни сообщения. Неделями я ждала телефонного звонка, который прерывался звуковым сигналом, сообщающим, что у нее заканчиваются монеты.

– Я нашла место, мама. Могу там танцевать. Они будут платить мне хорошие деньги.

– А ты уверена насчет места? Там безопасно?

Она рассмеялась.

– Да, мама. Оно в хорошем районе. Ты бы видела магазины поблизости! Туда ходят модные люди, богатые люди.

* * *

Я вижу, как один из завсегдатаев вечеринки, пошатываясь, подходит к ближайшей клумбе, только что засаженной растениями, и справляет нужду прямо на землю. Узнав об этом, мадам Менье пришла бы в ужас, хотя я подозреваю, что у нее сейчас есть куда более неотложные дела. И, надо признать, мысль о том, что ее драгоценная клумба пропитана мочой, доставила мне что-то вроде удовольствия. Но сейчас не то время. В данный момент меня больше беспокоит вторжение в этот дом.

Эти люди не должны быть здесь. Не после всего того, что случилось.

ДЖЕСС

Я расхаживаю по квартире. Открыла окна, чтобы впустить свежий воздух. Вдалеке слышится слабый вой полицейских сирен – видимо, Париж – это город, который воюет сам с собой. Но в остальном здесь до жути тихо. Я слышу скрип половиц под ногами, даже шорох сухих листьев во дворе.

Но внезапно тишину рассекает крик. Я замираю, каждый мускул напряжен. Крик доносится откуда-то снаружи…

К нему присоединяется другой голос, двор наполняется разрозненными воплями. Открыв ставни, я вижу, как все эти дети вваливаются через парадные ворота, несутся по брусчатке в дом – с криками и смехом, с выпивкой в руках. Очевидно, там намечается какая-то вечеринка. Кто, черт возьми, устраивает ее? Я смотрю на остроконечные шляпы, мантии, тыквы, которые они несут под мышками, и тут до меня доходит. Сегодня Хэллоуин. Верится с трудом, но время идет, и помимо загадочной квартиры и исчезновения Бена существует реальный мир. Окажись я в Брайтоне, вырядилась бы сейчас в «секси-киску» и подавала бы «Ягер бомбы»[59] парням из Лондона. Не так уж много времени прошло с того момента, как я оставила эту жизнь, всего двадцать четыре часа. Но мне кажется, это было так давно.

Один парень останавливается и мочится на одну из клумб, а его друзья, гогоча, пялятся на него. Я захлопываю ставни, в надежде, что это поможет немного заглушить гул.

Стало потише, но я все еще слышу вопли. Внезапно мне приходит одна мысль. Есть небольшая вероятность, что кто-то из собравшихся на вечеринку может знать Бена; в конце концов он пару месяцев здесь жил. А может, у меня получится узнать больше об этой семье: о Менье. Честно говоря, все лучше, чем выжидать здесь в неведении.

Костюма у меня нет, но я смастерю что-то из подручных средств. Креативности у меня хоть отбавляй. Кот с любопытством наблюдает, как я стягиваю простыню с кровати. Проделываю в ней ножом несколько отверстий для глаз, а затем надеваю эту штуку на голову. Иду в ванную, чтобы посмотреться в зеркало, стараясь не запутаться в краях простыни. На призы я не претендую, но теперь у меня есть наряд и маскировка, и, откровенно говоря, это намного лучше, чем гребаный костюм секси-кошечки, самый банальный сучий наряд на Хэллоуин.

Я открываю дверь и прислушиваюсь. Детки явно спускаются в подвал. Я крадусь вниз по винтовой лестнице, следуя за музыкой и голосами вниз, в cave. Грохот басов нарастает, становится все громче и громче, и вот я уже чувствую вибрацию в черепе.

НИК

Второй этаж

Я наблюдаю из окна, как подростки бегут во двор. Я чуть не поцеловал ее сегодня вечером, там, на террасе. Этот момент… то, что было между нами. Казалось, все остальное не имеет смысла.

Господи. Если бы свет не погас и не вывел меня из транса, я бы это сделал. И где бы я сейчас был?

Его сестра. Его сестра.

О чем я только думал?

Я захожу в ванную. Смотрю в зеркало.

Кем ты себя возомнил? – безмолвно спрашивает меня мое отражение. Что еще важнее, за кого она тебя принимает?

За хорошего парня. Который готов помочь. Который тревожится о своем друге.

Она тебя видит так, разве нет? Это ты позволил ей поверить в это. Знаешь, я где-то читал, что шестьдесят процентов людей не могут протянуть и десяти минут, не солгав. Это лишь придает тебе невинный лоск: чтобы казаться лучше, привлекательнее для других. Невинная ложь, чтобы никого не обидеть. Так что не похоже, что я сделал что-то необычное. Поступил как обычный человек. Но ведь в сущности я ей не лгал. По крайней мере не напропалую. Я просто не сказал ей всей правды.

Я не виноват в том, что она приняла меня за англичанина. Хотя это и логично. Я довольно хорошо отточил произношение и беглость речи; мне пришлось приложить немало усилий, когда я учился в Кембридже, не хотел, чтобы меня называли «тот французик». Сглаживаю гласные. Тверже произношу согласные. Совершенствую протяжный лондонский говор. Мне всегда льстило, когда британцы принимали меня за своего, – она тоже купилась.

К тому же она предположила, что люди в этом доме всего лишь соседи, не более. Но, откровенно говоря, это ее догадка. Я просто не мешал ей в это поверить. Честно сказать, мне даже нравилось, что она верит в него: в Ника Миллера. Обычного парня, не имеющего ничего общего с этим местом, кроме арендной платы.

Слушайте. Может ли кто-нибудь признаться, что не хотел бы, чтобы его семья перестала стеснять его, перестала быть такой неудобной? Разве люди никогда не задавались вопросом – каково это – быть свободным от всех этих семейных привязанностей? От груза. А у этой семьи груз потяжелее, чем у большинства.

Кстати, сегодня вечером я получил весточку от папы. Все в порядке, сынок? Помни, я рассчитываю, что ты позаботишься обо всем. «Сынок» – слишком ласково для него. Должно быть, он на самом деле хочет, чтобы я выполнял его указания. Вторая часть – это типичный папа. Ne merdez pas. Не испорти все.

Я думаю о том ужине во время сильной жары. Все мы поднялись на террасу на крыше. Пурпурный свет, фонари, мерцающие среди фиговых деревьев, теплый аромат листьев. Под нами зажигаются уличные огни. Густой, как бульон, воздух, его можно пить ложками, а не вдыхать.

На одном конце стола папа, моя мачеха рядом с ним в зеленоватом шелке и бриллиантах, ледяная в жаркой ночи, ее обращенный к горизонту профиль, как будто она была где-то в другом месте – или хотела бы там быть. Я вспоминаю, как папа впервые познакомил нас с Софи. Мне, наверное, было лет девять. Какой очаровательной она казалась, какой загадочной.

На другом конце стола сидел Бен: и почетный гость, и обретенный сын. Папа пригласил его лично. Он произвел на него огромное впечатление.

– А теперь, Бен, – сказал мой отец, подходя с новой бутылкой вина. – Ты должен сказать, что ты думаешь об этом урожае. Вижу, у тебя превосходный вкус. Это одно из качеств, которому невозможно научиться, независимо от того, сколько ты выпил.

Я посмотрел на Антуана, который уже допил вторую бутылку, и подумал: уловил ли тот колкость? Наш отец никогда ничего не говорит просто так. Предполагалось, что его протеже – Антуан: тот, кто работал на него с тех пор, как закончил школу. Но он еще и папин мальчик для битья, и доставалось ему будь здоров – все те годы, что меня не было, Антуану приходилось принимать все удары на себя.

– Жак, благодарю. – Бен улыбнулся и протянул свой бокал.

Наливая вино в один из маминых бокалов от «Лалик», папа по-отечески положил руку на плечо Бену. Это было так непринужденно, так естественно. Глядя на них, я ощутил какую-то нелепую зависть. Антуан, безусловно, тоже это заметил. Я видел, как он нахмурился.

Но, может, это могло быть только на руку. Если моему отцу так нравился Бен, человек, которого я пригласил в наш дом, в нашу семью, возможно, каким-то образом он, наконец, принял бы меня, своего собственного сына. Призрачная надежда, которую я лелеял. Мне всегда приходилось гоняться за крохами, когда дело касалось отцовской привязанности.

– Я вижу твое раздраженное выражение лица, Николя, – сообщил мой отец, используя французское слово maussade[60] – внезапно повернувшись ко мне в своей пугающей манере. Застигнутый врасплох, я слишком быстро проглотил вино, закашлялся и почувствовал, как защипало горло. – Совершенно невероятно, – продолжал он. – Точно такое же, как у твоей покойной матери. Ей ничего никогда не казалось достаточно хорошим.

Рядом со мной дернулся Антуан.

– Это ее гребаное бургундское ты наливаешь, – пробормотал он себе под нос.

Моя мать происходила из старинной семьи: старая кровь, старое вино из больших поместий. Ее наследство – погреб с тысячей бутылок достался отцу после ее смерти более двадцати лет назад. И после ее смерти мой брат, который так и не смирился с тем, что она нас оставила, старался одолеть как можно большее число бутылок.

– Что такое, мой мальчик? – спросил папа, поворачиваясь к Антуану. – Ты чем-то хотел поделиться с остальными?

Тишина тянулась. Но Бен заговорил с изысканностью первой скрипки, вступающей в свое соло:

– Это восхитительно, Софи. – Мы ели любимое блюдо моего отца (несомненно): мясное филе, холодный обжаренный картофель и салат из огурцов. – Эта говядина, возможно, самая вкусная из всего, что я пробовал в жизни.

– Готовила не я, – ответила Софи. – Ужин из ресторана. – Для нее никакого филе, только салат из огурцов. И я заметил, что она смотрела не на него, а куда-то за его правое плечо. Похоже, Бену не удалось завоевать ее расположение. Пока нет. Но я заметил, как Мими украдкой бросала на него взгляды, когда думала, что на нее никто не смотрит, и чуть не промахивалась вилкой. Как Доминик, жена Антуана, смотрела на него с полуулыбкой, пожирая взглядом. И все это время Антуан сжимал свой нож для стейка так, словно собирался вонзить его кому-то между ребер.

– Итак, ты знаешь Николя со студенческой скамьи? – обратился мой отец к Бену. – Он что-нибудь делал в этом нелепом заведении?

Под этим нелепым местом подразумевается Кембридж, один из лучших университетов мира. Но великий Жак Менье – человек без высшего образования, и посмотрите, к чему он пришел. Человек, сделавший себя сам. Лучший из остальных.

– Или он просто растратил мои кровно заработанные деньги? – спросил папа. Он повернулся ко мне. – Потому что у тебя это неплохо получается, не так ли, мой мальчик?

Задел за живое. Несколько лет назад я вложил часть этих «кровно заработанных денег» в стартап в сфере здоровья в Пало-Альто. Все, кто хоть немного знал о нем, были в восторге: это же будущее здравоохранения. Я потратил большую часть денег, оставленных мне отцом, когда достиг восемнадцатилетия. Это был шанс показать свой характер; доказать, что я чего-то стою.

– Я не знаю, как усердно он учился в университете, – начал Бен, криво усмехнувшись в мою сторону, и мне сперва полегчало, когда он снял напряжение. – Мы ходили на разные курсы. Но довольно много работали над студенческой газетой – и в одно лето всей группой путешествовали по миру. Правда, Ник?

Я кивнул. Попытался ответить такой же непринужденной улыбкой, но у меня внезапно возникло ощущение, что я заметил хищника в высокой траве.

Бен продолжал:

– Прага, Барселона, Амстердам… – Я не знаю, было ли это совпадением, но в этот момент наши глаза встретились. Выражение его лица было непроницаемым. Внезапно мне захотелось, чтобы он закрыл рот на хрен. Я пытался передать свое послание взглядом. Стоп. Хватит. Сейчас не то время, чтобы говорить об Амстердаме. Если мой отец узнает, он лишит меня наследства.

Бен отвел взгляд, разорвав зрительный контакт. И тогда я понял, насколько безрассудно поступил, пригласив его к нам.

Тишину внезапно сотряс громкий звук, казалось, что само здание рушится под нами. Спустя пару секунд я сообразил, что грянул гром, небо прорезала молния. Папа выглядел рассерженным. Он мог контролировать все, что происходит в этих стенах, но не мог властвовать над погодой. Упали первые крупные капли. Наш ужин закончился.

Господи, благодарю.

Я вновь задышал полной грудью. Но что-то изменилось.

Позже той же ночью Антуан ворвался в мою комнату.

– Отец и твой приятель-англичанин. Закадычные друзья, да? Ты же понимаешь, что это в его духе? Лишить нас наследства и оставить все гребаному случайному незнакомцу?

– Это безумие, – проговорил я. Так и есть. Но озвучив это, я почувствовал, как мысль пустила корни. Это было бы в папиной манере. Всегда напоминать нам, своим собственным сыновьям, какие мы ничтожные. Как сильно мы его разочаровываем. Но будет ли это Бен?

Что всегда завораживало в моем друге, так это его непознаваемость. Можно проводить часы, дни в его компании – объездить с ним всю Европу, – и никогда по-настоящему не узнать настоящего Бенджамина Дэниелса. Он был хамелеоном, загадкой. И я, на самом деле, даже понятия не имел, кто этот человек, которого я пригласил под свою крышу, в лоно нашей семьи.

* * *

Я лезу в шкафчик под раковиной и беру бутылочку с ополаскивателем для рта, наливаю его в маленькую чашечку. У меня во рту привкус сигарет, которые я выкурил с ней на террасе. Курить я начал, когда вернулся сюда. Дверца шкафа все еще открыта. Маленькие баночки с таблетками стоят по струнке. Это было бы так просто. Хотелось просто оказаться… подальше от всего этого.

Дело в том, что, притворяясь перед Джесс, я почти мог быть самим собой: я обычный взрослый человек, живущий сам по себе, окруженный атрибутами собственного успеха. Квартира, которую снимал. Вещи, которые купил на свои с трудом заработанные деньги. Потому что я хочу быть таким парнем, на самом деле хочу. Я пытался быть таким парнем. Но я тридцатилетний неудачник, вынужденный вернуться в дом своего отца, потому что потерял последнее. Поначалу все шло так хорошо, вот в чем была проблема. Я держался, а потом стал жадным, как игрок, выигравший в первом забеге…

Как бы я ни пытался обмануть себя, это бессмысленно, даже в отдельной квартире я все еще нахожусь под его крышей; я все еще заражен этим местом. И я деградирую, пока живу здесь. Вот почему я сбежал на десять лет на другой конец света. Вот почему был так счастлив в Кембридже. Вот почему без раздумий отправился в тот бар на встречу с Беном, когда он связался со мной, несмотря на Амстердам. Вот почему я пригласил его пожить здесь. Подумал, что с ним мое существование станет более сносным. Что его компания вернет меня в другое время.

Вот и все. Поэтому я позволил ей считать себя кем-то другим. Маленькая безобидная ложь, не такая уж и страшная.

Честно.

ДЖЕСС

Голоса – крик поверх музыки. Я не знаю, сколько людей собралось здесь, внизу: должно быть, больше сотни. С потолка свисает искусственная паутина, а на полу расставлены свечи, освещающие грубые стены. В тесном пространстве без вентиляции пахнет горящим воском. Отражение танцующего пламени на стенах создает впечатление, будто каменные стены движутся, извиваются, как живое существо.

Я стараюсь смешаться с толпой, и слежу, чтобы никто не наступил на мою простыню. Издалека мой костюм – один из худших. Большинство гостей выложились по полной. Монахиня в белом одеянии, пропитанном кровью, целует женщину, чье полуобнаженное тело выкрашено в красный цвет, а на голове пара скрученных дьявольских рогов. Чумной доктор, одетый в черный плащ и шляпу, поднимает длинный изогнутый клюв своей маски, чтобы затянуться сигаретой, а затем выпускает дым из своих глазниц. Высокая фигура в смокинге с огромной волчьей головой потягивает коктейль через соломинку. Куда бы я ни посмотрела, везде безумные монахи, смерти с косами, демоны и упыри. И странная вещь: в этом окружении фигуры выглядят еще более зловещими, чем наверху, при вечернем свете. Даже фальшивая кровь почему-то здесь кажется более реальной.

Как я могу влиться в одну из этих компаний и начать разговор о Бене? Мне отчаянно нужно выпить. Внезапно я чувствую, как с моей головы срывают простыню. Мертвый ковбой поднимает руки: «Упс!» – Должно быть, наступил на край. Черт, она уже грязная от земли, мокрая от пролитого пива. Я поднимаю ее, сминаю в грязный комок. Придется поговорить без маскировки. Здесь так много людей, что я вряд ли буду выделяться.

– О, salut!

Я оборачиваюсь и вижу глупенькую хорошенькую девушку в огромной цветочной короне и развевающемся белом крестьянском платье, забрызганном кровью. Спустя мгновение я узнаю в ней соседку Мими. С каким-то именем на «К». Камилла: так ее зовут.

– Это ты! – восклицает она. – Ты сестра Бена, да? – Вот тебе и попытка слиться с толпой.

– Эм. Надеюсь, все о’кей? Я услышала музыку…

– Plus on est de fois, plus on rit, понимаешь? Чем больше, тем веселее. Эй, как жаль, что здесь нет Бена, – надулась она. – А я думала, он любит вечеринки!

– Так ты знала моего брата?

Она морщит свой крошечный веснушчатый носик.

– Бена? Oui, un peu. Да, немного.

– А он всем нравился? Имею в виду им, Менье? Семейке?

– Конечно. Все его любят! Мне кажется, его очень любит Жак Менье. Может быть, даже больше собственных детей. А… – Она замолкает, будто что-то вспомнила. – Антуан. Антуан недолюбливает его.

Вспоминается сцена во дворе в первую ночь.

– Как ты думаешь, могло бы между ними быть что-то… ну, между моим братом и женой Антуана?

Ее глаза вспыхивают.

– Бен и Доминик? Jamais. – С какой яростью она это произносит. – Всего лишь флирт. Не более того.

Я пробую зайти по-другому.

– Ты говорила, что видела Бена в пятницу, когда он разговаривал с Мими на лестнице.

Она кивает.

– В каком часу это было? Я имею в виду… ты видела его после этого? Ты вообще видела его в ту ночь?

Небольшая заминка.

– Меня не было здесь той ночью, – говорит она. Затем она, кажется, замечает кого-то за моим плечом.

– Coucou Simone![61] – Она снова поворачивается ко мне. – Мне пора идти. Хорошо провести время!

Легкий взмах рукой. Снова вернулась беспечная тусовщица. Но на мгновение, когда я спросила ее о той ночи, когда исчез Бен, она не показалась мне такой беззаботной. Выглядело так, будто ей вдруг резко захотелось оборвать разговор.

МИМИ

Четвертый этаж

К тому моменту, как я спустилась в cave, там уже было полно народу. Я не выношу толпу; внутри нее я задыхаюсь. Друг Камиллы Анри принес свои деки и массивный динамик, и сейчас на полной громкости звучит «La femme».

Камилла приветствует опоздавших у входа в своем платье из фильма «Солнцестояние», корона из цветов подпрыгивает на ее голове, когда она вскакивает и обнимает гостей.

– А, salut. Гус, Ману – coucou Деде!

Никто не обращает на меня особого внимания, хотя они в моем доме. Они пришли к Камилле, все они ее друзья. Я наливаю немного водки в стакан и начинаю пить.

– Salut, Мими. – Я опускаю глаза. Merde. Это подруга Камиллы Лулу. Она сидит на коленях у какого-то парня, с бокалом вина в одной руке и с сигаретой в другой. На ней костюм кошки: на голове ободок с кружевными ушками, шелковое платье-комбинация с леопардовым принтом, спадающее на одно плечо. Длинные каштановые волосы спутались, будто она только что встала с постели, а помада размазалась, но это выглядело даже сексуально. Идеальная Parisienne[62]. Как в этом дурацком сериале «Эмили в Париже». Или как те придурки из Инстаграма в своих эспадрильях бобо, строящие глазки. Именно так, по мнению людей, и должны выглядеть француженки. А не как я, со стрижкой маллет и прыщиками вокруг рта.

– Я так давно тебя не видела. – Она машет сигаретой – она одна из тех девушек, которые курят сигареты возле кафе, но на самом деле их не курят, а просто держат и пускают повсюду дым, при этом жестикулируя своими хорошенькими маленькими ручками. Горячий пепел попадает мне на руку.

– Я помню, – говорит она, ее глаза округляются. – Это было в том баре в парке… Август. Mon dieu[63], я никогда не видела тебя такой. Ты была не в себе. – И она хихикает над чудачкой Мими.

В этот момент меняется музыка. Верится с трудом, но это та самая песня. «Головы полетят» группы «Йе-Йе-Йес». Похоже, это знак свыше. И вдруг я снова возвращаюсь туда.

* * *

Слишком жарко сидеть дома, поэтому я предложила пойти в этот бар, «Роза Бонёр» в парке дю Бют-Шомон. Я знала, что Бен может быть там. Он писал статью, расположившись за барной стойкой; я слышала, как он разговаривал со своим редактором через открытые окна квартиры.

С тех пор, как он одолжил мне пластинку «Йе-Йе-Йес», я нашла в интернете их солистку Карен О. Я старалась подражать ей в манере одеваться, и когда мне удавалось, ощущала себя совершенно иной. Я постригла волосы, скопировав ее короткую, неровную прическу, потратив на это почти целый день. В тот вечер я надела свой наряд от Карен О: тонкую белую майку, накрасила губы, обвела глаза черной подводкой. В последний момент я решила снять лифчик.

– Вау! – ахнула Камилла, когда я вышла. – Ты выглядишь так… по-другому. О боже… Я вижу твои nénés! – Заулыбалась она. – И для кого?

– Va te faire foutre[64]. – Я смутилась и послала ее. – Ни для кого, salope. – Вряд ли это шло в какое-то сравнение с тем, что на ней было надето: платье из золотой сетки свободного кроя, заканчивающееся чуть ниже ее chatte.

На улицах стояла такая жара, через подошву ботинок ощущался обжигающий тротуар, а воздух мерцал от пыли и выхлопных газов. А потом произошло ужасное совпадение. Как раз в тот момент, когда мы выходили через главные ворота, появился папа, он шел в другом направлении. Несмотря на жару, мне стало зябко. Захотелось умереть. Я уловила тот самый момент, когда он увидел меня; выражение его лица изменилось.

– Salut, – поздоровалась Камилла, слегка помахав рукой.

Он улыбнулся ей так же, как и любому другому человеку. На ней была курточка, застегнутая поверх платья, так что не было видно, что под ней она почти голая. Я заметила, что она умеет быть именно такой, какой ее хотят видеть мужчины. С папой она всегда была скромной, такой невинной на вид, все «oui Monsieur, и non Monsieur» и опускала ресницы.

Папа перевел взгляд с Камиллы на меня.

– Что на тебе надето? – спросил он, его глаза засверкали.

– Я… – пробормотала я, запинаясь. – Так жарко, я подумала…

– Tu ressembles à une petite putain. – Вот что он сказал. Я так ясно помню это, потому что эти слова прожгли меня: я до сих пор чувствую их кожей. Ты выглядишь, как маленькая шлюха. Он никогда раньше так со мной не разговаривал. – А что ты сделала со своими волосами?

Я коснулась своей новой челки в стиле Карен О.

– Мне стыдно за тебя. Ты меня слышишь? Мне стыдно. Никогда так больше не одевайся. Иди и переоденься.

Его тон напугал меня. Я кивнула.

– D’accord, Papa[65].

Мы последовали за ним обратно в здание. Но как только он закрыл дверь в пентхаус, Камилла схватила меня за руку, и мы выбежали оттуда и побежали по улице к метро, и я попыталась забыть об этом, попыталась быть просто еще одной беззаботной девятнадцатилетней девчонкой, сбежавшей на прогулку.

Бют-Шомон казался джунглями, а не частью города: пар поднимался от травы, кустов и деревьев. Толпа вокруг бара. Эта суета, эта бешеная энергия. Музыкальные басы я ощущала глубоко под своей грудной клеткой, они отдавались во всем моем теле. Внутри были люди, на которых было надето еще меньше, чем на мне и даже на Камилле: девушки в крошечных бикини, которые, вероятно, провели день, загорая на парижских пляжах, этих искусственных пляжах у реки, которые устраивают летом. В воздухе пахло потом, лосьоном для загара, сухой горячей травой и липкой сладостью коктейлей.

Я выпила свой первый Апероль Спритц, как будто это был лимонад. Меня все еще тошнило от выражения отцовского лица. Маленькая шлюшка. То, с какой яростью от выплюнул эти слова. Вторую порцию я тоже осушила быстро. И тогда мне стало все равно.

Девушка за стойкой сделала музыку погромче, и люди начали танцевать. Камилла взяла меня за руку и потащила в толпу. Там уже тусовалась парочка наших друзей – нет, ее друзей – из Сорбонны. Из маленького пластикового пакетика сыпались таблетки. Это уже выходило за рамки. Я пью, но никогда не принимаю наркотики.

– Allez Mimi, – предложила Лулу, положив таблетку на язык и проглотив ее. – Pourquoi pas? Давай, Мими. Почему нет? Всего лишь половинку.

И может быть я действительно превратилась в кого-то другого, потому что взяла маленькую половинку таблетки, протянутую мне. Секунду подержала ее на языке, чтобы она растворилась.

После этого все как в тумане. Вдруг я пустилась в пляс и оказалась прямо в центре толпы, и мне просто захотелось вечно танцевать посреди этих потных тел, этих незнакомых мне людей. Казалось, все улыбались мне, любовь просто изливалась из них.

Люди танцевали на столах. Кто-то затащил меня на один из них. Мне было все равно. Я уже была кем-то другим, какой-то новой версией себя. Мими исчезла.

А потом заиграла песня: «Головы покатятся». В тот же момент я оглянулась и увидела его, Бена. Там, внизу, в центре толпы. В бледно-серой футболке и джинсах, несмотря на жару. В руке бутылка пива. Это было как в кино. Я провела так много времени, наблюдая за ним через стол за ужином, что было странно видеть его в реальном мире в окружении незнакомцев. Мне стало казаться, что он принадлежит мне.

А потом он повернулся, будто одного моего взгляда было достаточно, чтобы он понял, что я здесь, и поднял руку и улыбнулся мне. По моему телу пробежал разряд. Я направилась к нему. Но внезапно меня начало кидать из стороны в сторону; я забыла о столе, и земля несла меня навстречу…

– Мими, Мими? С кем ты здесь?

Я не видела остальных. Все лица, которые, казалось, раньше улыбались, теперь не улыбались. Я замечала их взгляды и слышала их смех, и мне чудилось, что я окружена стаей диких зверей – они скрежетали зубами, таращили глаза. Но он был там, и я чувствовала, он меня защитит.

– Наверное, тебе нужно на свежий воздух. – Бен протянул руку, и я ухватилась за нее. Впервые он ко мне прикоснулся. Я не хотела отпускать его руку. У него даже руки были красивые, длинные, изящные пальцы. Мне хотелось положить их в рот, чтобы ощутить его кожу на вкус.

В парке было темно, вдали от огней и гула бара, очень темно. Все были за миллион миль отсюда. Чем дальше мы шли, там больше мне казалось, что все вокруг ирреальное. Реален только он. И звук его голоса.

Мы спустились к озеру. Он хотел сесть на скамейку, но я увидела дерево прямо у воды, ветви которого опускались в глубину.

– Сюда, – предложила я. Он сел рядом со мной. Я ощущала его запах: чистого пота и цитрусовых.

Он передал мне бутылку воды «Эвиан». Внезапно меня охватила жажда, сильная жажда.

– Не так быстро, – сказал он. – Пей – пока хватит. – Он забрал у меня бутылку. Некоторое время мы сидели молча. – Как ты себя чувствуешь? Хочешь вернуться к своим друзьям?

Нет. Я покачала головой. Мне не хотелось к ним. А хотелось остаться здесь, в темноте, с теплым бризом, раскачивающим высокие деревья над нами, и плеском озерной воды о берег.

– Они не мои друзья.

Он достал сигарету.

– Хочешь одну? Я думаю, что это поможет…

Я взяла одну, сунула в рот. Он подошел, чтобы передать мне зажигалку.

– Зажги сам, – попросила я.

Мне нравилось наблюдать, как его пальцы колдуют над зажигалкой, будто он творит магию. Появилась искра, засветилось пламя. Я втянула дым.

– Merci – поблагодарила я.

Внезапно зашевелились тени под соседним деревом. Там кто-то был. Нет… два человека. Сплетенные вместе. Я услышала стон. Потом шепот: je suis ta petite pute. Я твоя маленькая шлюха.

В обычной ситуации я бы отвернулась. Мне было бы так стыдно. Но я не могла отвести от них глаз.

А потом я рассказала ему свой самый постыдный секрет. Что пока Камилла каждую неделю приводила разных парней – а иногда и девушек тоже, – я никогда ни с кем не занималась сексом. Вот только в тот момент я не смущалась; мне казалось, что я могу рассказать все что угодно.

– Папа такой строгий, – пожаловалась я. Я вспомнила то, как он посмотрел на меня. Маленькая шлюшка. – Он наговорил таких гадостей сегодня вечером… о моих волосах. И иногда мне кажется, что он стыдится меня, стесняется. Он смотрит на меня, разговаривает со мной, будто я… самозванка или вроде того. – Мне казалось, что я не очень хорошо объясняю. Но Бен слушал и кивал, и впервые в жизни я почувствовала, что меня услышали.

Потом заговорил он:

– Ты больше не маленькая девочка, Мими. Ты взрослая женщина. Он больше не может контролировать тебя. Как ты ощущаешь себя из-за него? Используй это, чтобы двигаться вперед. Пусть это вдохновляет тебя на творчество. Все настоящие художники – аутсайдеры. – Я посмотрела на него. Чувствовалось, что он говорит исходя из собственного опыта. – Я – приемный ребенок, – признался он тогда. – На мой взгляд, семейные ценности переоценены.

Я посмотрела ему в глаза. Разумно. Это нас и связывало, то, что я ощутила с первого взгляда. Мы оба были аутсайдерами.

– И знаешь что? – сказал он, и его голос прозвучал не так, как обычно. Жестче. Настойчивее. – Дело не в том, из какой ты семьи. Какое дерьмо в прошлом случилось с тобой. Все дело в том, кто ты. Как ты используешь те возможности, что дает тебе жизнь.

А потом он нежно положил руку мне на плечо. Легчайшее касание. Подушечки его пальцев обожгли мою кожу. Волна теплоты протянулась прямо от моей руки к сердцу. Он мог бы сделать со мной все что угодно, прямо там, в темноте, и я была бы его.

А потом он улыбнулся.

– Кстати, неплохо.

– Quoi?[66]

– Твоя прическа.

Я подняла руку, чтобы поправить волосы. От пота они прилипли ко лбу.

Он улыбнулся мне.

– Тебе идет.

И это был тот самый момент. Я прислонилась, схватила его и поцеловала.

– Эй, – засмеялся он, отстраняясь и вытирая рот. – Эй, Мими. Ты мне слишком нравишься для этого.

Я поняла. Не здесь, не так: не в первый раз. Первый раз между нами должен быть особенным. Идеальным.

Может быть, это все из-за таблетки. Но это был момент, когда я почувствовала, что влюбляюсь в него. Я думала, что однажды уже была влюблена, но из этого ничего не вышло. Теперь я поняла, насколько фальшивым был тот, другой раз. Теперь я осознала. Я ждала Бена.

* * *

Песня заканчивается, и чары рассеиваются. Я снова в cave, окруженная всеми этими идиотами в их дурацких костюмах. Сейчас играет «Кристин и Королевы», и все подпевают припеву. Протискиваются мимо, как всегда не замечая меня.

Стоп. Я только что заприметила в толпе чье-то лицо. Лицо, которому нечего делать на этой вечеринке.

Putain de merde.

Какого черта она здесь делает?

ДЖЕСС

Я пробираюсь по cave, погружаюсь в толпу масок и сплетающихся тел. Вечеринка становится дикой: я почти уверена, парочка у стены занимается сексом или чем-то вроде того, а чуть поодаль небольшая группа закидывается наркотиками. Интересно, заперта ли комната с вином? Такая толпа народу может нанести немалый ущерб стеллажам с бутылками.

– Veux-tu le baiser d’un vampire?[67] – спрашивает меня парень. Я вижу, что он вырядился в костюм Дракулы, напоминающую пластик накидку, и несколько фальшивых клыков – почти такой же дерьмовый прикид, как и мой наряд призрака.

– Эм… прости, что? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

– Поцелуй вампира, – говорит он по-английски с усмешкой. – Я спрашиваю, не хочешь ли немного? – На миг я задаюсь вопросом, не предлагает ли он поцеловаться. Затем я смотрю вниз и понимаю, что он протягивает мне стакан, наполненный ярко-красной жидкостью.

– А это что? – спрашиваю я.

– Водка, гренадин… может быть, немного ликера Шамбор. – Он пожимает плечами. – Но водки там больше.

– О’кей. Давай. – Мне очень нужно набраться храбрости. Он передал мне стакан. Я отпиваю глоток – господи, это еще страшнее, чем на вид – металлический привкус водки под липкой сладостью сиропа и малинового ликера. На вкус – такое мы могли подать в «Копакабане», и это явно не комплимент. Но водка стоит того, хотя я бы предпочла пить ее неразбавленной. Я делаю еще один большой глоток.

– Я никогда не видел тебя раньше, – говорит он по-английски с французским акцентом. – Как тебя зовут?

– Джесс. А тебя?

– Виктор. Enchanté[68].

