Бер Станислава

Звезда пленительного несчастья [publisher: SelfPub]

Грехи прошлого звенят и в настоящем…

* * *

Как же ей всё это надоело! На-до-е-ло. Именно так – медленно и по буквам. Этот город, эта школа, этот класс, а особенно тётка Матильда. Все надоели!

За окном бесновалось весеннее солнце – слепило прохожих, прыгало по домам и машинам, отражаясь от стеклянных и глянцевых поверхностей. В классе же солнечные лучи подсвечивали взбунтовавшуюся пыль.

Регина зажмурилась и отвернулась от окна. Перемена только началась, и оголтелые выпускники, не лучше вкусивших первой свободы первоклашек, соскочили с мест и понеслись – кто покурить за гаражами, кто в туалет губы подкрасить. В классе осталась небольшая кучка ребят.

– Бррр, – не выдержала Регина и скривилась от одного упоминания тёткиного имени.

Гадость, а не сочетание гласных и согласных букв. Тошнотворный спазм в области желудка, а не женщина преклонных лет, родственница, которая взяла их с братом под опеку после смерти родителей и измывалась над ними два года, устроила концлагерь в отдельно взятом доме. Они были и дармоеды, и нахлебники, и наказание господнее за все грехи. А иначе она и не могла – характер такой. Фельдфебель в юбке!

"Ничего. Скоро выпускной. Вот получу аттестат и в областной центр уеду. В педагогический колледж документы подам. Илюшку жаль оставлять с ней, но ничего – выучусь и заберу его к себе", – подумала девочка, поправила шарфик, скрывающий неприглядные следы от ожогов, и просияла.

Регина попыталась даже улыбнуться этим мыслям, но растянуть губы в улыбке у неё не получалось. После пожара она разучилась улыбаться – не стоит и пробовать. Зато теперь у неё другие способности – она "видела" воспоминания людей, прикасаясь к их руке. Девочку они сначала пугали, но потом она поняла, что это дар свыше, и она может им воспользоваться в любом деле. Наверное, всё-таки в любом ХОРОШЕМ деле. Регина даже перестала воровать. Ну, ладно, иногда всё же подворовывала – ну, так, по мелочи. А с кем не бывает?

– Ростоцкая, ты чего светишься, как медный пятак? Пятёрку что ли по контрольной работе получила? – обратила внимание на одноклассницу вездесущая Светка Королькова, подлетая к её парте.

Энергичная девушка успела краешком глаза оценить, какой эффект произвела на мальчиков длина её новой мини юбки. Да. Получилось. Повзрослевшие одноклассники с торчащими кадыками пялились на её ноги, сглатывая слюну.

– Где я и где пятёрка? – вопросом на вопрос ответила Регина и отвернулась к окну, ставя точку в разговоре, который так и не успел начаться.

Королькова даже и не думала обижаться. Во-первых, все знают, что Ростоцкая "с приветом". Во-вторых, её внимание переместилось на другую одноклассницу. Алёнка Новак скулила. Да, да, именно скулила, тихонечко так подвывала, вздрагивая жидким подбородком. Их у неё было два.

– Опа, Опа! Стопе! Что ты тут за наводнение устроила? – спросила Королькова, по-свойски подняла голову упитанной девочки, заглядывая в покрасневшие глаза.

– Я… У меня… Нет… И не будет, – выдавливала из себя Алёнка обрывки слов, перемежая их всхлипываниями.

– А ну-ка тихо! – заорала Светка и влепила Алёнке пощечину.

Новак замерла на миг, распахнув до предела коровьи глаза в белёсых ресницах, сглотнула и пришла в себя.

– В общем, я на выпускной вечер с вами не пойду, – спокойно сказала Алёнка, грустно вздымая тяжёлую не по годам грудь под школьной формой.

– Чёй-то? – включился Ваня Фомин, подлезая к Новак с другого от Корольковой бока.

– Родителей обокрали. У нас денег нет ни на ресторан, ни на платье. Мамочка родная!

– Кто обокрал? Взлом был? – с последней парты прорезался голос полноватого, но по-деловому настроенного Руслана Архипова.

– Не-а, – замотала двумя подбородками Алёнка.

– Что пропало? – спросил Руслан, перебираясь поближе.

– Все деньги и мамино золото.

– А ты где была? – успела вклиниться в допрос Королькова. Архипов явно оттирал её из главных дознавателей класса.

– В… школе, – неуверенно и не сразу ответила Новак. Губы задрожали, и на белёсые ресницы выкатились капельки слёз.

– Ты давай не раскисай. Не в лесу живёшь, среди людей. Мы родителей попросим и скинемся тебе на ресторан, – сказал сердобольный Ваня Фомин и положил руку Алёнке на плечо.

– А я тебе платье одолжу. У меня их много. Найдём какую-нибудь красивую разлетаечку по твоей фигуре. Не боись, Новак! Прорвёмся! – подбодрила Светка, улыбаясь.

– Правда? – спросила Алёнка и недоверчиво посмотрела на одноклассников.

Регина вспомнила, как все девять лет учёбы в школе они дразнили её жиробасиной или коровой Милкой, очень уж любила Алёнка шоколадку с фиолетовой обёрткой, а теперь вдруг такая душевная щедрость. Откуда? Неужели одноклассники повзрослели, и детская жесткость сменилась взрослой мудростью и добротой? Не верилось.

Ростоцкая подошла к повеселевшей однокласснице и взяла её руку в свою. Регина, державшая дистанцию со всеми, сначала напугала Алёнку, а потом задала вопрос и напугала ещё сильнее:

– А ты точно была в школе в момент ограбления?

Воздух в классной комнате, освещённой ярким солнечным светом, задрожал, покрылся рябью и лопнул. Регина оказалась в воспоминании Алёны Новак.

Алёнка шла по парку, переваливаясь с ноги на ногу, как пингвин.

"Неуклюжая, толстая, ещё и тупая. Как же мне влетит от отца вечером, скорее всего ремнём по жирной заднице", – подумала девочка и пнула попавшиеся некстати прошлогодние пожухшие листья.

Весна в самом разгаре, нудная школа должна была остаться в прошлом навсегда, но математичка грозилась оставить её на второй год. Алёнка остановилась и громко вздохнула.

"Контрольную работу написала на двойку. Мамочка родная!"

– Эй, сдобная булочка! Чего нос повесила? Такая красавица, и загрустила.

Алёнка подняла удивлённые глаза. Перед ней стояла старая смуглая женщина в цветастой юбке и таком же цветастом платке, повязанном на голову. Лет тридцать точно. Девочке стало так приятно и спокойно, как никогда раньше.

Огромные карие глаза даже не улыбались, они ласкали девушку, обволакивая её со всех сторон невидимым пуховым одеялом. Оторваться от этого взгляда не было никаких сил. Она и не сопротивлялась.

– Не подскажешь, как пройти к банку? – спросила цыганка и так сердечно улыбнулась, обнажая рот с золотыми зубами, что Алёнка согласилась проводить её до места.

По дороге девочка рассказала ей всё. Вот прямо всё-всё: про занудную математику, про провал на контрольной работе, про отца с ремнём. И такое почувствовала облегчение.

– А хочешь, я тебе помогу? – спросила смуглянка, хватая её за руку.

– Как? – хлопала наивными ресницами Алёнка.

Глаза женщины уставились прямо на неё. Они заполнили всё пространство вокруг.

– Собери в квартире деньги, золото и украшения и вынеси мне. Я во дворе ждать буду. Отдашь, и все печали улетят прочь как стая птиц, – сказала цыганка, собирая в кулак все её проблемы, дунула на кулак и в небо посмотрела. Девочка проводила глазами улетающие печали и решилась.

Алёнка сделала всё, что приказала старая женщина, не раздумывая, вынесла ценности из дома и отдала новой приятельнице.

– Только взрослым не говори, а то родители твои умрут мучительной смертью. Поняла? – спросила цыганка и поцеловала её в лоб. Как припечатала на молчание.

– Поняла, – ответила девочка и стала ждать счастья.

Счастья она не дождалась, а вот родителей дождалась. Они, когда вернулись с работы, подняли такой шум. Кричали, бегали, копались в вещах, искали деньги, трясли за плечи свою толстую дочь. Точно не брала? Алёнка мотала головой из стороны в сторону. Что она совсем глупенькая, что ли? Расскажет правду, а мама с папой раз и умрут. Нет, она такого не хочет.

Регина отпустила руку одноклассницы и перенеслась из комнаты Новак в класс. Ростоцкая посмотрела на Алёнку, размышляя, что со всем этим делать?

– Алёна, а ведь ты не всё нам рассказала, – сказала Регина.

– Нет, всё, – заупрямилась Новак. – Всё!

– Я видела тебя в парке с цыганкой.

– Ну и что?! – грудной, глубокий голос Алёнки вдруг сорвался на фальцет.

– Признайся, ты сама всё вынесла из дома. Да?

Алёнка закрыла лицо пухлыми белыми руками, кинулась на парту и зарыдала. Ребята замерли на секунду от неловкости. Королькова не выдержала первая, обняла и стала утешать горе-обманщицу.

– Вы только никому не говорите. П-п-пожалуйста, – всхлипывала девочка. – А то они умрут! Родители мои умрут, если рассказать правду. Так она сказала мне. А-а-а!

– Ну, как можно в это верить?! – возмутился Архипов, сотрясая копной светлых кудрей. – Как?! Мы живём в двадцать первом веке, а ты веришь в проклятия. Не умрут твои родители. По-крайней мере, сейчас. Пошли.

– Куда? – спросила Новак, переставая рыдать.

– В милицию. Нужно поймать эту цыганку. Она ведь может других обмануть. Ты об этом подумала?

Солнечный удар

Эмме было страшно. Страшно любопытно. Почему папеньку положили в большой деревянный ящик? Почему маменька надела всё чёрное, красивое, конечно, с кружевами, с вуалью, скрывающей заплаканное лицо, но всё чёрное? А эта загадочная женщина с глазами-льдинками, в чёрном монашеском одеянии, кто она? Назвать её старухой, Эмма не могла – слишком прямая спина и взгляд, как у Великой княгини, которую она видела во дворце – тоже великий, или, как сказала, маменька, горделивый. Почему ящик опустили в приготовленную яму, а маменька плакала, прижимая её к себе? Почему, когда они вернулись домой, женщина с горделивым взглядом так пристально на неё смотрела?

После осенней кладбищенской сырости в квартире, которую они снимали на Екатерининском канале, было уютно: натоплено и пахло пирогами. И поминальный ужин был готов. Кухарка постаралась. Эмма сняла пальто и ботики и долго отогревала озябшие пальцы у изразцовой печи.

– Познакомься. Эта твоя бабушка, – просто сказала маменька, подводя девочку к горделивой монахине, сидящей в креслице с резной спинкой, так любимом папенькой. – Матушка Калиса, это Эмма.

– Приятно познакомиться, Эмма, – сказала женщина, медленно вставая и протягивая морщинистую белую руку.

Эмма пожала сухую, как бумага, ладонь. Бабушка села обратно в креслице. Маменька погладила девочку по золотистым кудрям и ушла к гостям – полковым сослуживцам папеньки, подругам, бывшим фрейлинам при дворе её Высочества Великой Княгини, где её и повстречал бравый гусар Ростоцкий и сразил сердце юной фрейлины наповал. Без единого выстрела. Только пышными подкрученными усами. Так маменька сказывала.

– Сколько тебе лет, дитя? – спросила бабушка Калиса.

– Пять исполнилось в минувший четверг.

– О, да ты совсем взрослая, – удивилась женщина в чёрном. – А я ничего о тебе не знаю. Например, в кого у тебя такие зелёные глаза? Чисто изумруды.

– Я тоже о Вас ничего не знаю. Почему Вы не приезжали к нам раньше? – спросила Эмма и нахмурились. Изумруды сверкнули гневливо.