– Эм… спасибо. – Я сразу перехожу к сути. – Эй, ты, случаем, не знаешь Бена? Бенджамина Дэниелса. С третьего этажа?

Он корчит гримасу.

– Non, désolé[69]. – Он выглядит так, будто искренне сожалеет. – Мне нравится твой акцент, – добавляет он. – Крутой. Ты из Лондона, non?

– Ага, – говорю я. Не совсем так, но тогда откуда я на самом деле?

– И ты подруга Мими?

– Э-э-э… да, наверное, можно сказать и так. – Точнее: я встречалась с ней ровно дважды, и оба раза она не особенно была мне рада, но я не собираюсь вдаваться в подробности.

Он удивленно вскидывает бровь, и я гадаю, не совершила ли ошибку.

– Просто… здесь в основном друзья Камиллы. Никто по-настоящему не знает Мими. Она… как бы это сказать по-английски? – сама по себе. Немного странная. Немного… – он делает жест, как я понимаю, означающий «с приветом».

– Я не так хорошо ее знаю, – быстро говорю я.

– Некоторые люди не понимают, почему Камилла дружит с Мими. Но я скажу так – достаточно взглянуть на квартиру Мими, чтобы понять почему. У Мими богатые родители. Понимаешь, о чем я говорю? – Он указывает на квартиру. – В этой части города. Очень дорого. Это какая-то чумовая хата. – Последние два слова он старательно выговаривает с каким-то американским произношением.

В другой ситуации мне было бы немного жаль Мими. Если люди думают, что кто-то дружит с вами только из-за денег, это мерзко. Мне, конечно, никогда не приходилось сталкиваться с такой проблемой, но все же.

– Так кто ты? – спрашивает он.

– Что? – Только через секунду до меня доходит, что он имеет в виду мой костюм. – А-а, точно. – Черт. Я оглядываю свой наряд: джинсы и свитер с короткими рукавами. – Ну, я была призраком, но теперь я просто бывшая барменша, которую тошнит от всеобщего дерьма.

– Quoi? – нахмуривает он брови.

– Это… э-э… английская шутка. – Говорю ему. – Она не переводится.

– Ну ладно. – Он кивает. – Круто.

Меня осеняет мысль. Если Камилла и Мими здесь, внизу, значит наверху, в квартире, никого нет. Я могла бы разведать обстановку.

– Эй, – говорю я, – Виктор, можно тебя попросить кое о чем?

– Валяй.

– Мне очень нужно в туалет. А есть ли здесь, э… туалет… внизу?

Внезапно он смутился: очевидно, французские мальчики так же смущаются из-за таких вопросов, как и их английские собратья.

– Не мог бы ты попросить Камиллу, можно ли одолжить у нее ключ от квартиры? – Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой, той, которую натягивала для крупных чаевых в баре. Небольшой взмах волосами. – Я была бы тебе так признательна.

Он улыбается в ответ. Bien sûr[70].

Бинго. Может быть, Бен не единственный, кто обладает обаянием.

Я потягиваю свой напиток: теперь он нравится мне все больше. Может, уже подействовала водка. Виктор возвращается через несколько минут, с ключом в руках.

– Чудесно, – говорю я, протягивая руку.

– Я иду с тобой, – отвечает он с улыбкой. Черт. Интересно, на что он рассчитывает. Но, может быть, я не вызову подозрений, если мы пойдем вместе.

Я выхожу за Виктором из cave, вверх по темной лестнице. Мы поднимаемся на лифте – он предложил, – тесно прижавшись друг к другу, поскольку место рассчитано на одного человека. До меня доносится запах его дыхания – сигареты и текила, само по себе не такое уж непривлекательное сочетание. И он не так уж плох. Но, на мой взгляд, слишком симпатичный; острый подбородок, хоть лимон таким нарезай. Но в остальном, по сути, ребенок.

Внезапно я вспоминаю, как пару часов назад мы с Ником были на террасе, на крыше. Тот момент, когда он вытащил лист из моих волос и медлил. То мгновение перед тем как погас свет, когда я была уверена, что он меня поцелует. Что бы произошло, если бы внезапно не потух свет? Буду ли я сожалеть об этом сейчас? Или мы бы вернулись в его квартиру, упали бы вместе в его кровать…

– Знаешь, я всегда хотел встречаться с женщиной постарше, – признается Виктор, возвращая меня в реальный мир.

Полегче, приятель, думаю я. И кроме того, мне всего лишь двадцать восемь.

Лифт со скрежетом останавливается на четвертом этаже. Виктор отпирает дверь в квартиру. В гостиной множество бутылок и ящиков с пивом – должно быть, дополнительные запасы для вечеринки.

– Эй, – говорю я. – Может, нальешь нам выпить, пока я схожу пописать? На этот раз, пожалуйста, побольше водки, поменьше красного.

Из главной комнаты в коридор ведет несколько дверей. Планировка напоминает мне квартиру в пентхаусе, только здесь теснее, а вместо оригинальных произведений искусства на стенах облупившиеся плакаты – ПИКАССО: ЦЕНТР ПОМПИДУ и список экскурсий для кого-то по имени ДИНОС. Первая комната, куда я захожу, настоящая свалка: на полу разбросана одежда, кружевное белье ярких фруктовых оттенков и обувь – бюстгальтеры и стринги, нанизанные на острые кончики каблуков. Туалетный столик заставлен косметикой, около двадцати помад без крышек. В воздухе так сильно пахнет смесью духов и сигаретного дыма, что у меня мгновенно начинает кружиться голова. Огромный плакат на одной стене с Гарри Стайлзом в балетной пачке, а на противоположной – с Дуа Липой в смокинге. Я думаю о Мими, о ее хмуром взгляде, ее неровной, неряшливой челке. Я почти уверена, что это не ее атмосфера. Я закрываю дверь.

Следующая комната похожа на комнату Мими. Темные стены. Большие черно-белые зловещие гравюры на стенах – на одной изображена странная женщина с пустыми глазницами, – много серьезных книг на книжной полке. Проигрыватель с кучей винила. В проигрывателе, пластинка: «Йе-Йе-Йес»: «Это блиц!»

Я подкрадываюсь к окну. Оказывается, у Мими открывается прекрасный вид через двор на гостиную Бена.

Я вижу его стол, диван. Любопытно. Я вспоминаю, как она опрокинула бокал с вином, когда я говорила о Бене. Мими что-то скрывает, я знаю.

Открыв шкаф, я роюсь в ящиках с одеждой. Ничего примечательного. Все так аккуратно, вылизано. Но проблема в том, что я не знаю, что ищу, и подозреваю, у меня не так много времени, прежде чем Виктор спохватится, почему я так задержалась.

Я опускаюсь на четвереньки и шарю под кроватью. Моя рука нащупывает что-то похожее на ткань, в которую завернуто нечто твердое, может, кусок древесины. Видимо, мне удалось найти кое-что важное. Я хватаю все это, придвигаю к себе. Откинутый кусок серой ткани обнажает беспорядочную груду полотен, изрезанных и разорванных на части.

Я внимательнее присматриваюсь к материалу. Это серая футболка «Акне», совершенно такая же, как и те, что лежали в шкафу Бена. Я уверена, это одна из его футболок. Она даже пахнет так же, как и остальная одежда в его шкафу. Почему Мими хранила свои картины в одной из футболок Бена? Что еще важнее: почему у нее вообще одна из его футболок?

– Джессика? – зовет Виктор. – Все о’кей, Джессика?

Черт. Похоже, он приближается.

Я как можно быстрее пытаюсь свести воедино все части. Это все равно, что собрать запутанный пазл. Наконец-то я собрала достаточно элементов, чтобы разглядеть картинку. Я отхожу назад. Сходство действительно сильное. Ей даже удалось запечатлеть его улыбку, которую другие назвали бы очаровательной, но по мне, это улыбка мерзавца. Вот он, прямо передо мной. Бен. Такой же, как в жизни.

За исключением одного ужасного, ужасающего различия. Я смотрю на холст и прикрываю рукой рот. Его глаза проколоты.

– Джессика? – зовет Виктор. – où es-tu[71], Джессика.

Я добавляю еще одну деталь. Господи. Есть даже полотно, где он лежит и – господи правый, в таком положении, в котором лучше его не видеть. И у каждой картины глаза изрезаны, пробиты или вырваны.

У меня было ощущение в нашу первую встречу, что Мими лгала о том, что не знала его. Я заподозрила, что она что-то скрывает, когда в квартире Софи Менье ее бокал с вином упал на пол. Но ничего подобного я не ожидала. Эта картина с обнаженной натурой является какой-то подсказкой, – она на самом деле хорошо знает Бена. И питает к нему достаточно сильные чувства, раз рвет эти картины: эти разрезы на ткани можно сделать только чем-то острым.

Я встаю, и в этот момент происходит странная вещь. Как будто вся комната приводится в движение. Стоп. Я иду, стараясь держаться за тумбочку. Я моргаю, пытаясь побороть головокружение. Отхожу, но это происходит снова. Когда я стою, пытаясь сохранить равновесие, мне кажется, что земля уходит из-под ног и все вокруг меня сделано из желе, стены сдвигаются внутрь.

Пошатываясь, я выхожу из спальни в коридор. Мне приходится идти с вытянутыми руками, чтобы не упасть. А потом в конце прохода появляется Виктор.

– Джессика, вот ты где. Что ты тут делала? – Он идет ко мне по темному коридору. Он улыбается, и его зубы очень белые – как у настоящего вампира. Мой единственный выход – пройти мимо него; он стоит на моем пути. Даже с моим мозгом, расплавленным до сиропа, я знаю, что это такое. Ты не можешь работать в двадцати разных одинаково дешевых барах и не знать, что это такое. Напиток, который предложил тебе какой-то парень, халява, котораявсегда выходит боком. О чем, черт возьми, я думала? Как можно было так глупо попасться? Это всегда симпатичные, на первый взгляд безобидные, так называемые хорошие парни.

– Что, твою мать, было в том напитке, Виктор? – спрашиваю я.

А потом все погружается во тьму.

ПОНЕДЕЛЬНИК

МИМИ

Четвертый этаж

Утро. Я сижу на балконе и смотрю, как рассветные лучи подсвечивают небо. Сигарета не помогла мне расслабиться, я лишь стала еще более нервной. Я чувствую… чувствую себя так, словно заперта в ловушке собственного тела. Будто я хочу вырваться наружу. Тушу сигарету в засохшем растении юкки – его купила Камилла пару месяцев назад и залила водой.

Я выхожу из квартиры, а затем бегом спускаюсь по винтовой лестнице в cave, стараясь никого не встретить на пути. После вчерашней вечеринки здесь полно мусора: разбитые бокалы, пролитые напитки, ведьмины шляпы и трезубцы дьявола. Обычно мне больше нравится здесь, внизу, в тишине. Но прямо сейчас мне даже здесь неуютно. На полке я нахожу свой велосипед. Его «Веспа» до сих пор стоит там, у стены.

Я не… не могу… смотреть на нее.

Он всегда ездил на этой «Веспе». Я хотела узнать о его жизни, хотела уехать за ним в город, посмотреть, куда он ходит, чем занимается, с кем встречается, но это было невозможно, потому что он везде ездил на своем скутере. Поэтому однажды я спустилась в cave и проделала острым лезвием для резки холста маленькую дырочку в колесе. Так лучше. Он не сможет пользоваться скутером несколько дней. Я сделала это исключительно из-за любви к нему.

В тот день я видела, как он ушел пешком. Мой план сработал. Я отправилась за ним, прошла следом в метро и села в следующий вагон. Он сошел в отстойной части города. Какого черта Бен там забыл? Он расположился в какой-то грязной забегаловке. А я притаилась в кальян-баре через дорогу, заказала кофе по-турецки и попыталась смешаться с толпой старичков, которые попыхивали своим табаком с ароматом розы. Бен толкал меня на поступки, которые в обычной жизни я бы не совершила, размышляла я. Он вселял в меня смелость.

Минут через десять или около того к нему подошла девушка. Высокая и худая, с капюшоном на голове, который она сняла, когда села напротив него. Я почувствовала, как у меня внутри все перевернулось, когда я увидела ее лицо. Даже с противоположной стороны улицы я видела, как она красива: темно-шоколадные волосы, челка, гораздо симпатичнее моей стрижки, скулы модели. И молодая: вероятно, даже моего возраста. Правда, одета она довольно паршиво: куртка из кожзама с капюшоном, под ней дешевые джинсы, но каким-то образом этот контраст придавал ей еще больше красоты. Наблюдая за ними, я чувствовала, как ноет сердце, как в моей грудной клетке горит раскаленный уголь.

Я ждала, что он ее поцелует, коснется ее лица, руки, погладит по волосам – что угодно, – ждала невозможной боли, которую обязательно испытаю, когда увижу, как он это делает. Но ничего не случилось. Они просто сидели и разговаривали. Даже несколько формально, подумала я. Как будто они действительно не были хорошо знакомы. Определенно между ними не было ничего, что указывало бы на любовную связь. Наконец он передал ей что-то. Я попыталась разглядеть. Это было похоже на телефон или, может быть, камеру. Потом она встала и ушла, и он тоже скрылся из виду. Они разошлись в разные стороны. Я все еще не понимала, почему он разговаривал с ней или что он мог ей передать, но в целом я испытала такое облегчение, что готова была расплакаться. Он не был мне неверен. Я знала, что не должна была сомневаться в нем.

Позже, вернувшись в свою комнату, я вспомнила ту ночь в парке, когда мы вместе выкурили сигарету. Мы вдвоем в темноте у озера. Вкус его губ. Я думала об этом, когда лежала ночью в постели, исследуя себя пальцами. И я прошептала те слова, которые услышала в темноте у озера. Je suis ta petite pute. Я твоя маленькая шлюшка.

Это было оно, я так и знала. Вот почему я так долго ждала. Я отличалась от Камиллы. Я не могла просто так переспать со случайными парнями. Это должно было быть что-то настоящее. Un grand amour[72]. Я думала, что уже была влюблена раньше. В моего учителя рисования Анри, в моей школе «Сестер-Служителей Сакре-Кёр». Я с самого начала понимала, что между нами есть связь. Он улыбнулся мне на том первом уроке, похвалил, сказал, какая я талантливая. Но позже, когда я отправила ему свои рисунки, он отвел меня в сторонку и сказал, что они не подходят, хотя я так усердно работала над ними, над правильными пропорциями, оттенками: точно так же, как он учил нас. И когда я вместо этого отправила их его жене, но разрезанными на мелкие кусочки, они подали какую-то официальную жалобу. А потом… ну, не хочу вдаваться во все подробности. В конце концов я узнала, что они перебрались в другую школу за границей.

Я не понимала, где таилась эта часть меня. Та часть, которая могла влюбиться. На самом деле я подозревала. Я держала ее под замком. Глубоко внутри. Боялась, что эта слабость сделает меня уязвимой. Но теперь я была готова. И Бен был другим. Бен будет мне предан.

Внизу, в cave, я отрываю взгляд от «Веспы». Я чувствую, что не могу нормально дышать, как будто мои ребра стеснены металлическим обручем, и он мешает набрать достаточно воздуха. И в моих ушах все еще звучит этот ужасный грохочущий звук, белый шум, шторм. Я просто хочу, чтобы это прекратилось.

Я поднимаю свой велосипед по лестнице и толкаю его через двор. Затем по улицам с брусчаткой до главной дороги, по которой с ревом проносится утренний поток машин в час пик. Я залезаю на седло, быстро оглядываюсь по сторонам сквозь слезы, застилающие глаза, и выезжаю прямо на улицу.

Раздается визг тормозов. Громкий сигнал клаксона. Внезапно я лежу на боку, на асфальте, колеса вращаются. Все мое тело в синяках и царапинах. Сердце колотится.

Это было так близко.

– Ты тупая маленькая сучка, – кричит водитель фургона, высовываясь из открытого окна и тыкая в мою сторону сигаретой. – Какого черта ты выехала? О чем, твою мать, ты думала, выезжая и не глядя на дорогу?

Я ору в ответ, крою его матом еще сильнее. Называю его un fil de pute – сыном шлюхи, un sac a merde – мешком дерьма… Я посылаю его куда подальше. Говорю, что он ни хрена не умеет водить.

Внезапно входная дверь нашего дома с лязгом распахивается, выбегает консьержка. Я никогда не видела, чтобы эта женщина двигалась с такой скоростью. Она всегда казалась такой старой и сгорбленной. Но, может быть, она двигается быстрее, когда ты не смотришь на нее. Потому что она всегда оказывается рядом в тот момент, когда ты меньше всего ожидаешь. Появляется из-за углов, выходит из темноты. Так жутко. Я не понимаю, для чего нам вообще консьержка. В большинстве мест их нет. Лучше бы папа установил современную систему видеосвязи. Все получше, чем шпионящая за всеми старуха. Мне не нравится, как она смотрит. Особенно на меня.

Ничего не говоря, она протягивает руки, помогает мне подняться. Она намного сильнее, чем я представляла. Затем внимательно смотрит на меня. Я чувствую, что она пытается мне что-то сказать. Я отвожу взгляд. Как будто она что-то знает. Как будто она знает все.

Я отталкиваю ее руку.

– Ca va, – говорю я. Я в порядке. – Могу встать и сама.

Мои колени все еще ноют, как у ребенка, который упал на детской площадке. И у меня слетела велосипедная цепь. Больше ничего серьезного.

Все могло закончиться по-другому. Если бы я не была такой трусихой. Потому что, по правде говоря, я все видела. И в этом-то и был смысл.

Я точно понимала, что делаю.

И я была так близко.

СОФИ

Пентхаус

Я спускаюсь по лестнице, а Бенуа бежит за мной по пятам. Проходя мимо третьего этажа, я замираю. Она там, за дверью, проникла сюда, отравив жизнь этого дома.

С ним было то же самое. Его присутствие нарушило гармонию. После того ужина на террасе он мерещился мне повсюду: на лестничной клетке, во дворе, за беседой с консьержкой. Мы никогда не разговариваем с консьержкой, только даем указания. Она – обслуживающий персонал, и иерархия должна соблюдаться. Однажды он даже заявился к ней в дом. О чем они там могли говорить? Что она могла ему рассказать?

Пришла третья записка, на этот раз ее оставили не в почтовом ящике, а подсунули под дверь квартиры. Шантажист знал, что Жака не будет дома. Я вернулась из булочной с любимым пирогом Жака – кишем, сколько себя помню, я покупала его для мужа каждую пятницу. Заметив записку, я выронила коробку из рук. Тесто разлетелось по полу. Меня это так взбудоражило.

Я так долго была невидимкой. Но эти записки, пусть они и пугали меня, но все же дарили мне странное ощущение, будто меня впервые за долгое время наконец заметили.

Я понимала, что не смогу оставаться больше в доме.

Улицы плавились от августовской жары, раскаленный воздух дрожал. Туристы толпились за столиками на тротуаре, потели над своим thé glacés[73], цитрусовым лимонадом и удивлялись, почему так жарко. Но в ресторане было сумрачно и прохладно, как в каком-нибудь подводном гроте. Стены, отделанные темными панелями, белые скатерти, огромные картины на стенах. Как и всегда, они предоставили мне лучший столик – Жак годами снабжал их редкими винами, – я потягивала минеральную воду, наслаждаясь прохладой.

– Мадам Менье. – Подошел официант. – Bienvenue. – Как обычно?

Каждый раз, когда я обедала там с Жаком, я заказывала одно и то же. Цикорный салат с грецкими орехами и крошечными кусочками рокфора. Стареющая жена – это одно; толстая жена – совсем другое.

Но Жака там не было.

– L’entrecôte[74], – сказала я.

Официант посмотрел на меня так, будто я попросила тарелку человеческой плоти. Любимым блюдом Жака всегда был стейк.

– Но, мадам, – продолжал он, – здесь так жарко. Может быть, устрицы – у нас есть несколько замечательных pousses en Claire[75] – или немного лосося, приготовленного sous vide[76]…

– Стейк, – повторила я. – С кровью.

В последний раз я ела стейк много лет назад, когда врач прописал его мне для лечения бесплодия; здешние врачи до сих пор рекомендуют красное мясо и вино при многих заболеваниях. Месяц питания как у пещерного человека. Когда это не сработало, началось унижающее достоинство медикаментозное лечение. Уколы в ягодицы. Взгляды Жака, полные презрения. Я унаследовала двух пасынков. Что это была за навязчивая идея завести ребенка? Я не могла объяснить, что просто хотела кого-то полюбить. Безусловно, искренне, обоюдно. Конечно, лечение не помогло. И Жак был против усыновления. Бумажная волокита, пристальное внимание к его бизнесу – он этого не потерпит.

Принесли стейк, я принялась нарезать его, наблюдая, как вытекает бледно-розовая кровь. Именно тогда я подняла глаза и увидела его, Бенджамина Дэниелса. Он стоял ко мне спиной, хотя я видела его отражение в зеркале, что тянулось вдоль стены. В его осанке, в том, как он сидел, засунув руки в карманы, было что-то элегантное. Поза человека, который чувствовал себя комфортно в собственном теле.

Моя кожа покрылась мурашками, а пульс участился. Что он здесь делает?

Он поднял глаза и «поймал» меня, разглядывающую его в зеркале. Но я чувствовала: он все время знал, что я здесь, и ждал, когда я его замечу. Его отражение подняло бокал с пивом.

Я отвела взгляд. Отхлебнула минеральной воды.

Через несколько секунд на стол упала тень. Я подняла глаза. Эта чарующая улыбка. Он был в мятой льняной рубашке и шортах, демонстрирующих его загорелые ноги. Такой наряд совершенно не соответствовал ресторанному дресс-коду. И все же он казался таким расслабленным, естественным. За это я его и ненавидела.

– Софи, привет, – поздоровался он.

Я вспыхнула от такой фамильярности, но потом вспомнила, что сама просила не называть меня «мадам». Но то, как он произнес мое имя: это было похоже на неуважение… на нарушение личных границ.

– Могу я присесть? – он указал на стул. Отказать ему было бы грубо. Я невозмутимо кивнула, будто мне неважно, что он сделает.

Впервые я была так близко к нему. Теперь я видела, что он не был красивым, во всяком случае в классическом понимании. Неправильные черты лица. Но его уверенность, харизма – они придавали ему привлекательности.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Оцениваю это место, – ответил он. – Жак предложил за ужином. Я еще не заказывал еду, но уже впечатлен пространством – атмосферой, искусством.

Я посмотрела на картину, которую он разглядывал. Женщина на коленях: мощного телосложения, почти мужского. Сильные конечности, тяжелая челюсть. В ней не было ничего элегантного, только какая-то дикая сила. Запрокинув голову, она выла на луну, как собака. Раздвинутые ноги, задранная юбка… это выглядело почти сексуально. Подойди поближе и почувствуешь запах не краски, а крови.

– Что думаешь? – спросил он. – Мне нравится Паула Регу.

– Не могу сказать того же самого, – ответила я.

Он указал на мою губу.

– У тебя немного – вот здесь.

Я поднесла уголок салфетки ко рту и промокнула. Убрав ее, я увидела, что толстое белое полотно испачкано кровью. На мгновение я уставилась на него.

Он кашлянул.

– Я чувствую… послушай, я просто хотел сказать, что надеюсь мы не поставили друг друга в сложное положение. На днях, когда я спросил про твое произношение. Надеюсь, я не показался грубым.

– Mais non, – сказал я. – Почему ты так подумал?

– Я изучал французский язык в Кембридже, поэтому просто помешан на таких вещах.

– Я не обиделась, – ответила я ему. – Pas de tout. Нисколько.

Он широко улыбнулся.

– Какое облегчение. И мне так понравился ужин на террасе на крыше. Очень любезно с вашей стороны, что вы меня пригласили.

– Я тебя не приглашала, – отрезала я. – Ужин – это идея Жака. – Возможно, это прозвучало грубо. Но это было правдой. Ни одно приглашение нельзя согласовать без Жака.

– Тогда бедный Жак, – с печальной улыбкой проговорил он. – Какая была той ночью погода! Я никогда не видела его в такой ярости. Он ополчился на грозу, как король Лир. Это выражение его лица!

Я рассмеялась. Ничего не могла с этим поделать. Хотя мне это должно было показаться ужасным. Никто никогда не шутил над моим мужем. Но это было неожиданно. И он так точно изобразил возмущенное выражение лица Жака.

Бен пододвинул мне стакан с водой. Я сделала глоток. Впервые за очень долгое время мне стало так легко.

– Скажи мне, – спросил он, – каково это – быть замужем за таким человеком, как Жак Менье?

Я поперхнулась и зашлась кашлем так, что на глазах проступили слезы. Один из официантов подбежал, чтобы предложить помощь: но я отмахнулась от него. Все о чем, я могла думать, было: о чем знал Бен? Что ему мог сказать Николя?

– Извини. – Бен быстро улыбнулся. – Думаю, мой вопрос прозвучал не совсем правильно. Иногда я бываю таким неуклюжим. Я имел в виду другое: быть замужем за таким успешным бизнесменом. Каково это?

Я не ответила. Взгляд, который я бросила на него в ответ, говорил: ты меня не напугаешь. Но на самом деле, я и так была напугана. Это он отправлял записки – теперь я была в этом абсолютно уверена. Это он забирал конверты с наличными, которые я оставляла под расшатанной ступенькой.

– Я просто имел в виду, – сказал он, – что если ты когда-нибудь захочешь дать интервью, мне было бы очень интересно поговорить с тобой. Ты могла бы рассказать, что значит вести такой успешный бизнес…

– Это не мое дело.

– О да, я уверен, что это неправда. Я уверен, что ты должна…

– Нет. – Я перегнулась через стол, чтобы подчеркнуть свои слова, выстукивая каждое слово ногтем по скатерти. – Его бизнес не имеет ко мне никакого отношения. Comprenez-vous? Ты понимаешь?

– Хорошо. Что ж. – Он посмотрел на часы. Предложение все еще в силе. Ну, мы могли бы поговорить… больше об образе жизни. Ты как квинтэссенция парижанки, что-то такое. В общем, ты знаешь, где меня искать. – Он улыбнулся.

Я просто смотрела на него. Возможно, ты не понимаешь, с кем имеешь дело, мальчик. Не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться там, где я нахожусь сейчас. Жертвы, на которые мне пришлось пойти. Люди, через которых мне пришлось переступить. Ты ничтожество по сравнению со всем этим.

– В любом случае. – Он встал. – Я, пожалуй, пойду. У меня встреча с моим редактором. Как-нибудь увидимся.

Убедившись, что он ушел, я подозвала официанта.

– Урожай 1998 года.

У него округлились глаза. Весь его вид кричал о том, что он сейчас предложит альтернативу. Потом он увидел выражение моего лица. Кивнул, удалился прочь и вернулся с бутылкой.

Я пила и вспоминала одну ночь на заре нашего брака. Опера Гарнье, где мы смотрели «Мадам Баттерфляй» под потолком, расписанным Шагалом; в антракте потягивали охлажденное шампанское в баре, и я надеялась, что Жак покажет мне знаменитые рельефы солнца и луны, нарисованные чистым золотом на куполообразных потолках. Но ему было интереснее показывать мне людей, его клиентов. Министров, бизнесменов, значимых фигур из французских СМИ. Некоторых из них я даже узнала, хотя они и не знали меня. Но все они знали Жака. Отвечали на его кивок короткими кивками.

Я точно знала, за какого мужчину выхожу замуж. Я подошла к браку здраво. Знала, что получу от этого. Нет, наш брак не всегда будет идеальным. Но что такое брак? И в конце концов, он подарил мне мою дочь. За это я могу простить все что угодно.

На мгновение я останавливаюсь на лестничной площадке перед квартирой на третьем этаже. Смотрю на латунную цифру 3.

Вспоминаю, как стояла на этом самом месте несколько недель назад. Остаток дня я провела в ресторане, допивая урожай 1998 года, на что, без сомнения, с ужасом смотрели все официанты. Мадам Менье сошла с ума. Я думала о Бенджамине Дэниелсе и его дерзости, о записках, о той власти, которую они возымели надо мной. Ярость во мне нарастала. Впервые за долгое время я почувствовала себя по-настоящему живой. Как будто я способна на все.

Я вернулась в квартиру, когда уже сгущались сумерки, поднялась по лестнице, встала там, напротив его двери, и постучала.

Бенджамин Дэниелс открыл быстро, быстрее, чем я успела передумать.

– Софи, – воскликнул он. – Какой приятный сюрприз.

На нем была футболка, джинсы; босые ноги. Позади него на проигрывателе лениво крутилась пластинка. В руке открытая банка пива. Мне пришло в голову, что с ним может быть кто-то еще, о ком я даже не подумала.

– Входи, – пригласил он. Я зашла за ним в квартиру. Внезапно меня охватило чувство, словно я вторглась на чужую территорию, но это абсурд. Ведь это был мой дом, и Бен был в нем незваным гостем.

– Может, что-то выпьешь? – спросил он.

– Нет, спасибо.

– Давай – у меня есть открытое вино. – Он указал на свою пивную бутылку. – Неправильно – я пью, а ты нет.

Он и так уже своей любезностью, очарованием умудрился ввести меня в заблуждение. Я должна быть готовой к этому.

– Нет, – отказалась я. – Ничего не хочу. Это не дружеский визит. – И кроме того, я все еще не отошла от выпитого в ресторане.

Он скорчил гримасу.

– Я приношу свои извинения, – сказал он. – Если это касается того, что было в ресторане – моих вопросов, – понимаю, с моей стороны это было самонадеянно. Я осознаю, что нарушил границы.

– Дело не в этом. – Мое сердце забилось очень быстро. Ярость привела меня сюда, но теперь мне стало страшно. Если я озвучу, то воскрешу прошлое, сделаю кошмары реальностью. – Это ты, да?

Он нахмурился.

– Ты о чем? – Я подумала, что он не ожидал.

Теперь настала его очередь отступать. Это придало мне уверенности, в которой я сильно нуждалась, чтобы действовать дальше.

– Записки.

Он выглядел озадаченным.

– Записки?

– Ты знаешь, о чем я говорю. Записки – шантаж. Я пришла сказать тебе, что тебе меня не напугать. Я буду держать оборону. Я ни перед чем не остановлюсь.

До сих пор в ушах его неловкий, извиняющийся смех.

– Мадам Менье – Софи, – я сожалею, но я понятия не имею, о чем ты говоришь. Какие записки?

– Те, которые ты оставлял мне, – сказала я. – В моем почтовом ящике. Под моей дверью.

Я так внимательно наблюдала за его лицом, но видела только замешательство. Либо он непревзойденный актер, чего я бы не стала отрицать, либо все, что я говорила, его не касалось. Если не он, то кто?

– Я… – Комната, казалось, слегка накренилась. Сочетание выпитого вина и этого нового осознания.

– Может, присядешь? – спросил он.

И я действительно села, потому что внезапно мелькнуло сомнение, что я смогу устоять.

Он налил мне вина, на этот раз без спросу. Я послушно взяла предложенный бокал и постаралась не держать крепко за ножку, чтобы не разбить стекло.

Он сел рядом со мной. Я посмотрела на него – на этого человека, на эту занозу, того, о ком я не могла перестать думать, кто занимал все мои мысли. Кто помог мне почувствовать себя значимой – со всем сопутствующим этому дискомфортом – как раз тогда, когда я считала, что навсегда превратилась в невидимку. Быть невидимкой безопасно, хотя порой и чувствуешь себя одиноко. Но я уже забыла, как это волнительно – быть замеченной.

Возможно, я была в каком-то трансе. Из-за вина, которое я выпила перед тем, как прийти сюда, чтобы встретиться с ним один на один. Из-за давления, которое несколько недель оказывал на меня шантажист, издеваясь надо мной. Одиночество, что годами росло в тайне и тишине.

Я наклонилась и поцеловала его. И почти сразу же отстранилась. Мне не верилось в то, что я сделала. Я поднесла руку к лицу, коснулась горячей щеки.

Он улыбнулся мне. Я никогда раньше не видел такой улыбки. Это было что-то новое. Что-то интимное, тайное. Что-то только для меня.

– Я… мне нужно уйти. – Я поставила свой бокал с вином и при этом смахнула его бутылку пива на пол. – О, mon dieu. Извини…

– Мне плевать на пиво. А потом он обхватил мою голову руками, притянул меня к себе и поцеловал.

Его запах, его инаковость, его губы, потеря самоконтроля – все это было неожиданностью. Но не сам поцелуй, не совсем. Где-то в душе я понимала, что хочу его.

– С того самого первого дня, – признался он, будто повторяя мои собственные мысли, – когда увидел тебя во дворе, я хотел узнать тебя получше.

– Это нелепо, – ответила я, потому что так оно и было. Но он так смотрел на меня… что все это переставало казаться неправильным.

– Совсем нет. Я надеялся сделать это с той самой ночи на вечеринке. Когда мы были только вдвоем в кабинете твоего мужа…

Мне вспомнилось то возмущение, которое я испытала, обнаружив его там, рассматривающего фотографию. Страх. Но ведь страх и желание так тесно переплетены друг с другом.

– Это абсурд, – призналась я. – А как же Доминик?

– Доминик? – он казался искренне сбитым с толку.

– Ну вы же были вдвоем на террасе.

Бен рассмеялся.

– Она могла бы трахнуть глазами статую. И это помогло отвлечь твоего мужа от того, что я испытывал вожделение к его жене.

Он протянул руку и снова прижал меня к себе.

– Этого не может быть…

Но думаю, он услышал неуверенность в моем голосе, потому что улыбнулся.

– Мне неприятно это говорить. Но это уже происходит.

– Мы должны быть осторожны, – прошептала я спустя несколько минут, когда начала расстегивать рубашку. Тогда я показала нижнее белье, купленное за большие деньги, но которое не видели другие глаза, кроме моих собственных. Показала тело, которому отказывала в стольких удовольствиях, аккуратно сбереженное для мужчины, который едва на него смотрел.

Он опустился передо мной на колени, словно поклоняясь моим ногам. Спустил шерстяную ткань моих брюк, нашел губами тонкое кружево моих трусиков и приоткрыл рот.

НИК

Второй этаж

Прошлой ночью я плохо спал и не только из-за басов из cave, которые всю ночь гремели на лестнице. Я высыпаю на ладонь две маленькие голубые таблетки. Они – единственное, что поддерживает во мне жизнь. Запрокинув голову, глотаю их.

Потом брожу по квартире. Когда я прохожу мимо аймака, экран оживает. Я его разбудил? Если и так, то я даже не заметил. Но это так. На фотографии я и Бен. Я замер перед экраном. Меня влечет к нему. Как человека, причиняющего себе боль, тянет провести лезвием бритвы по коже своего запястья.

После того ужина на крыше все изменилось. Что-то сдвинулось. Мне не понравилось, что папа благоволил ему. Мне не понравилось, как Бен отвел от меня глаза, когда рассказывал о нашей поездке в Европу. Еще мне не нравилось, что каждый раз, когда я предлагал ему сходить выпить, он был слишком занят. Ему надо было срочно бежать к своему редактору, чтобы сделать обзор какого-то нового ресторана. Он избегал моих звонков, моих сообщений, избегал моего взгляда, когда мы встретились на лестнице.

Все было не так, как должно быть. Я не это планировал, когда предложил ему квартиру. Он единственный, кто общался со мной. Это письмо по электронной почте разбередило прошлое. Я сильно рискнул, пригласив его сюда. Я предполагал, что у нас было негласное соглашение.

В этом месте есть вторая лестница. Потайная. Детьми мы с Антуаном часто играли здесь. Прятались на ней от папы, когда он был в одном из своих опасных настроений. Мне стыдно в этом признаться, но пару раз я пользовался ей, чтобы понаблюдать за Беном, заглянуть в его квартиру, в его жизнь. В попытке понять, что он задумал.

Бен пренебрежительно относился ко мне, но для других обитателей этого дома он находил время. Однажды днем я обнаружил их в cave, когда спустился вниз, чтобы постирать белье. Сперва я услышал смех. Затем голос отца:

– Конечно, я унаследовал бизнес от их матери, совершенно убыточный. Нужно было выйти в плюс. Когда дело касается винного бизнеса, нужно подходить творчески. Находить новые рынки сбыта.

– Что такое? – спросил я. – Приватная дегустация?

Они вышли из винного погреба, как два школьника-хулигана.

Папа держал в одной руке бутылку, в другой – два стакана. Бен улыбался темными от выпитого вина зубами.

– Николя, – протянул папа. – Пришел разогнать вечеринку?

Никаких: «Не хотел бы ты присоединиться к нам, сынок? Принесешь еще бокал?» За все то время, что я живу под его крышей, мой отец никогда не предлагал нам двоим устроить что-то вроде уютной камерной дегустации. Это соль на рану. Первое настоящее предательство. Я признался Бену, какой мой отец на самом деле человек. Неужели он забыл?

Бен улыбается мне с фотографии на заставке. И вот я улыбаюсь рядом с ним, как дурак, которым я и был. Амстердам, август. В наших глазах солнце. Разговор с Джесс все воскресил. Тот вечер, кафе с травой. Как я рассказывал Бену о моем дне рождения, о «подарке» от отца. Как это было похоже на катарсис. Как я чувствовал себя умытым, очищенным от всего этого.

После этого мы с Беном брели по темным улицам. Просто шли и болтали. Я не знал, куда мы направляемся; не думаю, что он тоже имел представление. Мы миновали туристическую часть города, запруженную толпами людей; здесь каналы были тише и не так ярко освещены. Элегантные старые дома с вытянутыми окнами, сквозь которые можно было разглядеть людей внутри: они разговаривали, обедали, за столом печатал парень. Здесь на самом деле жили люди.

Ничего не было слышно, только плеск воды о каменные берега. Черная вода, черная как чернила, в ней пляшут огни домов. И запах, затхлый, похожий на плесень и мох. Пахнет стариной. Никаких тошнотворных облаков травки на пути. Меня выворачивало от этой вони. А еще тошнило от скопления чужих тел, от жужжания чужой болтовни. Меня тошнило даже от других парней: их голосов, вони их подмышек, потных ног. Тем летом мы слишком долго были вместе. Я слышал каждую шутку или историю, которые они рассказывали. С Беном все было как-то по-другому, хотя я не мог понять почему.

Эта тишина: я чувствовал, что хочу ее выпить, как стакан холодной воды. Это было волшебно. Я рассказывал Бену все эти вещи о моем отце – знаете, когда съел что-то испорченное, и после того, как тебя вырвало, ты чувствуешь себя опустошенным, но в то же время очищенным, даже немного лучше, чем раньше.

– Спасибо, – повторил я. – За то, что выслушал. Ты ведь никому не расскажешь, правда? Остальным парням?

– Конечно нет, – заверил он. – Это наш секрет, приятель. Как пожелаешь.

Теперь мы шли по той части канала, где было еще темнее; наверное, не горела пара фонарей. Стояла мертвая тишина.

Знаете, есть моменты в жизни, которые, кажется, происходят так гладко, будто их написали заранее? Это был как раз такой случай. Я не помню никакого сознательного намерения идти к нему навстречу. Но следующее действие – я его целую. Определенно первый шаг сделал я, это понятно – даже если это и выглядело так, будто тело отреагировало раньше разума.

Я целовался с людьми и раньше. С девушками. Всегда с девушками. На домашних вечеринках или пьяным, после официального бала в колледже. И это не казалось неприятным. Но не более чем рядовое рукопожатие. Никогда это не было таким интимным или волнующим. Не отвратительно, но в процессе я ловил себя на мысли, что размышляю о логических вещах – например, правильно ли пользуюсь языком, чувствовал неловкость оттого, сколько слюны передается между нами. Это напоминало спорт, которым я занимался в надежде преуспеть, одержать победу. Но не что-то захватывающее, не то, что могло бы привести к чему-то большему.

Но это… это было иначе. Так же естественно, как дыхание. Странно было чувствовать, какими твердыми казались его губы после мягких губ девушек, – я бы никогда не подумал, что разница так ощутима. И почему-то мне это казалось правильным. Как будто этого я и ждал, и это имело смысл.

Я держал цепочку на его шее, ту самую, которая столько раз появлялась и исчезала у него под рубашкой, с висящей фигуркой маленького святого. Я слегка потянул ее, притягивая ближе к себе.

А потом мы двинулись назад, в темноту – я толкнул его в какой-то укромный угол, опустился перед ним на колени, и снова каждое движение было таким плавным, как будто все было расписано заранее, как будто все так и должно было быть. Расстегиваю его ширинку, беру в рот, ощущаю тепло и твердость его члена, аромат его кожи. Мои колени ныли – я стоял на грубой брусчатке. И хотя я никогда не позволял себе даже помыслить о таком, но где-то на глубине сознания это таилось во мне, эти потаенные желания.

Потом он улыбнулся. Сонной, ленивой, обкуренной улыбкой.

Но для меня, после волны эйфории, последовал резкий откат. У меня никогда не было такого внезапного упадка сил. Мои колени болели, джинсы были влажными.

– Черт. Черт, я не знаю, что произошло. Черт. Я просто… Я так опустошен. – Это была неправда. Да, я был под кайфом. Но я никогда в жизни не ощущал себя более трезвым. И в то же время никогда не чувствовал себя более живым – наэлектризованным, подключенным – так много всего одновременно я чувствовал.

– Дружище, – обратился он с улыбкой. – Ни о чем не переживай. Мы напились и обкурились. – Он жестом показал на нас и пожал плечами. – И не похоже, что нас кто-то видел.

Я не мог поверить, что он отнесется к этому так спокойно. Но, может, в глубине души я столкнулся с этим, с этой его стороной. Однажды в колледже я услышал, как кто-то назвал его «всеядным»; интересно, что это значило.

– Никому не говори, – сказал я ему. От страха у меня вдруг резко закружилась голова. – Послушай, ты не понимаешь. Это… это должно остаться только между нами. Если это каким-то образом всплывет… послушай, мой отец, он не поймет. – Мысль о том, что он может узнать, была как удар под дых, мне стало дурно. Я представил его лицо, его голос. До сих пор помню его слова, когда сказал, что не хочу такой подарок на день рождения: Что с тобой не так, сынок? Ты что, педик? Это отвращение, сквозившее в его голосе.

Он действительно убьет меня, подумал я. Если начнет подозревать.

Скорее всего, он предпочтет убить, чем иметь какого-то не такого сына. По меньшей мере, он лишит меня наследства. И хотя я не понимал, как именно отношусь к его деньгам, но все же не был готов от них отказаться.

После Амстердама я думал, что никогда в жизни не захочу увидеть Бенджамина Дэниелса. После университета мы отдалились друг от друга. У меня была целая вереница подружек. Почти на десять лет я уехал в Штаты. Да, там была пара парней: я чувствовал себя свободным – даже если мне порой и казалось, что я слышу в голове голос своего отца. Но ничего серьезного ни с кем не было.

Это не значит, что позже я не вспоминал ту ночь. Она прочно поселилась в моих мыслях, как бы я ни старался забыть. А потом, через десять лет: имейл от Бена. Это какой-то знак, то, что он вот так, ни с того, ни с сего связался со мной. Не могло же все оказаться просто случайной встречей.

Однако после того ужина на террасе, после того, как он так впечатлил папу, он не захотел встречаться со мной. Ради бога, у него было время для консьержки, но не для меня – его старого друга. Он устроился здесь практически бесплатно. Взял то, что ему было необходимо, а затем сбежал. Меня использовали. Вспоминая, каким он был проворным, хитрым, мне тоже становилось немного страшно, хотя я и не мог понять почему. В конце концов мне захотелось, чтобы он убрался отсюда. Мне хотелось забрать свое приглашение обратно. Но я не знал, как это сделать – как отменить его. Он знал слишком многое. Знал столько всего, что мог использовать информацию против меня. Нужно было найти другой способ заставить его уехать.

Должно быть, таймер компьютерной заставки истек; экран аймака потемнел. Это не имеет значения. Я все еще вижу это изображение. Оно преследует меня уже больше десяти лет.

Я думаю о том, как прошлой ночью чуть не поцеловал его сестру. Внезапное, шокирующее, удивительное сходство с ним, когда она просто хмурилась или смеялась. И сходство момента: тишина, темнота. Мы вдвоем на мгновение оторвались от остального мира.

Той ночью в Амстердаме. Это была худшая, самая постыдная вещь в моей жизни.

Кроме того, это было лучшее, что когда-либо случалось со мной. Во всяком случае, так я привык думать. Пока он не приехал и не остался.

ДЖЕСС

Я просыпаюсь в темноте. В груди тяжесть, неприятный привкус во рту, язык тяжелый, будто он мне не принадлежит. Память отшибло напрочь – сплошная пустота. Что случилось? Непроглядная черная дыра вместо воспоминаний.

Я шарю вокруг, пытаясь понять, где нахожусь. Кажется, лежу на кровати. На какой кровати? Чьей?

Черт. Что же со мной произошло?

Постепенно вспоминаю: вечеринка. Этот отвратительный напиток. Вампир Виктор.

И тут я вижу кое-что знакомое. Несколько маленьких зеленых цифр, светящихся в темноте. Это будильник Бена. Каким-то образом я снова здесь, в квартире. Смотрю на цифры и моргаю. 17:38. Но это невозможно. Это же вторая половина дня. Это значит, что я проспала – господи – целый день.

Я пытаюсь сесть. Теперь я вижу два огромных светящихся глаза с узкими зрачками. На мне сидит кот – так вот что за тяжесть на моей груди. Маленькими дротиками он начинает вонзать свои когти в мое горло. Я отталкиваю его: он спрыгивает с кровати. Оглядываю себя сверху донизу. Слава богу, я в одежде. И в голове обрывками всплывает: сюда меня привел Виктор после того, как я потеряла сознание в квартире Мими. Он не хищник, насилующий на свиданиях, как я подумала про него. На самом деле он мог испугаться моего состояния – и побыстрее смыться. И все же он поступил порядочно, хотя бы попытался помочь.

Проблеск воспоминания. Прошлой ночью я кое-что нашла. Что-то важное. Но поначалу все произошедшее всплывает лишь смутными разрозненными фрагментами. Многих частей недостает, в пазле зияют пустоты. Я понимаю, что мои сны были действительно странными. Вспоминается образ Бена, кричащего на меня, но я не могла разглядеть его лицо ясно; стекло было матовым, искривленным. Он пытался предупредить меня о чем-то, но я не расслышала, что он говорил. А потом вдруг я отчетливо увидела его лицо, но это было намного страшнее. Потому что у него не было глаз. Кто-то их выцарапал.

И теперь я вспоминаю картины под кроватью Мими. Бог мой. Именно их я обнаружила прошлой ночью. Эти порезы на холсте, будто она разорвала их в каком-то безумии. Прорези, дыры на месте глаз. И футболка Бена, в которую они завернуты.

Я выдергиваю себя из кровати, и, спотыкаясь, пробираюсь в гостиную. В голове стучит. Может, я и невысокая, но чувствительность к алкоголю у меня не низкая – от одной рюмки меня так не вырубает. Может, это был не Виктор, но я почти уверена в одном: кто-то довел меня до такого состояния.

Раздается громкая трель, такая громкая, что я подпрыгиваю. Мой телефон. На экране высвечивается имя Тео.

Поднимаю трубку:

– Алло?

– Я знаю, что это за карточка. – Никаких деликатностей, никаких предисловий.

– Что? – переспрашиваю я. – О чем речь?

– Визитка, которую ты мне дала. Я знаю, что это. Слушай, не могли бы мы встретиться в семь? То есть – через полчаса? Станция метро «Пале Руаяль»; оттуда дойдем пешком. Да, и постарайся одеться понаряднее.

– Я не…

Но он уже повесил трубку.

МИМИ

Четвертый этаж

Я подмешала это вещество прошлой ночью ей в напиток. Это оказалось так просто. Там был кетамин, я раздобыла немного, высыпала порошок в ее стакан, пока он не растворился, и попросила одного из друзей Камиллы дать его этой англичанке с рыжими волосами. Казалось, он не прочь оказать мне услугу: на вид она была довольно хорошенькая. Я должна была это сделать. Нельзя было допустить, чтобы она там оказалась. Но это не значит, что я не чувствую вины. Я всю жизнь осторожничала с наркотиками – разве что кроме той ночи в парке. А потом дать наркотики другому без его согласия. Это было не круто. Она не виновата, что допустила ошибку, придя в это место. Это самое ужасное. Возможно, она даже неплохой человек.

Но я знаю себя.

Камилла выходит из своей комнаты в шелковой сорочке, вокруг глаз черные круги размазанного макияжа. Она впервые за весь день всплыла на поверхность.

– Эй. Прошлая ночь была сумасшедшей. Народу реально понравилось, что скажешь?

Она пристально смотрит на меня.

– Putain, Мими, что за вид. Что с твоими коленями? – Они все еще болят в том месте, где я ударилась об асфальт перед фургоном; консьержка настояла на том, чтобы смазать ссадины антисептиком. Она смеется. – У кого-то была хорошая ночка, non?

Я пожимаю плечами.

– Oui. Наверное, да. – На самом деле это была одна из худших ночей в моей жизни. – Но я… плохо спала. – Не спала совсем.

Она еще внимательнее смотрит на меня.

– О-о. И что это за бессонница?

– О чем ты? – Я хотела, чтобы она перестала буравить меня глазами.

– Ты знаешь, о чем я! Таинственный поклонник?

Внезапно мое сердце слишком быстро забилось в груди.

– А, нет. Ничего такого.

– Подожди, – она улыбается мне. – Ты мне никогда не рассказывала. Это сработало?

– Что значит сработало? – Я чувствую, что она давит на меня, аромат «Мисс Диор» и несвежего сигаретного дыма вдруг становится невыносимым. Нужно, чтобы она отстала от меня.

– То, что мы выбрали. Мими! – Она поднимает брови. – Ты же не забыла? Это было всего две недели назад!

Уже кажется, что это случилось с кем-то другим. Я вижу себя персонажем фильма, который стучится в дверь комнаты Камиллы.

Она открывает дверь пальцем ноги: сидит на кровати и красит ногти на ногах, в комнате воняет лаком для ногтей и травкой.

– Я хочу купить нижнее белье, – говорю я ей.

Все мое нижнее белье мне всегда покупала мама. Каждый сезон вместе мы ходили в «Эрес», и она покупала мне три простых комплекта: черный, белый, телесный. Но я хотела чего-то другого. Что-то, что я бы выбрала сама. Только я понятия не имела, куда идти. Я знала, что Камилла поможет.

Брови Камиллы взлетели вверх.

– Мими! Что с тобой случилось? Этот новый образ и сейчас… нижнее белье? Кто он? – Она хитро улыбнулась.

– Или она? Merde, ты такая загадочная, что я даже не знаю, может, ты на самом деле предпочитаешь девушек. – Она ухмыляется. – Или, может, ты похожа на меня, и это зависит от настроения?

Неужели она на самом деле не догадывалась о нем? Мне это казалось таким очевидным. Не только потому что он мне нравился, но потому что между нами была особая связь. Мне казалось, что это было ясно для окружающих, для всех, кто нас видел.

– Пойдем, – сказала она, вскакивая и отбрасывая в стороны поролоновые разделители для пальцев. – Прямо сейчас.

Она затащила меня в «Пасаж дю Дезир» на площади Шатле. В секс-шоп – на большой оживленной торговой улице рядом с магазинами одежды и обуви. Во Франции секс – это предмет национальной гордости. Из магазинчика выходят пары с сумками в руках, заговорщицки улыбаются друг другу, во время обеденного перерыва туда забегают женщины, чтобы купить вибраторы. Я никогда раньше не заходила в такие места. На самом деле, каждый раз, когда я проходила мимо одного из таких магазинов, я краснела при виде витрин и отводила взгляд.

Мне казалось, что все присутствующие смотрят на меня, задаваясь вопросом, что девственница-неудачница делает среди всех этих латексных фетиш-нарядов и смазки. Я опустила голову, пытаясь спрятаться за своей новой челкой. Всплывали ужасные образы, как будто папа проходит мимо и каким-то образом замечает меня внутри, вытаскивает за волосы: называет меня une petite salope у всех на глазах.

Камилла откопала коробки с вещами, так называемыми любовными наборами: целыми комплектами нижнего белья и подтяжек за десять евро. Но я помотала головой; они были недостаточно интересными. Она схватила огромный ярко-розовый фаллоимитатор с непристойно выступающими венами и помахала передо мной.

– Может быть, тебе стоит присмотреть себе один, пока мы здесь.

– Положи его обратно, – прошипела я, готовая умереть от стыда. Да, у нас, у французов, тоже есть похожее выражение: mourir de honte.

– Мастурбация полезна для здоровья, cherie, – проговорила Камилла громче, чем нужно. Ей все это очень нравилось. – Знаешь, что вредно для здоровья? Не мастурбировать. Держу пари, в школу, куда засунул тебя твой отец, говорили, что это грех.

Я рассказала Камилле о школе, но не о том, почему мне пришлось уйти.

– Va te faire foutre[77], – ответила я, толкая ее.

– Ах, да это именно то, что тебе нужно. Давай-ка потрахайся с собой.

Я вытащила ее оттуда. Мы зашли в более шикарное заведение, где продавщицы с их шиньонами и идеальной красной помадой искоса поглядывали на меня. Моя мужская рубашка, мои большие ботинки, моя постриженная дома челка. За нами следил охранник. Обычно этого уже было достаточно. Я бы ушла. Но мне нужно это сделать. Для него.

– Я тоже хочу себе что-нибудь, – сказала мне Камилла, прижимая к себе шелковый бралетт.

– Да у тебя вещей больше, чем во всем этом магазине.

– Да. Но я хочу чего-то более утонченного, понимаешь?

– Для кого? – спросила я ее.

– Для кого-то новенького. – Она загадочно улыбнулась. Это было странно. У Камиллы не было секретов. Если у нее появлялся новый любовник, весь мир знал об этом уже через полчаса после их первого секса.

– Расскажи-ка мне, – попросила я. Но она по-прежнему отказывалась говорить. Мне не нравилась эта новая, загадочная Камилла. Но меня слишком волновала моя новая покупка, чтобы заморачиваться. Я не могла дождаться.

После полок с дизайнерскими секс-игрушками мы просматривали стеллажи с кружевом и шелком, щупали ткань. Нижнее белье должно быть идеальным. Кое-что было чересчур: с вырезами, ремешками и пряжками, кожей. Некоторые из них Камилла забраковала, как «вещи твоей мамочки»: в цветочек и шелковых пастельных тонах – розового, фисташкового, лавандового.

– Я нашла, что тебе нужно. – Она протянула его мне. Это был самый дорогой набор из всех, что мы пересмотрели. Черное кружево и шелк, такие тонкие на ощупь, почти невесомые. Роскошные и при этом сексуальные. Взрослые.

В раздевалке с бархатными шторками я примерила комплект. Подняла волосы и полуприкрыла глаза. Теперь я чувствовала себя не такой смущенной. Я никогда раньше не смотрела на себя так. Я думала, что буду чувствовать себя глупо, неуклюже. Думала, буду переживать о своих маленьких грудях, небольшом пузике, кривых ногах.

Но я не переживала. Вместо этого я представила, как открываюсь ему. Я представила себе выражение его лица. Видела, как он снимал с меня белье.

Je suis ta petite pute.

Переодевшись, я отнесла его к кассе и велела продавцу пробить. Мне понравилось, как она попыталась скрыть удивление, когда я достала свою кредитную карточку. Да: ну что, сучка. Да я могу купить здесь все, если захочу.

Всю обратную дорогу до квартиры я думала о сумке, перекинутой через руку. Она не весила ничего, но внезапно стала всем.

Еще несколько дней я наблюдала за ним по ночам через окна. Они проходили все позже и позже, эти писательские сеансы: подпитанные кофе, который он варил на плите и пил, поглядывая из окна во дворик. Это точно было что-то важное. Я видела, как быстро он печатал, склонившись над клавиатурой. Может быть, вскоре, в один прекрасный день он позволит мне это прочитать. Я была бы первой, с кем он бы поделился. Я смотрела, как он наклоняется и гладит кота, и представляла, что я и есть этот кот. Я воображала, как однажды буду лежать на его диване, положив голову ему на колени, и он будет гладить меня по волосам, как гладил кошачью шерсть. И мы бы слушали пластинки и обсуждали наши планы. Я так ясно видела нас там, вместе, в его квартире, словно наблюдала за этим вживую. Так ясно, что, казалось, это вот-вот сбудется.

НИК

Второй этаж

В дверь стучат. Я подпрыгиваю от неожиданности.

– Кто это?

– Laissez moi entrer. Впусти меня. – Стучат сильнее. Дверь подскакивает на петлях.

Я иду открывать. Антуан влетает в комнату вместе с парами алкоголя и пота. Я отстраняюсь от него.

Всего две недели назад он ворвался сюда со словами: «Она мне изменяет. Я точно знаю. Маленькая шлюшка. От нее несет чужими духами. Я позвонил ей на днях с лестничной клетки и услышал мелодию звонка откуда-то из этого здания. Когда я позвонил во второй раз, она его выключила. А мне сказала, что у нее педикюр в Сен-Жермене. Это твой англичанин connard[78], которого ты пригласил сюда жить…

И я думаю: может, это правда? Бен и Доминик? Да, тогда на террасе, на крыше, они флиртовали. Казалось бы, ничего особенного. Бен флиртовал со всеми подряд. Но может, в этом кроется объяснение, почему он избегал моего взгляда, моих звонков? Почему он был настолько занят?

Теперь Антуан щелкает пальцами у меня перед носом.

– Просыпайся, просыпайся, petit frère![79] – И он произносит это отнюдь не с нежностью. Его глаза так налиты кровью, изо рта несет вином.

Вернувшись после стольких лет отсутствия, я не мог поверить в перемены. Когда я уезжал, Антуан был счастливым молодоженом. Теперь он алкоголик, которого бросила жена. Вот что делает с тобой работа на отца.

– Что мы будем с ней делать? – требует он. – С девушкой?

– Сперва просто успокойся…

– Успокоиться? – Он тычет пальцем в воздух передо мной. Я отхожу назад. Может, он и растяпа, но я всегда буду младшим братом, готовым уклониться от удара. И когда он так злится, то очень походит на отца. – Ты ведь знаешь, что это ты виноват во всем, разве нет? Во всей этой заварушке? Если бы ты не пригласил этого сукиного сына пожить здесь. Заявиться сюда и думать, что он может… может поживиться. Ты же понимаешь, что он использовал тебя, нет? Или ты и не видишь, да? Ты ничего не видишь. – Он хмурится, притворяясь задумчивым. – На самом деле, теперь я вспоминаю, как ты смотрел на него…

– Ferme ta guele. Закрой свой рот. – Я иду на него. Меня ослепляет гнев, я теряю самообладание. Только придя в себя, осознаю, что вцепился ему в горло, глаза Антуана выпучены. Я разжимаю пальцы – но с усилием, будто какая-то часть меня сопротивляется этому.

Антуан потирает шею.

– Задел за живое, не так ли, братишка? – Его голос хриплый, глаза немного испуганные, тон не такой легкомысленный, как ему бы хотелось. – Папе бы это не очень понравилось, правда? Нет, ему бы совсем не понравилось.

– Прости, – говорю я. Мне совестно. У меня болит рука. – Черт, мне жаль. Это ничему не поможет, если мы будем вот так ссориться.

– О, посмотри на себя. Такой взрослый. Стесняешься своей маленькой вспышки раздражения, потому что тебе нравится притворяться, что ты нормальный, да? Но ты такой же хреновый, как и я. – Когда он произносит слово «хреновый», огромный комок слюны попадает мне на щеку. Я подношу руку, вытираю. Мне хочется пойти и умыться, потереть кожу с мылом под горячей водой. Мне кажется, я заразился от него.

Когда Джесс вчера вечером говорила об Антуане, я увидел его глазами другого человека. Мне было стыдно за него. Она права. Он – полный придурок. Но мне было неприятно, когда она так высказалась о нем. Потому что он еще и мой брат. Мы можем унижать членов нашей семьи сколько захотим. Но когда их оскорбляет посторонний, наша кровь вскипает. В конце концов, пусть он мне не нравится, но я люблю его. И я вижу в Антуане свои собственные неудачи. Ему – выпивка, мне – таблетки, самобичевание. Я мог бы лучше контролировать свои пристрастия. Я мог бы быть менее бестолковым – во всяком случае, на публике. Но повод ли это для хвастовства?

Антуан улыбается мне.

– Готов поспорить, ты бы никогда не хотел сюда возвращаться, да? – Он делает шаг ко мне. – Скажи мне, если ты здорово общался с влиятельными людьми в Силиконовой долине, почему вернулся? Ах, oui… потому что ты ничем не лучше других в нашей семье. Ты пытаешься сделать вид, что тебе не нужен ни он, ни его деньги. Но потом ты приполз сюда, как и мы все, желая еще немного пососать из отцовской сиськи…

– Просто закрой рот! – кричу я, сжимая руки в кулаки.

Я делаю глубокий вдох: вдох на четыре, выдох на восемь, как подсказывает мне мое приложение для развития осознанности. Я не горжусь тем, что вот так теряю самообладание. Я лучше. Я не этот парень. Но никто не может задеть меня так, как Антуан. Никто не знает, как сказать это побольнее, достичь максимального эффекта. Кроме, разумеется, моего отца.

Но хуже всего то, что мой брат прав. Я вернулся. Вернулся к отцу семейства, как перелетная птица возвращается к своему отравленному озеру.

– Ты вернулся домой, сынок, – сказал мне папа, когда мы сидели вдвоем на террасе, в первый вечер моего возвращения. – Я всегда знал, что ты вернешься. Нам нужно съездить как-нибудь на выходных в Иль-де-Ре, покататься на лодке.

Может быть, он изменился. Стал мягче. Он не высмеивал меня из-за денег, которые я потерял на инвестициях, – пока нет. Он даже предложил мне сигару, которую я выкурил, хотя я не выношу их. Может быть, он соскучился по мне.

И только позже я понял, что дело было совсем в другом. Это было еще одним доказательством его силы. Мне не удалось устроить жизнь отдельно от него.

– Если тебе нужны мои деньги, – сказал он мне, – ты можешь вернуться домой, чтобы я мог присматривать за тобой. Больше не будет шатаний по миру. Я хочу получить отдачу от моих вложений. Я хочу знать, что ты не пропьешь их все. Comprends-tu? Понимаешь?

Антуан расхаживает передо мной взад-вперед.

– Так что мы будем с ней делать? – спрашивает он с пьяной воинственностью. – Тише, – говорю я. – Она может что-то услышать. – В этом месте у стен есть уши.

– Ну и какого хрена она все еще здесь? – Он пинает ногой дверной косяк. – А что если она пойдет в полицию?

– Я это уладил.

– О чем ты?

– Хорошо иметь друзей на высоких постах.

Он понимает.

– Ей нужно уйти. – Теперь он бормочет себе под нос: – мы могли бы запереть ее снаружи. Это же так просто. Нам всего-то нужно сменить пароль на главных воротах – тогда она не сможет войти.

– Нет, – возражаю я, – это не…

– Или мы можем заставить ее уйти. Девчонка она некрупная. Это будет нетрудно.

– Нет. Если что-нибудь случится, это вынудит ее снова обратиться в полицию, уже самостоятельно…

Антуан издает нечто среднее между ревом и стоном. Он – настоящая обуза. Семья, да? Потому что родня прежде всего. Или как мы, французы, говорим: la voix du sang est la plus forte. Голос крови – сильнее всех. Зовет меня обратно сюда, в это место.

– Будет лучше, если она останется здесь, – резко говорю я. – Это же очевидно. Будет лучше, если мы будем присматривать за ней. Сейчас мы просто должны держать себя в руках. Папа знает, что делать.

– Ты что-нибудь слышал о нем? – спросил Антуан. – О папе? – интонация его голоса изменилась. В нем послышалась мольба. Когда он произнес «папа», его голос на секунду прозвучал как у маленького мальчика, которым он когда-то был, маленького мальчика, который сидел возле спальни своей матери, пока лучшие врачи Парижа приходили и уходили, не в силах понять, что болезнь разъедает ее.

Я киваю.

– Он связывался с нами сегодня утром.

Я надеюсь, что ты держишь оборону там, сынок. Держи Антуана под контролем. Я вернусь, как только смогу.

Антуан хмурится. Он правая рука папы в семейном бизнесе. Но прямо сейчас, в данный момент, доверяют мне. Это задевает. Но так было всегда, наш отец натравливал нас друг на друга в борьбе за крохи родительской привязанности. За исключением тех немногих случаев, когда мы объединялись против общего врага.

КОНСЬЕРЖКА

СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ НАЗАД

Она наблюдает через ставни, как его выносят из здания. Так же, как она наблюдает за всеми в этом месте. Иногда из своего домика в саду, иногда из укромных уголков здания, где она может незаметно шпионить за ними.

Тело в импровизированном саване явно тяжелое. Возможно уже застыло, стало неподъемным. Мертвый груз.

Огни в квартире на третьем этаже горели до сих пор, вспыхивая в ночи. Теперь они погасли, и она видит, как окна превращаются в темные провалы, скрывающие все. Но потребуется нечто большее, чтобы стереть память о том, что случилось.

Теперь во дворе загорается свет. Она наблюдает, как они приступают к работе, скрытые от внешнего мира за высокими стенами, делая то, что должны.

Увидев его, она подумала, что что-то почувствует, но ничего не произошло. Она слегка улыбается при мысли о том, что его кровь теперь навсегда станет частью этого места, его темной тайной. Что ж, он любил тайны. Его тень теперь останется здесь навсегда, его ложь будет похоронена вместе с ним.

Сегодня ночью здесь произошло нечто ужасное. Она не расскажет о том, что видела. В этом доме нет полностью невиновных. Включая ее саму.

Загорается новая лампочка: на четвертом этаже. В окне она различает бледное лицо, темные волосы. Рука прижата к стеклу. Возможно, в конце концов, один невиновный в этом есть.

ДЖЕСС

Я роюсь в шкафу Бена на случай, если там есть одежда, забытая старой подружкой, хоть что-то, что можно одолжить. До того, как Тео повесил трубку, я собиралась сказать ему, что у меня нет ничего нарядного для сегодняшней встречи. И ни времени, ни денег, чтобы что-то раздобыть, – он предупредил меня всего за полчаса.

На мгновение я перестаю рыться в рубашках Бена и прижимаю одну из них к лицу. Пытаюсь представить его здесь, поверить, что скоро увижу его здесь, перед собой. Но аромат – его туалетной воды, его кожи – кажется, немного выветрился. Даже как-то символично для наших отношений: я всегда гоняюсь за его призраком.

Я отхожу. Выбираю один из двух моих свитеров, на котором нет дырок, и расчесываю волосы: с момента приезда я их не мыла, но по крайней мере теперь они меньше похожи на птичье гнездо. Я натягиваю куртку. Надеваю еще одну пару дешевых серег. Смотрю в зеркало. Не совсем «нарядно», но что поделать.

На лестнице кромешная тьма. Я нащупываю выключатель. Здесь пахнет сигаретным дымом, но сильнее, чем обычно. Пахнет так, будто кто-то курит прямо сейчас. Отчего-то я смотрю налево. Возможно, из-за слабого звука или движения воздуха.

И тут я замечаю светящуюся красную точку, парящую надо мной в темноте. Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что это такое. Я смотрю на кончик окурка, который держит кто-то, скрытый в темноте.