– Я далеко живу, на Урале. Да и батюшка твой покойный не приглашал меня в гости.

– Он – Ваш сын? – догадалась девочка.

– Да. И он не понимал моего ухода в монастырь.

– А почему Вы ушли в монастырь? – настаивала на рассказе Эмма.

– Понимаешь, у меня не было больше детей, а твой отец вырос и ушёл служить в армию. Муж мой, твой дед, погиб. Куда мне было идти?

– К Богу? – опять догадалась внучка.

– Верно, – сказала бабушка и улыбнулась лучистыми льдинками глаз. Эмма даже зажмурилась, так ярко они светили. – А ты умная девочка, как я посмотрю. Приедешь ко мне в гости летом?

– В монастырь? Я что же тоже буду монахиней?! – испугалась девочка.

Бабушка засмеялась, прикрывая рот морщинистой рукой, но внучка успела разглядеть щербинку – промежуток между передними зубами. Как у папеньки. У Эммы два нижних зуба уже выпали. Молочные, как сказала маменька. Интересно, а много ли в них молока?

– Нет, не будешь. Если сама не захочешь уйти в монастырь, – сказала бабушка Калиса, отсмеявшись.

– Эмма, пойдём, я тебе что-то покажу!

В комнату с криком вбежал рыжий лопоухий Николенька Радов, сын маминой подруги, тоже бывшей фрейлины. Она хотела ещё поговорить с этой женщиной – надо ли называть её бабушкой? – к которой её удивительным образом тянуло, даже больше, чем в кондитерскую на углу, но Коля схватил девочку за руку и потащил показывать новых оловянных солдатиков. Как будто ей они интересны. Ох, уж эти мальчишки!

Зато летом всё изменилось. Эмма упросила маменьку отправить её на Урал. Матушка Калиса регулярно писала, справляясь об их делах, и маменька разрешила навестить бабушку.

Разрешила! И теперь Эмма спит в келье – так в монастыре называются спальни, ест вкусную кашу на молоке, ходит с любимой бабушкиной собакой Альфой купаться на озеро близ монастыря, забирается на крепостные стены под присмотром сестры Евдокии и смотрит вдаль, закрывая глаза от яркого солнца ладонью. Так в старину женщины-воительницы осматривали окрестности и, если нужно, защищали подданных от врагов. Бабушка ей читала такую книгу на ночь.

– Чем ты сегодня займёшься? – спросила внучку матушка Калиса за утренней трапезой.

– Дел много: сначала будем читать Евангелие, потом помогу послушницам кормить кур, уток и свинок, – ответила Эмма, загибая пальцы.

Альфа подала голос. Девочка посмотрела на собаку, сидящую у бабушкиных ног.

– Если будет жарко, пойдём с Альфой на озеро купаться, – добавила она.

– Ты кое-что забыла в своём списке, – с укором сказала бабушка.

– Что?!

– Помолиться.

– Ой, простите, матушка-настоятельница. Совсем вылетело из головы, – сказала Эмма, хлопнув по лбу ладонью. – Сегодня же служба.

– А ещё я покажу тебе школу для крестьянских детей и больницу.

– Так тут что, есть ещё дети? – обрадовалась Эмма.

С ними можно было играть! Сестра Евдокия мало знала игр и была неповоротлива – бегала медленно, кидала близко, видела плохо.

– Нет. Школа летом закрывается. Крестьянские дети работают в поле: сено косят, урожай собирают. Дел у них сейчас много.

Эмма приуныла.

– Не горюй, – сказала матушка с улыбкой, погладив внучку по золотистым кудрям. – Завтра я тебя познакомлю с удивительным человеком – старцем Козьмой.

– Что в нём удивительного?

Она не понимала, что может быть интересного в старце – в старике с длинной седой бородой. То ли дело крестьянские дети – с ними и поиграть можно, и побегать, и попрыгать.

– Это непростой старец. Он помогает людям, умеет лечить, много читает и знает.

После завтрака и обязательного чтения Евангелия Эмма, наконец, вышла из дома. Начинался новый день, и жизнь в монастырском дворе вовсю кипела. Сестра Евдокия запрягала лошадь в бричку, отправляясь по делам в город, послушницы – кто подметал, кто работал в огороде. Деревенские мужики чинили крышу амбара. Самое интересное происходило на скотном дворе. Эмме нравилось следить за поросятами и утятами. Последние так потешно щипали травку, а первые бултыхались в луже. Девочка порой звонко смеялась. Становилось жарко. А потом вдруг свет померк.

Тем-но-та.

Чер-но-та.

– Девочка моя, ты меня слышишь?

Эмма открыла глаза. Над ней склонилась матушка Калиса. Синие глаза-льдинки смотрели встревожено.

– Слышу. Я ведь не глухая, – ответила девочка и зажмурилась от боли.

От произнесённых слов в голове загудело, как будто на неё надели ведро и ударили по нему палкой.

– Солнечный удар, – сказал кто-то из обступивших её монахинь.

Оставшийся день Эмме надлежало провести в келье и много пить. Квас, молоко, морс. Чего ей только не давали. К вечеру ей стало лучше. На следующий день бабушка повязала ей белый платок на голову и сказывала не снимать. На солнце долго не играть, заходить в тень. Осторожничать!

Эмма вышла во двор. Всё как будто выглядело по-старому, и всё же что-то было не так. Девочка не понимала, что именно. Она на днях стащила смешные окуляры сестры Евдокии, нацепила их на нос, посмотрела – мир вокруг расплывался. Как старая монахиня их носит? Зачем? Ничего не видно толком, одни очертания. Так вот. Сейчас Эмма всё видела чётко, но по-другому. С ней что-то произошло. Внутри. В голове. В душе. Солнечный удар, наверно, проник внутрь.

Она посмотрела на крестьян, перекрывающих крышу амбара, и сердце ёкнуло.

"Сейчас! Вот прямо сию минуту что-то случится!"

Мужик не удержал толстое бревно. Оно с грохотом скатилось и рухнуло на землю. Лошадь, стоящая неподалеку, взбесилась и лягнула любопытную Альфу. Да так сильно, что собака отлетела на три аршина и ударилась о камень.

– Альфа! – вскрикнула Эмма, подбегая к любимой бабушкиной собаке.

Альфа жалобно заскулила в ответ. Девочке показалось, что глаза собаки наполнились слезами боли. Нет, не показалось, она почувствовала страдание животного. Ноги отшибло, на туловище зияла открытая рана, сочилась кровь. Она опустилась на колени. Правая рука сама потянулась к увечьям и замерла в вершке от собачьего тела. Эмма закрыла глаза, её трясло. Рука горела огнём. Сколько она так сидела, непонятно. Как будто в сон провалилась.

– Экая у тебя десница. Чудотворящая, – произнёс густой голос за спиной.

Эмма оглянулась. Седой старик в холщовой подпоясанной рубахе стоял и наблюдал за её деяниями.

"Старец Козьма, о котором сказывала бабушка", – догадалась девочка.

Ладонь покрылась тёплой влагой. Эмма посмотрела, что там. Альфа, только что умиравшая в пыли двора, стояла на четырёх лапах и лизала ей внутреннюю часть руки, виляя хвостом. Рана не кровоточила. Больше того, она полностью затянулась. Чудеса!

* * *

К осени Эмма, подросшая и загорелая, вернулась в Петербург. Зимними вечерами, сидя у тёплой печи и листая толстые пожелтевшие страницы Библии – бабушкин подарок, она вспоминала вольную жизнь в монастыре у озера, предвкушая летние каникулы. Однако на следующий год маменька повезла её на море, на воды, на юг. Купаться в солёной воде, сверкающей на жарком солнце, и бегать с Николенькой Радовым по набегающим волнам и брызгать, голыми пятками топая по морю – всё это здорово, конечно, но Эмма скучала по бабушке. Она увидела уральский монастырь только через пару лет.

Матушка Калиса немного осунулась, но глаза-льдинки всё также смотрели на неё с любовью. Эмма бросилась к бабушке, та обняла её, прижала к себе, наклонилась и поцеловала шершавыми губами в щёку. Сестра Евдокия тоже обняла Эмму и расплакалась.

– Вернулась, – сказала, всхлипывая, монахиня вместо приветствия. – Пойду распоряжусь, чтобы келью для тебя приготовили.

– Вот уж океан солёный напустила. Смотри, окуляры твои утонут, – напутствовала подругу матушка-настоятельница, пытаясь скрыть свои подступающие слёзы.

Покалеченная позапрошлым летом Альфа бегала по двору как ни в чем ни бывало. Только взвизгивала от радости встречи и лизала ладонь, когда немного успокоилась – вспомнила спасительницу. Так любимый ею некогда скотный двор переменился – кур стало больше, утят меньше, построили новый свинарник, добротный, на десять рыл и пятачков. Девочку ждал сюрприз.

– Хочу посмотреть! Ну, пожалуйста! – канючила Эмма, упрашивая бабушку разрешить ей присутствовать при опоросе.

На третий день по приезду начала пороситься свинья. Толстая, с чёрными пятнами на боках, Машка визжала, выстреливая из себя розовые комочки с миниатюрными копытцами. Старшая скотница грузная сестра Феоктиста, только и успевала их ловить в серую суконную тряпицу, поглаживая Машку по пятнистому боку.

– Святые угодники! – выругалась монахиня.

Закатанный рукав рясы обнажил белую руку с ручейком струящейся крови. Поранилась. Сестра Феоктиста наспех перевязала порез тряпицей и, тяжело дыша, продолжила принимать поросят. Разродилась свинья, слава тебе, Господи!

Но вот один из них, самый шустрый, заверещал. Какой шустрый! Не успел появиться на свет Божий, уже требует сиську. Или монахиня его неаккуратно переложила? Машку как подменили. Материнский инстинкт свиньи проснулся вместе с криком поросёнка "Мама, меня обидели!". Машка повела пятаком в сторону пореза – кровь почувствовала, обнажила клыки и бросилась на руку монахини.

Эмма онемела и замерла, сидя на деревянном заборе, ограждающем свинарник.

– А-а-а! – заорала сестра Феоктиста, пытаясь оторвать животное от руки.

На помощь ей бросились другие инокини, вместе им удалось вырвать старшую скотницу из пасти свиньи. Как только это получилось, сестра, не смотря на солидный вес в четыре пуда, одним прыжком преодолела изгородь в сажень. Эмма открыла рот от изумления.

Ночью девочке снились кошмары. Машка с красными от злости глазами кидалась на неё, на Эмму. Она пыталась убежать, но ноги не слушались. Девочка посмотрела вниз, а там вместо ног кисель.

– Ну, же, успокойся, дитя. Тихо. Это только дурной сон.

Эмма открыла глаза. На кровати рядом с ней сидела матушка Калиса и гладила её по голове. Сидела она без рясы, без апостольника, в белой исподней рубашке, с подсвечником в руке. Пламя свечи всполохами освещало серые стены узкой кельи.

– Что же ты так кричишь? Всю обитель сейчас разбудишь, а то, гляди, и деревню.

Эмма даже не улыбнулась бабушкиной шутке.

– Свинья Машка. Она злая. Вот! Она сестре Феоктисте руку искалечила, а за мной во сне гонялась.

– Всё прошло. Помолись и спи, – сказала матушка, собираясь вставать.

– Не уходи. Мне страшно, – нехотя призналась девочка. – Расскажи мне что-нибудь.

– Хорошо, слушай внимательно. Повторять не буду. Расскажу я тебе о предках. Моих, а значит и твоих. Вот ты кого знаешь из родни?

– Маменьку, папеньку, тебя, – загибала она пальцы на руке. – Сестру Евдокию, старца Козьму.

Бабушка засмеялась и поставила подсвечник на столик у кровати. Разговор обещал быть долгим.

– Сестра Евдокия и старец Козьма – не родня тебе, а знакомцы. Не путай. Я знаю первого Ростоцкого в России – Ганса Оружейника, но тогда он носил фамилию Хельмшмидт. Потом уже прапрадедушку Ганса сам Демидов окрестил Ростоцким.

– А почему?

– Это значило, что прибыл из города Росток, из Германии во времена Петра Великого и слыл первым оружейником в Московии, в немецкой слободе. Сам царь его приметил и приказал придворному художнику писать портрет. Видела в моей келье картину?

– Это он?!

– Да. А дочь его Агния, от огня рождённая – в неё молния попала при рождении, обладала сверхспособностями.

– Как это? – спросила Эмма, приоткрывая одеяло и наклоняясь к рассказчице.

– Она умела предсказывать беду и лечила людей. Вся округа к ней за помощью ходила.

– Я тоже так умею! – воскликнула девочка. – Помнишь, я Альфе рану залечила? А до этого я знала, что сейчас что-то произойдёт, и лучше держаться подальше от крыши. А Альфа не знала, вот и пострадала.

Бабушка поправила одеяло на внучке и поднесла палец к губам. Тс-с-с!

– Тише, тише. Про это говорить не стоит. Про это лучше молчать, – чуть слышно, почти шёпотом сказала матушка Калиса.

– Почему это? – спросила Эмма, нахмурившись. Ей-то хотелось кричать о своей силе.

– Во-первых, дар как приходит, так и уходит. Во-вторых, люди по-разному относятся к нам. Кто-то поблагодарит, кто-то ведьмой назовёт. Понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула юная волшебница. Так она сама себя назвала.

– В-третьих, эти способности, они… Как бы тебе объяснить попроще? Они силу забирают, а иногда и здоровье. Нужно ими пользоваться с умом и по большой нужде.

– А какая нужда большая?

– Об этом тебе сердце подскажет – надобно помочь или не стоит тратить силу.

– Смогу ли я понять? – засомневалась Эмма.

– Сможешь. Я ведь тоже родилась такой, как прабабушка Агния: и беду чувствую, и лечить могу. Но у старца Козьмы это получается лучше, я и отступила. У меня монастырь на попечении, свои заботы.

Матушка Калиса уставилась на пламя свечи, замолчала, вспоминая.

– Однажды только батюшку от смерти неминуемой спасла.

– Расскажи, – потребовала внучка.

– С утра была сама не своя. Чувствую, убьют его. Просила, умоляла не ходить на завод. Батюшка ведь пошел по стопам деда, оружейником на Демидовских заводах работал, управляющим.

– Он послушался?

– Какой там! Упёртый, пунктуальный, как любой немец. Как это он службу пропустит! Нот Гут! Шёл, как всегда – о своём думая, не замечая, что я по пятам его следовала. И тут беглый каторжник на него с топором кинулся. Я закричала, фатер оглянулся, увернулся, а каторжника в это время на землю повалили.

Эмма бросилась к бабушке, прижалась, рыдая.

– Вот я – дура старая. Нет, чтобы успокоить ребёнка, стращаю страшными рассказами. Про убийства да про каторжников. Спи, не бойся. Я с тобой посижу здесь.

* * *

Как же ей нравится её новый статус – мужняя жена. Пышная свадьба, венчание в лучшей церкви Петербурга и самый красивый, несмотря на уши вразлёт, жених на свете – Николай Радов. Ни какой-нибудь столичный бездельник и кутила, а придворный служитель – подтянутый и деловой. Девушка улыбнулась весеннему солнышку, проникающему сквозь толщу оконного стекла трапезной и погладила округлившийся живот. Не живот, а чисто барабан. Кто же там у неё сидит? Великан?

Жаль только, что Николенька при дворе должен быть, а Эмму отправили к бабушке, в монастырь, так надёжнее – и за ней, и за будущим ребёнком присмотр будет.

– Какие же ты чудесные новости привезла, душа моя, – сказала матушка Калиса, прочитав столичный листок и откладывая его на стол. Обедом с дороги долгожданную гостью накормили, сидели теперь, чаевничали. – Отмена крепостного права. Сколько душ из рабства выпустил государь наш Александр II. Освободитель! Истина так.

– Да куда же они сейчас пойдут, хрестьяне-то? – недоумевала сестра Евдокия, вглядываясь в печатные буквы через круглые окуляры, смешившие Эмму в детстве. – При господине всё же им спокойнее. А сейчас что? Бардак заначнётся.

– Не болтай ерунды, если не понимаешь. Написано же чёрным по белому. Мы император и самодержец всероссийский, призвав Бога в помощь, объявляем, крепостные люди получат права свободных обывателей, а помещикам давать им уделы и угодья за повинность. Слышишь, Евдокия? Работать будут крестьяне – часть урожая помещику отдадут, остальное себе оставят.

– Ну? – недоверчиво спросила монахиня.

– Вот тебе и ну. Крестьянин-то ещё и выкупить землю сможет у господина, если заработает хорошо. Эх, завидую я тебе, Эмма.

– Почему, бабушка? – спросила девушка, всё также улыбаясь, поглаживая живот.

– Светлые времена настали. Лучшая жизнь.

Ночью у Эммы начались схватки. Видимо, растрясла живот по дороге. Проснулась она от резкой боли внизу и мокрая. Просится малыш на свет Божий, ох, как настойчиво просится.

– Бабушка! – закричала Эмма что есть мочи. – Началось!

Матушка Калиса и сестра Евдокия зашли в её келью одновременно, столкнувшись в дверях.

– Беги к старцу Козьме, сестра. Беги! А я пока повитуху позову. Потерпи, деточка, сейчас всё будет. Сейчас.

Эмма закусила первую попавшуюся книгу, чтобы терпеть схватку было легче. А терпеть пришлось долго. Она старалась не потерять сознание, боль, страшная и всё забирающая, раздирала её изнутри.

– Ну, что там, Козьма? Что? – слышала Эмма встревоженный бабушкин голос сквозь пелену.

– Уйди, матушка, Христом Богом прошу. Мешаешь только. Одного ребёнка вытащили, а там ещё что-то, – сказал Козьма, нахмурившись.

Как бы роженицу сберечь, не потерять бы, кровушки уж больно много выходит. Рано ей ещё на небеса. Много ей ещё на земле дел найдётся.

– Что там? – не поняла настоятельница.

– Что, что? Второй ребёнок пробивается. Сестра Евдокия, прошу, уведи её. Отвлекает вопросами, мешает. Потом, всё потом, – распорядился старец тоном, не терпящим возражения.

Всё разрешилось благополучно. Две девочки. Две дочери. Счастья тоже два.

Эмма, белая, как молоко в крынке, смотрела глазами-изумрудами на два кулька и поверить не могла, что это её кровь и плоть. Красные сморщенные мордашки выглядывали из пелёнок. Дети, тоже уставшие от трудных родов, спали сутки, не прося есть, а теперь проснулись и требовали материнского молока слабым попискиванием.

– Корми, мать, коли родила, – сказала сестра Евдокия, передавая первый кулёк.

– А как?

– Мудрёное ли дело? Выпрастывай грудь и сосочек ко рту подноси. Природа разберётся.

– Старец Козьма, почитай, тебе жизнь спас. Дай Бог ему здоровья, – выступила бабушка. – Чуть не умерла ты в родах.

– Правда? – спросила Эмма, приспосабливая грудь к миниатюрным губкам старшей дочери.

– А ты не помнишь? Кровь как хлынула из тебя, еле остановили. Козьма остановил.

– Недаром народ окрестный любит его, – сказала монахиня. – Чудеса творит старец. Истинное чудо.

– Иди, сестра Евдокия, делом займись. Я тут с внучкой сама посижу.

Евдокия сердито поправила окуляры, ишь, помешала, выпроваживают, и вышла из узкой кельи.

– Старец не так прост, как ты думаешь, – шепотом сказала бабушка, оглядываясь по сторонам. – Обещай хранить в тайне, что скажу тебе.

– Обещаю, – сказала Эмма и серьёзно посмотрела на матушку Калису.

– Помнишь, говорили мы с тобой о чудо способностях?

– Конечно, помню.

– Так вот. Я однажды схватила его за руку и "перенеслась" в воспоминание святого старца. Никакой он не Козьма, а сбежавший от мирской суеты император Александр Первый. Он мне в своё время и монастырь, и земли монастырские помог отстоять. Был тут у нас один зловредный настоятель мужского монастыря, Иларионом звали, зарился на земли наши.

– Ты не шутишь?

– Точно говорю. Ты первая, кому я открылась. Никому не сказывай эту тайну, но имей в виду. Хорошо?

– Хорошо, – ответила роженица задумчиво.

Прошли годы. Эмма не вспоминала этого разговора с бабушкой, пока не получила от неё письмо, изменившее всю её жизнь.

* * *

Эмма смахнула одинокую слезу, помахала ручкой мужу Николаю, закрыла дверь купе и села на мягкий вагонный диван. Поезд тронулся, а у неё аж в груди защемило. Она оставляла Петербург с тяжёлым сердцем. Девочки совсем маленькие, ещё и трёх лет не исполнилось, а приходится их оставлять на попечение отца – милого рыжего ушастика Николя, и ехать на Урал.

"Эмма, душа моя, скорее приезжай. Старец Козьма слёг и просит тебя. Каждый день справляется, не приехала ли ты. Перед смертью сказать тебе хочет, а что, не ведомо мне.

С любовью и в ожидании,

настоятельница Покровского монастыря

матушка Калиса"

Ну, как после такого письма не бросить всё и не отправиться в путешествие? С тяжёлым сердцем, конечно. А что поделаешь?

После долгой тревожной дороги Эмма, наконец, добралась до монастыря. Высунулась из брички и окинула его взглядом. Всё то же чудо-озеро, те же высокие крепостные стены, по которым она бегала в детстве, тот же мост к главным воротам, та же первозданная красота. И воздух. Женщина втянула в себя эту смесь запахов озёрной воды, соснового леса и свежескошенной травы. Как же тут хорошо!

Матушка Калиса и сестра Евдокия встретили её грустными улыбками. Приехала! Дождались! Глаза монахини за толстыми стеклышками окуляров покраснели. Бабушка же держалась стойко и плакать себе не позволяла. Старец Козьма дорог и мил сердцу, дружба их и поддержка в трудную минуту измерялась не годами, а десятилетиями, но слезы лить нельзя – грех. Ей ведь точно известно, что друг её попадет в лучший мир, так чего оплакивать, радоваться надобно.

– Пойдём. Пойдём скорее, – сказала матушка Калиса, хватая её за руку.

– Даже не дашь мне умыться с дороги? – удивилась Эмма.

– Вот-вот преставится. Тебя только ждёт, – ответила она уже в длинном тёмном коридоре.

Старец с закрытыми глазами лежал под образами на узкой кровати. Белая холщовая рубаха, руки и седая длинная борода – поверх одеяла. Монахиня и священник с прямой спиной сидели рядом, мерно покачиваясь.

– Проветрить бы надо, – сказала Эмма.

Свечи у икон начадили, дышать в маленькой келье было нечем. Козьма, услышав её голос, открыл глаза, уже не голубые, выцветшие, белёсые.

– Приехала. Иди ко мне, зеленоглазая. Присядь.

Монахиня и священник встали и вышли из кельи. Эмма и матушка Калиса сели на их место.

– Мне мало осталось времени. Мало. Посему сразу к делу. Просьба есть у меня к тебе, дитя.

– Сделаю, что смогу, – сказала Эмма, вспоминая, как старец жизнь спас – ей и близнецам.

– Племяннику моему помощь нужна. Вижу я, что начнутся у него проблемы вскорости.

– Какому ещё племяннику?

– Сыну брата моего Николая. Император Александр II племянником мне приходится. Разве бабушка тебе не сказывала, кто я есть на самом деле?

– Ах, это. Как же я помогу племяннику Вашему? Кто я и кто он, – сказала Эмма и пожала плечами.