– Кто здесь? – спрашиваю я, или пытаюсь спросить, потому что вопрос звучит, как сдавленное блеяние. Я нащупываю выключатель возле двери, и наконец дотрагиваюсь до него, свет загорается. Но никого не видно.

Мое сердце бьется в два раза быстрее, когда я прохожу через двор. Как только я подхожу к воротам на улицу, то улавливаю шуршание шагов позади меня. Я оборачиваюсь.

Это консьержка, снова выходит из тени. Я пытаюсь отступить в сторону, и когда мой каблук звенит о металл, осознаю, что уже прижата спиной к воротам. Она на голову ниже меня – а я отнюдь не высокая, – но есть что-то угрожающее в том, как близко она находится.

– Oui? – спрашиваю я. – В чем дело?

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – шипит она. И поднимает взгляд на дом. Она напоминает мне маленького зверька, принюхивающегося в поисках хищника. Я слежу за ее взглядом – она смотрит вверх. Большинство окон – темные стекла, отражающие свет уличных фонарей через дорогу. Наверху, в пентхаусе, горит только одно окно. Не видно, чтобы кто-нибудь наблюдал за нами – я уверена, она проверяет именно это, – но я не думаю, что если бы они следили, то она обязательно заметила бы их.

Внезапно она протягивает мне руку. Это такое резкое, жесткое движение, что на долю секунды мне кажется, что она собирается меня ударить. У меня нет времени отступать, все происходит слишком быстро. Но вместо этого она хватает меня за запястье когтистой рукой. Ее хватка на удивление сильна; она обжигает.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

– Просто иди, – говорит она мне. И так твердо, что я не смею ее ослушаться. – Пойдем со мной, сейчас же.

Я опаздываю на встречу с Тео, но он может подождать. Это кажется важным. Я бреду за ней через двор к ее маленькой будке. Она двигается быстро, ссутулившись, как человек, пытающийся спрятаться от ливня. Я чувствую себя ребенком из сказки, которого везут в хижину ведьмы в лесу. Она еще несколько раз глядит на дом, нет ли каких-нибудь свидетелей поблизости. Но похоже, она решила, что стоит рискнуть.

Затем она открывает дверь и впускает меня. Изнутри он еще меньше, чем кажется снаружи. В крошечное пространство втсинуто все, что могло поместиться. Есть выдвижная кровать, сейчас сложена, иначе нам бы было негде стоять; умывальник; крошечная старинная кухонная плита. Справа от меня находится занавеска, которая, я полагаю, ведет в уборную – просто потому что ей больше негде быть.

Здесь почти пугающе чисто, каждая поверхность вычищена до блеска. Пахнет отбеливателем и моющим средством – ничего необычного. Ничего меньшего от этой женщины я не ожидала. И все же, чистота, опрятность, маленькая ваза с цветами как-то еще сильнее отягощают это место. Небольшой беспорядок отвлек бы от здешней тесноты или пятен сырости на потолке, которые, я абсолютно уверена, невозможно оттереть. В свое время я бывала в разных дырах, но этой каморке нет равных. И каково это, должно быть, жить в крошечной лачуге, окруженной роскошью многоквартирного дома? Каково это – жить в такой нищете?

Неудивительно, что она ненавидела меня, попавшую сюда случайно, чтобы поселиться на третьем этаже. Если бы она только знала, насколько я не вписываюсь в это место, насколько я больше похожа не нее, чем на них. Но я не должна показывать свою жалость: это было бы худшим оскорблением из всех возможных.

У меня сложилось впечатление, что она, вероятно, очень гордый человек.

Над крошечным обеденным столом несколько выцветших фотографий, приколотых к стене. Маленькая девочка, сидящая на коленях у женщины. Пейзаж за ними выглядит жарким и пыльным; пальмы на заднем плане. Перед женщиной стоит стакан с чем-то похожим на чай, с серебряной ручкой. На следующем фото девушка. Стройная, темноволосая, темноглазая. Может быть, восемнадцати или девятнадцати лет. Фотография не новая: она уже вся выцвела и расплылась. Но в то же время, довольно свежая, чтобы принадлежать старухе. Это явно любимый человек. Почему-то невозможно представить, что у этой пожилой женщины есть семья или прошлое вдали от этого места. Невозможно даже представить, что когда-то она была молодой. Как будто она всегда была здесь. Как будто она была частью самого дома.

– Она потрясающая, – говорю я. – Та девушка на стене. Кто она?

Наступает долгое молчание, такое долгое, что я начинаю гадать, может она меня не поняла. И наконец своим скрипучим голосом она произносит:

– Моя дочь.

– Вау. – Я опять смотрю на фотографию ее дочери. Трудно что-то разглядеть за морщинами, опухшими лодыжками, когтистыми руками – но, может быть, я все-таки увижу и в консьержке тень красоты.

Она откашливается:

– Vous devez arrêter, – внезапно рявкает она, прерывая мои мысли. Ты должна остановиться.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я. – Прекратить что? – Я наклоняюсь вперед. Может, она сможет мне что-нибудь рассказать.

– Все твои вопросы, – говорит она. – Все твои… поиски. Ты только создаешь себе проблемы. Сейчас ты не можешь помочь своему брату. Ты должна понимать, что…

– О чем вы? – спрашиваю я. По спине пробежал холодок. – Что вы имеете в виду, говоря, что я не могу сейчас помочь своему брату?

Она просто качает головой.

– Есть вещи, которые ты не поймешь. Но я видела их собственными глазами. Я все вижу.

– Что? – спрашиваю я ее. – Что вы видели?

Она не отвечает. Вместо этого она просто качает головой.

– Я пытаюсь помочь тебе, девочка. Я пыталась с самого начала. Неужели ты не понимаешь? Если ты сообразишь, что для тебя так будет лучше, ты остановишься. И уйдешь отсюда. Без оглядки.

СОФИ

Пентхаус

Раздается стук в дверь. Я открываю и вижу Мими.

– Мамочка, – начинает она. Она произносит это слово точно так же, как в детстве.

– В чем дело, ma petite[80]? – мягко спрашиваю я. Другим я кажусь холодной. Но любовь, которую я испытываю к своей дочери – попробуйте найти хоть что-то похожее.

– Мамочка, мне страшно.

– Ш-ш-ш. – Я шагаю вперед и обнимаю ее. Притягиваю ближе к себе, чувствуя под ладонями хрупкие бугорки ее лопаток. Кажется, столько времени прошло с тех пор, как я держала ее так, когда она, будучи ребенком, позволяла мне так ее держать. Какое-то время я думала, что, уже не сделаю этого снова. Не услышу ее «Мамочка». Ощущение такого же чуда, как и тогда, когда я впервые услышала, как она произнесла это слово.

Я всегда чувствовала, что она больше принадлежит мне, чем Жаку. Что, полагаю, разумно: потому что в некотором смысле она была для меня величайшим его подарком, гораздо более ценным, чем любая бриллиантовая брошь или изумрудный браслет. Кое-что – кое-кто, – кого я могла любить безусловно.

Однажды вечером – примерно через неделю после той ночи, когда я постучала в дверь Бенджамина Дэниелса, – Жак ненадолго вернулся домой к ужину. Я подала ему вынутый из духовки лотарингский пирог из булочной.

Все было так, как обычно. Все шло по своей привычной схеме. За исключением того факта, что несколько ночей назад я спала с мужчиной из квартиры на третьем этаже. Я все еще не оправилась от этого. Не могла поверить в то, что это произошло. Мгновение – или вечер – безумия.

Я положила кусочек пирога Жаку на тарелку. Налила ему бокал вина.

– Сегодня вечером я встретил нашего жильца на лестнице, – сказал он за едой, пока я ковырялась в салате. – Он поблагодарил нас за ужин. Очень любезно – достаточно любезно, чтобы не упоминать о катастрофе с погодой. Он передал тебе привет.

Я отпила вина, прежде чем выдавить:

– Да?

Он рассмеялся и покачал головой, забавляясь.

– Твое лицо – все думают, что ты скрываешь чувства. Он же тебе до сих пор не нравится, правда?

Я потеряла дар речи.

Меня спасло то, что Жаку позвонили. Он прошел в свой кабинет и ответил. Когда он вернулся, его лицо пылало гневом.

– Мне нужно идти. Антуан допустил глупую ошибку. Один из клиентов недоволен.

Я указала на пирог.

– Сохраню теплым к твоему возвращению.

– Нет. Я не буду ужинать дома. – Он натянул куртку. – Да, и я забыл сказать. Твоя дочь. Я видел ее на улице прошлой ночью. Она была одета… как шлюха.

– Моя дочь? – переспросила я. Теперь, когда она не угодила ему, она стала «моей» дочерью?

– Все эти деньги, – сказал он, – чтобы отправить ее в эту католическую школу. Чтобы попытаться сделать из нее достойную молодую женщину. И все же она умудрилась себя опозорить. И она все еще выходит на улицу, одетая как маленькая шлюшка. Но, может, это и неудивительно.

– О чем ты?

Но мне не нужно было спрашивать. Я точно знала, что он имеет в виду. А потом Жак ушел. И я, как обычно, осталась в квартире одна.

Второй раз за неделю меня охватила ярость. Жгучая, неудержимая. Я допила остаток вина из бутылки. Взяла коробку с остатками пирога. А потом встала и спустилась на два лестничных пролета.

Постучала в его дверь.

* * *

– Мамочка, – говорит сейчас Мими, и я выныриваю из этих воспоминаний. – Мамочка, я не знаю, что делать.

Мое чудо. Моя Мервей. Моя Мими. Она пришла ко мне, когда я потеряла всякую надежду иметь ребенка. Она всегда была моей.

Она была совершенством. Малышка: всего несколько недель от роду. Я не знала точно, откуда она взялась. У меня были свои предположения, но я держала их при себе. Я поняла, что иногда важно закрывать глаза. Если вы знаете, что ответ вам не понравится, не задавайте вопрос. Была только одна вещь, которую нужно было знать, и на это я получила ответ: мать была мертва. «Так что никаких бумажных разбирательств. Я знаю кое-кого в мэрии, кто подтвердит свидетельство о рождении». Простая формальность для великого и могущественного дома Менье. «Дружба с людьми на высоких постах выручает».

А потом она стала моей. И это было самое главное. Я могла бы дать ей лучшую жизнь.

– Ш-ш, – успокаиваю я Мими. – Я здесь. Все будет хорошо. Прости, что вчера была строга. Но ты ведь понимаешь, не так ли? Я не хотела скандала. Предоставь все это мне, ma cherie.

Несмотря на то, что она не вышла из моего тела, но как только я увидела ее, то поняла, я сделаю все, чтобы защитить ее, чтобы она была в безопасности.

Другие матери тоже так говорят. Но, наверное, уже ясно, я ничего не говорю и не делаю случайно. Когда я говорю такое, я имею в виду именно это.

ДЖЕСС

Я выхожу из станции метро «Пале Руаяль». И почти не узнаю высокого, нарядно одетого парня, ожидающего наверху лестницы, пока он не начинает идти ко мне.

– Ты опоздала на пятнадцать минут, – говорит Тео.

– У меня не было времени собраться, – говорю я.

– Давай, – говорит Тео. – Мы еще успеем, если поторопимся. – Я оглядываю его, пытаясь понять, почему он выглядит иначе, не так, как в прошлый раз. Легкая щетина на лице, открывающая острую линию подбородка. Темные волосы все еще требуют стрижки, но он их расчесал и откинул от лица. Темный пиджак поверх белой рубашки и джинсов. Я даже улавливаю запах туалетной воды. Он все еще напоминает мне пирата, но чистого, выбритого, в одолженной кем-то гражданской одежде.

– Так не пойдет, – говорит он, кивая мне. Явно не вдохновленный моим нарядом.

– Все, что есть. Я и впрямь хотела сказать…

– Все в порядке, я все предусмотрел. Принес тебе кое-что.

Он протягивает мне хозяйственную сумку «Моноприкс». Я заглядываю внутрь: куча одежды; черное платье и пара туфель на каблуках.

– Ты это купил?

– От бывшей девушки. Вы примерно одного роста.

– Э… О’кей. – Я напоминаю себе, что это все каким-то образом может пролить свет на то, что случилось с Беном, и что нищие не могут выбирать, носить ли им одежду от бывших подружек.

– Почему мне нужно это на себя надеть?

Он пожимает плечами.

– Такие правила. – А потом, когда он видит мое выражение лица, добавляет: – Это на самом деле так. В этом заведении действует дресс-код. Женщинам не разрешается носить брюки, обязательны каблуки.

– О, это так по-сексистски. – Отголоски Извращенца, который настаивал, чтобы я оставила четыре верхние пуговицы на рубашке расстегнутыми «для клиентов»: ты хочешь выглядеть как няня в детском саду, милая? Или это филиал гребаного «Макдональдса»?

Тео пожимает плечами.

– Ладно, соглашусь с тобой. Но это определенная часть Парижа. Гиперконсервативная, лицемерная, сексистская. В любом случае, я не виноват, я же не веду тебя в это место на свидание. – Он кашляет. – Давай, у нас не вся ночь впереди. Мы и так опаздываем.

– На что?

– Увидишь, когда мы туда доберемся. Скажем так, ты не найдешь это место в своем путеводителе из «Лоунли Планет»[81].

– А как это поможет нам найти Бена?

– Объясню, когда доберемся туда. Так будет логичнее.

Господи, он меня бесит. Еще я не совсем уверена, что могу ему доверять, хотя и не могу понять, почему. Может быть, просто потому, что до сих пор не понимаю, почему, он так стремится помочь.

Я семеню за ним, стараясь не отставать. Я не видела его в полный рост в кафе – но догадывалась, что он высокий, а теперь понимаю, что он намного выше меня, сантиметров на тридцать, и на каждый его шаг мне приходится делать два. Спустя пару минут я начинаю задыхаться.

Слева от нас я замечаю огромную стеклянную пирамиду, бликующую на свету, похожую на какой-то инопланетный объект.

– Что это за штука? – спрашиваю я.

Он косится на меня. Кажется, я сморозила глупость.

– Это Пирамида. Перед Лувром. Знаешь… такой знаменитый музей?

Мне не нравится, когда меня выставляют идиоткой.

– А, Мона Лиза, да? Ну, знаешь ли, я была слишком занята, пытаясь найти своего пропавшего брата, мне было не до экскурсий.

Мы протискиваемся через толпы туристов, болтающих на разных языках. Пока мы идем, я рассказываю ему, что мне удалось выяснить: все они – семья. Они действуют единым фронтом, сообща – и возможно, против меня. Я вспоминаю, как меня занесло в квартиру Софи Менье, все они вот так сидят вместе – жуткий семейный портрет. Слова, которые я услышала, притаившись снаружи. Elle est dangereuse. А потом появился Ник – и стало понятно: он мне не союзник, как я решила поначалу: меня до сих пор мутит, когда я вспоминаю об этом.

– И как раз перед тем, как я пришла сюда, консьержка послала мне нечто вроде предупреждения. Она велела мне «перестать искать».

– Могу я рассказать тебе кое-что, чему научился за свою долгую и не особо блестящую карьеру? – спрашивает Тео.

– Ну?

– Когда кто-то говорит тебе прекратить поиски, это обычно означает, что ты на правильном пути.

Я быстро переодеваюсь в туалете бара, пока Тео покупает стакан пива наверху. Встряхиваю волосами, изучаю свое отражение в запотевшем зеркале. Я не похожа сама на себя. Выгляжу так, будто играю роль. Платье облегает фигуру, даже еще изящнее, чем я предполагала. На этикетке внутри написано «Изабель Марант», видно, это подороже, чем шмотки, которые я обычно покупаю. Туфли – Мишель Вивьен – так написано на стельке – каблуки выше всего, что я носила, но на удивление удобные; думаю, я действительно смогу в них ходить. Так что, наверное, я играю роль бывшей девушки Тео; не знаю, как к этому относиться.

Из соседней кабинки выходит девушка: длинные блестящие темные волосы, шелковое платье, спадающее с одного плеча, огромный кардиган, крылья черной подводки для глаз. Она начинает обводить губы помадой. Вот что мне нужно: последний штрих.

– Привет. – Я наклоняюсь к ней, улыбаясь своей самой заискивающей улыбкой. – Могу я одолжить?

Она хмурится, смотрит на меня с легким отвращением, но не отказывает.

– Si tu veux[82].

Я наношу немного на палец, прикладываю к губам – помада темно-вампирского красного цвета – и возвращаю ей.

Она поднимает руку.

– Non merci. Оставь себе. У меня есть другая. – Она перекидывает блестящую прядь волос через плечо.

– О. Спасибо. – Я надеваю крышку, и она закрывается намагниченным щелчком. Я замечаю, что сверху на нем нанесены маленькие переплетенные буквы С.

У мамы была такая помада, хотя у нее определенно не было лишних денег, тем более на дорогую косметику. Но такой она была: потратиться на губную помаду и остаться на ужин ни с чем. Я, сижу на стуле, свесив ноги. Она прижимает восковый огрызок к моим губам. Разворачивает меня лицом к зеркалу. Вот так милая. Разве ты не красавица?

Теперь я смотрю на себя в зеркало. Надуваю губы, как она и просила меня все эти годы – миллион лет, целую жизнь – назад.

Итак, готово. Финальный шрих.

Я возвращаюсь наверх.

– Готова, – сообщаю я Тео. Он допивает остатки своего до смешного крошечного бокала пива. Быстро пробегает взглядом по одежде. Его рот приоткрывается, и на долю секунды я думаю, что он отвесит мне комплимент. Не знаю, как бы я отреагировала, но услышать в любом случае было бы приятно. Но вместо этого он указывает на мой рот.

– Немного криво, – говорит он. – Но да, в остальном должно подойти.

Да иди ты. Я потираю уголок своих губ и ненавижу себя за то, что мне есть дело до его мнения.

Мы выходим из бара, сворачиваем на улицу, по которой прогуливается сплошь рафинированная публика. Готова поклясться, воздух здесь пропитан запахом дорогой кожи. Мы проходим мимо сверкающих витрин магазинов для богачей: «Шанель», «Селин», и ага – «Изабель Марант». Он уводит меня подальше от толпы в переулок поуже. На обочинах стоят сверкающие автомобили. В отличие от многолюдного бульвара, здесь ни души, и здесь темнее, меньше уличных фонарей.

Тео останавливается у двери.

– Вот мы и пришли. – Он смотрит на часы. – Мы немного задержались. Надеюсь, они нас впустят.

Я смотрю на дверь. Без номера, но есть табличка со знакомым символом: взрывающимся фейерверком. Где мы находимся?

Тео протягивает руку – снова пахнет цитрусовой туалетной водой – и нажимает на дверной звонок, который я не заметила. Дверь с щелчком распахивается. Появляется мужчина, одетый в черный костюм и галстук-бабочку. Я наблюдаю, как Тео выуживает из кармана карточку, ту самую, которую я нашла в бумажнике Бена.

Швейцар смотрит на карточку, кивает в нашу сторону.

– Entrez, s’il vous plaît[83]. Вечер вот-вот начнется.

Я пытаюсь заглянуть за спину швейцара, чтобы хоть мельком увидеть, что за ней находится. В конце коридора виднеется ведущая вниз лестница, тускло освещенная канделябрами, в которых горят настоящие свечи.

Тео кладет руку мне на поясницу и, слегка подтолкнув, направляет вперед.

– Давай, – говорит он. – Мы здесь не на всю ночь.

– Arrêttez[84], – гаркает швейцар, рукой преграждая нам вход. Он оглядывает меня с ног до головы. – Votre mobile, s’il vous plaît[85]. Телефон и камера запрещены.

– Э-э… почему? – Я оглядываюсь на Тео. Снова вспоминаю, что я абсолютно ничего не знаю об этом парне, кроме того, что написано на его визитной карточке. Он мог быть кем угодно. Он мог привести меня куда угодно.

Тео слегка кивает, руками показывая: не суетись. Делай, что говорит этот парень.

– О’кей, – я неохотно отдаю свой телефон.

– Vos masques[86]. – Мужчина держит в руках два куска ткани. Я беру свой. Черная шелковая маска.

– Что…

– Просто надень… – шепчет Тео мне на ухо. А потом громче: – Позволь мне помочь, дорогая. – Я стараюсь вести себя естественно, пока он приглаживая мои волосы, завязывая маску на затылке.

Швейцар приглашает нас пройти.

Мы спускаемся вниз по лестнице.

ДЖЕСС

Подвал. Я вижу тускло освещенные темно-красные стены, людей, сидящих перед сценой, скрытой за бархатным занавесом винного цвета. Многие поворачиваются, чтобы посмотреть на нас. Мы последние гости.

– Что это, черт возьми, за место? – шепчу я Тео.

– Ш-ш-ш.

Какой-то швейцар в черном галстуке встречает нас у подножия лестницы и просит следовать за ним. Мы проходим мимо стен, украшенных золотыми фигурками танцоров, затем лавируем между маленькими кабинками с людьми в масках. Они сидят за столами, повернув лица в нашу сторону. Я будто на витрине, это так неприятно. К счастью, столик, за который нас посадили, находится в углу – определенно худший вид на сцену.

Мы проскальзываем в кабинку. Здесь, на самом деле, тесновато, особенно с длинными ногами Тео, которому приходится подтягивать их к себе, упираясь коленями в деревянную перегородку. Он выглядит так неуклюже, что при других обстоятельствах я бы рассмеялась. Из-за того, что места осталось совсем немного, мне приходится сидеть, прижавшись бедром к его бедру.

Трудно сказать, действительно ли это место старое или же просто стилизовано под старину. Все окружающие довольно состоятельны; и судя по их нарядам, они могли бы провести вечер в театре. Но атмосфера здесь иная. Я оглядываюсь, пытаясь откинуться на спинку стула, выглядеть непринужденно, будто я вписываюсь в компанию, среди сшитых на заказ костюмов, усыпанных драгоценными камнями шей и ушей, причесок богатых людей. От них исходит странный, голодный, энергичный гул – повсюду витает дух возбуждения, предвкушения.

Подходит официант, чтобы принять наш заказ на напитки. Я открываю меню в кожаном переплете. Никаких цен. Я бросаю взгляд на Тео.

– Deux verres du champagne[87], – быстро говорит он. – Он поворачивается ко мне с улыбкой фальшивого обожания – настолько убедительной, что у меня мурашки бегут по коже. – Учитывая, что мы празднуем, дорогая. – Я, на самом деле, надеюсь, что он платит.

Официант возвращается через минуту, размахивая бутылкой, завернутой в белую салфетку. Он разливает шампанское в два бокала. Я отпиваю из своего. Шампанское очень холодное, крошечные пузырьки пощипывают язык. Вот уж не думала, что когда-нибудь распробую его по-настоящему. Мама говорила, что она «любительница шампанского», но я уверена, что она вряд ли когда-нибудь его пробовала: просто пила дешевые сладкие подделки.

Когда официант убирает руку, белая салфетка немного сползает, и я замечаю этикетку.

– Это же то самое вино, – шепчу я Тео, как только официант уходит. – У Менье в подвале.

Тео поворачивается и смотрит на меня.

– Какое имя ты сейчас произнесла? – Его голос звучит неожиданно взволнованно.

– Семья Менье. Семья, о которой я тебе вчера рассказывала.

Тео понижает голос.

– Вчера я подал запрос на просмотр matrice cadastrale – это что-то вроде Земельного кадастра – для этого места. Оно принадлежит некоему Менье Вин СРЛА.

Я сижу с прямой спиной, все обретает четкость. Ощущение, будто тысячи крошечных уколов булавками пронизывают мою кожу.

– Да. Это они. Это семья, с которой Бен жил. – Я пытаюсь сообразить. – Почему Бен заинтересовался этим местом? Может быть, он просто писал на него обзор? Может, что-то такое?

– Он не писал на него обзор для меня. И я не уверен, что, будучи таким эксклюзивным, это место может освещаться в прессе.

Свет начинает тускнеть. Но как раз перед этим мое внимание привлекает фигура в толпе, странно знакомая, несмотря на маски, которые все носят. Я стараюсь поймать ее взглядом, но свет затухает, голоса становятся тише, и комната погружается во тьму.

Я слышу малейший шорох одежды людей, странное сопение, их вздохи. Кто-то кашляет, и во внезапно наступившей тишине это звучит оглушительно.

Затем бархатный занавес начинает открываться.

На черном фоне сцены стоит фигура. Кожа светится бледно-голубым. Лицо в тени. Абсолютно голая. Нет, не голая, это игра света – ее прелести прикрывают два лоскута материи. Она начинает танцевать. Музыка глубокая, пульсирующая – по-моему, что-то вроде джаза… в ней нет мелодии, но есть ритм. И девушка настолько чувствует ее, что кажется, будто музыка исходит от нее, как будто движения, которые она совершает, создают ее, а не следуют за ней. Танец странный, динамичный, почти угрожающий. Я разрываюсь между тем, чтобы смотреть и отводить глаза; что-то в нем заставляет чувствовать себя неуютно.

Появляются новые девушки, одетые – или раздетые – и тоже танцуют. Музыка становится все громче и громче, стучит до тех пор, пока не становится настолько оглушительной, что ее ритм напоминает биение собственного сердца в ушах. Под голубым светом, с двигающимися, колышущимися телами на сцене, я чувствую, словно нахожусь под водой, как будто контуры всего вокруг подрагивают и перетекают друг в друга. Я думаю о прошлой ночи. Может, что-то было в шампанском? Или это простой эффект освещения, музыки и темноты? Я бросаю взгляд на Тео. Он ерзает на своем месте рядом со мной; делает глоток шампанского, его глаза прикованы к сцене. Возбуждает ли происходящее? Или я? Внезапно я осознаю, как близко мы друг к другу, как сильно моя нога прижата к его ноге.

Следующий танец – просто две женщины: одна одета в облегающий черный костюм и галстук-бабочку, другая – в крошечное платье-комбинацию. Постепенно они снимают друг с друга одежду, до тех пор, пока не становится понятно, что без нее они почти идентичны. Зрители подаются вперед, впиваясь в них глазами.

Я наклоняюсь к Тео. Шепчу:

– Что это за место?

– Довольно эксклюзивный клуб, – бормочет он в ответ. – Его за глаза называют «Ла Петит Мор». Сюда не попасть без специальных визиток. Вроде той, что ты нашла в бумажнике Бена.

Снова тускнеет свет. В толпе воцаряется тишина. Еще одна почти обнаженная девушка – на этот раз в чем-то вроде головного убора из перьев, а не в маске – спускается с потолка на подвешенном блестящем обруче. Все ее движения ограничиваются обручем: она делает кувырок, что-то вроде сальто назад, позволяет себе упасть, а затем выныривает из-под обруча – зрители ахают.

Тео наклоняется ближе.

– Теперь осторожнее оглянись назад, – шепчет он. Его дыхание щекочет мне ухо. Я начинаю оборачиваться. – Да нет, так, аккуратнее.

Боже, он такой высокомерный. Но я делаю, как он велел. Время от времени бросаю украдкой взгляды за спину. И когда я поворачиваюсь, то замечаю ряд кабинок, скрытых сзади в темноте, и те, кто в них сидит, огорожены от взглядов рядовых гостей бархатными шторами и вереницей официантов, несущих бутылки шампанского и подносы с канапе. Время от времени кто-то входит и выходит, и, кажется, всегда это какой-нибудь мужчина. Примерно одного типажа и возраста: элегантные, в костюмах, в масках, от них веет богатством и важностью.

Тео наклоняется, будто шепчет еще одну сладкую ерунду.

– Ты заметила?

– Что все они мужчины?

– Да. И как часто один из них проходит вон через ту маленькую дверь.

– Я слежу за направлением его взгляда.

– Но сейчас я бы не смотрел, – бормочет он. – Иначе мы начнем привлекать внимание.

Я снова смотрю на сцену. Девушка сошла с обруча. Она улыбается зрителям, окидывая всех взглядом. Когда она доходит до меня, она останавливается. Мне не показалось: она замирает. И тогда я чувствую, как меня накрывает волнение. Острая каштановая челка, рост, даже маленькая родинка под ее левым глазом, которую я вижу сейчас в свете прожектора. Я знаю ее.

СОФИ

Пентхаус

Они гуськом входят в квартиру. Ник, Антуан, Мими. Рассаживаются на диване так же, как и прошлой ночью.

Внезапно, когда я оглядываю комнату, на меня накатывают воспоминания. Он взял меня стоя у этой стены. На том коврике у камина. Я оседлала его на этом кресле.

Здесь, с ним, квартира казалась теплой, полной жизни, звука и страсти.

Мы были осторожны в первый и во второй раз. Но страсть лишает тебя разума. Оказывается, на удивление легко завести любовника, который живет в том же доме, что и вы и ваш муж, особенно, когда ваш муж так часто отлучается по делам. Вскоре нас уже было не удержать. Мы проверяли границы возможного, немного пугая самих себя. Как будто мы хотели быть пойманными. Всплеск адреналина, дикий страх – ощущения, усиливающие сексуальное возбуждение. Казалось, одно усиливало другое, как приток какого-то наркотика. Я так долго вела себя прилично.

Несколько раз все происходило здесь, в квартире. Однажды мы занимались оральным сексом на старой лестнице для прислуги, мои руки, опытные, жадные, скользнули в его брюки. Прачечная в cave, напротив стиральной машины, которая с гудением завершала свой цикл.

Потом, иногда, когда мы лежали вместе, он рассказывал о своем прошлом. О своей любви к матери, о его сильной обиде на нее за то, что она оставила его в таком юном возрасте. И впервые я увидела в нем нечто незащищенное и хрупкое, скрытое за всем его обаянием. Я узнала в нем свое собственное одиночество. Иногда казалось, что он просто хотел, чтобы его обняли. Чтобы я погладила его по волосам.

Я закрываю глаза. Успокаиваю себя глотком вина. Отгоняю воспоминания.

– Итак, – говорю я своим пасынкам. – Давайте начнем.

НИК

Второй этаж

Моя мачеха призвала нас всех к порядку. Мы сидим наверху, в пентхаусе. Сходка нашей неблагополучной семейки. Вроде той, что мы устроили прошлой ночью, пока Джесс не явилась без предупреждения и не навела шороху. Я всегда любил английские выражения. Вообще-то у нас есть похожая поговорка: jeter un pavé dans la mare – бросить камень в пруд. И возможно, это более точное описание того, что произошло. Она разворошила все.

Я смотрю на остальных. Антуан хлещет вино – с таким же успехом он мог бы забрать всю бутылку. Бледная Мими почти готова выбежать из комнаты. Софи сидит неподвижно, с отсутствующим выражением лица. Моя мачеха, она выглядит не совсем обычно. Сначала я не могу понять, что в ней изменилось. Ни одна прядь не выбивалась из ее блестящего черного боба, шелковый шарф искусно завязан на шее. Но что-то здесь не так. И тут до меня доходит: на ее губах нет помады. Я не помню, видел ли я ее когда-нибудь без нее. Без помады она почему-то выглядит уязвимее. Старше, слабее, человечнее.

Антуан заговаривает первым.

– Эта маленькая глупая сучка в клубе. – Он поворачивает ко мне. – Все еще предлагаешь ничего не предпринимать, братишка?

– Я… я думаю, что самое главное – держаться вместе, – говорю я. – Выступить единым фронтом. Как семья. Это самое главное. Мы не можем сейчас рассориться.

Но глядя на их лица, я понимаю, что они все для меня неизвестные величины. У меня такое чувство, что я не знаю этих людей. Совсем нет. Меня не было так долго. И мы все настолько отдалились друг от друга, что не выглядим и не чувствуем себя настоящими. Даже друг с другом.

– Да, потому что до сих пор ты был ключевым игроком в этой семье, – говорит Антуан, заставляя меня чувствовать себя еще большим самозванцем, мошенником. Он жестом указывает на Софи. – И ты не уличишь меня в том, что я притворяюсь обожающим пасынком для этой salope.

– Эй, – пытаюсь остановить его я, – давай просто…

– Следи за своим языком, – шипит Антуану Софи. – Ты сидишь в моей квартире.

– О, это твоя квартира, да? – Он отвешивает ей дурашливый поклон. – Как жаль, а я не знал. Думал, что ты просто паразитка, живущая за папин счет, – а оказывается, что ты сама все заработала.

Мне было всего восемь или девять, когда папа женился на новой таинственной женщине, которая материализовалась в нашей жизни, но Антуан был старше, уже подросток. Мама так долго была парализована, томилась в своих покоях на третьем этаже. Новенькая была такой молодой, такой очаровательной. Я был немного одурманен. Антуан воспринял это несколько иначе. Он всегда тайно ее ненавидел.

– Просто прекрати это, – внезапно говорит Мими, закрывая уши руками. – Вы все. Не могу больше терпеть…

Антуан поворачивается к Мими с ужасной улыбкой на лице.

– Ах, – теперь он, заплетаясь, обращается к Мими, – а что касается тебя, ну ты ведь, на самом деле, не часть этой семьи, не так ли ma petite soeur[88]…

– Прекрати, – бросает Софи Антуану ледяным тоном: львица, защищающая своего детеныша.

Уиппет у ее ног вздрагивает и разражается лаем.

– О, я думаю, понятно в кого она пошла, – заявляет Антуан. – Как насчет того случая с учителем в школе? Папе пришлось пожертвовать крупную сумму денег и забрать ее оттуда, чтобы сохранить все в тайне. Но возможно, тут нечему удивляться, да? – Он поворачивается к Мими. – Учитывая, откуда она родом.

– Не смей так с ней разговаривать, – заявляет Софи. В ее голосе чувствуется угроза.

Я перевожу взгляд на Мими. Она просто сидит и смотрит на Антуана.