– Только ты и сможешь ему помочь. Только ты. Вижу я силу твою. В бабку уродилась – предчувствие у тебя развито. Помнишь, собаку Альфу излечила?

– Как же её забыть.

– Я видел всё и тогда ещё тебя заприметил. Помоги. Прошу, – сказал старец, приподнимаясь с постели. – Он ведь много уже сделал – крестьян освободил, железные дороги провёл, новые земли к империи присоединил. Не посрамил фамилию Романовых. А сколько ещё сделает! Вижу, я всё вижу!

– Но у меня семья – муж, дети. Как же они? – сопротивлялась Эмма.

– Это твой долг. Задумайся. Может быть, ты для этого рождена? – сказала бабушка, сверкнув глазами-льдинками.

Эмма не могла больше противиться. Сначала кивнула головой, потом вздохнула.

– Хорошо. Даю слово. Буду беречь жизнь царя Александра, покуда жива буду, – твёрдо сказала Эмма и перекрестилась.

– Вот и умница, – сказал Козьма, укладываясь обратно в постель.

– Обещание надобно держать, – напомнила бабушка.

– Собороваться хочу, – прохрипел старец.

Эмма поцеловала его сухую руку, встала и вышла из кельи.

Обещание надобно держать. Дневник Эммы

2 апреля 1866 года.

"Вчера играла с девочками в детской комнате. Рассадили кукол, подаренных маменькой на Рождество, на маленькие кресла, расставили на игрушечном столике миниатюрные чашки, налили в них настоящего чая, в тарелки положили крохотные кусочки печенья. Сами сели с чаем за большой стол, устроили дамские посиделки. Девочки были в восторге. Я тоже.

Мои милые дочери растут, с каждым днём меняясь. Скоро им исполнится пять лет. Как быстро летит время!

Заглянул в детскую Николя, и я на миг ослепла. Как будто даже заснула. Вдруг увидела лицо императора. Испуганное лицо. Перекошенное от неожиданности и страха. Может быть, это из-за того, что Николя вернулся из дворца, со службы? У меня выпала чашка из рук. Новое домашнее платье облила чаем. Растяпа".

4 апреля 1866 года.

"Утром заплетала девочкам косы и вспомнила покойного старца Козьму. Решила после полудня, как уложу детей спать, написать бабушке письмо. Давно от неё не слышно вестей.

Опять посетило видение. Узрела летний сад, лицо государя, опять испуганное, и выстрел. Точно! Грохнул выстрел. Что же это такое? Предчувствие? Что мне делать?

Надобно держать обещание".

5 апреля 1866 года.

"Это был самый ужасный день в моей жизни. Даже хуже, чем, когда свинья Машка бросилась на сестру Феоктисту и растерзала ей руку.

Я всё-таки решилась и пошла вчера к Летнему саду. Толпа там собралась преогромная. Государь-император гулять изволили. Вон и карета царская стоит у ворот. Я не знала, что мне делать, и просто стояла среди праздных зевак. Угрюмый молодой человек чем-то меня заинтересовал. Может, нервными движениями. Что он там прячет под широким пальто? Может, взглядом исподлобья. Тяжёлым взглядом.

Я подошла к нему и со словами "Сударь, Вы мешаете" схватила его за руку. Божечки, что приключилось потом! И в самом страшном сне не приснится. Я вдруг увидела этого угрюмого господина у него дома. Он сидел за круглым столом и писал, изредка приподнимая голову и обсасывая кончик пера. Задумывался, а потом опять начинал писать. Перо так и дергалось в его руке. Я заглянула в бумагу.

"Друзьям-рабочим!

Грустно, тяжко мне стало, что погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел – я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу – русскому мужику. А не удастся, так всё же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось – им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их".

Потом он встал, положил прокламацию в левый карман, пистолет – в правый, и вышел на улицу.

Это он! Он! Хотела я закричать, но увидела государя. Александр II казался счастливым, беззаботным. Рядом с ним шли его племянник и племянница. Они смеялись, не ожидая беды. А она рядом, беда-то. Время как будто замедлилось. Угрюмый распахнул полы широкого пальто. Я закричала "У него пистолет! Он убьёт царя!"

Как же здорово, что картузник, мы у него шляпку заказывали в прошлом месяце, не растерялся и ударил убийцу по руке. Угрюмый пошатнулся и промахнулся. Слава тебе, Господи! У меня, кажется, получилось".

6 апреля 1866 года.

"Никак не могу позабыть происшествие у Летнего сада. Глаза закрою и вижу лицо дворянина Каракозова, сосредоточенное на главном деле его жизни, и движения такие, как будто время замедлило ход.

Как картузник Осип Комиссаров толкнул его. Вовремя! Николя говорит, что картузнику дворянское звание пожаловать должны. За спасение представителя царской фамилии.

Как Каракозова схватили, а он кричал, прямо мне в лицо кричал.

– Дурачье! Ведь я для вас же старался, а вы не понимаете!

Офицер подвёл террориста к царю, а он спокойно так и сказал: "Ваше величество, вы обидели крестьян". И взгляд. Опять этот взгляд исподлобья. Бр-р-р.

Господи, да чем же он их обидел-то? Не понимаю".

3 сентября 1866 года.

"С утра тревожилась. Как будто вот-вот услышу что-то важное. Вечером пришёл Николя и сказал, что террориста Николая Каракозова повесили в Петропавловской крепости. Тягостно. Не знаю отчего".

23 мая 1867 года.

"Боже мой, как прекрасен Париж! И эта весна в Париже чудесна. Здесь всё не так, как у нас в России. И эти уличные кафе на три столика, где можно присесть и выпить кофе с круассаном. И эти кривые улочки, мощённые крупным камнем. Должно быть, по ним гуляли Вольтер и Виктор Гюго. А запах? Какой же здесь стоит запах! Цветочные нотки, кофейный аромат, дурман от свежей выпечки. А пройдёт дама или лощённый франт, так ещё примешается тонкий аромат парфюма. М-м-м. Париж.

Как хорошо, что Николя взял меня с собой. Он весь в делах – государь с официальным визитом, а я могу гулять по городу, по модным магазинам, выбирать подарки дочерям, маменьке и свекрови.

Николенька сильно изменился. Стал о делах печься больше. А ввечеру мне сказал, что мечтает подняться до должности самого главного камергера. А после выхода со службы получить поместье и жить в большой зелёной усадьбе. Николай и Эмма Радовы – помещики. Звучит странно".

25 мая 1867 года.

"Совсем я здесь разленилась, разнежилась. Проснулась поздно, встала, подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры и…

Солнце. Яркое, сильное, режущее.

Я прикрыла веки и увидела. Опять. Как наяву. Увидела всё до мелочей. И опять этот взгляд. Полный ненависти и злобы.

Эти видения меня пугают. За что мне это? Мне страшно. Что делать? Ехать или нет? Не знаю, и спросить совета не у кого".

26 мая 1867 года.

"Вчера позавтракала булкой с маслом и клубничным вареньем, посидела, подумала, вспомнила обещание, данное старцу Козьме, и всё-таки поехала к Булонскому лесу. И, как оказалось, не зря. Лошадь жалко, право слово.

Царь ехал в открытой карете. Как сейчас вижу его улыбку и вензель "N" на дверце. С ним сам французский император Наполеон III. А вот и он – мой герой из видения. Высокий юноша в цилиндре направил дуло пистолета прямо в государя.

– Это он! Смотрите, у него пистолет.

Я кричала как ужаленная, переходя на визг. Грянул выстрел. Кавалерист из охраны Наполеона III загородил карету. Высокий в цилиндре оглянулся посмотреть, кто кричал. Этот злобный взгляд мне не забыть никогда.

Пуля попала в лошадь. Бедняжка умерла на месте. Спасла жизнь представителю царской фамилии, как сказал позже Николя. Дворянское звание ей вряд ли дадут. Даже посмертно.

Я вернулась в номер измотанная. Потянулась к графину, хотела налить воды в стакан, расплескала. Руки тряслись как трамвай на старых рельсах. Одно успокаивало – получилось.

ОН спасён. Дважды".

30 мая 1867 года.

"Я немного успокоилась. Всё-таки прогулки по Парижу действуют на меня как чай с ромашкой и мятой. Успокаивают.

Николя сказывал утром за чаем, что задержанный террорист родом из Польши и желал отомстить царю за подавление польского восстания. Имя его Антон Березовский".

25 марта 1869 года.

"В какое чудесное время мы всё-таки живём, уму непостижимо! В золотой век прогресса, в век изобретений и открытий. Так радостно. За завтраком читала газеты. Отрывок даже зачитала Николя и девочкам.

Дмитрий Иванович Менделеев предложил химические элементы записывать в таблицу. Он назвал это Периодической системой.

– Ну и что здесь такого? – спросила Анхен.

– Я тоже не понимаю, чему ты так радуешься, – поддержал дочь Николай.

– Как что?! Изучать химическую науку теперь будет гораздо проще! – сказала я, но домочадцы меня так и не поняли".

2 июля 1870 года.

"Я потрясена до глубины души, до самых глубинных глубин. Как так можно?! Что это за люди народились на свет Божий?! Бесы, а не люди.

Читала "Правительственный вестник" с заседания суда дела об убийстве студента Иванова. Оный студент, будучи членом революционного кружка, выступил против расклейки листовок в Петровской академии. Боялся, что академию тогда закроют. Главарь этой секты некто Нечаев – всего-то двадцать три года! – обвинил студента в сговоре с властями и задумал его убить. А сам просто почувствовал, что его авторитет в революционном кружке пошатнулся. Подговорил двух своих приспешников, по дороге позвал сочувствующего литератора. Заманил Иванова в грот Петровской сельскохозяйственной академии. Как студент ни сопротивлялся, его убили и бросили в пруд.

И эти люди хотят получить власть?! Прикрываясь идеалами и романтикой, пудрят мозги молодым неокрепшим умам, а сами алчат господства и диктатуры. Они ни перед чем не останавливаются – шагают по колено в крови. Что же нас ждёт тогда? Ад кромешный на Земле?

Говорят, этот Сергей Нечаев составил целый список кандидатов на уничтожение.

Истинно, Антихрист во плоти".

30 мая 1871 года.

"Ещё одно кровавое правительство пало во Франции.

Самоуправление, названное Парижской коммуной, во главе с неоякобинцами, социалистами и анархистами за три последних дня своего существования расстреляло 63 человека, не представлявших для них угрозу.

Куда катится этот мир?"

2 апреля 1878 года.

"Дикость, дикость и ещё раз дикость.

Как могла молодая, в сущности, женщина дважды выстрелить в живого человека? Пусть петербургский градоначальник Фёдор Фёдорович Трепов – не ангел. Пусть он отдал приказ выпороть арестанта за то, что тот шапки не снял. Но стрелять-то зачем?

Как мог суд присяжных оправдать Веру Засулич? Жалко им её стало. А председатель суда Анатолий Кони? О чём он думал? В либерала поиграл, покрасовался. Как же, как же. Посмотрю я, как идеи революционного терроризма захлестнут сначала молодёжь, а потом и всю страну. Все мы от этого горько поплачем. Бедная России, что же тебя ждёт?"

30 декабря 1878 года.

"Время скачет, как кавалерист на выездке, а иногда летит, как пушечное ядро из жерла пушки, отлитой прадедушкой на Уральских заводах Демидовых. Ба-бам! А девочки уже взрослые, скоро окончат Смольный институт, выйдут замуж и выпорхнут из семейного гнезда. Навсегда. Так страшно, аж сердце замирает. Что я буду без них делать?

Прочь, прочь эти дурные мысли! Сейчас мы вместе. Все живы и здоровы. Это главное".

15 февраля 1879 года.

"Ну, вот. Дождались. Либеральничали с революционными террористами? Получайте.

В Харькове убит губернатор генерал-майор князь Кропоткин. Революционеры приговорили его к смерти за жестокое обращение в тюрьмах с заключёнными".