– Ладно, – вмешиваюсь я. – Ну же, давайте все просто…

– Да, дайте мне сказать, – говорит Антуан, – как всегда наш дорогой папаша решил свалить подальше от всего этого. Разве не так?

Мы все невольно бросаем взгляд на портрет отца на стене. Наверняка это мое воображение или игра света, но кажется, будто хмурый взгляд только что стал еще немного суровее. Я вздрогнул. Даже когда он находится за много километров, в этой квартире чувствуется его присутствие: его власть. Всевидящий, всемогущий Жак Менье.

– У твоего отца, – резко говорит Софи Антуану, – есть свой собственный бизнес, который требует внимания. Вы сами прекрасно понимаете. Это еще больше усугубит ситуацию, если он вернется. В его отсутствие мы все должны держать оборону.

– Как удивительно, его здесь нет, когда у нас дела дрянь. – Антуан громко смеется, но ничего смешного нет: это больше похоже на истерику.

– Он верит, что ты сможешь справиться самостоятельно, – говорит Софи. – Но, возможно, я требую слишком много. Посмотри на себя. Ты – сорокалетний мужчина и все еще живешь под его крышей, высасываешь его деньги. Он дал вам все. Тебе никогда не приходилось взрослеть. Отец все преподнес тебе на блюдечке с голубой каемочкой. Вы бесполезные тепличные цветы, слишком нежные для реального мира. Не в состоянии вылететь из гнезда. – Мне больно это слышать. – Прояви немного уважения к своему отцу.

– Что, правда? – Антуан одаривает ее мерзкой улыбкой. – Ты всерьез собираешься говорить мне об уважении, putain? – Последнее слово он прошипел себе под нос.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? – Она набрасывается на него, волна неистового гнева прорывается сквозь ледяной фасад.

– Как я смею? – Антуан хитро улыбается ей. – Vraiment? Серьезно? – Он поворачивается ко мне. – Ты знаешь, кто она такая? Ты знаешь, кто на самом деле наша элегантная мачеха? Ты знаешь, откуда она?

У меня были подозрения. Я взрослел, и подозрения росли вместе со мной. Но я не позволял себе думать о них всерьез, не говоря уже о том, чтобы озвучивать вслух, опасаясь гнева отца.

Антуан встает и выходит из комнаты. Спустя некоторое время он возвращается с большой рамкой в руках. Он разворачивает ее к нам лицом. Это черно-белая фотография, обнаженная натура в полный рост: та, что висела в кабинета отца.

– Повесь ее обратно, – говорит Софи, ее голос звучит угрожающе. Ее руки сжаты в кулаки. Она смотрит на Мими.

– Посмотри на нее, – говорит Антуан, указывая на Софи. – Разве она не преуспела? Шарфы от «Эрме», тренчи. Une vrais bourgeoise[89]. Вы бы никогда не узнали, не так ли? Вы бы никогда не узнали, что она, на самом деле, была…

Треск, оглушительный, как пистолетный выстрел. Это происходит слишком быстро, чтобы мы успели осознать происходящее: она так резко это сделала. Антуан сидит, прижимая руку к лицу, а Софи нависает над ним.

– Она ударила меня, – жалуется Антуан, голос его тихий и испуганный, как у ребенка. Его так бьют не впервые. Папа всегда давал волю рукам, а Антуану, как старшему, доставалось чаще всего. – Она, ударила меня. – Он убирает руку, и мы все видим след ее ладони на его щеке, яркий, багрово-розовый отпечаток.

Софи все еще стояла над ним, с занесенной рукой, будто готовая ударить его снова.

– Подумай, что скажет ваш отец, если услышит, как ты со мной разговариваешь.

Антуан снова переводит взгляд на портрет. С усилием отводит глаза. Он здоровый взрослый парень, но, кажется, почти замкнулся в себе. Все мы понимаем, что в присутствии отца он ни за что бы не осмелился так разговаривать с Софи. И мы все знаем, что, когда папа вернется, он дорого заплатит, если папа узнает о случившемся.

– Пожалуйста, можем мы просто сосредоточиться на важном? – пытаюсь я взять себя в руки. – У нас есть проблема посерьезнее, и ее пора обсудить.

Софи бросает на Антуана еще один ядовитый взгляд, затем поворачивается ко мне и натянуто кивает.

– Ты прав. – Она садится на свое место, и через мгновение эта холодная маска возвращается. – Я считаю, главное – мы не должны позволить ей разузнать больше. Мы должны быть готовы к ее возвращению. А если она зайдет слишком далеко? Николя?

Я киваю. Сглатываю.

– Да. Я знаю, что делать. Если дойдет до этого.

– Консьержка, – внезапно тихим и хриплым голосом объявляет Мими.

Мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть на нее.

– Я видела, как эта девушка, Джесс, заходила в домик консьержки.

Она направлялась к воротам, но консьержка выбежала и схватила ее. Они пробыли вместе не дольше десяти минут.

– Она смотрит на всех нас. – О чем… о чем они могли говорить все это время?

ДЖЕСС

Я смотрю на танцовщицу на сцене. Это она, та девушка, которая преследовала меня два дня назад, та, за которой я гонялась в метро. Она смотрит в ответ. Это мгновение, кажется, тянется целую вечность. Она выглядит такой же испуганной, как и в тот раз, когда поезд отъехал от платформы. А затем, будто выйдя из транса, она снова переводит взгляд на публику, улыбается, забирается на обруч. Занавес. Она исчезает.

Тео поворачивается ко мне.

– Что это было?

– Ты тоже заметил?

– Да. Она застыла на месте, смотрела прямо на тебя.

– Я встретила ее, – начинаю я. – Сразу после нашей первой встречи в кафе. – Я все рассказываю: как она следила за мной, как я бежала за ней в метро. Теперь мое сердце забилось чаще. Я думаю о Бене. О семье. О таинственной танцовщице. Все они кажутся мне частями одной и той же головоломки… Я знаю, что это так. Но как их объединить в одно целое?

После окончания шоу зрители допивают остатки шампанского из своих бокалов и, поднимаясь по лестнице, уходят в ночь.

Тео толкает меня локтем.

– Давай, идем. За мной.

Я собираюсь возразить – ну мы же не можем просто уйти, – но я останавливаюсь, когда вижу, что вместо того, чтобы просто подняться по лестнице с остальными гостями, которые расплачиваются, Тео распахнул дверь слева от нас. Это та самая дверь, которую мы приметили раньше, во время представления, и за которой постоянно исчезали те люди в костюмах.

– Давай попробуем поговорить с твоей знакомой, – бормочет он.

Он проскальзывает в дверь. Я иду за ним. Под нами темная, обитая бархатом лестница. Мы начинаем спускаться. Снизу слышны звуки, но они приглушенные, как будто доносятся из-под воды. Мне кажется, я слышу музыку, гул голосов, а затем внезапный пронзительный крик – мужской или женский.

Мы почти добрались до подножия лестницы. Я не решаюсь. Что-то заставляет меня насторожиться. За нами шорох других шагов.

– Стой, – говорю я. – Ты слышал?

Тео вопросительно смотрит на меня.

– Мне показалось, я слышала шаги.

Еще несколько секунд мы прислушиваемся в тишине. Ничего. Затем у подножия лестницы внезапно появляется девушка. Одна из танцовщиц. Вблизи она так ярко накрашена, что кажется, будто она в маске. Она внимательно смотрит на нас. На миг у меня возникает ощущение, что за толстым слоем тонального крема, накладными ресницами и красными губами на меня смотрит испуганная маленькая девочка.

– Мы ищем подругу, – быстро говорю я. И рискую, называя имя из записной книжки. – Ирина? Девушка из номера с обручем. Это по поводу моего брата Бена. Ты можешь сказать, что мы ее разыскиваем?

– Вам сюда нельзя, – шипит она. Она выглядит испуганной.

– Все в порядке, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. – Мы здесь не задержимся.

Она торопливо поднимается по лестнице, мимо нас, не оглядываясь. Мы продолжаем идти. В конце коридора дверь. Я упираюсь плечом, но ничего не выходит. Внезапно я осознаю, что мы глубоко под землей: на глубине двух этажей, не меньше. От этой мысли становится труднее дышать. Я пытаюсь подавить свой страх.

– По-моему, заперта, – говорю я.

Теперь звуки стали громче. Через дверь доносится что-то вроде стона, почти звериного.

Я снова дергаю за ручку.

– Она точно заперта. Может, попробуешь…

Но Тео не отвечает.

Я чувствую, что за нами кто-то наблюдает. А вот и он: швейцар, который встретил нас у входа, его огромная фигура заполняет собой коридор, его лицо скрыто в тени.

Черт.

– Qu’est-ce qui se passe? – спрашивает от тихо, зловеще, направляясь к нам. – Что вы здесь делаете?

– Мы заблудились, – мой голос срывается. – Я…искала туалеты.

– Vous devez partir, – велит он. А потом повторяет это по-английски: – Вам нужно уйти. Вам обоим. Прямо сейчас. – Его голос по-прежнему тихий, но в нем больше угрозы, чем в крике.

В нем читается: ни в коем случае не связывайтесь со мной.

Он кладет свою огромную руку мне на плечо. У него такая хватка – словно зажал металлическими тисками. Я пытаюсь отстраниться. Он сжимает крепче. У меня такое впечатление, что он даже не прилагает особых усилий.

– Эй, эй – это не обязательно, – протестует Тео. Швейцар не отвечает и не отпускает меня. Вместо этого он хватает Тео за руку, другой свободной рукой. И Тео, которого я до сих пор считала крупным парнем, внезапно становится похожим на ребенка, на марионетку, которую швейцар держит в своих руках.

На мгновение он застывает как вкопанный, наклонив набок голову. Я смотрю на Тео, он хмурится, явно так же смущен, как и я.

Затем я слышу негромкое бормотание и понимаю, что он прислушивается. Кто-то дает ему инструкцию через наушник.

Он выпрямляется.

– Пожалуйста, мадам, месье. – Все тот же пугающе вежливый тон, даже когда его рука еще сильнее сжимается, обжигая кожу, вокруг моего бицепса. – Без суеты. Следуйте за мной, сейчас же. – А затем направляет нас, тащит по коридору обратно на первый лестничный пролет, в зал со столами и сценой. Основной свет выключен, и сейчас там совершенно пусто. Нет, не совсем. Краем глаза я улавливаю высокую фигуру, стоящую совершенно неподвижно и наблюдающую за нами из одной из темной ниш в углу. Но мне не удается как следует рассмотреть ее, потому что теперь нас тащат вверх по лестнице.

Затем открывается входная дверь и нас вытаскивают на улицу, швейцар так сильно толкает меня в спину, что я спотыкаюсь и падаю вперед на колени.

Дверь за нами захлопывается.

Тео, которому удалось сохранить равновесие, протягивает руку и поднимает меня. Я вздыхаю с облегчением. Несмотря на то, что у меня болят колени и, как мне кажется, у меня сильно ушиблена рука, там было намного хуже. Я рада снова оказаться здесь, вдыхать ледяной воздух. Что если бы голос в его ухе дал другие инструкции? Что с нами бы тогда случилось?

Именно от этой мысли, а не от холода, я начинаю дрожать. Я плотнее запахиваю куртку.

– Давай уйдем отсюда, – говорит Тео. Интересно, думает ли он о том же: давай не дадим им шанса передумать.

Улица безмолвна, совершенно пустынна: только в витринах магазинов мерцают сигнальные огоньки и слышится шорох наших шагов по мостовой.

А потом я слышу новый звук: пара ног позади нас, шаги приближаются, быстрее, громче, пока мое сердце не начинает биться сильнее. Я оборачиваюсь. Высокая фигура в надвинутом капюшоне. И когда на ее лицо падает свет, я вижу, что это она. Девушка, которая следила за мной два вечера назад, девушка на обруче, та, которая сегодня вечером смотрела на меня в зале, словно увидела привидение.

КОНСЬЕРЖКА

Будка

Я вытираю пыль на верхнем этаже. Обычно в это время дня я убираю коридоры и лестницы – мадам Менье очень щепетильна в этом вопросе. Но сегодня вечером я вторглась на лестничную площадку. Это уже второе рискованное предприятие; до этого был разговор с девушкой. Нас могли заметить. Но я была в отчаянии. Вчера вечером я пыталась подсунуть ей под дверь записку, но она поймала меня и пригрозила ножом. Пришлось искать другой способ.

Потому что в первую ночь, по приезде, я увидела, какой она человек, когда она пришла на помощь Доминик, помогла ей сложить одежду обратно в чемодан.

Я не могла отступить и позволить разрушить еще одну жизнь.

Они все там, в пентхаусе: все, кроме него, главы семьи. Я могла бы воспользоваться потайной лестницей – я иногда пользуюсь ей для наблюдения, – но здесь акустика получше. Я не могу слышать всего, что они говорят, но время от времени улавливаю какое-нибудь слово или фразу.

Кто-то из них произносит его имя: Бенджамин Дэниелс. Я прижимаюсь плотнее к двери. К тому же сейчас они говорят о ней. Я думаю об этом жадном, заинтересованном, вдумчивом интересе девушки. О ее манерах. Да, она напоминает своего брата. Но также и мою дочь. Не внешне, конечно: никто не может сравниться с красотой моей дочери.

Однажды, не так давно, когда жара начала спадать, я пригласила Бенджамина Дэниелса в свой домик на чай. Сама я сказала, что хочу поблагодарить за вентилятор. Но на самом деле мне нужна была компания. Я не понимала, насколько была одинока, пока он не проявил ко мне интерес. Я поборола стыд, который испытывала из-за своей нищеты. И начала получать удовольствие от общения.

Он снова взглянул на фотографии на стенах, сидя со стаканом чая в руках.

– Элира: я правильно запомнил? Так зовут вашу дочь?

Я уставилась на него. Мне не верилось, что он вспомнил. Это меня тронуло.

– Совершенно верно, месье.

– Красивое имя, – отметил он.

– Оно означает «свободная».

– О, а на каком языке?

Я замялась.

– На албанском. – Я впервые решилась рассказать. По этой детали он мог бы догадаться о моем статусе здесь, во Франции. Я внимательно наблюдала за ним. Он просто улыбнулся и кивнул.

– Я был в Тиране. Замечательный город – такой оживленный.

– Я слышала, но я не очень хорошо его знаю. Я из маленькой деревни на Адриатическом побережье.

– У вас есть какие-нибудь фотографии?

Я замялась. Но какой в этом вред? Я подошла к своему крошечному столу, достала альбом. Он сел на стул напротив. Я отметила, как он бережно обращался с фотографиями, когда переворачивал страницы, как будто держал в руках что-то очень ценное.

– Как бы я хотел, чтобы у меня было что-то подобное, – внезапно признался он. – Я не знаю, что случилось с фотографиями, на которых я маленький. Не знаю, взгляну ли я на них снова…

Он остановился. Я уловила какой-то скрытый источник боли. Затем, как будто забыв об этом, он указал на фотографию.

– Только посмотри! Какой цвет моря!

Я посмотрела на нее. И взглянув, ощутила аромат дикого чабреца, запах соли в воздухе.

Он поднял глаза.

– Помню, вы говорили, что приехали за дочерью в Париж. Она здесь не задержалась?

Я обратила внимание, как его взгляд метнулся по комнате. И услышала невысказанный вопрос. Не то чтобы я сбежала из дома от бедности ради лучшей доли здесь. Зачем ради этого бросать свою прежнюю жизнь?

– Я не собиралась здесь оставаться, – открылась я.

Я смотрела на стену с фотографиями. Элира глядела на меня – в пять, в двенадцать, в семнадцать – красота ее крепла, менялась, но ее улыбка оставалась прежней. И взгляд такой же. Я помнила ее грудным младенцем: темные глаза смотрели на меня с такой ясностью, ум не по годам. Когда я заговорила, то обращалась не к нему, а к ее образу.

– Я приехала сюда, потому что переживала за нее.

Он подался вперед.

– Но почему?

Я взглянула на него. На мгновение я почти забыла, что он здесь. Я колебалась. Никогда никому раньше я не рассказывала об этом. Но он казался таким заинтересованным, таким неравнодушным. И в нем чувствовалась боль. Раньше, даже когда он оказывал мне небольшие знаки внимания, я видела в нем одного из них. Человека другого вида. Богатого, титулованного. Но этот проблеск боли сделал его человеком.

– Она забыла позвонить, хотя и обещала. И когда в конце концов я получила от нее весточку, ее голос звучал совсем по-другому. – Я рассматриваю фотографии. – Я… – Стараюсь подбирать слова. – Она рассказала, что была занята, что много работала. Я старалась не брать в голову. Старалась радоваться за нее. – Но я знала. Материнский инстинкт подсказывал мне, что-то случилось. Ее голос звучал иначе. Был какой-то хриплый, больной. Но хуже того, ее голос звучал неопределенно; не похожий на нее. Каждый раз, когда мы разговаривали до этого, я чувствовала, что она рядом со мной, несмотря на сотни километров между нами. Теперь, несмотря на расстояние, я чувствовала, как она ускользает. Это меня напугало.

Я перевела дух.

– В следующий раз она позвонила через несколько недель.

Сначала я слышала только вздохи. Потом наконец смогла разобрать слова:

– Мне так стыдно, мама. Мне так стыдно. Это место – оно плохое. Там творятся ужасные вещи. Люди там нехорошие. И… – следующая часть была настолько невнятной, что я ничего не могла разобрать. И тогда до меня дошло, что она рыдала; рыдала так сильно, что не могла говорить. Я так сильно сжала телефон, до боли в руке.

– Моя хорошая, я тебя не слышу.

– Я сказала… сказала, что и я тоже, я не очень хороший человек.

– Ты хороший человек, – твердо сказала я ей. – Я знаю тебя: и ты моя дочь, и ты хорошая.

– Это не так, мама. Я натворила ужасные вещи. И я даже не могу там работать.

– Почему?

Долгая пауза. Такая утомительная, что я решила, что наш разговор прервался.

– Я беременна, мама.

Сначала я подумала, что не расслышала ее как следует.

– Ты… беременна? – Она не только не была замужем, но и не упоминала никакого партнера; никого особенного. Я была так потрясена, что на мгновение потеряла дар речи. – Сколько месяцев?

– Пять месяцев, мама. Я больше не могу это скрывать. Я не могу работать.

После этого я услышала звук ее плача. Я понимала, что должна сказать что-то ободряющее.

– Но я… так счастлива, моя дорогая, – сказала я ей. – Я буду бабушкой. Это ведь чудесно. Я начну копить. – Я старалась отвечать, не выдавая своей паники, – мне нужно поторопиться с этим. Придется взять подработку – придется занимать. На это нужно время. – Я приеду в Париж, – сказала я. – Чтобы помочь тебе с ребенком.

Я посмотрела на Бенджамина Дэниелса.

– Это заняло время, месье. Это оказалось недешево. Потребовалось полгода. Но в итоге у меня появились деньги, чтобы приехать сюда. – У меня была виза, она позволяла остаться на несколько недель. – Я знала, что она уже родила ребенка, хотя я не получала новостей от нее последние несколько недель. – Я старалась не паниковать по этому поводу. Вместо этого попыталась представить, каково это – впервые взять на руки своего внука. Зато я была бы рядом и помогла заботиться о ребенке; позаботиться о ней: это было важно.

Когда я приехала, у меня не было ее домашнего адреса. Поэтому я отправилась к ней на работу. Я знала адрес; она много раз упоминала о нем. Это представлялось мне таким элегантным, изысканном местом. В богатой части города, как она описывала.

Швейцар посмотрел на меня в моей бедной одежде.

«Уборщицы заходят с черного входа», – сказал он.

Я не обиделась, в каком-то роде это было ожидаемо. Я нашла вход, проскользнула внутрь. И поскольку я выглядела как обычно, меня никто не заметил. Никто не обращал на меня никакого внимания, никто не говорил, что я не должна там быть. Я нашла женщин – девушек, – которые работали с моей дочерью, которые знали ее. И когда…

Какое-то время я не могла говорить.

– Когда что? – мягко подсказал он.

– Моя дочь умерла, месье. Она умерла при родах девятнадцать лет назад. Я пришла работать сюда и с тех пор осталась здесь.

– А ребенок? Ребенок вашей дочери?

– Но, месье. Очевидно, вы не поняли. – Я забрала у него альбом с фотографиями и убрала обратно в бюро вместе с моими реликвиями, с моими сокровищами. Я годами собирала их: первый зуб, детский ботиночек, школьный аттестат. – Здесь моя внучка. Вот почему я пришла сюда. Почему я работаю все эти годы в этом доме. Я хочу быть рядом с ней. Хочу видеть, как она растет.

* * *

Одно слово из-за двери пентхауса, и внезапно я возвращаюсь в настоящее. Я только что отчетливо услышала, как один из них произнес: «Консьержка». Я отступаю назад, в темноту, стараясь осторожно идти по скрипучему паркету. Инстинкт подсказывает: я не должна здесь находиться. Нужно вернуться в свой домик. Прямо сейчас.

МИМИ

Четвертый этаж

Я ворвалась обратно в квартиру. Захожу прямо в комнату, расхаживаю взад-вперед, смотрю вниз, во двор. Сидеть там, с ними со всеми – просто ад. Разговаривали, орали друг на друга. Я просто хотела, чтобы все это закончилось. Я так сильно хотела побыть в одиночестве.

Мими. Мими. Мими.

Лишь спустя какое-то время я определяю, откуда доносится голос.

В дверях стоит Камилла, уперев руки в бока.

– Мими? – Она подходит ко мне, щелкает пальцами перед моим лицом. – Але? Что с тобой?

– Quoi? Что? – Я пялюсь на нее.

– Просто ты смотрела в окно. Как какой-то зомби. – Она изображает мое выражение лица: широко раскрытые глаза, отвисшая челюсть. – На что ты смотрела?

Я пожимаю плечами. Я даже не осознавала этого. Но, должно быть, я смотрела на его квартиру. Трудно избавиться от старых привычек.

– Putain, ты пугаешь меня, Мими. Ведешь себя так… странно. – Делает паузу. – Даже более странно, чем обычно. – Затем она хмурится, как будто что-то обдумывает. – С той самой ночи. Когда я поздно вернулась, а ты еще не спала. Что случилось?

– Rien. – отвечаю я. – Ничего. – Почему она просто не оставит меня в покое?

– Я тебе не верю, – говорит она. – Что произошло здесь до моего возвращения той ночью? Что происходит?

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Мне не справиться со всеми этими вопросами. С этим дознанием. Я чувствую, что вот-вот взорвусь. Изо всех сил стараясь держать себя в руках, произношу:

– Мне просто… мне нужно побыть одной прямо сейчас, Камилла. Мне нужно собственное пространство.

Она не понимает намека.

– Эй, это как-то связано с тем парнем, о которым ты так загадочно рассказывала? Разве не сработало? Если бы ты поделилась, может, я бы помогла…

Я больше не могу этого выносить. Белый шум гудит в моей голове. Я встаю. Ненавижу то, как она смотрит на меня: озабоченно и встревоженно. Почему до нее просто не доходит? Внезапно я понимаю, что не хочу видеть ее лица.

Как будто было бы намного лучше, если бы ее вообще здесь не было.

– Просто заткнись! Foutre le camp. Отвали. Просто… просто оставь меня одну.

Она отходит от меня.

– И меня тошнит от твоей назойливости, – говорю я. – Меня тошнит от твоего бардака вокруг, куда ни глянь. Меня тошнит от того, что ты таскаешь своих, своих… мужиков сюда. Может я и чокнутая – да, я знаю, что все твои друзья так считают, – но ты… ты отвратительная маленькая шлюха.

И я думаю, теперь у меня получилось. Она отходит от меня с удивленным взглядом. Затем исчезает из комнаты. Мне не лучше, но, по крайней мере я могу снова дышать.

Из ее спальни доносятся звуки: выдвигаются ящики, хлопают дверцы шкафов. Через несколько минут она появляется с парой холщовых сумок в каждой руке, из которых высыпаются разные вещи.

– Знаешь, что? – говорит она. – Может, я и отвратительная маленькая шлюшка, но ты спятившая сучка. Мне все надоело, Мими, это безумие. А у Доминик своя квартира. Больше никакой мельтешни. Я ухожу.

Я знаю только одного человека с таким именем. В этом нет никакого смысла.

– Доминик…

– Да. Бывшая твоего брата. Все это время он думал, что она флиртует с Беном. – Легкая улыбка. – Это была хорошая обманка, да? В любом случае. Это совсем другое дело. Это настоящая сделка. Я люблю ее. Больше никакой Камиллы – как ты меня назвала? – отвратительная маленькая шлюшка. – Она повыше закидывает сумку на плечо. – Уф. Ну что ж. Увидимся, Мими. Удачи в твоих гребаных делах.

Через несколько минут она ушла. Я снова поворачиваюсь к окну.

Смотрю, как она шагает через двор, с сумкой на плече.

На мгновение я действительно чувствую себя лучше, спокойнее, свободнее. Я полагала, что буду соображать лучше, когда она уйдет. Потому что сейчас тихо; но буря в моей голове не затихает. И я не знаю, что меня пугает сильнее – она сама или то, что она заглушает.

Я отрываю взгляд от дворика. Еще раз смотрю на его квартиру. Неделю назад я вошла туда с помощью ключа, украденного из домика консьержки. Я ходила в тот домик еще маленькой девочкой, прокрадывалась туда, когда точно знала, что старуха убирается на одном из верхних этажей. Раньше это меня завораживало: он походил на сказочный домик в лесу. У нее на стенах висели эти таинственные фотографии, доказательство, что до того, как она приехала сюда, у нее действительно была другая жизнь, как бы не тяжело было в это поверить. На многих из них красивая молодая женщина: как принцесса из сказки.

Теперь, повзрослев, я, конечно, знаю, что в хижине нет ничего волшебного. Это просто крошечное, одинокое жилище бедной старой женщины; и это угнетает. Но я все равно хорошо помнила, где она хранила главный набор ключей. Разумеется, ей не разрешено пользоваться ими. Они на случай чрезвычайных ситуаций, скажем, если в одной из квартир произойдет потоп, пока мы будем в каком-нибудь отпуске. И у нее нет набора ключей от квартиры моих родителей: это запрещено.

Был ранний вечер, сумерки. Я ждала, следила за ним. Он – в одной рубашке, и было прохладно, так что я не рассчитывала, что он уйдет далеко. Может, пройдет всего несколько улиц, чтобы купить сигарет в tabac[90], и это даст мне достаточно времени, чтобы совершить задуманное.

Я сбежала вниз по единственной лестнице и вошла в квартиру на третьем этаже.

Под одеждой на мне было новое нижнее белье, то, что я купила с Камиллой. Я ощущала его гладкость. Чувствовала себя более храброй. Более смелой.

Я планировала ждать его возвращения. Хотела сделать ему сюрприз. Я была бы единственной хозяйкой положения.

Я столько раз наблюдала за ним из своей спальни. Но стоять в его квартире было совсем иначе, там я ощущала его присутствие. Чувствовала его запах под странным, затхлым, старушечьим душком этой квартиры. Я немного побродила вокруг, просто вдыхая его аромат. Все это время его кот преследовал меня, наблюдая. Как будто знал, что я замышляю что-то нехорошее.

Я открыла холодильник и порылась в шкафах. Посмотрела его записи, коллекцию книг. Вошла в спальню и легла на его кровать, которая все еще хранила следы его тела, и я ловила этот аромат на подушках. Я изучила туалетные принадлежности в его ванной, пооткрывала крышки. Брызнула его туалетной водой с ароматом лимона на рубашку и волосы. Открыла шкаф и зарылась лицом в его рубашки, но лучшие лежали в корзине для белья – те, которые он носил, те, которые пахли его кожей и потом. Лучше этого были только короткие волоски, которые я обнаружила вокруг раковины, где он брился и не успел все смыть. Я собрала пальцем несколько штук. И проглотила их.

Если бы я наблюдала за собой, то наверняка сказала бы, что выгляжу как человек, охваченный amour fou: одержимой, безумной любовью. Но amour fou, как правило, безответна. А я знала, что он чувствовал то же самое: это самое важное. Я просто хотела стать частью этого, этого мира, его мира. В моей голове крутились тысячи разговоров с ним. Я рассказала ему о своих братьях. Какой Ник, на самом деле, жалкий неудачник, живущий на папины деньги, и я, искренне не понимала, почему Бен с ним дружит. Как только я закончу школу, я уеду отсюда. Отправлюсь путешествовать по миру.

Мы могли бы отправиться вместе.

Я нашла на кухне стакан и налила себе немного «Рикара». Мне был отвратителен его лакричный вкус, но требовалось выпить для дела. Затем я сняла с себя одежду. Легла на его кровать: жду, как подарок, оставленный там на подушке. Но через некоторое время я почувствовала себя глупо. Может быть, действие «Рикара» закончилось. Я стала замерзать. Все оказывалось не так, как я придумала в своей голове. Я рассчитывала, что он вернется раньше.

Прошло полчаса. Как долго он там пробудет?

Я подошла к его столу. Хотела прочитать, что он писал так поздно ночью – строчил заметки, печатал на своем ноутбуке.

Нашла записную книжку. «Молескин»: точно такой же, какой я использую для рисования. Еще один признак того, что нам суждено быть вместе: родственные души, две половинки. Музыка, тексты. Мы были так похожи.

Это было то, что он говорил мне той ночью, когда мы сидели вместе в темном парке. И до этого, когда он дал мне пластинку. Изгои, но изгои, держащиеся вместе.

Книга была полна заметок о ресторанах. Маленькие каракули между надписями. Визитки ресторанов, спрятанные между страницами. Это меня приближало к нему. Его почерк: красивый, интеллигентный, немного… колючий. Именно так, как я себе и представляла. Изящный, как пальцы, которые коснулись моей руки в ту ночь в Олимпии. Я еще больше влюбилась в него, увидев его почерк.

А потом, на последней странице, была запись с моим именем. А после него вопросительный знак, вот так.

– Мими?

О боже. Он писал обо мне.

Я должна была узнать больше, должна выяснить, что это значит. Открыла его ноутбук. Он запросил пароль. Merde. Ни единого шанса угадать. Это может быть буквально все что угодно. Я попробовала парочку. Его фамилия. Его любимая футбольная команда – я видела футболку «Манчестер Юнайтед» в его шкафу. И тут мне пришла идея. Я подумала о той цепочке, которую он всегда носил, о той, которая, по его словам, досталось ему от матери. Я набрала:

StChristopher

Не то: снова неудача. Это было просто слепое предположение, так что я не удивилась. Но просто потому, что я могла, я попробовала снова, заменив некоторые буквы цифрами, усложнив шифрование:

5tChr1st0ph3r

И на этот раз, когда я нажала enter, окно с паролем закрылось, и открылся его рабочий стол.

Я уставилась на экран. Я не могла поверить, что додумалась до этого. Это должно что-то означать, правда же? Подтверждение того, насколько хорошо я его знаю. Я слышала, что писатели скрывают свою работу точно так же, как я скрываю свое творчество, но мне показалось, что он почти хотел, чтобы я нашла и прочитала его.

Я перешла к его документам; к «Недавно открытым». И вот оно прямо наверху. Все остальные были подписаны названиями ресторанов, очевидно, это были отзывы. Но этот озаглавлен: Вина Менье СРЛА. Судя по дате и времени, над документом он работал час назад. Я открыла его.

Merde, мое сердце билось так быстро.

Взволнованная, напуганная, я стала читать.

Но мне сразу захотелось прекратить; я пожалела, что вообще открыла этот текст.

Я не знала, чего я ожидала, но явно не этого.

Мне казалось, что весь мир вокруг меня рушится.

Меня затошнило.

Но я не могла остановиться.

ДЖЕСС

Девушка выходит вперед, в свет уличного фонаря. Она выглядит совсем по-другому, нежели на сцене. На ней дешевая куртка из искусственной кожи, под ней джинсы и худи, но кроме того, она сняла этот густой макияж. Она выглядит менее эффектно, но в то же время гораздо красивее. И моложе. Намного моложе. В тот раз в темноте возле кладбища я не разглядела ее хорошенько – спроси меня тогда, я бы предположила, что ей под тридцать. Но сейчас я бы сказала, что ей где-то восемнадцать или девятнадцать, примерно того же возраста, что и Мими Менье.

– Зачем вы пришли? – шипит она с сильным акцентом. – В клуб.

Я помню, как она развернулась и убежала, когда мы встретились в первый раз. И понимаю, что мне нужно действовать осторожнее, чтобы не спугнуть ее.

– Мы все еще ищем Бена, – спокойно говорю я. – И мне кажется, что ты знаешь что-то такое, что может помочь. Я права?

Она что-то бормочет себе под нос, кажется, она произносит слово курва. На миг мне кажется, что она вот-вот развернется и снова убежит, как в нашу первую встречу. Но она остается на месте – даже подходит немного ближе.

– Не здесь, – шепчет она. Она нервно оглядывается. – Нам нужно отойти куда-нибудь. Подальше отсюда.

Она уводит нас с шикарных улиц с модными автомобилями и сверкающими витринами магазинов. Мы идем по аллеям мимо красных и золотых фасадов кафе с плетеными стульями снаружи, вроде того, где я встретила Тео, мимо плакатов, рекламирующих меню Prix Fixe[91], мимо групп туристов, все еще слоняющихся без дела. Их мы тоже оставляем позади. Мы идем по улицам с барами и громким техно, мимо какого-то клуба с длинной очередью, извивающейся за углом. Попадаем в новый район, где вывески ресторанов написаны на арабском, китайском и других языках, которых я даже не знаю. Мы проходим мимо вейп-магазинов, телефонных магазинов, все выглядят совершенно одинаково, витрин с манекенами в париках разных фасонов, магазинов, торгующих дешевой на вид мебелью. Это нетуристический Париж. Мы пересекаем перекресток хлипких на вид палаток, стоящих в центре небольшого участка травы, группа парней готовит еду на маленькой самодельной плите, руки в карманах, стоят близко, чтобы согреться.

Девушка ведет нас в какое-то круглосуточное заведение с мерцающей вывеской над дверью и парой маленьких металлических столиков в глубине, освщенных тусклым светом.

Мы садимся за маленький столик в углу. Трудно представить себе что-то более контрастирующее с гламурным клубом, который мы только что покинули.

Может быть, именно поэтому она выбрала эту забегаловку. Тео заказывает каждому из нас по пачке чипсов. Девушка берет огромную пригоршню и макает все вместе в одну из баночек с чесночном соусом, а затем каким-то образом жадно запихивает все в рот.

– Кто это? – бормочет она с набитым ртом, кивая на Тео.

– Это Тео, – отвечаю я. – Он работает с Беном. Помогает мне. Я Джесс. Как тебя зовут?

Короткая пауза.

– Ирина.

Ирина. Как я и предполагала. Имя, которое Бен нацарапал на том листе с винными счетами, который я отыскала в его словаре. Спросить Ирину.

– Бен сказал, что вернется, – внезапно жалобно произносит она. – Он сказал, что вернется за мной. – В выражении ее лица есть что-то знакомое. Ага. Еще одна, кто влюбилась в моего брата. – Он обещал, что заберет меня из этого места. Поможет найти новую работу.

– Уверена, он хотел помочь, – осторожно говорю я. Бен мог такое пообещать. Обещать вещи, которые не может выполнить. – Но, как я уже говорила, он исчез.

– Что случилось? – спрашивает она. – Как вы думаете, что с ним?

– Мы не знаем, – отвечаю я. – Но я нашла карточку клуба в его вещах. Ирина, если есть что-нибудь, что ты можешь нам рассказать, хоть что-нибудь, ты поможешь нам найти его.

Она оценивающе смотрит на нас обоих. Кажется, она смущена тем, что у нее есть над нами власть, тем, что мы нуждаемся в ней. И к тому же она очень напугана. Оглядывается через плечо каждые несколько секунд.

– Мы можем тебе заплатить, – говорю я. Я смотрю на Тео. Он, закатывая глаза, вытаскивает бумажник.

Когда мы договариваемся о наличных – Ирина рада даже смехотворно малой сумме – и когда она доела чипсы, окунув их в две наши баночки с чесночным соусом, тогда она, отгораживаясь, подтягивает одну ногу к столу, сквозь ее рваные джинсы на колене просвечивает бледная кожа с синяком. Отчего-то мне вспоминаются ссадины на детской площадке, я думаю о ребенке, которым она не так давно была.

– Закурить не найдется? – спрашивает она Тео. Он передает ей сигарету, и она закуривает. Ее колено ударяется о стол с такой силой, что подскакивают маленькие солонки и перечницы.

– Кстати, ты была очень хороша, – говорю я, пытаясь придумать что-нибудь безопасное для начала. – Как ты танцевала.

– Я знаю, – серьезно говорит она, кивая. – У меня все хорошо. Я лучшая в «Ла Петит Мор». Пока я не оказалась здесь, я танцевала. Когда я пришла на работу, они говорили, что им нужны танцовщицы.

– Похоже, публике действительно понравилось, – говорю я. – Шоу. Мне показалось, что твое выступление было очень… – Я подбираю слово. – Утонченное.

Она поднимает брови, затем издает что-то вроде «ха», в котором нет ни капли смешного.

– Шоу, – бормочет она. – Вот об этом он и хотел узнать. Бен. Похоже, он уже что-то знал. Наверное, ему кто-то уже что-то рассказал.

– Рассказал ему что-то о чем? – подсказываю я.

Она долго затягивается сигаретой. Я замечаю, как дрожит ее рука.

– Что шоу, все это, просто… – Кажется, она подбирает выражения. – Окно… заглядывать. Нет. Разглядывание витрин. На самом деле это место другое. Потому что потом они спускаются вниз. Особые гости.

– Что это значит? – говорит Тео, подаваясь вперед. – Особые гости?

Нервный взгляд через окно на улицу. Затем внезапно она достает из кармана куртки сверток банкнот, которые Тео дал ей, и протягивает ему.

– Я не могу этого сделать…

– Ирина, – аккуратно говорю я, – мы не собираемся тебя во что-то втягивать. Поверь мне. Мы никому не расскажем. Мы просто пытаемся выяснить, что знал Бен, потому что это может помочь нам его отыскать. Все, что ты расскажешь, может оказаться важным. Я… правда очень боюсь за него. – Когда я произношу это, мой голос срывается: никакого притворства. Я наклоняюсь вперед, умоляя ее: – Пожалуйста. Прошу, помоги нам.

Кажется, она все это обдумывает, принимает решение. Она делает глубокий вдох. Затем тихим голосом начинает рассказывать.

– Особые гости платят за другой вид билетов. Богатые люди. Важные люди. Женатые люди. – Она поднимает руку для наглядности, касается своего безымянного пальца. – Мы не знаем имен. Но мы знаем, что они серьезные люди. С помощью… – она потирает большой и указательный пальцы: денег. – Они спускаются вниз. В другие комнаты, внизу. Мы делаем им приятно. Говорим, какие они красивые, сексуальные.

– И они, – Тео прочищает горло, – покупают что-нибудь?

Ирина непонимающе смотрит на него.

Я думаю, что она не понимает, о чем речь.

– Они платят за секс? – спрашиваю я, понижая голос до шепота. – Вот что он имеет в виду.

Она снова смотрит из окна в темноту улиц. Она практически зависает на месте, будто готовая в любой момент сорваться с места.

– Хочешь еще денег? – спрашиваю я. Мне хочется, чтобы она попросила сумму побольше. Я уверена, что Тео может себе это позволить.

Она быстро кивает.

Я толкаю Тео локтем.

– Продолжай тогда.

Немного нехотя он достает из кармана еще пару купюр и протягивает их ей через стол. Затем, словно читая по какому-то сценарию, она говорит:

– Нет. В этой стране это незаконно. Платить за это.

– О. – Мы с Тео смотрим друг на друга. Я думаю, мы оба, должно быть, думаем об одном и том же. Тогда как в таком случае…?

Но она продолжает.

– Они не платят за это. Поступают умнее. Они покупают вино. Они тратят огромные бабки на вино. – Она растопыривает руку и показывает. – Есть код. – Она считает, загибая пальцы. – Первый урожай, зеленый. Некоторым мужчинам это нравится больше всего. Винтаж, немного старше, искуснее. Премьер крю – это… особая услуга. И мы делаем все, чего они от нас хотят. Мы принадлежим им эту ночь. Они выбирают девушку – или девушек, – которых хотят, и потом идут в специальную комнату с замком на двери. Или мы идем куда-нибудь с ними. Отель, апартаменты…

– Ах, – восклицает Тео, скривившись.

– Девушки в клубе. У нас нет семей. Нет денег. Некоторые сбежали из дома. Некоторые – многие – нелегалы. – Она наклоняется к нам. – А еще у них наши паспорта.

– Значит, ты не можешь уехать из страны, – говорю я, поворачиваясь к Тео. – Это же просто чудовищно.

– Я все равно не могу туда вернуться, – внезапно яростно говорит она. – В Сербию. Дома… дома не очень хорошая ситуация, – добавляет она, защищая себя. – Но я никогда не думала… я никогда не думала, что окажусь в таком месте. – Они понимают, что мы не пойдем в полицию. Один из клиентов вроде сам полицейский. Из тех, из верхушек. Другие заведения закрывают. Но не это место.

– Ты правда сможешь это доказать? – спрашивает Тео, наклоняясь вперед.

На его слова она оглядывается через плечо и понижает голос. Затем она кивает.

– Я фотографирую. Есть фотография так называемого полицейского.

– У тебя есть фотографии? – Тео нетерпеливо наклоняется вперед.

– Они забирают наши телефоны. Но когда я начала общаться с Беном, он подарил мне фотоаппарат. Я собиралась отдать это твоему брату. – Она лезет в карман своей кожаной куртки и достает карту памяти. Она подталкивает ее через стол ко мне. – Это не такие уж хорошие фотографии. Мне нужно было быть осторожной. Но я думаю, этого хватит.

– Я возьму их, – говорит Тео, протягивая руку.

– Нет, – Ирина глядит прямо на меня. – Не он. Только ты.

– Спасибо. – Я беру карту и кладу в карман своей куртки.

– Я сожалею, – говорю я, потому что мне кажется важным это сказать. – Сожалею, что это случилось с тобой.

Она, съежившись, пожимает плечами.

– Может быть, это лучше, чем остальное. Знаешь ли… По крайней мере, тебя не убьют в конце переулка или в Булонском лесу, или не изнасилуют в машине какого-то парня. За нами больше следят. А иногда покупают нам подарки, чтобы нам было приятно. Некоторым девушкам покупают красивую одежду, украшения. Некоторые ходят на свидания, становятся подружками. Все счастливы.

Вот только она совсем не выглядит счастливой.

– Ходят слухи… – Она наклоняется ближе, говорит тише.

– Что? – спрашивает Тео.

– Что жена владельца тоже оттуда.

Я пристально смотрю на нее.

– Из этого клуба?

– Ага. Что она была одной из девушек. Так что, я думаю, кто-то преуспел.

Я пытаюсь это переварить. Софи Менье? Бриллиантовые серьги, шелковые рубашки, ледяной взгляд, квартира в пентхаусе, чувство превосходства над остальными… она была одной из них? Секс-работницей?

– Но богатые мужья не для всех. Некоторые девушки, знаете ли… заболевают. Мы стараемся предохраняться. Но некоторые мужчины – они отказываются их надевать. Или снимают их тайком.

– Ты про ИППП? – спрашиваю я.

– Да. – А затем едва слышно. – Я кое-что подцепила. – Она морщится от стыда и отвращения. – После этого я поняла, что нужно как-то уйти. И некоторые девушки беременеют. Такое случается, понимаете? Говорят, очень давно была девушка, которая забеременела, она хотела сохранить ребенка, или, может быть, было уже поздно что-то делать… в любом случае, говорят, когда она начала… – Она изображает, как сгибается пополам от боли.

– Рожать?

– Да. Когда это началось, она пришла в клуб; идти ей было больше некуда. Когда ты нелегал, тебе страшно ложиться в больницу. Она родила ребенка в клубе. Но они сказали, что роды были сложные. Слишком много крови. Они забрали ее тело, и никто никогда не узнал о ее существовании. Никаких проблем. Потому что она была нелегалом.

Господи боже.

– И ты рассказала все это Бену? – спрашиваю я ее.

– Да. Он сказал, что позаботится обо мне. Поможет мне выбраться. Начать все заново. Я говорю по-английски. Я умная. Хочу нормальную работу. Официанткой, что-то такое. Потому что… – Ее голос дрожит. Она подносит руку к глазам. Я вижу, как блестят слезы. Она смахивает их тыльной стороной ладони, почти сердито, как будто у нее нет времени на что-то вроде слез. – Это не то, ради чего я приехала в эту страну. Я приехала за новой жизнью.

И хотя я никогда не плачу, я чувствую, как у меня щиплет в глазах. Я понимаю ее. Каждая девушка заслуживает этого. Шанса на новую жизнь.

МИМИ

Четвертый этаж

Я сижу здесь, на своей кровати, всматриваясь в темноту его квартиры, и вспоминаю. На его ноутбуке три дня назад я прочитала о месте с запертой комнатой. О том, что происходило в тех комнатах. О женщинах. Мужчинах.

О том, как все было – и есть – связано с этим местом. С нашей семьей.

Приступ тошноты. Все написанное, это ошибка. Это не может быть правдой. Но там были имена. Там были детали. Столько чудовищных подробностей. И папа…

Это неправда. Я отказывалась в это верить. Но разум подсказывает, что все это правда.

А потом я снова увидела собственное имя, как в записной книжке. Только теперь меня переполнял страх. Я ведь тоже каким-то образом связана с этим местом. Мой старший сводный брат наговорил ужасных вещей. Я всегда думала, что это просто оскорбления. Теперь я засомневалась. Не знаю, смогу ли заставить себя прочитать дальше, но понимаю, что должна. И что я обнаружила дальше… Моя жизнь будто развалилась на части. Теперь стало понятно, почему полжизни я чувствовала себя изгоем. Теперь я узнала, почему папа всегда так обращался со мной. Потому что на самом деле я была не их дочерью. И это еще не все: я мельком увидела строчку о моей настоящей матери, но я не могла прочитать ее, потому что мои глаза заволокло слезами…

Затем я услышала у двери шаги. Merde. Я захлопнула ноутбук. Он вернулся.

О боже. Как мне смотреть ему в глаза? Не сейчас. Не в таком состоянии. Теперь все изменилось, рухнуло. Все, во что я верила, разбилось вдребезги. Я даже больше не понимала, кто я такая.

Я побежала в спальню. Времени не было. В шкаф. Я рывком распахнула двери, проскользнув в темноту, и затаилась.

Он поставил пластинку, и по квартире разлилась музыка, та же музыка, которая доносилась до меня летними ночам. Как будто это специально для меня. Это разрывало мне сердце.

Это неправда. Это неправда.

Я услышала, как он вошел в комнату. Через замочную скважину наблюдала, как он ходит вокруг. Он стянул с себя свитер. Я увидела его живот, ту стрелку волос, которую заметила еще в первый день. Я подумала о девушке, которой я была, о той, что с балкона следила за ним. Я презирала ее за то, какой маленькой наивной идиоткой она была. Избалованный ребенок. Думала, что у нее проблемы. Она даже понятия не имела. Но в то же время, я сокрушалась о том, что потеряла ее. Понимая, что никогда не смогу к ней вернуться.

Он вплотную подошел к шкафу – я вжалась в темноту – а затем он снова отошел, направился в ванную. Я слышала, как он включает душ. Единственное мое желание – выбраться оттуда. Это был шанс. Я толкнула дверь и вышла. Передо мной пустая комната. Я слышала, как он ходит по ванной, как открывается дверь душа. На цыпочках я шла по полу. Почти бесшумно. Затем раздался стук во входную дверь. Putain

Я побежала назад, обратно в шкаф, снова пригибаясь в темноте.

Слышала, как затих душ. Слышала, как он пошел открывать, приветствовал в дверях того, кто пришел.

А потом раздался другой голос. Я сразу узнала его, конечно, я узнала. Какое-то время они разговаривали, но я не могла уловить, о чем именно они говорили. Я приоткрыла дверцу шкафа, пытаясь расслышать.

Потом они направились в спальню. Зачем? Что они делали в спальне? Для чего им двоим приходить туда? Я могла разглядеть их через замочную скважину. Даже в этих мимолетных взглядах я заметила, что их язык тела – какой-то странный, не до конца мне понятный. Но я понимала, что-то было неправильным… не таким, как должно быть.

А потом произошло это. Я видела их вдвоем. Видела их губы. Казалось, все происходит в замедленной съемке. Я так сильно впилась ногтями в ладонь, что думала, у меня вот-вот пойдет кровь. Этого не могло быть. Это было нереально. Я провалилась в темноту, зажав рот кулаком, впившись зубами в костяшки пальцев, чтобы удержаться от крика.

Я услышала, как снова включился душ. Вдвоем они идут в ванную, закрывают дверь. Теперь настал мой час. Меня не пугало, что они могут меня застукать. Теперь все было неважно, лишь бы выбраться оттуда. Я бежала так, словно спасала свою жизнь.

Вернувшись в квартиру, я разрыдалась. Я ревела так сильно, что едва могла дышать. Я не могла вынести эту боль. Я перебирала в уме все планы, которые строила для нас двоих. Я знала, что он тоже это почувствовал, то, что было между нами в парке той ночью. А теперь все разрушил. Он все испортил.

Я достала его портреты и заставила себя взглянуть на них. Горе превратилось в ярость. Гребаный ублюдок. Гребаный лживый fil de pute[92]. Я схватила нож для резки холста с таким острым лезвием, что можно пораниться, просто прикоснувшись к нему большим пальцем. Поднесла его к первому холсту и проткнула насквозь. Мне казалось, будто он наблюдает за мной своими прекрасными глазами, спрашивая, что я делаю, поэтому я проделала в них дыры, чтобы больше не чувствовать на себе его взгляд. А потом я порезала все, проткнула полотно лезвием, наслаждаясь тем, как оно рвется. Я потянула ткань руками, холст заскрипел, его лицо, его тело – все было разорвано на куски.

Меня била дрожь. Я посмотрела на то, что натворила, на беспорядок, на жестокость всего этого. Меня шокировало, что все это сделала я. По телу словно пробежал электрический ток. Чувство, похожее на страх, похожее на возбуждение. Но этого было недостаточно.

Я понимала, что должна была так поступить.

ДЖЕСС

– Мне пора, – говорит Ирина. Она бросает тревожный взгляд на темную пустую улицу за окнами. – Мы задержались.

Но мне неловко оттого, что мы позволяем бродить ее по городу одной. Она так молода, так уязвима.

– С тобой ничего не случится? – спрашиваю я. Она переводит на меня взгляд. В нем читается: Я так долго была сама по себе. Вряд ли кто-то позаботится обо мне лучше меня самой.

И есть какая-то гордость, своего рода достоинство в том, как она уходит. То, как она держится, с прямой спиной. Осанка танцора, наверное.

Я думаю о том, что Бен обещал ей помочь. Я тоже могла бы дать ей обещание. Но не знаю, смогу ли сдержать. Не хочется ее обманывать. Но в этот момент я даю себе клятву, что, если придумаю способ спасти ее, то сделаю это.

Пока мы с Тео идем к метро, я, пошатываясь, прокручиваю в голове все, что рассказала нам Ирина. Знают ли они? Вся ли семья в курсе? Даже «хороший парень» Ник? От этой мысли меня тошнит. Вспоминаю, как он сказал мне, что у него «перерыв в работе». Хотя, наверное, тебе и не нужно зарабатывать, если твой образ жизни финансируют куча продающих себя девушек.

И если семья Менье знала, что Бен узнал правду о «Ла Петит Мор», на что они могли пойти, чтобы никто не узнал тайну?

Я поворачиваюсь к Тео.

– Если бы история Бена попала в печать, полиции пришлось бы отреагировать, правда? А это и невозможно, если у Менье есть нужные связи с высокопоставленными людьми. Но, конечно, под давлением общественности начнется расследование.

Тео кивает, но я чувствую, что на самом деле он не слушает.

– Значит, он все-таки что-то нарыл, – говорит он вполголоса. В его интонации больше нет язвительности. Я пытаюсь понять, в чем дело. Неужто он взволнован?

– Это будет сенсация, – говорит он. – Огромная. Похоже на Президентский клуб, но намного, намного страшнее. Такие вещи получают награды…

Я замираю как вкопанная.

– Ты издеваешься? – Я чувствую, как накатывает гнев. – Тебя вообще волнует Бен? – Я вглядываюсь в него. – Ты что, не понимаешь? – Он открывает рот, но я больше не хочу слышать ни слова. – Тьфу. Знаешь, что? Пошел ты.

Я ухожу от него как можно быстрее, как только могу на этих нелепых каблуках. Я не совсем соображаю, куда направляюсь, и, конечно, в моем дурацком телефоне закончился интернет, но я разберусь с этим. Это гораздо лучше, чем провести еще мгновение в его обществе.

– Джесс! – зовет Тео.

Сейчас я почти бегу трусцой. Я сворачиваю налево, на другую улицу. Слава богу, я его больше не слышу. Мне кажется, я бегу правильно. Но проблема в том, что все эти дрянные магазины с телефонами выглядят совершенно одинаково, особенно с выключенным светом и опущенными решетками, внутри никого. Откуда-то доносится странный запах, едкий, как жженый пластик.

Каков ублюдок. Кажется, я плачу. Какого черта я плачу? С самого начала я понимала, что ему нельзя доверять, с первой встречи я подозревала, что у него есть свой интерес в этом деле. Так что это не стало открытием. Может, это все из-за стресса последних дней. Или из-за Ирины: всего того ужаса, что она нам рассказала. Или из-за того, что, несмотря на обстоятельства, я все равно на него запала.

И теперь я одна здесь, снова. Как всегда.

Я сворачиваю на новую улицу. Сомневаюсь. Мне она не кажется знакомой. Но, похоже, в этом городе повсюду вход в метро. Если я пройду пару кварталов, уверена, наткнусь на один из них. Поглощенная свомими мыслями, я не сразу замечаю суматоху вокруг. Крики и вопли: уличная вечеринка? Может, мне не стоит идти в этом направлении? Потому что я только что поняла, что с другого конца улицы в мою сторону идет одинокий парень, держа руки в карманах, уверена, с ним все в порядке, но проверять я этого не хочу.

Я сворачиваю с дороги и направляюсь на шум. Я слишком, слишком поздно понимаю, что это не уличная вечеринка. Я вижу толпу, двигающихся в мою сторону в балаклавах, плавательных очках и лыжных масках. Запах сбивает меня с ног. Огромные клубы черного дыма поднимаются в воздух, как грибы. Я слышу выкрики, вой, звук удара по металлу.

Жар накатывает на меня мощной волной, и я вижу огромный костер посреди улицы. В огне угадывался перевернутый набок почерневший кузов полицейского фургона, его лизали языки пламени.

Мельком я замечаю, как полиция в защитном снаряжении приближается к протестующим, вижу их шлемы и пластиковые экраны, как они рассекают воздух дубинками. Слышу хлесткий треск дубинок, когда они опускаются. И теперь, смешиваясь с черной гарью, появляется другой вид дыма: сероватый, он рассеивается во все стороны – приближается ко мне. На секунду я замираю на месте, наблюдая. Люди бегут в моем направлении, двигаясь вокруг зигзагами. Толкают, кричат, яростно прижимая ко рту шарфы и футболки. Парень рядом оборачивается и что-то бросает – бутылку? – назад в толпу полиции.

Я поворачиваюсь и иду за ним, пытаюсь бежать. Но вокруг слишком много тел, и серый пар, окружая, настигает меня. Я начинаю кашлять и не могу остановиться; мне кажется, что я задыхаюсь. Глаза щиплет, они так сильно слезятся, что я почти ничего не вижу. Затем я врезаюсь – хрясь! – в другое тело, в кого-то, кто просто неподвижно стоит посреди движущейся толпы. Я отскакиваю назад, задыхаюсь от удара. Затем поднимаю глаза, щурясь сквозь слезы.

– Тео!

Он хватает меня за рукав куртки и тащит за собой. Мы бежим, спотыкаясь на ходу, кашляя и хрипя. Каким-то образом нам удается юркнуть в переулок и мы умудряемся вырваться из людского потока.

Через несколько минут мы врываемся в бар. Мои глаза все еще слезятся: я смотрю на Тео и вижу его покрасневшие глаза.

– Слезоточивый газ, – объясняет он и трет глаза рукой. – Черт.

Люди разворачиваются на своих барных стульях, чтобы посмотреть на нас, будто мы прилетели с другой планеты.

– Нам нужно смыть эту гадость, – говорит Тео. – Прямо сейчас.

Молча бармен указывает нам правильное направление.

Это просторная ванная комната. Мы открываем кран и плещем водой в лицо, склонившись над маленькой раковиной. Я слышу дыхание, хриплое и грубое. Не знаю, мое это или его.

Я моргаю. Вода помогла мне немного облегчить жжение. Именно сейчас, когда мой пульс начинает приходить в норму, я вспоминаю: я вообще не хочу находиться в компании этого парня. Я нащупываю дверь.

– Джесс, – говорит Тео. – О том, что было…

– Нет. Нет. Отвали.

– Прошу тебя, выслушай меня. – По крайней мере он выглядит немного пристыженным. Поднимает руку, вытирает глаза. Довольно странное совпадение, что после слезоточивого газа он выглядит будто заплаканным. Он начинает стремительно говорить, словно пытается выложить все до того, как я его прерву. – Прошу, дай я все объясню. Слушай. Моя работа – сплошная заноза в заднице, за нее почти ничего не платят, она разрушила мои последние отношения, но время от времени подворачивается что-то подобное, и ты разоблачаешь плохих парней, и внезапно кажется, что все стоило того. Да, я понимаю, это не оправдание. Я увлекся. Мне очень жаль.

Я смотрю в пол, скрестив руки на груди.

– Если серьезно, то, на самом деле, мне не наплевать на твоего брата. Один из ключевых навыков журналиста – это умение читать людей. И если по честному, то Бен всегда казался мне куском дерьма. Но куском дерьма, который может нарыть сенсацию.

Я ненавижу его за то, что он сказал, не в последнюю очередь потому, что какая-то часть меня подозревает, что, может, он был прав.

– Как ты смеешь…

– Нет, нет. Дай мне сказать. Когда он впервые рассказал мне о своей крупной сенсации, я отнесся к ней скептически. Продавать у него получается так себе, разве нет? Но когда ты прокрутила это голосовое сообщение, я подумал: да, может, здесь и спрятана какая-то истории. Может, он и впрямь впутался во что-то неприятное. Может, стоит посмотреть, куда ведут все зацепки. Так что нет, мне было не наплевать на твоего брата. Но знаешь что, Джесс? Я хочу тебе помочь.

– О черт…

– Нет, послушай. Я хочу помочь тебе, потому что тебе нужна передышка, и я считаю тебя чертовски храброй.

– Ха! Тогда ты меня совсем не знаешь!

– Господи, неужели кто-нибудь всерьез кого-нибудь знает? Но я не плохой парень, Джесс. Честно говоря, я не совсем хороший специалист. Но… – Он кашляет, смотрит в пол. Я таращусь на него. Он что, морочит мне голову? Слезы снова брызжут из моих глаз: я на самом деле не хочу, чтобы он подумал, что это слезы.

– О господи, – я морщусь, пытаясь вытереть их.

Он шагает ко мне:

– Эй, могу я посмотреть?

Я пожимаю плечами.

Он касается моего подбородка.

– Да – они все еще слишком красные. Но нам чертовски повезло – мы еще легко отделались. Это скоро пройдет.

Его лицо очень близко к моему. И я не совсем понимаю, как это произошло, но в какой-то момент он уже держит меня за подбородок и смотрит на меня, его прикосновение на удивление нежное; потом мой язык оказывается у него во рту, и он на вкус как сигареты и шампанское из клуба, и вдруг это становится одним из лучших вкусов, а он намного выше меня, так что у меня сводит шею, но на самом деле мне все равно, на самом деле мне даже нравится, потому что это так сексуально – это действительно чертовски сексуально – и в то же время неправильно, не в последнюю очередь потому, что на мне одежда его бывшей девушки.

И хотя он намного больше меня, это я проявляю инициативу и толкаю его обратно к раковине, и он мне это позволяет. Одна из его больших рук запутывается в моих волосах, другая скользит под это дурацкое крошечное платье. И только сейчас до нас доходит, что, наверное, все-таки стоит запереть дверь.

СОФИ

Пентхаус

Остальные ушли из пентхауса. Мими я отправила в ее квартиру, чтобы она ждала там. Не хочется, чтобы она стала свидетельницей происходящего. Моя дочь такая хрупкая. И наши отношения тоже.

Я захожу в ванную, смотрю на себя в зеркало, хватаюсь за край раковины. Вид у меня изможденный. Я выгляжу на все свои пятьдесят один. Жак был бы в ужасе, окажись он дома. Я приглаживаю волосы. Распыляю аромат за ушами, наношу на запястье. Припудриваю лоб. Затем наношу помаду. Моя рука дрогнула только единожды; в остальном я, как всегда, точна.

Потом вхожу в гостиную. На столе все еще стоит бутылка вина. Еще один бокал, чтобы собраться с мыслями…

Я вздрагиваю, понимая, что не одна. Антуан стоит у окна, наблюдая за мной. Мне не по себе от него.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Стараюсь полностью контролировать свой голос, хотя мой пульс зашкаливает.

Он делает шаг вперед, под свет софитов. На щеке еще алеет след от моей руки. Я не горжусь собой из-за утраты контроля. Это случается так редко; за эти годы я научилась обуздывать свои эмоции. Но в тех весьма редких случаях, поддавшись на провокацию, я, кажется, теряю всякое чувство меры. Гнев берет верх.

– Было весело, – говорит он, подходя ближе.

– Что именно было весело?

– О. – Он улыбается полоумной улыбкой. – Но ты же, конечно, уже догадалась? После всей этой истории с фотографией в папином кабинете? Ты знаешь. Оставляю эти маленькие записки для тебя в твоем почтовом ящике, под твоей дверью. Жду, чтобы забрать свои наличные. Мне, на самом деле, нравится, как ты все для меня упаковываешь. Это изящные кремовые конверты. Очень сдержанно.

Я смотрю на него в упор. Кажется, будто все только что перевернулось с ног на голову.

– Ты? Это был все время ты?

Он склоняется в небольшом притворном реверансе.

– Ты удивлена? Что я додумался до этого? Такой «бесполезный тепличный цветок» как я? Мне даже удавалось держать все в себе… до сих пор. Не хотел, чтобы мой дорогой братец тоже был в деле. Потому что, как ты хорошо знаешь, он такая же – как ты там снова выразилась? – пиявка, как и я. Он просто еще больший лицемер. Просто скрывает лучше.

– У тебя нет недостатка в деньгах, – говорю я ему. – Твой отец…

– Это ты так думаешь. Но, видишь ли, несколько недель назад мне показалось, что Доминик, скорее всего, попытается уйти. Я подозревал, она постарается прикарманить все мои накопления. Она всегда была жадной маленькой сучкой. А дорогой папочка такой гребаный скряга. Так что я хотел немного подзаработать, знаешь ли. Чтобы смыться.

– Это тебе Жак сказал?

– Нет, нет. Я сам во всем разобрался. Нашел записи. Папа ведет очень точные записи, ты знала? О клиентах, и о девушках. Я всегда подозревал тебя, но мне нужны были доказательства. Поэтому я и закопался в архивах. Всплыли сведения о некой Софии Волковой, которая «работала», – он жестом берет это слово в кавычки, – в клубе почти тридцать лет назад.

Это имя… Софии Волковой больше не существует. Я оставила ее там, заперла в той комнате с бархатными стенами.

– В любом случае, – говорит Антуан. – Я намного расторопнее, чем обо мне принято думать. И замечаю гораздо больше, чем кажется. – На его губах снова заиграла эта ухмылка маньяка. – Но тогда ты уже знаешь эту роль, правда?

ДЖЕСС

Мы с Тео вместе идем к метро. Забавно, как после того, как с кем-то переспишь (правда, то, что мы сотворили у раковины можно назвать «сном» с натяжкой), внезапно чувствуешь себя таким застенчивым, таким неуверенным, не знаешь, что сказать. Мне неловко, что мы потратили столько времени впустую. Хотя если признаться, это заняло не так уж много времени.

Тео поворачивается ко мне, лицо у него серьезное.

– Джесс. Ты не можешь вернуться туда. Обратно в логово зверя. Ты же все там разнесешь. – В его интонации нет той протяжной, язвительной нотки: в ней появилась мягкость. – Не пойми меня неправильно. Но ты производишь впечатление… немного безрассудного человека. Я знаю, ты, наверное, думаешь, что это единственный способ помочь Бену. И это действительно достойно похвалы…

Я внимательно смотрю на него.

– Похвально? Я не пытаюсь выиграть гребаный приз в школе. Он мой брат. Он все, что у меня осталось.

– Хорошо, – говорит Тео, поднимая руки вверх. – Это было явно неправильное слово. Но это слишком, слишком опасно. Почему бы тебе не пойти ко мне? У меня есть диван. Ты все еще будешь в Париже. И сможешь продолжить поиски Бена. Ты сможешь обратиться в полицию.

– Ага, в ту же полицию, которая якобы знает об этом месте и ничего не предпринимает? В ту же полицию, которая вполне может в этом быть замешана? Да, от этого было бы много пользы.

Мы вместе спускаемся по ступенькам в метро, оказываемся на платформе. Там почти пусто, только какой-то пьяный парень поет себе под нос на противоположной стороне. Я слышу грохот приближающегося поезда.

Внезапно я четко осознаю, что-то идет не так, хотя и не понимаю, что именно. Просто что-то вроде шестого чувства, я полагаю. Затем я слышу еще что-то: топот бегущих ног. Несколько пар бегущих ног.

– Тео, – говорю я, – послушай, я думаю…

Но прежде, чем успеваю произнести хоть слово, четверо здоровяков валят Тео на землю. Они в форме – полицейской форме, и один из них торжествующе держит в воздухе пакет с чем-то белым.

– Это не мое! – кричит Тео. – Ты подбросил это мне – твою мать…

Его слов уже почти не разобрать, я слышу только стон, когда один полицейский впечатывает его лицом в стену, в то время как другой надевает на него наручники. Поезд подъезжает к платформе: я вижу, как люди в ближайшем вагоне таращатся из окон.

Затем я замечаю, что по лестнице на платформу спускается еще один мужчина: постарше, в элегантном костюме под таким же элегантным серым пальто. Эти коротко подстриженные серо-стальные волосы, это лицо питбуля. Оно мне знакомо. Это тот парень, к которому Ник привел меня в полицейский участок. Комиссар Бланшо.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю. Та фигура, которую, как мне показалось, я узнала в зале клуба, перед тем как погас свет. Скорее всего он следил за нами всю ночь.

Двое полицейских направляются ко мне: теперь моя очередь. Я знаю, что у меня всего несколько секунд, чтобы принять решение. Двери поезда открываются. Внезапно из вагона высыпает целая толпа протестующих с плакатами и самодельным оружием.

Тео удается повернуть голову в мою сторону.

– Джесс, – зовет он, его голос невнятен. – Садись в этот гребаный поезд. – Парень, стоящий сзади, пинает его коленом в спину; Тео падает на платформу.