1 апреля 1879 года.

"Боже мой, я думала, этого никогда больше не случится. Но вчера меня опять посетило видение.

Мы были в гостях у маменьки. Девочки играли в четыре руки на рояле и пели романс Александра Фета. Подали чай и абрикосовый пирог. Я взяла чашку, заглянула в неё, а там…

Представитель царской фамилии, как говорит Николя, Александр II, собственной персоной. Пригнулся, дрожит. Неужели опять это будет?

Я знала, когда это случится, и вечером места себе не находила. Задумала вышивать, строчки кривились, уколола палец. Принялась читать новый роман Фёдора Михайловича Достоевского, ни черта не поняла. Чем ближе был роковой час, тем неспокойнее мне становилось. Лихорадило. В висках стучало, как набат. Скооо-ро! Скооо-ро! Скооо-ро! И старец Козьма предстал перед глазами".

2 апреля 1879 года.

"Зачем эти прогулки? Скажите мне. Зачем? В одиночку. Без охраны. Ну, ведь было же уже. И не единожды. Зачем давать повод дурным людишкам к соображениям, что это вообще возможно?

Я проснулась, быстро собралась и всё же поехала туда, к Зимнему дворцу. Стояла, пританцовывая от холода. Ждала недолго, и появился император. Шёл беспечно по набережной Мойки, по-моему, что-то напевал. За ним увязался неврастеничного вида господин, похожий на Гоголя, с длинной косой чёлкой и длинным же носом. Царь, предчувствуя неладное, ускорил шаг. Дёрганный тоже ускорился. Я к ним наперерез.

– Не стреляй! Опусти оружие! – закричала я.

Гулкое эхо разнесло мой голос по округе. Неврастеник вздрогнул от неожиданности и выстрелил в спину Александра. Царь пригнулся и бросился бежать. Дёрганный стрелял и стрелял, кажется, прогремело три выстрела. Люди услышали. Один из жандармов догнал и ударил нападавшего по спине, а тому хоть бы что. Умудрился ещё раз выстрелить в царя. Пятая пуля предназначалась для толпы, которая стремительно его окружала. Удивительно, но ни одна пуля не достигла цели".

4 апреля 1879 года.

"Этого неврастеника зовут Александр Соловьёв. Он начитался книжек, наслушался ораторов из общества "Земля и воля", возомнил себя вершителем судеб, а сам толком стрелять не умеет. Николя сказывал, что оружием он вообще не владеет. Купил самый дешёвый пистолет и даже не пристрелял. Ну и хорошо.

Зачем он, Соловьёв, это сделал? Чем ему царь не угодил? Ему лично чем?

Всё время задаюсь этими вопросами и не могу найти ни одного разумного ответа. Не понимаю".

17 июля 1879 года.

"Отдых на юге – благодать Господня. Николай по долгу службы поехал с царской семьёй на отдых, а мы – я и девочки, отправились вслед за ними. Николя надеется, что в этом или следующем году получит новую должность, а там и поместье не за горами. Только о нём и говорит. Даже садовые скульптуры уже мысленно расставляет. Я только улыбаюсь".

2 ноября 1879 года.

"Как чудесен Крымский берег! Цветение трав, благоухание цветочных кустов, резкая тень от кипарисов, терпкий вкус южных ягод, татарские лепешки, жареные мидии и рыбка – всё это для нас, северян, дико, непривычно. А утром, пока знойное солнце не начнёт жарить, купания в море и ленивое лежание на берегу. Я ходила и восторженным взглядом замечала каждую мелочь – низко пролетающую чайку, особенно зелёную, изумрудную волну, откопанную детьми раковину, похожую на ювелирное украшение. Эх! Как быстро всё это закончилось".

12 ноября 1879 года.

"Полгода. Всего полгода прошло с третьего покушения на государя, и опять мне тревожно. Ночью плохо спала, вздрагивала, просыпалась в поту.

Накануне Николя пришёл взволнованный. Сказал, что от общества "Земля и воля" отделилась группа безумцев. Фантазии не хватило как назваться "Народная воля". Цель – убить императора.

Ну, чего им не живётся спокойно?! И крестьян государь освободил, и образование реформировал – живи, учись! Нет, им ещё и власти народной хочется. Им? Власти? Бред какой-то.

Вывод неутешительный: моя задача усложняется с каждым разом. Теперь не одиночки-неврастеники будут стрелять в царя, а организованная террористическая группа нападёт на царя где-нибудь исподтишка. Боже, за что мне всё это? За что? А бабушки нет рядом. И рассказать больше некому".

17 ноября 1879 года.

"Мы едем из Крыма на двух поездах – в одном царь с семьёй, в другом – свита и багаж.

Ехали через туннель, в вагоне стало так темно, что показалось, в преисподнюю провалились. И вдруг круг образовался. Прямо в этой кромешной темноте – круг. Опять видение. Страшно. Руки трясутся, голова кружится, но делать нечего – уже не только царя, всех нас спасать надобно. Как из туннеля выехали, я схватила Николя, хотя он и сопротивлялся, и бежать к начальнику охраны.

– Нельзя через Одессу. Христом Богом прошу, измените маршрут, – сказала я как можно убедительнее, а сама вот-вот расплакаться была готова.

– Чегой-то? – усомнился бравый служака с подкрученными усиками.

Если б ни муж-придворный, он бы меня и слушать не стал. Такого не сдвинешь с места.

– Все погибнем мученической смертью, если через Одессу поедем, – сказала я уже спокойнее.

– Слушай её, полковник, она у меня блаженная. И по мелочи предсказывает, и большое горе предчувствует, – сказал Николя, утвердительно качая головой. Правда-правда.

Начальник охраны покосился на меня боязливо, моргнул три раза, сглотнул, дёрнул подбородком влево, поправил китель.

– Чёрт с вами! – решился он. – Едем через Александровск. Но об этом никому, ни одной живой душе".

18 ноября 1879 года.

"Ещё не успела проснуться и открыть глаза – цветами пахнет. Улыбнулась. Люблю цветы. Вчера начальник охраны сам пришёл в наше купе. Долго тряс руку Николя, мне козырнул и преподнёс букет хризантем. Где он их раздобыл в ноябре, да на железной дороге, одному Богу известно.

– Это удивительно. В Одессе, и правда, нашли заложенную под путями бомбу. В четырнадцати километрах от города. Если бы не Вы, мы все погибли б.

Моя жизнь превратилась в кошмар. Одессой дело не ограничилось. Во-первых, террористы разработали даже не два плана, а целых три. Какие предусмотрительные негодяи. Во-вторых, узнав, что императорский поезд не прибыл в Одессу, быстро сориентировались в ситуации. Как будто кто-то им помогает. Ни Бог, это точно. Тогда кто?

В-третьих, я заснула и увидела сон. Не сон даже это был, а полудрёма. Будто один из активистов, народоволец Андрей Желябов, надевает купеческую фуражку и скрипучие сапоги, подпоясывает богатую рубаху вышитым кушаком, кладёт в карман нового пиджака пачку ассигнаций и идёт куда-то. Приобретение участка земли с покосившимся домиком в Александровске, где проходили железнодорожные пути, оказалось делом пустяковым. А вот подкоп и закладка мины потребовали сил, знаний и терпения. У них всё это получилось. Почти.

Я проснулась, не понимая, сон это был или предсказание. Выпила стакан чая, не переставая думать о сне, о народовольцах, о мине, которая разорвёт железнодорожный состав на куски, об окровавленных частях тела под искореженным металлом.

– Вот! – закричала я, когда мы подъехали к покосившемуся домику лже-купца.

"Сейчас! Это будет сейчас!" – закричало у меня в голове.

Я взяла со стола бутыль с молоком, вышла из купе – так громко билось сердце у меня в ушах, открыла окно в коридоре вагона и бросила бутыль что было сил, в окно покосившегося дома у дороги. Закрыла глаза и уши, присела и перестала дышать.

Ничего.

Только мерный стук колес".

19 ноября 1879 года.

"Кошмар продолжается.

Никогда ещё путешествие поездом не было для меня таким страшным. Я опять "вижу". Женщину. Молодую, из благородных, эдакая командирша среди пролетариев и студентов. С ней придётся повозиться. Они опять заложат бомбу. Заминируют пути к Москве. Причём знают, что поезда два – в первом багаж, во втором их цель, государь император Александр II. Что мне делать?

Недолго думая, пошла к начальнику охраны. Одна. Принял сразу, нервно подкручивая франтоватые усики. Объяснила всё, как есть. Решили объявить багажный состав неисправным, а царский поезд без задержек пустить первым. Пересадили быстро свиту, и до Москвы шли без остановок.

Я чувствовала, где она лежит, эта злосчастная бомба, это концентрация зла человеческого. От места заминирования так страшно "фонило", что я даже зажмурилась, когда мы проезжали мимо. Зато позже, под багажным поездом рвануло так, что местные собаки и курицы оглохли. Люди не пострадали. Спасибо тебе, Господи, что помог мне. В очередной раз. Спасибо.

Правда, силы мои на исходе. Предвидение забирает всю мою энергию. Я вымотана до основания, до последней капельки. Глаза, некогда зелёные, потемнели и "провалились", золотистые локоны стали пегими, руки трясутся мелкой дрожью.

Надеюсь, террористов арестуют, и кошмары мои на этом закончатся".

1 декабря 1879 года.

"Перед рождественским постом во дворце освободилась должность обер-шталмейстера, а там и до обер-камергера недалеко. Николя в полной ажитации. Места себе не находит. Дома всё ходит и ходит из угла в угол. То вдруг в окно начнёт смотреть, приглядывается. То вздрагивает от колокольчика в дверь. Вдруг это нарочный из дворца с хорошими вестями?"

3 декабря 1879 года.

"Обер-шталмейстером его Величества назначен Строганов. Младше Николеньки по возрасту и по выслуге лет. Зато род знатный, древний, не чета Радовым. Написать, что Николай раздавлен, ничего не написать. Мне кажется, он поседел за два дня. Глаз у Николя дёргался неделю".

4 февраля 1880 года.

"Были в театре. Давали "Ревизора" Гоголя. Когда началась сцена, где гости сидели на званом ужине по случаю сватовства, маменька так лихо сложила лорнет, что я вздрогнула от хлопка и вжала голову в плечи. Потом осторожно огляделась по сторонам. Ничего не обычного: дамы в вечерних туалетах, кавалеры, офицеры, франты – все смотрят на сцену. Я тоже туда посмотрела и не поверила своим глазам.

На театральной сцене сидела вся царская семья, включая далёкие от престола династические ветви. Они ужинали, разговаривали, шутили, смеялись. Из-за кулис на них смотрел парень с красными глазами в потрёпанной одежде с молотком в руках – плотник, наверное. А за ним стояла барышня-террористка, та, что из благородных. Я моргнула, и видение исчезло.

Неужели опять?!

Я устала".

5 февраля 1880 года.

"Проснулась с ощущением предстоящей беды. Потом узнала от мужа, что сегодня в Зимнем дворце будет торжественный ужин. Приглашена вся императорская семья. Прямо как в моём театральном видении. Нужно успеть!

Во дворец прорвалась с трудом. Немного удивлённый моим визитом, показалось, что даже обескураженный, вышел Николя, и меня пропустили. В четверть седьмого я встретила императора в коридоре дворца. Присела в поклоне, посмела заговорить. Офицер охраны хотел было меня отстранить, но Александр II мне улыбнулся, как старой знакомой, и я смогла удержать его внимание в течение пяти минут.

Раздался оглушительный взрыв. Казалось, что высокий потолок дворца сейчас рухнет нам на головы. Когда всё стихло, я бросилась в столовую. Её разнесло напрочь – стена треснула, старинная мебель лежала в опилках, от китайского сервиза остались осколки, на накрытом столе лежала громадная люстра, зеркала треснули, в паркете зияла дыра. Я прикрыла рот и нос платком – в воздухе летала пыль и взвесь от штукатурки. Слава Богу, что царской семьи и даже прислуги не было в тот момент в зале. Слава Богу".