Я медлю. Я не могу просто оставить его здесь.

– Садись в этот гребаный поезд, Джесс. Со мной все будет в порядке. И не смей возвращаться туда.

Ближайший ко мне полицейский бросается на меня. Я быстро ухожу, проталкиваюсь сквозь толпу. И перед тем как закроются двери, запрыгиваю в вагон.

СОФИ

Пентхаус

– Ну, – говорит Антуан. – Как бы мне ни нравилась наша милая беседа, я бы хотел получить сейчас свои наличные. – Он протягивает руку. – Я решил забрать их лично. Потому что уже жду два дня. В прошлые разы ты была так расторопна. Так старательна. Были смягчающие обстоятельства, я дал тебе еще день, сама понимаешь… но я не могу ждать вечно. Моему терпению есть предел.

– У меня нет денег, – признаюсь я. – Это не так просто, как ты думаешь…

– А по-моему, это чертовски просто. – Антуан жестом обводит квартиру. – Только оглянись.

Я отстегиваю часы, снимаю их и протягиваю ему.

– Прекрасно. Возьми их. Это «Картье Пантера». Я… я скажу твоему отцу, что отдала их в ремонт.

– О, mais non. – Он наигранно поднимает руку. – Я не собираюсь марать руки. В конце концов я сын своего отца, ты ведь знаешь меня, да? Я предпочитаю очередной изящный конверт кремового цвета с наличными. Такой же, как и ты, правда же? Элегантная упаковка, дешевая дрянь внутри.

– Что я такого натворила, что ты так сильно меня ненавидишь? – спрашиваю я его. – Я ничего тебе не сделала.

Антуан смеется.

– Ты хочешь сказать, что не понимаешь? – Он наклоняется чуть ближе, и я улавливаю в его дыхании пары алкоголя. – По сравнению с моей мамой, ты ничто. Она происходила из одной из лучших семей Франции. Не такой богатой, bien sûr, но по-настоящему великой французской семьи: гордой, благородной. Знаешь ли ты, что ее родные думают, что он убил ее? Лучшие врачи Парижа, и они не могли понять, почему она болеет. А когда она умерла, он заменил ее кем – тобой? Честно говоря, мне не нужны были архивы. С самой первой секунды нашей встречи я раскусил тебя. Я почувствовал этот запах в тебе.

У меня чешутся руки влепить ему очередную пощечину. Но я не позволю себе еще раз потерять контроль. Вместо этого я говорю:

– Твой отец будет так разочарован в тебе.

– Ой, больше не пытайся разыграть карту «разочарование». Со мной она больше не работает. Он разочаровался во мне с тех пор, как я вышел из chatte моей бедной матери. И он ни хрена мне не дал. Во всяком случае, ничего такого, что не было связано с чувством вины и взаимными обвинениями. Все, что он дал мне – это его любовь к деньгам и гребаный эдипов комплекс.

– Если он услышит? Как ты мне угрожаешь, он… откажется от тебя.

– Только он не услышит об этом, не так ли? Ты не скажешь ему, в этом-то и вся соль. Ты не позволишь ему узнать. Потому что я могу так много всего ему рассказать. О других вещах, которые происходили в стенах этой квартиры. – Он достает свой телефон, машет им туда-сюда перед лицом. Номер Жака прямо там, на экране.

– Ты этого не сделаешь, – говорю я. – Потому что тогда ты не получишь свои деньги.

– Но разве не в этом смысл? Курица и яйцо, ma chère belle-mère[93]. Ты платишь, я молчу. Ты же правда не хочешь, чтобы я рассказал отцу? О том, что я еще знаю.

Он косится на меня. Точно так же, как и тогда, когда однажды вечером я вышла из квартиры на третьем этаже и он вышел из тени лестничной площадки. Оглядел с ног до головы так, как ни один пасынок не должен смотреть на свою мачеху.

– Твоя помада ma chère belle-mère, – проговорил он с мерзкой улыбкой. – Она размазана. Вон там.

– Нет, – теперь говорю я Антуану. – Я больше не дам тебе ничего.

– Прошу прощения? – Он прикладывает руку к уху. – Простите, я не понимаю.

– Ты не получишь свои деньги. Я не отдам их тебе.

Он хмурится.

– Но я расскажу отцу. Я расскажу ему кое о чем.

– О нет, ты этого не сделаешь. – Я понимаю, что нахожусь на опасной территории. Но я не могу удержаться и не сказать этого. Разоблачить его блеф.

Он медленно кивает мне, будто я настолько глупа, чтобы не понять его.

– Уверяю тебя, я обязательно так и поступлю.

– Прекрасно. Напиши ему сейчас же.

Я замечаю, как по его лицу пробегает тень замешательства.

– Ты тупая сучка, – злится он. – Что с тобой не так? – Вдруг он становится неуверенным. Даже испуганным.

Я рассказала Бенджамину Дэниелсу о Софии Волковой. Это был мой самый безрассудный поступок. Даже безрассуднее того, что я делала с ним. В тот день мы вместе принимали душ. Он вымыл мне волосы. Возможно, именно это рядовое действие – в своем роде, гораздо более интимное, чем секс, – высвободило что-то во мне. Это побудило меня рассказать ему о женщине, которую, как я полагала, навсегда заперла в комнате под одной из самых богатых улиц города. При этом я внезапно почувствовала, что я та, кого контролируют. Кем бы ни был мой шантажист, у него больше не будет всех козырей. Я лично рассказываю эту историю.

– Жак выбрал меня, – призналась я. – Он мог выбрать любую из девушек, но выбрал меня.

– Разумеется, он выбрал тебя, – ответил Бен, рисуя узор на моем обнаженном плече.

Возможно, он мне льстил. Но с годами я поняла, что привлекло моего мужа. Гораздо лучше иметь вторую жену, с которой ты никогда не будешь чувствовать себя неполноценным, которая вышла откуда-то из низов, она всегда будет благодарной. Он выбрал кого-то, кого мог слепить сам. И я была так счастлива, что меня вылепили. Стать Софи Менье с ее шелковыми шарфами и маленькой собачкой. Я могла оставить все в прошлом. Я не закончила так, как некоторые другие бедные девочки. Как та девушка, родившая мою дочь.

По крайней мере, я так думала. Пока эта первая записка не обнажила мое прошлое, нависла над моей жизнью мечом, готовым в любой момент пронзить созданную мной иллюзию.

– И расскажи мне о Мими, – пробормотал Бен мне в затылок. – Она не твоя… правда? Как она связана со всем этим?

Я замерла на месте. Это была его ошибка. И это наконец вывело меня из транса. Теперь я понимала, я была не единственной, с кем он разговаривал. Теперь я осознала, какой была глупой. Глупой, одинокой и слабой. Я открылась этому человеку, этому незнакомцу – тому, кого я до сих пор не знала по-настоящему, несмотря на наши короткие встречи. Оглядываясь назад, я понимаю, возможно, даже рассказывая мне о своем детстве, он отбирал, редактировал информацию – часть его ускользала от меня, всегда непознанная. Он кормил меня маленькими лакомыми кусочками, давая ровно столько, чтобы я расслабилась и разоткровенничалась в ответ. Ради бога, он ведь был журналистом. Как я могла так глупо попасться? Почему позволила ему вести в разговоре. Я не просто рисковала своим нынешним положением, тем, что строила годами. Я рисковала будущим своей дочери.

Я знала, что должна сделать.

ДЖЕСС

Я снова здесь. Снова на этой тихой улице с ее красивыми зданиями. Возникает знакомое ощущение: остальной город, весь мир кажутся такими далекими.

Я вспоминаю слова Тео:

– Ты производишь впечатление немного… безрассудного человека. – Хоть его слова разозлили меня, но он был прав. Я знаю, часть меня влечет опасность.

Может быть, это безумие. Может быть, если бы Тео только что не арестовали, я бы отправилась к нему, как он и предлагал. Развалилась бы на его диване. Но теперь мне больше некуда идти. Пойти в полицию не могу. Но я хочу узнать, что случилось с Беном, и это место – единственный вариант. Квартира – ключ к разгадке тайны, в этом я уверена. Сбежав, я не найду ответов.

В тот день, с мамой, у меня было то же предчувствие. Тем утром она вела себя странно. Будто сама не своя. У нее была мечтательная улыбка, словно она была уже где-то в других краях. Меня это напугало. Что-то подсказывало мне, что я не должна идти в школу. Нужно было подделать справку о болезни, как раньше. Но мама не казалась грустной или напуганной. А это был день соревнований, и когда-то давно я мечтала преуспеть в спорте, и было лето, и я не хотела оставаться рядом с мамой в таком состоянии. Так что я пошла в школу и на несколько часов совершенно забыла о мамином существовании, о том, что вообще есть что-то, кроме моих друзей, бега парами, бега в мешках и прочей ерунды.

Когда я вернулась домой в три пятьдесят, я все поняла. Еще до того, как добралась до спальни. Еще до того, как отперла замок и открыла дверь. Я надеялась, может быть, она передумала, вспомнила, что у нее есть дети, которые нуждаются в ней сильнее, чем ей кажется. Потому что она не мирно лежала на кровати. Она лежала в позе человека, который карабкается вперед.

Больше я никогда не буду игнорировать это предчувствие.

Если с Беном что-то стряслось, только я могу это выяснить. Не полиция с их жалованьем. Ни у кого, кроме меня, нет шанса дознаться правды. На самом-то деле мне нечего терять. Меня даже тянет в это место. Хочу проникнуть, как выразился Тео, в логово зверя. Тогда мне показалось, что это прозвучало патетично, но стоя перед воротами и глядя на них, я думаю, что он прав. Как будто это место, это здание – какое-то огромное существо, готовое целиком меня поглотить.

Когда я вхожу в дом, поблизости нет никого, даже консьержки. На верхних этажах квартир не горит свет. Все кажется таким тихим, мертвенно-тихим, как в ту ночь, когда я приехала. Наверное, уже поздно. Я внушаю себе, что, скорее всего, это мое воображение издевается надо мной. Но, кажется, будто дом ждал меня.

Я направляюсь к лестнице. Странно. В тусклом свете что-то привлекает мое внимание. Беспорядочный ворох одежды у подножия лестницы, просто разбросанный по ковру. Откуда, черт возьми, он там взялся?

Я тянусь к выключателю. Свет моргает.

Оглядываюсь на кучу старой одежды. Что-то удерживает меня от того, чтобы подойти ближе. В животе у меня все сжимается. Вдруг я понимаю, нет, я просто знаю. Что бы это ни было, это что-то нехорошее. Что-то, чего я не хочу видеть. Я иду медленно, будто преодолеваю сопротивление толщи вод. Теперь я вижу ясно. Под тряпками что-то есть.

О боже! Я не уверена, шепчу ли я это вслух или это звучит только в моей голове. Теперь я вижу, что это очертания человека. Лежащего лицом вниз, распластавшегося на каменных плитах. Неподвижного. Абсолютно неподвижного.

Только не это. Я уже проходила такое. О господи, господи. Перед глазами мельтешат маленькие точки. Дыши, Джесс. Просто дыши. Все во мне хочет кричать, пуститься наутек, куда глаза глядят. Я заставляю себя сесть на корточки. Есть шанс, что она еще жива… Я наклоняюсь, протягиваю руку – касаюсь плеча. На ощупь это не похоже на человеческую плоть.

К горлу подступает желчь. Я с трудом сглатываю. Затем переворачиваю консьержку. Ее тело не сопротивляется, будто это просто ворох старой одежды. Пару часов назад она предупреждала меня, чтобы я была осторожна. Она была напугана. Теперь она…

Двумя пальцами я щупаю пульс, просто чтобы убедиться.

Кажется, я что-то чувствую. Оно? Да, под кончиками пальцев: очень слабое движение, мерцание. Пульс есть: слабый, но он есть. Она все еще жива, но только пока.

Я смотрю вверх, на темную лестничную клетку, в сторону квартиры. Это был не несчастный случай. Я знаю, что это сделал один из них.

ДЖЕСС

– Вы меня слышите? – Господи, я понимаю, что даже не знаю имени этой женщины. – Я вызываю скорую помощь.

Кажется, это бессмысленно. Уверена, она меня не слышит. Но я замечаю, как ее губы начинают приоткрываться, как будто она пытается что-то сказать.

Я лезу в карман за телефоном.

Но там ничего нет. Что за черт…

Я роюсь в кармане джинсов. И там тоже нет. Снова лезу в куртку. Но его точно нет. Телефона нет.

И тогда я вспоминаю. Я передала свой телефон тому швейцару в клубе, потому что иначе он бы нас не впустил. Нас вышвырнули до того, как у меня появился шанс забрать его, – и я уверена, что он в любом случае бы его не отдал.

Я закрываю глаза, глубоко дышу. Хорошо, Джесс: подумай. Думай. Все в порядке. Все в порядке. В любом случае тебе не нужен твой телефон. Ты можешь просто выйти на улицу и попросить кого-нибудь вызвать скорую помощь.

Я выскакиваю обратно за дверь и бегу через двор к воротам. Тяну за ручку. Но ничего не происходит. Тяну сильнее: по-прежнему ничего. Металл совсем не поддается, не сдвигается даже на миллиметр. Ворота заперты; это единственное объяснение. Думаю, что это тот же самый механизм, который открывается с помощью кода ключа. Я пытаюсь мыслить рационально, побороть панику. Ворота – единственный выход из этого места. И если они заперты, значит я в ловушке, внутри. Выхода нет.

Смогу ли я взобраться на них? Я поднимаю глаза с надеждой. Но это всего лишь стальной лист, за который не ухватиться. Вдоль вершины – я даже не замечала этого раньше – защитная щетина зубцов. И по обе стороны высокой стены осколки стекла. Попытайся я перелезть, ничего хорошего бы не вышло.

Я бегу обратно в здание, на лестничную клетку.

Когда я возвращаюсь, то вижу, что консьержке удалось сесть, прислонившись спиной к стене у подножия лестницы. Даже в полумраке я различаю порез у линии роста волос, где она, должно быть, ударилась головой о каменный пол.

– Не надо скорой помощи, – шепчет она, качая головой. – Никакой скорой помощи. Никакой полиции.

– Вы с ума сошли? Я должна позвонить…

Я замолкаю, потому что она только что посмотрела вверх, на лестницу позади меня. Я слежу за ее взглядом. Наверху следующего лестничного пролета стоит Ник.

– Привет, Джесс, – произносит он. – Нам нужно поговорить.

НИК

Второй этаж

– Ты животное, – говорит она. – Это ты с ней так? Кто, черт возьми, ты такой?

Я всплеснул руками.

– Это… это был не я. Я только что нашел ее.

Конечно, это был Антуан. Зашел слишком далеко, как обычно. Старая женщина, ради бога: толкать ее вот так.

– Должно быть, это был… ужасный несчастный случай. Слушай. Есть несколько вещей, которые я должен объяснить. Мы можем просто поговорить?

– Нет, – говорит она. – Нет, я не хочу, Ник.

– Пожалуйста, Джесс. Прошу. Ты должна мне поверить. – Мне нужно, чтобы она оставалась спокойной. Не суетилась. Не вынуждала меня делать того, о чем я потом пожалею. Я до сих пор не уверен, есть ли у нее при себе телефон.

– Доверять тебе? Как раньше? Когда ты водил меня на встречу с тем хитрым полицейским? Когда скрывал от меня, что вы семья?

– Послушай, Джесс, – говорю я. – Я все объясню. Просто пойдем со мной. Я тебя не обижу. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал.

– Что? – она указывает на консьержку. – Вот так, как она? А Бен? Что вы сделали с Беном? Он же твой друг, Ник.

– Нет! – выкрикиваю я. – Я пытался быть таким спокойным, таким сдержанным. – Он не был мне другом. Он никогда не был моим другом. – И я даже не пытаюсь сдержать горечи.

Три дня назад моя младшая сестра Мими пришла и рассказала мне, что она нашла в его компьютере.

– Там написано… там написано, что наши деньги не от вина. Там написано… там написано, что это девушки. Мужчины покупают девушек, а не вино… это ужасное место, этот клуб – c’est pas vrai… это не может быть правдой, Ник… скажи мне, что это неправда. – Она рыдала, пытаясь говорить. – И там написано… – она с трудом перевела дыхание, – там написано, что я на самом деле не их…

Это правда, мы никогда не замечали никаких признаков беременности моей мачехи, но мы с Антуаном были так молоды, так беспрекословны – особенно в том, что касалось отца. Однажды Антуан высказался на этот счет, как-то намекнул – и наш отец это подслушал. Отец ударил его наотмашь так, что он летел через всю комнату. И если не считать маленьких колкостей, которые отпускал Антуан в папино отсутствие, это больше никогда не обсуждалось – еще один скелет, брошенный в дальний угол шкафа.

Бен явно был очень, очень занят. Казалось, будто он уже знал об отце и его бизнесе больше меня. Но тогда я не хотел знать всех постыдных подробностей. Много лет я старался держаться от этого подальше, оставался в неведении. Тем не менее все это было связано с тем, что я рассказал ему десять лет назад в кафе с травкой в Амстердаме. Признание, которым он, положа руку на сердце, обещал никогда ни с кем не делиться, ни с одной живой душой. Тайна в самом сердце моей семьи. Мой главный, жуткий источник стыда.

Я до сих пор помню слова отца, когда мне было шестнадцать, за той запертой дверью у подножья бархатной лестницы.

Как он насмешливо бросил мне.

– О, и ты еще смеешь воротить нос, да? Думаешь, ты выше всего этого? Как по-твоему, сколько на самом деле заплачено за твою дорогую школу? А за дом, в котором вы живете, за одежду, которую носите? Несколько старых пыльных бутылок? Драгоценное наследство твоей святой матери? Нет, мой мальчик. Вот откуда это берется. Думаешь, у тебя иммунитет? Считаешь себя слишком чистым для всего этого?

Я слишком хорошо понимал, что чувствовала Мими, читая об этом. Изучая источники нашего богатства, нашей избранности. Я знал, каково это, понимать, что деньги, которые мы прожигали, были грязными. Заразными, они поразили нас как болезнь, стремильно распространяющаяся и отравляющая изнутри. Но нам не дано выбирать родственников. Они по-прежнему моя единственная семья. И нравится кому-то это или нет, мне нужны эти грязные деньги.

Когда Мими рассказала мне, что она прочитала все это, я понял: случайное текстовое сообщение от Бена несколько месяцев назад, наша встреча в баре, переезд в это здание – оказались не результатом счастливого совпадения, а чем-то гораздо более продуманным. Целенаправленным. Он использовал меня для реализации своих собственных амбиций. И теперь он уничтожит мою семью. И, по-видимому, ему было все равно, что он уничтожит и меня.

Мне снова вспомнилась старая французская поговорка о семье. La voix du sang est la plus forte: голос крови – громче всех. У меня не было выбора.

Я знал, что должен сделать.

Так же, как знаю сейчас.

ДЖЕСС

– Джесс, – говорит Ник, спускаясь ко мне по ступенькам.

На долю секунды проносится мысль: только то, что они семья, не значит, что они все ответственны за то, что здесь произошло. Я думаю, как Ник говорил о своем отце: очевидно, что у них были разногласия. Может быть, я поспешила с выводами – может быть, она действительно упала. Старая женщина, хрупкая, поскользнулась на лестнице поздно ночью… никто ее не слышит, потому что уже поздно. И, может быть, главные ворота тоже заперты, потому что поздно…

– Нет. Я не собираюсь рисковать. – Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на консьержку, обмякшую на полу с гримасой боли. И в этот момент я вижу, как в конце коридора открывается дверь в квартиру на первом этаже. В дверях появляется Антуан. С пугающей ухмылкой на губах.

– Привет, малышка, – говорит он.

Куда бежать? Главные ворота заперты. Я не собираюсь быть героиней фильма ужасов, которая убегает в подвал. Теперь Ник бегом спускается ко мне по ступенькам, а Антуан идет по коридору.

У меня нет времени на раздумья. Инстинктивно я забегаю в лифт. И нажимаю кнопку третьего этажа.

Лифт со скрежетом поднимается вверх, механизм скрипит. Я слышу, как Ник бежит по лестнице подо мной: сквозь металлическую решетку я вижу его макушку. Игра началась: теперь он преследует меня.

Наконец я добираюсь до третьего этажа. Лифт, лязгая, останавливается. Я открываю металлическую решетку и бегу через лестничную площадку, судорожно вставляю ключ в скважину и, открыв дверь, сразу же запираю ее, грудь тяжело вздымается.

Я пытаюсь сообразить, что делать дальше, паника парализует, я не могу собраться с мыслями. Потайная лестница: я могу воспользоваться ею. Но мешает диван. Я подбегаю, пытаюсь оттащить его от двери.

И тут до меня доносится звук – поворот ключа в замке. Я отступаю. У него есть ключ. Конечно, у него есть ключ. Могу я подложить что-то под дверь? Уже нет: нет времени ни на что.

Он приближается ко мне. Увидев его, кот проносится мимо и с мяуканьем запрыгивает на кухонную стойку справа от него – возможно, надеется, что его покормят. Предатель.

– Ну же, Джесс, – уговаривает Ник, все еще с этой пугающей интонацией. – Просто стой там, на месте…

Этот новый Ник наводит на меня ужас. Его брат не делал тайны из своей жестокости. Но Ник – этот новый Ник – неизвестная величина.

– Так что? – спрашиваю я его. – Значит, поступишь со мной так же, как с Беном?

– Я ничего не делал…

Он произносит фразу с каким-то странным ударением. С ударением на «я»: я не делал.

– Ты хочешь сказать, что это сделал кто-то другой? Кто-то из остальных? – Продолжай с ним разговаривать, потяни время. – Я думала, ты хочешь мне помочь, Ник, – говорю я.

Теперь он выглядит огорченным.

– Я действительно хотел, Джесс. И это я во всем виноват. Я все это заварил. Пригласил его сюда… Я должен был догадаться. Он полез туда, куда ему не следовало лезть… черт… – Он трет лицо руками, и когда убирает их, я вижу его обезумевшие, покрасневшие глаза. – Это моя вина… И мне жаль…

Меня бьет дрожь.

– Что ты сделал с Беном, Ник? – Я надеялась, что это прозвучит жестко и требовательно, но мой голос предательски дрогнул.

– Я не… не делал… Я ничего не сделал. – И снова подчеркнутое я: «я» не делал, «я» не сделал.

Единственный выход – пройти мимо Ника через ту главную дверь. Сразу за ней кухонная зона. А там домашняя утварь, кастрюля; а внутри острый как бритва японский нож…

– Да ладно тебе, Джесс. – Он шагает ко мне навстречу.

И вдруг резкое движение, вспышка черно-белого. Кот спрыгнул с кухонной стойки на плечи Ника – поприветствовал точно так же, как меня, когда я впервые зашла в эту квартиру. Ник ругается, поднимает руки, чтобы убрать животное. Я бросаюсь к Нику, вытаскиваю нож из кастрюли и проскальзываю мимо него к двери, рывком открываю и захлопываю ее за собой.

– Здорово, малышка.

Оборачиваюсь: черт возьми, там стоит Антуан, он явно поджидал меня, затаившись в тени. Я грожу ему ножом, с такой силой рассекая воздух лезвием, что он отшатывается назад и катится вниз по всему лестничному пролету и шлепается на площадку. Я всматриваюсь в него сквозь темноту, в груди горит. Мне кажется, я слышу стон.

Ник может выйти в любой момент. Есть только один путь.

Наверх.

Это только вопрос времени, ничего не поделать, нужно сообразить. Я в меньшинстве: я одна, их четверо. Но возможно, есть место, где я смогу спрятаться, чтобы попробовать выиграть немного времени.

Давай, Джесс. Думай. Ты всегда умела выпутываться из сложных ситуаций.

МИМИ

Четвертый этаж

– Мама… что там происходит?

Я лежу на кровати, наслаждаясь объятиями мамы, – она спустилась, чтобы проведать меня.

– Ш-ш-ш, – шепчет она, гладя меня по волосам. – Ш-ш-ш, ma petite. Пока просто лежи здесь, хорошо? Я пойду и посмотрю, что там происходит.

Я хватаю ее за запястье.

– Нет, мама, пожалуйста, не оставляй меня. – Терпеть не могу умолять кого-то.

– Всего на пару минут, – говорит она. – Я просто должна убедиться…

– Нет. Пожалуйста, не оставляй меня здесь.

– Мими, – резко говорит она. – Отпусти, пожалуйста, мою руку.

Но я продолжаю держать ее за руку, как маленькая девочка, которая не хочет, чтобы ее оставляли у школьных ворот. Не хочу снова оставаться наедине со своими мыслями. Я напугана, как девчонка, которая боится монстров под кроватью.

ДЖЕСС

Я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Вверх, вверх, вверх. Страх заставляет меня бежать быстрее, чем когда-либо.

Наконец я на верхнем этаже, напротив двери в пентхаус, передо мной деревянная лестница, ведущая в старую комнату служанок. Я карабкаюсь наверх. Может быть, я смогу укрыться здесь, взять себя в руки и решить, что, черт возьми, я собираюсь делать дальше. Я уже вытаскиваю серьги-кольца из уха, сгибаю их в отмычку. Хватаюсь за висячий замок и принимаюсь за работу. Обычно я ловко справляюсь с этим, но сейчас у меня трясутся руки – и я чувствую, как один из штифтов внутри замка защелкнулся, и я просто не могу правильно нажать, чтобы сбросить его.

Наконец замок поддается, и, сорвав его, я толкаю дверь. И снова быстро закрываю ее за собой. Единственное, что может меня выдать, – открытый висячий замок; мне остается только молиться, чтобы они не догадались, что я зашла внутрь.

Мои глаза начинают привыкать к полумраку. Я осматриваю тесное чердачное помещение, длинное и узкое, со скошенным потолком. Мне приходится пригибаться, чтобы не удариться головой об одну из больших деревянных балок.

Внутри темно, лишь слабый свет луны проникает из маленьких чердачных окон. Здесь пахнет старым деревом, спертым воздухом и чем-то животным: потом или чем-то хуже, чем-то разлагающимся. Что-то мешает мне дышать глубоко. Воздух кажется густым, полным клубов пыли, которые выплывают передо мной в полосах лунного света. Такое чувство, как будто я только что приоткрыла дверь в другой мир, где время остановилось на сто лет.

Я озираюсь в поисках укрытия.

В темном углу что-то похожее на старый матрас. Кажется, на нем что-то лежит.

Во мне снова просыпается то же чувство, что и внизу, когда я обнаружила консьержку. Я не хочу подходить ближе. Не хочу смотреть.

Но я подхожу, потому что я должна знать. Теперь я вижу, что это такое. Кто это. Я вижу кровь. И до меня наконец доходит.

Он все это время был здесь. Я цепенею от увиденного. И кричу, кричу, кричу.

МИМИ

Четвертый этаж

По квартире разносится крик.

Он умер. Он умер – ты убила его.

Я выпускаю мамину руку.

Шум в моей голове все громче и громче. Как пчелиный рой… затем, будто накатывают волны, скрывая тебя под водой, как будто ты стоишь в центре урагана. Но все еще недостаточно громко, чтобы заглушить мысли, которые начинают просачиваться внутрь. Воспоминания.

Я помню кровь. Ее много.

Знаете, когда ребенком не можешь заснуть, потому что боишься монстров под кроватью? Ну а что произойдет, если начнешь подозревать, что монстр – это ты? Что делать тогда?

Я не помню, что произошло.

Нет, не так. Я знаю, что оно здесь, в памяти. Но это хранилось за запертой дверью моего сознания. Я снова смогла разглядеть дверь. Я знала, что она есть и что за ней кроется нечто ужасное. Что-то, чего я никогда не хочу видеть. Но теперь дверь открывается, воспоминания вырываются наружу.

Я чувствовала металлический запах крови. Скользкий пол. А в руке у меня был нож для резки холста.

Помню, как они заталкивают меня в душ. Мама… может быть, еще кто-то. Меня отмывают. Кровь, розовая, разбавленная, кружась вокруг моих пальцев, стекает в канализацию. Я вся дрожала. Но не потому что душ был холодным; он был горячим, обжигающим. Невероятный холод поселился внутри меня.

Я помню, как мама держала меня на руках, когда я была маленькой девочкой. И хотя я была так зла не нее, так растеряна, единственное, чего мне хотелось, – прильнуть к ней. Снова стать той маленькой девочкой.

– Мама, – выдавила я. – Мне страшно. Что случилось?

– Ш-ш-ш, – она погладила меня по волосам. – Все хорошо, – сказала она. – Я не позволю ничему случиться. – Я тебя защищу. Просто дай мне все уладить. У тебя не будет никаких проблем. Это он виноват. Ты сделала, что должна была. То, на что у меня не хватило смелости. Нам пришлось избавиться от него.

– О чем ты? Мама, о чем ты?

Тогда она посмотрела мне в лицо. Посмотрела мне прямо в глаза. Затем натянуто кивнула.

– Ты не помнишь. Да, да, так будет лучше всего.

Позже у меня под ногтями появилась какая-то корка красно-коричневого ржавого цвета. Я терла ее зубной щеткой в ванной, пока мои ногти не стали кровоточить. На боль мне было наплевать; я просто хотела во что бы то ни стало избавиться от этого. Но это было единственное, что казалось реальным. Остальное казалось сном. Не сном, а ужасным, ужасным кошмаром. Только весь этот шум был в моей голове был реальным.

А потом она приехала сюда. И на следующее утро постучалась в дверь. И стучала до тех пор, пока я не открыла. А затем произнесла эти ужасные слова:

– Мой брат Бен. Я думаю, с ним что-то случилось. Вы не знаете, куда он мог пойти?

Именно тогда я поняла, что, в конце концов, это могло быть правдой.

Я думаю, что это могла быть я. Я думаю, что я могла бы убить его.

СОФИ

Пентхаус

Он умер. Он умер – ты убила его.

– Мне нужно идти cherie, – говорю я Мими. Я должна разобраться с этим.

Я выхожу на лестничную площадку, оставляя дочь в квартире.

Я смотрю вверх. Это произошло. Девушка находится в chambre de bonne. Она его нашла.

До сих пор помню, как толкнула дверь его квартиры в ту ужасную ночь. Моя дочь, вся в крови. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

Каким-то образом там появилась еще и консьержка. Конечно, она всегда тут как тут: все видит, все знает, – блуждает по этому дому как призрак. Я стояла ошарашенная, глядя на сцену перед собой. Но затем разум взял верх над чувствами.

– Нам нужно ее вымыть, – решила я. – Смыть всю эту кровь. – Консьержка кивнула. Она взяла Мими за плечи и повела ее в душ. Мими бессвязно бормотала: о Бене, о предательстве, о клубе. Значит, она знала. И по какой-то причине она не пришла ко мне.

После этого консьержка забрала ее обратно в квартиру. Я видела, что моя дочь в шоке. Я хотела пойти к ней, утешить ее. Но сначала нужно было разобраться с последствиями того, что она натворила. То, что, честно говоря, я хотела сделать сама.

Я собрала все кухонные полотенца. Все полотенца из ванной. Все они были насквозь пропитаны кровью. Я сняла занавески с окон и завернула в них тело, тщательно перевязав его шнурками от штор. Спрятала орудие убийства в кухонном лифте, в потайной нише в стене.

Консьержка принесла отбеливатель, и, смыв кровь, я протерла им пол. Дышала ртом, чтобы не чувствовать этого запаха: запаха железа, едкой вони отбеливателя. Я прижала тыльную сторону ладони ко рту. Нельзя, чтобы меня стошнило, нужно держать себя в руках.

Отбеливатель испортил пол, смыл лак с дерева. И оставил огромный след, даже больше, чем лужа крови. Но это лучшее, что я могла придумать.

А потом – не знаю, через сколько времени – дверь открылась. Она даже не была заперта, я забыла об этом перед лицом стоящей передо мной задачи.

Они стояли там. Два мальчика Менье. Мои пасынки. Николя и Антуан. В ужасе уставились на меня. Передо мной пятно отбеливателя, по локти в крови. Ник побледнел.

– Произошел несчастный случай, – сказала я.

– Господи, – проговорил Николя, сглотнув с трудом. – Это потому что…

Последовала долгая пауза, пока я обдумывала ответ. Я не стала упоминать имя Мими. Решила, что Жак может взять вину на себя, как и подобает отцу. В конце концов это все из-за него. Я остановилась на другой версии:

– Твой отец узнал, над чем работал Бен…

– О господи. – Ник закрыл лицо руками. А потом завыл, как маленький ребенок. Стон ужасной боли. Влажные глаза, разинутый рот. – Это я во всем виноват. Я рассказал отцу. Я рассказал ему, что Мими в курсе, чем занимался Бен. Я понятия не имел. Если бы я знал, о господи…

На миг показалось, что он упадет. Затем он выбежал из комнаты. Я слышала, как его рвало в ванной.

Антуан стоял, скрестив руки на груди. Он с трудом держал себя в руках.

– Так ему и надо, putain de bâtard[94] – сказал он наконец. – Я бы и сам это сделал. – Но его слова прозвучали неубедительно.

Через несколько минут вернулся Ник, бледный, но решительно настроенный.

Мы стояли там втроем, глядя друг на друга. Никогда раньше мы так не походили на семью. Теперь мы сплотились. Мы не проронили ни слова, только молча кивнули в знак солидарности. И приступили к делу.

ДЖЕСС

Даже в мои самые мрачные моменты, даже узнав, во что ввязался Бен, я не позволяла себе думать об этом… Обнаружить своего брата так же, как и маму.

Я опускаюсь на колени. Руки у рта.

Тело на матрасе не похоже на моего брата. Дело не только в бледном, восковом цвете кожи, запавших глазницах. Дело в том, что я никогда не видела его неподвижным. На его губах всегда играла улыбка, он излучал энергию.