7 февраля 1880 года.

"Только что вернулась со Смоленского кладбища. Холод и ветер кусали лицо и руки. Покосившиеся могильные камни стояли под шапками снега. Государь, несмотря на опасность нового нападения, тоже был на похоронах. Возложил венок. Говорят, распорядился о наградах погибшим гвардейцам охраны и выплатам их семьям.

Всё очень странно и подозрительно.

Выяснилось, что взрыв учинил народоволец Степан Халтурин. Кто-то ему помог устроиться плотником во дворец. Спрашивается, кто?! За несколько месяцев он нанёс в подвальное помещение столько динамита, что удивительно, как Зимний дворец вообще устоял. И никто не заметил два пуда взрывчатки?! Никто.

Над подвалом находилось караульное помещение. Ещё выше злосчастная столовая. Халтурин запалил шнур и прогремел взрыв. Откуда он мог знать о торжественном ужине?!

Царская семья не пострадала из-за задержки поезда принца Гессенского, ожидаемого к ужину.

Пятьдесят шесть человек ранены. Караульные не оставляли посты, даже истекая кровью.

Одиннадцать человек погибло. Одиннадцать невинных душ".

15 февраля 1880 года.

"Я устала. Я на грани нервного истощения. Я вздрагиваю от малейшего шума. Представляю, что творится с императором. После взрыва в Зимнем дворце он почти не выезжает в город. Только на развод караула по воскресеньям в Михайловский манеж".

17 февраля 1880 года.

"Что же им неймётся-то? Никак не могут успокоиться эти народовольцы – бесы, антихристы.

Сегодня прикрыла глаза и вижу, что очередная поездка опасна. Каменный мост будет заминирован. Бежала туда, перехватила взрывника по дороге, на подступах к мосту. Когда он от меня смог отвязаться, делать уже было нечего. Карета царя проехала мимо".

27 февраля 1881 года.

"Ну что он им сделал?! Что?! Освободил крестьян и только. Каждый день чёрное кольцо вокруг императора сжимается. Во сне я вижу, что осталось мало времени и моих сил. Они намерены идти до конца. Верят, что убьют Александра II, а дальше будет республика. Как же, как же.

Я пытаюсь навести жандармов на верхушку заговорщиков. Арестованы Михайлов и Желябов. Софью Перовскую взять не удалось – прячется. Царь теперь острожен, но у него есть обязанности. Он выезжает в Михайловский манеж на смену караула регулярно. Меня это сильно тревожит".

1 марта 1881 года.

"Я слегла с температурой. Жар, бред, головокружение, слабость в мышцах. Мне кажется, или это в правду всё произошло? Или произойдёт. Надобно встать и идти.

Эти антихристы заложили мину на Малой садовой улице. Ждали государя. Не дождались. Он поехал по Екатерининскому каналу. Перовская хитра – поставила людей и там, махнула белым платочком, Рысаков бросил бомбу в царскую карету. Ну, зачем он вышел посмотреть? Захотел поговорить с раненным. Зачем?

Террориста Гриневицкого никто в этом хаосе не заметил. Он подошёл и бросил бомбу под ноги государя. Александра, тяжело раненного, унесли во дворец, где он и скончался.

Это мне вечером Николай рассказал. Да я и так всё знала".

11 марта 1881 года.

"Девять дней не садилась писать дневник. Не могла. Только молилась. За душу государя-императора. Каялась и прощения просила у старца Козьмы. Не сдержала слово данного. Не уберегла".

13 марта 1881 года.

"Какое подлое предательство!

Николай арестован и уже дал признательные показания. Это был он! Он – предатель и клятвопреступник.

Он помогал народовольцам с информацией.

Он прикрывал Халтурина при подготовке взрыва в Зимнем дворце.

Он сообщал Перовской о перемещениях царя.

Николя. Николенька. Как же так? Неужели придворная должность, которая тебе не досталась, стоит позора и бесчестия? Хотел отомстить, а теперь что? Казнь или вечная ссылка. А обо мне и дочках ты подумал? Кто теперь их возьмёт замуж?

Какой ты мне нанёс удар! Никто не может сделать так больно, как самый близкий человек".

30 апреля 1881 года.

"Я теперь опять Эмма Ростоцкая. И девочки мои тоже теперь Ростоцкие, а не Радовы. Наша фамилия никогда не покрывалась пятнами позора. Начиная с Ганса Оружейника, Ростоцкие верой и правдой служили отечеству. И впредь будут!"

Утро добрым не бывает

Петрович вышел из машины, потянулся, похрустел косточками пенсионного возраста, размял затекшую шею, сплюнул под ноги, вытащил из пачки сигарету трясущимися руками и задымил. Начало лета, но по утрам не жарко. Хотя руки у него тряслись не из-за холода. Смена была ужасная, полночи в ГИБДД провёл, а в салоне не покуришь, дым впитается в обшивку, пассажирки с детьми будут потом морщить носы. Фу-у-у-у!

Старград – вроде маленький городишко, а вот поди ж ты – авария. Да хоть бы по его вине, тогда ладно, тогда не обидно. Бог бы с ним! Он так считает: виноват – отвечай. А здесь же какая его вина? Петрович по своей полосе ехал, чин чинарем, тихо-спокойно. Машинку пропустил с прилегающей дороги, а вторая машинка ему бац и в бочину въехала. Её-то он не пропускал. Зачем наглеть?! Из жигулёнка лицо кавказской национальности вылезло и давай его русскими словами обкладывать со всех сторон.

– Ты что ли не видишь, мать-перемать, что меня на буксировке везут?! Совсем глаза дырявые! – кричал, отчаянно жестикулируя, мелкокалиберный, по сравнению с высоким таксистом, водитель жигуля-тарана.

– Итить твою налево, а как я увижу, если у вас трос бежевый с дорогой сливается?! Красную ленточку на него вешают в таких случаях. И вообще, аварийки надо включать! – отплёвывался Петрович, как мог.

Таксист покурил и пошёл к подъезду дома через кусты.

– Итить твою налево! – воскликнул Петрович. – Стой! Ты это чего там делаешь?

В траве, в кустах мужик в тельняшке, выглядывающейся из-под синей форменной рубахи, скорчился над кем-то неподвижно лежащим. Что-то блеснуло.

– Это не я! – заорал в ответ мужик, разогнулся, швырнул в кусты нож и убежал в утренние сумерки.

Петрович подошёл к лежачему.

– Итить твою налево! – в третий раз выругался таксист и почесал седой ёжик волос. – Отдохнул после смены, называется.

На земле лежал его сосед по лестничной клетке. Неподвижные зрачки молодого мужчины устремились в тёмное предрассветное небо, начинающее зеленеть снизу. Белая в бурых пятнах рубашка соседа не оставляла сомнений – его убили, и нужно вызывать полицию.

Святую простоту могила исправит

В последнее время Регина Ростоцкая жила, как будто спала. Ходила по дому, на улице, на работе с блаженной улыбкой.

– Ой, не смотри, не смотри на меня! – сказала как-то Зинаида Ивановна Глушко, прикрывая ладонью лицо.

Коллега по архиву, дама в возрасте, хохлушка-хохотушка любила подшучивать над серьёзной Ростоцкой.

– Почему? – спросила Регина.

– Боюсь, забрызгаешь ты меня.

– Чем? – продолжала недоумевать старший архивист.

– Счастьем своим – вот чем. Оно же из глаз твоих карих так и льётся, прямо даже брызжет во все стороны.

– Да, ну Вас, Зинаида Ивановна. Опять Ваши шуточки-прибауточки, – отмахнулась Ростоцкая, но всё равно покраснела.

Она, и правда, чувствовала себя самой счастливой на свете, и этим нахлынувшим на неё счастьем хотелось делиться со всеми. С птичками, принесшими этой весной благие вести. С людьми, понуро бредущими по делам. Эй, улыбнитесь! Жизнь прекрасна! С собаками и кошками, с машинами и домами, с памятником Ленина на центральной площади Старграда – со всеми.

Но сегодня радость сбавила обороты. Регина вернулась домой из женской консультации, закрыла за собой дверь и опустилась на табурет, поставленный Архиповым у входа специально для неё. Обувь теперь она снимала из положения сидя.

– Боже, только бы всё обошлось! – взмолилась женщина.

"Каррр?!" – чёрный ворон подлетел к ней на одном крыле. Второе крыло было сломано.

– А вот то и случилось, Григорий. Анализы плохие. Кровь, моча – всё с каким-то изъяном, – сказала Регина, стаскивая сандалии на сплошной подошве.

"Карррррр?"

– Нет. Не совсем всё плохо. Будем над этим работать. Как сказала врач "А что Вы хотели, первородка в тридцать шесть лет?" Знаешь, как она меня называет?

"Даже не догадываюсь".

– Старородящая!

Ростоцкая прошла в столовую-гостиную и огляделась. Как же она любит этот купеческий дом на пригорке. Регина улыбнулась и зажмурилась – скоро по этим половицам побегут крошечные босые ножки. Топ-топ, топ-топ.

"Сама она староррродящая! Сейчас женщины и в пятьдесят лет рррожают. Надо рассказать Арррхипову. Пусть поговорит с этим горрре-докторрром! Вправит ей мозги на место".

Чёрный ворон вспорхнул, взлетел на одном крыле и занял своё место на крыше резного буфета красного дерева.

– Тихо-тихо, спокойно. Не надо ей ничего никуда вправлять. Так-то она тётка хорошая, самое главное, грамотная и работу свою любит. А ещё о беременных печётся как о своих родных дочерях.

"А чё обзывается тогда?"

– Просто немного грубовата. Знаешь, у неё такой врачебный цинизм присутствует в поведении.

Регина мыла руки, когда звонок жалобно возвестил о нежданной гостье. Ростоцкая выглянула в окно.

– Батюшки! А её-то какая нелёгкая ко мне занесла?

Перед калиткой переминалась с ноги на ногу белокурая женщина пышных форм.

"Кто там?" – не выдержал любопытный Гриша.

– Одноклассница бывшая, – крикнула Регина, выходя из дома.

Алёна Новак почти не изменилась – те же пухлые щёки с аллергичным румянцем, те же светлые локоны, собранные в хвост.

– Привет, Регина. Пустишь в дом? Разговор есть, – сказала женщина, оглядываясь по сторонам, как заправский шпион.

– Привет. Проходи, конечно, – сказала Ростоцкая, открыла калитку, пропустила гостью во двор, тоже зачем-то оглядываясь по сторонам. Даже носом повела, как ищейка. За гостьей пролетел ароматный шлейф свежей выпечки.

Алёнка прошла в гостиную, села за круглый стол, накрытый зелёной скатертью, взмахнула белокурым хвостом, закрыла лицо белыми руками и зарыдала. Прямо как в детстве. Только сейчас ей было на двадцать лет больше.

– Господи! Что случилось? – спросила Регина и кинулась к пузатому графику с водой, оставшемуся ещё со времён купцов, первых владельцев дома.

– Спасибо, – сказала Алёнка, отпив половину стакана воды за раз и немного успокоившись. – Беда случилась. Беда.

Регина выжидающе посмотрела на бывшую одноклассницу, та молчала. Хозяйка ушла на кухню. Вернулась через пять минут с подносом. Ароматный чай с чабрецом, розетки с вареньем, конфеты и печенье в вазочке порадовали глаз гостьи. Новак схватила аккуратную чашечку, попробовала чай и одобряюще закивала в сторону хозяйки.

– Вот умеете вы, немцы, всё-таки красиво подать. Помню, ещё в детстве меня поразило, как у вас в доме было чисто и аккуратно.

"А сейчас у нас бардак что ли?! Какова нахалка!" – раскаркался Гриша, незамеченный гостьей на чердаке буфета.

– Мамочка рОдная! – заорала гостья и закрыла лицо руками. Опять.

– Не бойся. Это Гриша. Ручной ворон. Он не тронет.

"Может, и трону. Если будет хамить".

– Ну, ты, Ростоцкая, даёшь! Ворона приручила?! Молодец.

– Возьми лучше конфету. Она вкусная, – сказала Регина и выразительно посмотрела на Григория.

Нельзя так. С гостями ТАК нельзя.

"А чё она?" – защищался ворон.

– Рассказывай, что стряслось.

– В общем, если ты помнишь, ухажёров у меня особо не было никогда. Эта ты была первая красавица в классе, а я же… сама понимаешь.

– Ой, ладно тебе, – сморщилась Регина.

– А тут появился у меня мужчина. Немного старше, да, не спорю. Но такой, – сказала Алёнка и закатила глаза.

– Какой?

– Огонь! Что он со мной в постели вытворяет, ты бы…

– Давай без подробностей, – перебила откровенную собеседницу Ростоцкая. – В общем, он – огонь. Я поняла. И что дальше?

– И всё! Год прожили душа в душу, а теперь его нет.

– Умер?! – ахнула Регина.

"Довела мужика до белого каленья, сексмашина и сломалась. Моторчик не выдержал".

Хозяйка посмотрела на ворона с укором. Разве так можно говорить? В твоём случае – каркать.

– Тьфу на тебя! Жив. В тюрьме сидит, – сказала Алёнка и проследила за взглядом Регины, начиная понимать, что чокнутая Ростоцкая, как её называли в школе, переговаривается с птицей.

Правду люди говорят, что Ростоцкие с чертями дружбу водят. Тётка её была первая ворожея в Старграде. И племянница – ведьма! Ну и хорошо. Тогда – чем чёрт не шутит, пожалуй, и поможет горю моему.

– Пришли с обыском и арестовали. Скрутили и увели. Архипов твой гоголем ходил по моему дому, даже вида не подал, что одноклассники.

– Ты бы напомнила, – подсказала Регина.

– Испугалась я. Он у тебя такой серьёзный, строгий.

– Если задержали, значит, было за что, – заступилась за мужа хозяйка дома.

– Не за что! В том то и дело, что невиновен мой Медвежонок. Он десантник, служил в ВДВ, прошёл чеченскую кампанию. Герой, а его в каталажку кинули. Справедливо это?

– В чём его обвиняют? – вопросом на вопрос ответила Регина.

– Архипов сказал, что он человека убил. Ножом зарезал. А он не убивал. Не мог мой Медвежонок убить. Помоги ему, Регина. Ты ведь можешь.

– Почему я?

– Ребята рассказывали, ты уже два дела раскрыла. Соображаешь в этих вопросах.

– Ой, какое там раскрыла. Так, немного помогла. Руслан нашёл преступников.

– Ну, пожалуйста, – сказала Алёнка и сделала такое грустное лицо, что отказать ей было невозможно.

Ростоцкая встала, пошла к буфету, открыла ящик и потянулась к старой, ещё со времён тётки Матильды, колоде карт. Григорий свесился сверху, коротко и зло каркнул. Новак вздрогнула.

"Не надо! Тебе же плохо будет после гадания".

Регина красноречиво посмотрела на ворона, взяла колоду и вернулась к гостье.

"Не о себе, так о ребенке подумай", – продолжал наставить Гриша.

Карты легли легко, как будто долго ждали своего выхода. Они томились в бездействии почти год – с Яблочного Спаса. Тогда они ей помогли "увидеть" невиновность задержанного пожарного. Ростоцкая нахмурилась. Сейчас дело выглядело сложнее.

– Что там? – не выдержала Алёнка.

– Всё нормально, – буркнула Регина в задумчивости.

– Что нормально? Выпустят его или нет?

– Выпустят-то его, выпустят. Чужой крови нет на его руках. Ты совершенно права, Медвежонок твой – не убийца.

– Ну, вот видишь, женское сердце не обманешь, – засияла толстушка от добрых слов.

– Но что же ты про него не договариваешь? – спросила гадалка, с укором изгибая левую бровь.

– Что я не договариваю? – удивилась Новак и отстранилась от стола.

– Вижу я, что он к казённому дому давно привыкший гражданин. Вот гляди, туз треф и король справа, – сказала Ростоцкая, указывая на сочетание карт.

– Где? – выпучила коровьи глаза Алёнка, силясь разглядеть тюрьму или решётку.

Поняв, что ничего она там не видит, женщина выпрямилась.

– Да и сейчас он воровскими делишками занимается, – продолжала Регина.

– Не виноват он. Его втянули, – уверенно сказала Алёнка.

"Как была простушкой, доверчивой и наивной, так и осталась", – подумала Ростоцкая и вздохнула.

– Региночка, миленькая, помоги, прошу тебя. Нет! Умоляю! Я без него не могу. Люблю, понимаешь? – заголосила вдруг Алёнка, хлопая белёсыми ресницами. Вот-вот слёзы брызнут.

– Как я могу ему помочь? – удивилась Регина.

– Вытащи его из темницы. Если деньги нужны, они есть. Сколько надо? Ты не думай, это не мужнины. Я дома торты на заказ пеку, есть деньга кое-какая.

"Каррр! О ребёнке подумай!"

Женщины повернули голову к буфету и посмотрели на ворона.

– Слушай, Новак. Я ещё никому не говорила. В общем, я в положении, мне волноваться нельзя сейчас. А ты меня просишь убийцу искать. Настоящего. Это рискованно. Понимаешь?

Новак внимательно оглядела фигуру хозяйки дома, задумалась и вновь просияла лицом. Менделеев так не радовался своей таблице химических элементов, как Алёнка – посетившей её гениальной мысли.

– Да живот же ещё мал. Срок небольшой у тебя, поди. Региночка, найди преступника! А я знаешь что? Я тебе оплачу обследование и контракт в перинатальном медицинском центре "Мать и дитя" – Всё включено. Хочешь?

Регина задумалась.

"А чего тут думать? Алёнка Новак – всё-таки не чужой нам человек. Одноклассница – считай родня. Помочь ей надо. А ребёночек выдержит, не переживай. Что он хлюпик какой-нибудь?"

"Как быстро ты меняешь суждение о человеке, Гриша".

– У меня там одна знакомая работает, – сказала Алёнка, понизив голос, как будто в соседней комнате сидят и их подслушивают. – Сладкоежка страшная! Она моя постоянная клиентка, торты заказывает да нахваливает их. Она тебе, знаешь, какой уход организует? Самый лучший уход в мире! Закачаешься. Лучшие врачи и лучшая палата. А?

Эрик Шпаер. Дневник

15 ноября 1942 года.

"Холодно. Холодно. Холодно.

В детстве фрау Вагнер заставляла переписывать предложение с ошибкой на пять листов и больно била указкой по пальцам, если ошибался вновь. А сейчас я хочу исписать весь дневник одним словом – ХОЛОДНО".

17 ноября 1942 года.

"Не мылся месяц. От меня несёт, как от козла, но никто не замечает – воняет ото всех. Солдатня привыкшая, но офицеры?! Как нам обходиться без ванны? Как?!

Вчера поймал вошь. Долго её рассматривал, прежде чем раздавить. Не видел раньше. Думал, не послать ли отцу в следующем письме. Пусть порадуется старик моим военным трофеям. Покажет друзьям-аристократам.

Рассмотрев насекомое, передумал".

20 ноября 1942 года.

"Перед сном вспоминал первый рождественский бал в поместье графа Кауфмана. Мне тринадцать лет. Я месяц предвкушал настоящий "взрослый" праздник. Отец, в лучшем из поношенных фраков, поднимался по мраморной лестнице так, будто он принц крови. Я пытался подражать, но споткнулся, упал и расквасил нос, приложившись лицом к холодному лестничному камню. Отец обернулся, брезгливо дёрнул губами, подал платок и отвернулся, ожидая, когда я приведу себя в порядок.

– Барон Шпаер с сыном, – торжественно объявил капельмейстер и покосился на угловатого подростка с окровавленным платком у носа.

Вечером я рыдал, а матушка отпаивала меня чаем с шоколадом. Кусочки блаженства таяли на языке, смягчая боль от перенесённого позора.

К рождеству на наш фронт обещают привезти шоколад. Жду".

22 ноября 1942 года.

"Русские прорвали нашу хлипкую оборону в излучине реки с коротким испанским названием Дон. Там и прорывать-то было нечего – сплошь грязные румыны и крикливые итальяшки.

Заметил, что русские не мёрзнут. Одежда у них лучше приспособлена к тяжёлой зиме. Лица красные, как будто им жарко в этих их белых овечьих тулупах. Наши солдаты в жидких шинельках трясутся, а ночью покрытые инеем, замерзают в окопах".

24 ноября 1942 года.

"О, майн Гот! Пять грузовиков с шоколадом, шнапсом и кофе попали в руки противника. Как будто эти русские свиньи поймут вкус настоящего немецкого шоколада".

Сантехник Гаврильев. Сколько верёвочке ни виться

Регина резко открыла глаза, как будто кто-то нажал на кнопку пульта и включил новый день. В последнее время она спала без сновидений. Просто ложилась вечером в кровать, натягивая одеяло до подбородка, закрывала глаза и проваливалась в тёмное нечто. Но сегодня ей приснился сон.

Она узнала это место сразу, хотя никогда не стояла на этих высоких крепостных стенах. Наяву. Во сне стояла, да. Наяву – нет. Как и в прошлом году, рядом с Региной, мелко дрожащей под пижамой, стояла и смотрела в небо женщина, высоко задрав голову. С озера дул ветер, принося с собой запах застоявшейся воды, тины, лягушек. Женщина в красивом платье рукой в элегантных перчатках придерживала широкополую шляпу. Она не походила на монахиню в клобуке, приходившую к Регине во сне тогда, когда убили фельдшера скорой помощи. Та была тёмноволосая с глазами-льдинками. Нет, совсем не походила. Женщина вдруг сняла шляпу и оглянулась. Золотистые локоны рассыпались по плечам. Глаза изумрудного цвета уставились прямо на дрожащую в пижаме женщину.

– Регина, – позвала она.

Ростоцкая проснулась и резко открыла глаза. Нет, она не права. В этой блондинке было что-то, напоминавшее монахиню. Нечто неуловимое. Слабо уловимое. Знакомое.

– Зачем она пришла? – сама себя спросила Регина.

Архипов спал, повернувшись к ней лицом. Регине нравилось смотреть на мужа спящего. Он был такой расслабленный, спокойный, с этими светлыми кудрями, разметавшимися по подушке. Испытав прилив неожиданного счастья с появлением в её животе новой жизни, она стала испытывать ещё большую нежность и к Руслану. Ведь именно он ей это счастье подарил. Она даже иногда задыхалась от нежности, как пела в молодости эпатажная Земфира. И эта нежность вытекала из неё солёными капельками из глаз.

Ростоцкая вытерла подступившие слёзы и решительно встала. Пора готовить завтрак.

– М-м-м, а чем у нас так вкусно пахнет? – сказал пришедший через полчаса на кухню Руслан, подошёл сзади, обнял, нежно притронулся к животу и поцеловал её в шею. – Доброе утро вам обоим!

"Каррр!"

– Ой, прости, Гриша. Тебе тоже доброе утро. Как спалось?

– Отлично. Ужасы не снились, и на том спасибо, – сказала Регина, переворачивая сырник на шипящей сковородке. – Иди умывайся и садись за стол. Можешь пока сметану из холодильника достать.

– Какая вкуснотища! – стонал от удовольствия Руслан, поглощая очередной поджаренный кругляшок из творога.

– Ешь на здоровье, – улыбнулась Ростоцкая.

Именно ради этих слов и этого восхищения, которое её муж не уставал производить, она и готовила ему еду. С любовью.