В темноте я различаю ржаво-малиновый цвет его футболки. Ткань пропитана кровью.

Бен явно все это время лежал здесь. Пока я суетилась, гонялась за зацепками, не находила себе места. Считала, что я ему как-то помогаю. И подумать только, ведь я заприметила этот чердак в самый первый день моего приезда.

Присев на корточки рядом с ним, я раскачиваюсь взад-вперед, пока по щекам текут слезы.

– Прости, – говорю я. – Мне чертовски жаль.

Я ловлю себя на том, что пытаюсь взять его за руку. Когда мы в последний раз держались за руки, я и мой брат? Может быть, в тот день в полицейском участке. После мамы. До того, как наши пути разошлись. Я крепко сжимаю его пальцы.

Затем чуть не роняю от шока его руку.

Я могла поклясться, что ощутила, как его пальцы дернулись в моих. Конечно, я понимала, это мое воображение. Но на миг я действительно подумала…

Его глаза открыты. Они же не были открыты раньше… вроде нет?

Я поднимаюсь на ноги, встаю над ним.

– Бен?

Уверена, что только что видела, как он моргнул.

– Бен?

Мне кажется я вижу, как его глаза пытаются сфокусироваться на мне. И вот он открывает рот, но не издает ни звука. Затем – «Джесс». Это чуть сильнее выдоха, но я определенно слышала, как он это проговорил. Затем он снова закрывает глаза, как будто очень, очень устал.

– Бен! – говорю я. – Давай. Эй. Сядь. – Это вдруг кажется мне очень важным. Я беру его под мышки. Его тело теперь мертвый груз. Но каким-то образом мне удается усадить его. Он наполовину наклоняется вперед, его затуманенные глаза не фокусируются, но они открыты. – О, Бен, – я беру его за плечи, – я не решаюсь его обнять, так сильно он травмирован. Слезы катятся по моему лицу; я их не сдерживаю. – Боже мой, Бен: ты жив… ты жив.

Я слышу, как за моей спиной хлопает дверь. Дверь на чердак. На мгновение я полностью забыла обо всем и обо всех.

Я оборачиваюсь. Твою мать.

Там стоит Софи Менье. Позади нее Ник. И хотя я еще не оправилась от всего произошедшего, я могу разглядеть, как переменился Ник. Лицо Софи – та же напряженная, ужасающая маска, что и всегда. Но взгляд Ника, когда он смотрит на Бена, выражает удивление, ужас, замешательство. На самом деле, единственный способ описать, как выглядит Ник, – так, будто он увидел привидение.

НИК

Второй этаж

Я сижу на чердаке, холод пробирает до костей. Услышав крики, я ринулся сюда, оставив Антуана в полубессознательном состоянии на диване, в квартире на третьем этаже.

Он здесь. Бен здесь. Выглядит плохо, но он сидит. И он жив. Этого не может быть. Это бессмыслица. Это невозможно.

Бен умер. Он умер в пятницу вечером. Мой бывший друг, мой старый товарищ по университету, парень, в которого я влюбился той теплой летней ночью в Амстердаме больше десяти лет назад и о котором я думаю до сих пор.

Он умер, и я виноват в этом, прошло уже сорок восемь часов, и я пытаюсь жить с этим горем и чувством вины, хожу еле живой.

Я смотрю на свою мачеху, ожидая увидеть отражение своего собственного шока на ее лице. И его нет. Похоже, она не очень удивилась. Она в курсе. Иначе с чего бы ей быть такой спокойной?

Наконец мне удается заговорить.

– Что это? – хриплю я. – Что это? Что, черт возьми, происходит? – Я указываю на Бена. – Это же невозможно. Он же мертв.

И я это знаю наверняка. У меня было достаточно времени, чтобы все осознать: невыразимый ужас, охвативший меня при виде этой безжизненной фигуры в самодельном саване. Он определенно мертв. Вся та кровь, что разлилась по полу и впиталась в полотенца: человек, потерявший столько крови, не мог остаться в живых. Но дело не только в этом. Три ночи назад мы с Антуаном спустили его тело по лестнице, вырыли неглубокую траншею и похоронили его в саду во внутреннем дворе.

МИМИ

Четвертый этаж

Это последнее, что я помню. После – темнота.

Было поздно, и я устала от всех этих мыслей, кружившихся в моем мозгу, но уснуть не получалось. Я не могла перестать думать о прочитанном. О том, что видела. О Бене – и моей матери. Я порезала все картины с ним. Но мне показалось, что этого недостаточно. Я все еще видела его там, в квартире, за ноутбуком. Но теперь все было иначе. Я знала, о чем он писал, и от одной мысли об этом мне снова стало скверно. Я никак не могла забыть, стереть это из памяти. Даже если пыталась в это не верить. Но я верила. Да, я в это на самом деле верила. Приглушенный голос, на который все переходят, когда обсуждают папины дела. То, что я слышала от Антуана. Во всем этом был какой-то ужасный смысл.

Бен подошел к окну и выглянул наружу. Я скрылась из виду, чтобы он меня не заметил. Затем вернулась к своему наблюдательному посту.

Он подошел к своему столу, глядя на свой телефон. Но потом поднял глаза. Повернул голову. Начал вставать. Дверь открывалась. Кто-то входил в комнату.

O – merde.

Putain de merde.

Черт. Что он там делает?

Это был отец.

Он не должен быть там.

Когда он вернулся? И что он делал в квартире Бена?

У папы было что-то в руках. Я узнала это: магнум[95] вина – он подарил его Бену всего несколько недель назад.

Он собирался…

Я не могла больше смотреть. Но в то же время не могла отвести взгляд. Я видела, как Бен рухнул на колени. Пока папа снова и снова поднимал бутылку. Я видела, как Бен откинулся назад, как упал на пол, как кровь, окрашивая все в красный, начала впитываться в его светлую футболку. И все это время я знала, что это моя вина.

Бен подполз к окну. Я наблюдала, как он поднял руку и ударил ладонью по стеклу. А потом одними губами произнес слово: «Помогите».

Я видела, как мой отец снова занес бутылку. И я знала, что сейчас произойдет. Он его убьет.

Я должна была что-то предпринять. Я любила его. Он предал меня. Разрушил мой мир. Но я любила его.

Я потянулась за ближайшим предметом, оказавшимся под рукой. А потом сбежала вниз по лестнице так быстро, что мне показалось, будто мои ноги даже не касаются земли. Дверь в квартиру Бена была открыта, над ним нависал папа, и я должна была остановить его – и возможно, тихий голос внутри шептал: этот человек, он на самом деле не твой отец. И он не очень хороший человек. Он совершил несколько ужасных преступлений. И теперь вдобавок собирается стать убийцей.

Бен лежал на полу, его глаза были закрыты. А потом я оказалась за папиной спиной – он не видел меня, не слышал, как я прокралась в комнату – с ножом для резки холста, маленьким, с острым-преострым лезвием, и я занесла его над головой.

А потом ничего.

А потом кровь.

Позже мне показалось, что я услышала голоса во дворе.

Я слышала скрежет лопат. Но это было глупо. Мама любит возиться в саду, но сейчас темно, ночь. Почему она сейчас этим занимается? Это не может быть реальностью: должно быть, это был сон. Или какой-то кошмар.

НИК

Второй этаж

Я помню, как вышел из папиного кабинета после того, как рассказал ему, чем занимался Бен, о чем он писал. Спускаясь по лестнице, я думал о выражении его лица. Едва сдерживаемая ярость. В памяти всплыли кошмары моего детства; если у него такое выражение лица, значит, пора прятаться. Но еще я испытал вспышку извращенного удовольствия. Разрушить образ Бенджамина Дэниелса. Показать папе, что он не так уж хорошо разбирается в людях; бросить тень на золотого мальчика, которого, он приблизил к себе, забросив собственных сыновей. Да, я предал Бена, но в гораздо меньшей степени, чем он предал меня и гостеприимство моей семьи. Он сам напросился.

Но триумф был недолгим. Внезапно мне захотелось притупить это чувство. Я пошел, принял четыре маленькие голубые таблетки и лежал в своей квартире в оксикодоновом тумане.

Может быть, я услышал какую-то суматоху наверху, не знаю – как будто все происходило в параллельной вселенной. Но через некоторое время, когда действие таблеток стало заканчиваться, я подумал, что, наверное, стоит посмотреть, что происходит.

На лестнице я встретил Антуана. От него разило алкоголем: должно быть, налакался до очередного пьяного ступора.

– Что, мать твою, происходит? – спросил он, в его тоне сквозила угроза.

– Понятия не имею, – сказал я. Но это была не совсем правда. В моем сознании уже рождалось подозрение. Мы вместе поднялись на третий этаж.

Кровь. Первое, что бросилось в глаза. И много. И в центре всего этого Софи.

– Произошел несчастный случай. – Вот что она нам сказала.

Я сразу догадался, что это моя вина. Я был этому причиной. Я знал, каким человеком был мой отец. И должен был предвидеть, что он может совершить такой поступок. Но я был так ослеплен своим собственным гневом, своей обидой. Себе я сказал, что защищаю семью. Но это… кровь, жуткое, неподвижное тело, завернутое в саван занавеса. Я не мог на это смотреть. В ванной меня вырвало, будто я мог исторгнуть этот ужас. Но, конечно, ужас меня не оставил. Он преследовал меня. И хуже всего то, что во всем виноват только я сам.

Каким-то образом мне удалось взять себя в руки. Я должен справиться. Бену уже ничем нельзя помочь. Я знал, что должен сделать сейчас ради выживания семьи.

Ужасно тяжелое тело в моих руках. Все казалось ирреальным. Часть меня думала, что, если я посмотрю в лицо Бену, это все будет по-настоящему. Возможно, так и нужно было поступить, проститься с ним. Но в конце концов я не смог заставить себя это сделать. Разорвать эти тесные узы, встретиться лицом к лицу со страшной реальностью.

Итак, вы видите, что произошло. Три ночи назад он умер, и мы похоронили его.

Разве нет?

СОФИ

Пентхаус

С той секунды, как я увидела ее, покрытую кровью – кровью моего мужа, – я действовала стремительно, почти не задумываясь. Я делала все ради защиты дочери. Возможно, я тоже была в шоке, но рассуждала здраво. Я всегда была целеустремленной, сосредоточенной. Умела извлекать пользу из любых ситуаций. В конце концов, именно так я и оказалась на своем месте.

Я понимала, что мне нужна поддержка его сыновей, нужна их помощь, Жак должен быть жив для них. Умереть должен был Бенджамин. Перед тем, как завернуть тело, я поднесла телефон Жака к лицу, разблокировала его, сменила пароль. С тех пор я ношу его при себе, написывая Антуану и Николя от имени их отца. Чем дольше я могла поддерживать «жизнь» Жака, тем дольше можно увиливать от сыновей.

После того как я сделала все, что могла для Бенджамина – остановила кровь полотенцем, промыла раны, – мы с консьержкой привели его сюда, в chambre de bonne. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться; слишком тяжело ранен, чтобы попытаться освободиться. Здесь я поддерживала его жизнь – и только. Приносила ему воду, остатки еды, на другой день киш из булочной. И все это до тех пор, пока не решу, что с ним делать дальше.

Он был так тяжело ранен, что, возможно, проще было бы оставить все на волю бога. Но мы были любовниками. А это что-то да значит. У меня много личин: шлюха, мать, лгунья. Но я не убийца. В отличие от моей драгоценной дочери.

– Жак уехал на какое-то время, – сказала я пасынкам, когда они пришли. – Будет лучше, если никто не узнает, что он был сегодня вечером здесь, в Париже. Так что, если кто-нибудь спросит, его нет, он пока в отъезде. Хорошо?

Они кивнули. Им я никогда не нравилась, они никогда не одобряли меня. Но в отсутствие отца они ловили каждое мое слово. Хотели, чтобы им говорили, что делать, как действовать. Они так и не повзрослели по-настоящему, ни один из них. Жак никогда им этого не позволял.

Я вспоминаю о благодарности, которую испытывала к Жаку в самом начале, за то, что он «спас» меня от моей прошлой жизни. В то время я не понимала, как дешево меня купили. Выйдя замуж за своего Жака, я не освободилась, как воображала. Я не возвысилась. Наоборот, я сделала прямо противоположное: приковала себя к нему на всю жизнь.

Возможно, моя дочь сделала именно то, на что у меня не хватило смелости.

ДЖЕСС

Я сжимаю нож, готовая защитить Бена – и себя, – если кто-нибудь из них подойдет ближе. Хотя они не кажутся особенно агрессивными, но в воздухе витает напряжение. Ник переводит взгляд с Софи на Бена и обратно; его глаза безумны. Здесь происходит что-то еще, что-то не до конца понятное мне.

И все же я до сих пор сжимаю нож, костяшки пальцев побелели, я ощетинилась.

– Умер мой муж, – говорит Софи Менье. – Вот что произошло. – Внезапно Ник отшатывается, будто она только что ударила его. Разве он не знал?

– Qui? – хрипло переспрашивает он. – Qui? – Я думаю, он, должно быть, спрашивает, кто.

– Моя дочь, – отвечает Софи Менье, – она пыталась защитить Бена. И я держала твоего брата здесь, я сохранила ему жизнь. – Она говорит так, будто считает, что заслуживает какой-то похвалы. А я не могу найти слова для ответа.

Пока она говорит, я перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что предпринять. Ник – съежился: присел на корточки, обхватил голову руками, переваривая услышанное. Уверена, угрозу здесь представляет Софи Менье. Я одна с ножом в руках, но ничего хорошего от этой женщины не жду. Она шагает ко мне. Я поднимаю нож, но это ее не останавливает.

– Вы сейчас нас пропустите, – начинаю я, стараясь говорить как можно увереннее. Потому что хоть у меня и нож, но она держит нас здесь в ловушке: главные ворота заперты. Я быстро соображаю, что мы ни за что не выберемся из этого места без ее согласия. Я сомневаюсь, что без посторонней помощи Бен сможет стоять, а нас от внешнего мира отделяет целое здание. Она, наверное, думает о том же.

Она мотает головой.

– Я не могу этого сделать.

– Да. Ты обязана. Мне нужно отвезти его в больницу.

– Нет…

– Я не скажу им, – быстро говорю я. – Послушай… Я не скажу им, как он получил травмы. Я… я скажу им, что он упал с мопеда или что-то такое. Скажу, что он, должно быть, вернулся в свою квартиру – и там я его и нашла.

– Они тебе не поверят, – отвечает она.

– Ну, я найду способ. Но я никому не скажу. – Теперь я слышу отчаяние в своем голосе. Я умоляю. – Пожалуйста. Можешь поверить мне на слово.

– И как я могу быть уверена в этом?

– А какой у тебя еще есть выбор? – спрашиваю я. – Что ты еще собираешься делать? – рискую я. – Потому что ты не можешь держать нас здесь вечно. Люди знают, что я здесь. Они начнут искать. – Не совсем так. Есть Тео, но он, по-видимому, сейчас сидит в камере, и я понимаю, что не сообщала ему адреса: ему потребуется время, чтобы узнать. Но ей этого знать не нужно. Мне надо просто убедить ее. – И я знаю, что ты не убийца, Софи. Как ты и сказала, ты сохранила ему жизнь. Будь ты убийцей, ты бы этого не сделала.

Она не смотрит на меня. Понятия не имею, подействовали мои слова на нее или нет. Я чувствую, что мне нужно надавить сильнее.

Я вспоминаю, с каким чувством она произнесла: «Моя дочь». Кажется, я поняла ее слабое место.

– Мими будет в безопасности, – говорю я. – Это я тебе обещаю. Если все, что ты сказала, – правда, она спасла Бену жизнь. Это многое значит – для меня это значит все. Я никому никогда не расскажу о том, что она сделала. Клянусь тебе. Этот секрет умрет вместе со мной.

СОФИ

Пентхаус

Могу ли я ей доверять? Есть ли у меня выбор?

– Я никому никогда не расскажу о том, что она сделала. – Каким-то образом ей удалось зацепить меня, она разгадала мою слабость.

Она права: если бы я хотела их убить, я бы уже это сделала. Я не могу держать их в этой ловушке бесконечно. Да и не хочу. Не думаю, что мои пасынки теперь будут помогать мне. Похоже, Ник, осознав смерть отца, разваливается; Антуан помогал до тех пор, пока считал, что выполняет указания своего отца. Мне страшно подумать, какой будет его реакция, когда он узнает правду. Придется решать, что с ним делать, но сейчас моя главная проблема не в этом.

– Ты не заявишь в полицию, – говорю я. – Это даже не обсуждается.

Она качает головой.

– С полицией мы и так не ладим. – Она указывает на Ника. – И он еще раз помог это доказать. – Но Ник едва слышит ее. Поэтому она продолжает говорить своим низким, настойчивым голосом. – Слушай. Я тебе кое-что скажу, если это поможет. Вообще-то мой отец был копом. Настоящий гребаный герой для всех. Только вот жизнь моей мамы он превратил в ад. Но никто мне не поверил, когда я рассказала об этом: как он обращался с ней, как бил ее.

Потому что он был «хорошим парнем», потому что он сажал плохих парней в тюрьму. А потом… – она откашливается, – а потом однажды это стало слишком тяжело для нее. Она решила, что легче будет перестать пытаться. Так что… нет. Я не доверяю полиции. Ни здесь, ни где-либо еще. А еще я встретила вашего человека – Бланшо. Даю вам слово, что не собираюсь идти к нему и рассказывать об этом.

Значит, она знает о Бланшо. Я подумывала о том, чтобы позвать его на помощь. Но он всегда был человеком Жака, и я не знаю распространяется ли его преданность на меня. Я не могу рисковать – он может узнать правду.

Я оцениваю девушку. И как бы я ни противилась, но я верю ей. Отчасти потому что не понимаю, зачем ей такое выдумывать. Отчасти потому что вижу: она не лжет.

НИК

Второй этаж

Я был в беспамятстве. Знаю, в какой-то момент это чувство вернется, и без сомнения, когда это произойдет, боль будет ужасной. Но пока это только оцепенение. В этом есть какое-то облегчение. Возможно, я еще не знаю, что чувствовать. Мой отец мертв. Он терроризировал меня все мое детство и всю мою взрослую жизнь, а я пытался убежать от него. И все же, господи спаси, мне кажется, я тоже любил его.

Я действую инстинктивно, автоматически, когда помогаю поднять Бена, чтобы спустить его вниз по лестнице. И хотя я оцепенении, я все еще ощущаю странное и ужасное эхо трехдневной давности, когда я выносил в сад во внутреннем дворе другое тело, такое же окоченевшее и неподвижное.

На мгновение наши глаза встречаются. Он, кажется, едва приходит в сознание, так что, возможно, мне это мерещится… я вижу, что-то промелькнуло в его выражении лица. Извинения? Прощание? Но это быстро проходит, и его глаза снова закрываются. И я знаю, что все равно не стал бы этому доверять. Потому что я так и не узнал настоящего Бенджамина Дэниелса.

ДВА ДНЯ СПУСТЯ

ДЖЕСС

Мы сидим в тишине за пластиковым столом, мой брат и я. Бен пьет кофе из бумажного стаканчика. Я жую круассан. Может, это и больничное кафе, но это Франция, так что выпечка все равно очень вкусная.

Наконец Бен прерывает тишину:

– Я ничего не мог с собой поделать, понимаешь? Та семья. Все, чего у нас никогда не было. Я хотел быть частью этого. Хотел, чтобы они любили меня. И в то же время, мечтал их уничтожить. Отчасти потому, что они существовали за счет женщин, жизни они покалечили. Но и потому что просто мог, это было в моей власти.

Он выглядит довольно паршиво: половина лица в темно-зеленых кровоподтеках, кожа над бровью – в швах, рука – в гипсе. Когда мы присели, женщина рядом с нами слегка вздрогнула и быстро отвела взгляд. Но уверена, что скоро у Бена появится привлекательный шрам, который он возьмет на вооружение.

Я отвезла его в больницу на такси: естественно, благодаря деньгам в его бумажнике. Он объяснил, что упал на своем мопеде неподалеку от квартиры и получил довольно серьезную травму головы. Сказал, что добрался до своего дома и от сотрясения мозга потерял сознание и лежал, пока я не приехала и не спасла положение. Это вызвало у них удивление – чокнутые туристы-англичане, – но больше не задавали вопросов.

– Спасибо, – внезапно говорит он. – Не могу поверить, через что тебе пришлось пройти. Я знал, что должен был тебе сказать, чтобы ты не приезжала и не оставалась…

– Ну, слава богу, ты этого не сделал. Потому что я не смогла бы спасти тебя.

Он сглатывает. Наверное, ему неприятно это слышать. Это неудобно – признавать, что тебе нужны люди. Я это знаю.

– Прости, Джесс.

– Ну, в следующий раз не жди, что я тебя спасу.

– Не только за это. За то, что меня не было рядом, когда я был тебе нужен. За то, что меня не было рядом в тот единственный раз, когда это было по-настоящему важно. Ты не должна была найти ее одна.

Долгое молчание.

Потом он продолжает:

– Знаешь, в каком-то смысле я всегда завидовал тебе.

– Мне? Почему?

– Ты видела ее в последний раз. Мне так и не удалось попрощаться. – Я не могу придумать, что на это ответить. Я не могу представить себе ничего хуже того, чем обнаружить ее. Но может быть, в глубине души я соглашаюсь.

Бен поднимает глаза.

Я слежу за его взглядом и вижу по ту сторону окон Тео в темном пальто и шарфе, с поднятой рукой. Возможно, я потеряла свой телефон, но, к счастью, у меня в вещах все еще была его визитная карточка. С разбитой губой, он теперь похож на пирата, побывавшего в какой-то заварушке. Но он все равно хорош.

Я поворачиваюсь обратно к Бену.

– Эй, – говорю я. – Твоя статья. Она еще у тебя, да?

Он поднимает брови.

– Да. Одному богу известно, что они натворили на моем ноутбуке, но я уже создал резервную копию в своем облачном хранилище. Любой приличный писатель так делает.

– Об этом должны узнать, – говорю я.

– Знаю, я думал о том же самом…

– Но, – я поднимаю палец. – Мы должны сделать это правильно. Если все всплывет, полиции придется заглянуть в клуб. И те девушки, которые там работают, – большинство из них депортируют, да?

Бен кивает.

– Значит, им придется еще хуже, чем сейчас, – рассуждаю я. Я думаю об Ирине. Я не могу вернуться. Там была не очень хорошая ситуация. Я думаю о ее желании начать новую жизнь. Я пообещала, что если отыщу Бена, то найду способ помочь и ей. Я определенно не собираюсь нести ответственность за то, что ее отправят домой. Если мы ошибемся, пострадают только невинные, я это знаю. Я смотрю на Бена, а затем на Тео, направляющегося к нам. – У меня есть идея.

СОФИ

Пентхаус

Кремовый конверт дрожит в моей руке. Доставлено в почтовый ящик сегодня утром.

Я разрываю его, вытаскиваю сложенное письмо. Никогда раньше не видела этого почерка.

Мадам Менье,

кое-что нам не удалось обсудить. Думаю, у нас обеих голова была занята другим. В любом случае, я дала вам обещание не обращаться в полицию, и я его сдержу. Но статья Бена о «Ла Петит Мор» будет опубликована через две недели, независимо от того, что вы предпримите.

У меня перехватывает дыхание.

Но, если вы поможете, акценты в статье будут расставлены иначе. Вы можете стать либо частью этой истории, либо ее главной героиней. Или же вас оставят в покое. Вас и вашу дочь.

Я крепче сжимаю письмо. Мими я отправила восстанавливаться на юг Франции. Да и сама бы тоже покинула это место, если бы у меня был выбор. Но мой покойный муж похоронен в саду. Я должна остаться. Это то, с чем я должна смириться. Пусть это и позолоченная клетка, но эта жизнь, которую выбрала я сама.

И Ника. Может, он не такой уж плохой парень, несмотря ни на что. Просто оступился пару раз.

Николя тоже уехал, прихватив с собой немногочисленные пожитки. Не думаю, что он вернется.

Вот что я прошу вас сделать. Помните тех девушек? Тех, что в клубе? Тех ровесниц вашей дочери, которых трахают богатые, важные люди, чтобы вы все вместе могли жить в шикарном доме? Вы поступите с ними справедливо. Вручите каждой из них приличную сумму денег.

Я мотаю головой.

– Это невозможно…

Наверняка вы скажете, что дом и все имущество записано на имя мужа. Но как насчет картин на стенах? А как насчет бриллиантов в ваших ушах, того винного погреба внизу? Я не эксперт, но даже по моим скромным подсчетам у вас там приличное состояние. Вы должны продать их кому-то, кто не хочет возиться с документацией. Кому-то, кто заплатит наличными.

Я даю вам пару недель. У девочек тоже появится шанс разобраться в себе. Но потом история Бена уйдет в печать. В конце концов, у него есть редактор, который только этого и ждет. И это место должно исчезнуть. «Ла Петит Мор» должна умереть своей маленькой смертью. В противном случае, полиции придется провести расследование. Может быть, не такое тщательное, учитывая, что многие высшие чины замешаны в этом деле.

Я прошу вас сделать все, как женщину, как мать. Кроме того, что-то подсказывает мне, что вы сами были бы не против освободиться от этого дома. Я права?

Я снова складываю письмо и убираю его в конверт.

А потом киваю.

Я поднимаю взгляд, осознавая, что за мной наблюдают. Пристально смотрю прямо в будку в углу двора. Но внутри никого нет. После того, как оба моих пасынка уехали, я искала ее. Я обыскала дом сверху донизу, думая, что с такими травмами она не может уйти далеко. Я даже заглянула в ее будку. Но там не было никаких признаков жизни. Вместе с фотографиями на стене пропали несколько самых маленьких, но ценных вещей из нашей квартиры – например, маленький Матисс, а еще мой серебряный уиппет Бенуа. Консьержка исчезла.

СТАТЬЯ В ПАРИЖСКОЙ ГАЗЕТЕ

После сенсационных заявлений об элитном ночном клубе «Ла Петит Мор» его владелец Жак Менье исчез. В настоящее время полиция пытается провести полномасштабное расследование, хотя, сообщается, что этому препятствует отсутствие доступных для допроса свидетелей. Все танцовщицы, ранее работавшие в клубе, исчезли.

Возможно, это облегчит участь бывших покровителей незаконной деятельности клуба. Тем не менее, на анонимном веб-сайте недавно опубликовали список, который, по некоторым данным, является списком клиентов «Ле Петит Мор», где перечислены десятки имен значимых фигур парижского общества.

Кроме того, высокопоставленный полицейский комиссар Бланшо подал заявление об отставке после распространения откровенных снимков, на которых он якобы запечатлен in flagrante[96] с несколькими женщинами в одной из подвальных комнат клуба.

Как сообщалось ранее, сын Жака Менье, Антуан Менье (предположительно правая рука его отца), во избежание ареста застрелился из старинного огнестрельного оружия, находящегося в собственности семьи.

Эпилог

ДЖЕСС

Я тащу свой чемодан через вестибюль Восточного вокзала, сломанное колесо застревает через каждые пару шагов; явно нужно отдать его в ремонт. Я смотрю на экран, ищу свой поезд.

Вот и он: ночной рейс в Милан, я перекантуюсь там, перед поездкой в Рим. Ранним утром мы отправимся на берег Женевского озера, и в ясную погоду, скорее всего, можно будет увидеть Альпы. По-моему, звучит довольно неплохо. Наконец настало время для моего европейского турне. Бен остается здесь, хочет сделать имя в журналистике. Так что, возможно, впервые в жизни это я его оставляю. Не убегаю ни от чего и ни от кого, а просто путешествую в поисках очередного приключения.

У меня даже есть местечко, которое будет меня ждать. Студия, хотя, если честно, это просто очень маленькая комната, где можно, не вставая с кровати, дотянуться до всего. Как ни странно, это переделанная комната служанок на верхнем этаже того дома. И если прищуриться, оттуда открывается вид на Собор Святого Петра. Вероятно, комната будет не больше будки консьержки. Но и вещей у меня не так уж много: содержимое одного сломанного чемодана.

В любом случае, она вся моя. Нет, не моя, моя… Я не купила ее – вы с ума сошли? Даже если бы у меня каким-то чудом оказались деньги, я бы не хотела, чтобы мое имя было записано в каких-то документах. Я не хочу быть связанной. Но я внесла задаток и заплатила за первый месяц вперед. Я взяла часть денег, которые получали девушки в клубе. Своего рода плата за расследование, если уж на то пошло. Все-таки я не святая.

Что касается девочек – я бы сказала, женщин, – конечно, я не держала каждую из них за руку, чтобы удостовериться, что с ними все будет хорошо. Но приятно сознавать, что им дали то же, что и мне. Это подарит им время. Небольшую передышку. Может быть, даже возможность заняться чем-то другим.

Двадцать минут до отхода моего поезда. Я оглядываюсь в поисках места, где можно перекусить. И в этот момент мне кажется, что я мельком замечаю фигуру в толпе. Миниатюрная старушка, ее крадущаяся, шаркающая походка кажется мне знакомой. Шелковый платок на голове. Серебряный уиппет на поводке. Присоединяюсь к очереди людей, ожидающих посадки на поезд – смотрю на экран над платформой – в Ниццу, на юг Франции. А потом отвожу взгляд и больше не смотрю, пока поезд не отъезжает от платформы. Потому что мы все имеем на это право, не так ли?

Шанс на новую жизнь.

Примечания

1

Шлюха, проститутка (фр.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Добрый вечер (фр.).

3

Прошу прощения (фр.).

4

Черт, блин (фр.).

5

Любимая игрушка (фр.).

6

Да (фр.).

7

Подвал (фр.).

8

Оставь меня (фр.).

9

Спасибо (фр.).

10

Очаровательный (фр.).

11

Ухоженный (фр.).

12

Алкоголиком (фр.).

13

Ладно, хорошо (фр.).

14

Антуан… нет. Это невозможно… (фр.).

15

Модный в США кофейный напиток. Представляет собой смесь кофе, сливочного и кокосового масла.

16

Булочная (фр.).

17

Держите, мадам Менье (фр.).

18

В следующий раз в два раза больше, сука (фр.).

19

Дайте мне это сюда (фр.).

20

Извините. Мадам? (фр.).

21

Комиссионный магазин (фр.).

22

Skins – британский драматический телесериал о жизни группы подростков 16–18 лет из Бристоля.

23

Отвратительный (фр.).

24

Нисколечко (фр.).

25

Привет, кошечка (фр.).

26

Груди (фр.).

27

Киска (фр.).

28

Добрый день (фр.).

29

Со своими интрижками (фр.)

30

Нового (фр.).

31

В чем дело? Что такое? (фр.)

32

Национальный парк с ручьями и озерами в Великобритании.

33

Национальный парк в южной части Уэльса в Великобритании.

34

Колледж в Кембридже.

35

Частный венчурный инвестор, дающий финансовую и экспертную поддержку компаниям на ранних этапах развития.

36

Добрый вечер (фр.).

37

Чего вы хотите? Что вам надо? (фр.)

38

Горячий шоколад (фр.).

39

Я знаю (фр.).

40

Особняк (фр.).

41

Детская книга французского писателя Людвига Бемельманса.

42

X в письме – знак симпатии.

43

Быть в своей тарелке (фр.).

44

Чем могу вам помочь? (фр.)

45

Вы говорите по-английски? (фр.).

46

Нет (фр.).

47

Одну минуту (фр.).

48

Присаживайтесь (фр.).

49

Дрожь (фр.).

50

Хорошо (фр.).

51

Ничего страшного (фр.).

52

Магазин одежды с очень низкими ценами в Великобритании.

53

Пока (фр.).

54

Существительное мужского рода: мельник.

55

Ты что, серьезно? (фр.).

56

Солнцестояние – Midsommar – художественный фильм в жанре фолк-хоррор американского режиссера Ари Астера.

57

Разве нет? (фр.).

58

Магазин с товарами для дома (фр.).

59

«Ягер бомба» – коктейль из смеси ликера «Ягермейстер» и энергетика.

60

Хмурый, угрюмый (фр.).

61

Ку-ку, Симон! (фр.)

62

Парижанка (фр.).

63

Бог мой (фр.).

64

Иди к черту! (фр.)

65

Хорошо, папа (фр.).

66

Что? (фр.)

67

Хочешь поцелуй вампира? (фр.)

68

Приятно познакомиться (фр.).

69

К сожалению, нет (фр.).

70

Конечно (фр.).

71

Где ты? (фр.)

72

Великая любовь (фр.).

73

Холодный чай со льдом (фр.).

74

Антрекот (фр.).

75

Устрицы, выращенные в особых бассейнах или садках, называемых клерами. Имеется в виду самая популярная устрица во Франции – «Фин де Клер» (фр.).

76

Приготовленные в вакуумной упаковке (фр.).

77

Иди к черту (фр.).

78

Дурак, идиот (фр.).

79

Младший брат (фр.).

80

Моя маленькая, моя малышка (фр.).

81

Серия путеводителей для небогатых туристов.

82

Если ты хочешь (фр.).

83

Пожалуйста, входите (фр.).

84

Подождите (фр.).

85

Ваши мобильные телефоны, пожалуйста (фр.).

86

Ваши маски (фр.).

87

Два бокала шампанского (фр.).

88

Младшая сестренка (фр.).

89

Настоящая буржуа (фр.).

90

Табачном киоске (фр.).

91

Комплексный обед (фр.).

92

Сукин сын (фр.).

93

Моя дорогая мачеха (фр.).

94

Гребаный ублюдок (фр.).

95

Использующаяся во Франции разновидность бутылки для шампанского, емкостью 1,5 литра.

96

На месте преступления (фр.).

Content

Люси Фоли
Квартира в Париже

Примечания