– Архипов, а ты хочешь знать пол ребёнка заранее? – спросила Регина, наклонив голову в бок.

– У Андрюхи будет мужской пол. Без вопросов, – уверенно сказал Руслан и облизал ложку из-под сметаны.

– У какого ещё Андрюхи? – спросила женщина и нахмурилась.

– У нашего сына, – удивился в ответ он.

– Ты так уверен, что будет мальчик?

– Да. У меня же должен быть наследник. Сын. А потом девочку родим. Старший брат будет для неё защитником.

– То есть как у тебя в семье, – подвела итог Регина.

– Да.

– А моё мнение ты не хочешь узнать? Всё-таки это будет и мой ребёнок тоже. Скажу по секрету, он сейчас сидит в МОЁМ животе и, возможно, слышит этот разговор.

– Дорогая моя, любимая жена, тебе нравится благородное имя Андрей? – спросил Руслан с издёвкой.

– Дорогой мой, любимый муж. Мне нравится благородное имя Павел, – парировала Регина.

– То есть я хочу назвать сына в честь своего прославленного деда, а ты – в честь отца. Забавно.

– Жаль, что их звали неодинаково, – добавила грустно Ростоцкая, убирая посуду со стола.

Неприятный разговор прервал настойчивый звонок на мобильный телефон Архипова.

– Слушаю тебя, Берёзкин, – недовольно ответил Руслан. После паузы добавил. – Жди, выезжаю.

– Что случилось? – встревожено спросила Регина.

– Убийство, – ответил Архипов, поцеловал жену в щёку и умчался на работу.

Регина тоже собралась, наказала Грише следить за порядком в доме и вышла на улицу. Говорят, беременным прогулки полезны. Вот и погуляем. На самом деле идти было недалеко. Дом, доставшийся Ростоцкой в наследство от тётки Матильды, находился в самом центре Старграда. Когда-то в нём жила купеческая семья, потерявшаяся в вихре революции и в после революционной расправе над кулаками и пережитками общества. Потом жил важный инженер с семьёй. Теперь поселились Ростоцкие.

В семидесятые дом перешёл тётке Матильде, занимавшей высокую должность в городском коммунальном хозяйстве. Она дом "довела до ума" – провела водопровод и канализацию. А что ещё нужно? Регина тоже внесла свою лепту. Реставрировала старинную мебель, ухаживала за печными изразцами, меняла приходящий в негодность текстиль. Обстановка в доме, за некоторыми мелочами, напоминала интерьер начала двадцатого века. Регина оглянулась. Дом на крепком кирпичном фундаменте стоял на пригорке и сохранился более чем отлично. Впрочем, на их улице все дома были со столетней историей, новостроек не наблюдалось. Булыжная мостовая, узкие тротуары. Лишь современные фонари да тарелки спутникового телевидения выдавали в этой улице принадлежность к двадцать первому веку.

Пройдя центральную площадь, банально носящую имя вождя мирового пролетариата, Ростоцкая свернула в переулок, где стоял бывший приказной дом. Здание девятнадцатого века недавно отреставрировали, и теперь оно выделялась среди собратьев яркой ядрённо-канареечной окраской. Дополняли картину пластиковые окна "под дерево".

– Доброе утро, – кивнула Регина знакомому охраннику, прикладывая пропуск к валидатору.

В кабинете архивистов её ждала неунывающая коллега Зинаида Ивановна Глушко. Раньше она работала в администрации города, а теперь трудилась младшим архивистом.

– Доброго утречка, Регина Павловна, – сказала Глушко, поднося дымящуюся чашку с чаем к губам.

Она сидела за круглым столом и дула на горячий напиток. Чайный фарфоровый сервис, тарелка с румяными булочками, вязаные салфетки на архивных полках – Зинаида Ивановна пыталась создавать уют всеми доступными ей средствами.

– Доброе утро, – ответила Ростоцкая, проходя к рабочему месту. Сумку поставила на системный блок. Отжала кнопку компьютера.

– А Зинаида вот прямо нутром чуяла – сейчас Регинушка зайдёт. Вишь – чайник вскипятила, чаёк заварила. Булочки будешь? Свежие.

– Буду, – решительно сказала Регина, усаживаясь рядом с коллегой.

Булки у Глушко получались отменные – пышные, невесомые, сладкие и при этом неприторные. Как ей это удаётся? Регина уже просила рецепт, мудрила с тестом, но так вкусно не получалось. Заговаривает она их что ли?

– Аппетит гарний. Молодец. Евши, евши, товарищ старший архивист. Тебе полезно. Но что-то, погляжу, смурная пришла. Случилось чего?

Регина перестала жевать. Вздохнула.

– Балакай давай. Тётка Зинаида секреты держать умеет, – сказала Глушко, показывая, как застёгивает рот на молнию, закрывает на ключ, а воображаемый ключ выкидывает через левое плечо.

– В общем, мы с Архиповым никак не можем прийти к компромиссу, – решилась поделиться Регина.

– Куда вы не можете прийти? – спросила Глушко, выпучив глаза. Что за зверь такой – компромисс?

– Договориться не можем. Я хочу назвать сына Павлом, а он – Андреем.

– Тю, – сказала пожилая женщина, замахав в сторону коллеги помоложе рукой. – Я думати, серьёзное что стряслось. Имя поделить не могут. Тоже мне проблема.

– Проблема, – упрямо повторила Клептоманка.

– А если дивчина родится, тогда что? Или ты уже знаешь, что будет хлопец?

– Не знаю пока.

– Так что же вы из-за прозвища дивчины не подрались? – расхохоталась Глушко.

– Руслан сказал, что будет парень.

– Много он знает, твой Руслан. И вот что я тебе скажу. Главное, чтобы дитёнок здоровенький родился и не хворал. Чуешь? Остальное ерунда. Хоть Митрофанушкой назовите, хоть РП345.

– Ну, да. Только…

– Никаких только. Хуже нет беды, чем хворое дитя. И сам мучается, и родителей мучает. И чтобы не бедокурил сильно. Вон мой хлопец вырос. Малой был – какая ласковая детина была. Мамка, мамка. А сейчас что?

– Что? – испугалась Регина.

– Из комнаты по делам несовершеннолетних не вылезае. Прибила бы поганца, да жалко – родной.

– Как же так? Он же послушный у Вас был!

– В том-то и дело, что БЫЛ. А сейчас других слушает, а не мамку. То колёса украдут у машины, то велосипед угонят. Чует сердце, скоро Зинаида передачки ему в казённый дом носить будет.

– Да. Вы, Зинаида Ивановна, как всегда правы. Выбор имени – это не проблема, – сказала Ростоцкая, дожевывая пышную булочку.

– Во-во, – ответила Глушко, подмигнув.

* * *

Ехать Архипову до места обнаружения трупа было недалеко. Впрочем, в Старграде всё находилось в получасе езды, не больше. Маленький провинциальный город с древней историей. В центре – администрация и государственные учреждения, остальное – частная деревянная застройка, лучиками дорог, отходившая от центра во все стороны. Добрую половину города занимали церкви и монастыри. Намоленное место.

В этом районе Старграда Руслан давно не бывал. Глухая окраина, увязшая в зелени. Пятиэтажки, покрытые копотью времени. Покосившиеся лавочки, поржавевшие детские площадки, скрипучие качели.

– Твою же дивизию! Да как так-то?! – выругался следователь, когда Берёзкин показал ему тело жертвы. Вернее, лицо.

На земле со вспоротым животом в ссадинах на физиономии лежал Лев Амурский – известный на всю страну актёр. Белая рубашка потемнела от крови. Весело начинался денёк: с Региной они почти что поссорились, на горизонте маячило новое громкое дело, того гляди очередной висяк, а ещё только раннее утро. Синицы в этот самый момент завели свою заунывную трель с подсвистами, и на небе показался краешек солнца. Город просыпался.

– Я, значит, покурил и к подъезду пошёл. А руки, после того, как меня полночи в ГИБДДе промурыжили, как тряслись, так и трясутся. Вот, посмотрите, – сказал таксист, протягивая руки вперёд.

– Петрович, давай ближе к делу, – одёрнул словоохотливого свидетеля Берёзкин.

– Я и говорю, через кусты пошёл к дому, а он лежит тут, да. А этот, значит, над ним склонился, и нож у него в руках. Я как заору "Итить твою налево! Стой! Ты это чего там делаешь?", а он – бежать. И убёг.

– Кто он? – вежливо поинтересовался Архипов.

– Да, Гаврюша. Кто же ещё?! – удивился таксист недогадливости мужика в штатском.

– А Гаврюша у нас кто? – продолжал задавать вопросы следователь.

– Так сантехник наш. Из ЖЭКа.

– Темно же было. Может, не он это был? – засомневался Берёзкин.

– Он, он. Я его сразу признал. И рубашка на ём была форменная, синяя, и тельняшка из-под неё выглядывала. Не сумневайся, начальник, – сказал Петрович с некоторой обидой. Таксисты всё примечают, ты не думай. – ОН моего соседа порешил. ОН, ирод проклятый!

– Вот Вы говорите "ирод"… а он что предал кого-то? – спросил Архипов.

– Человек дрянной, вот он кто. Не любят его здесь, Гаврюшу-то. Он ведь только числится сантехником, а случись чего, его же не дозовёшься. И за каждый вздох, отрыв задницы от стула денег просит. Ирод и есть.

– Архипов, иди сюда! – позвал старший оперуполномоченный.

Руслан прошёл к зелёным зарослям, раздвинул кусты. На траве лежал штык-нож с бурыми пятнами.

– Редкая вещица. Не кухонный, я вам скажу, ножичек, – эксперт с модной бородкой уже склонился над предполагаемым орудием убийства.

К месту преступления бодрым шагом приближался парень с заспанными глазами. Рубашка сзади торчала из-под форменной куртки. Видно одевался впопыхах.

– Здравствуйте! Вы интересовались Гаврильевым? – спросил улыбчивый полицейский, козырнул и представился. – Участковый.

– Мы. Адрес подскажешь нам, участковый?

– Чей? – спросил парень с готовностью помочь.

– Олега Газманова со всем эскадроном! Сантехника вашего. Чей же ещё? – не сдержался Берёзкин.

Мрачного Берёзкина жизнерадостные люди всегда раздражали. Раннее утро, спи себе спокойно, а тут очередного жмурика обхаживать приходится, ещё этот припёрся с сияющим лицом.

– Ну, мало ли чей адрес понадобился доблестным рыцарям из опергруппы? – парировал парень всё с той же улыбкой.

– Тихо, тихо, Берёзкин, – Архипов встал между участковым и старшим оперуполномоченным. – Так покажете дом?

– С превеликим удовольствием. Здесь недалеко. Пойдёмте! – позвал за собой улыбчивый парень.

– Понятых пока поищи и присоединяйся, – сказал следователь хмурому товарищу.

Группа двинулась в сторону соседнего дома. Сантехник жил в однокомнатной квартире на первом этаже и на настойчивый стук в дверь не открыл. Полицейские заглянули в окно. Пусто.

– Я знаю, где он может быть! – воскликнул участковый. – У любовницы!

– Веди, – коротко попросил Архипов.

Пока ехали до частного сектора, где проживала возлюбленная сбежавшего сантехника, участковый рассказывал про Гаврильева.

– Человек он судимый, я за ним приглядываю.

– Что за статья? – спросил следователь.

– По молодости отсидел за драку. Честно говоря, верится с трудом. Трусоват Гаврюша. Потом отсидел за воровство и сбыт краденого.

– Джентльменский набор, – охарактеризовал эксперт-криминалист с бородкой, трясшийся на заднем сидении.

– Во-во, джентльмен удачи. У меня ведь на него жалобы от населения каждый день сыпятся. Вот он где у меня сидит! – парень ударил ребром ладони по кадыку. – Даже если течёт домовое оборудование, просит денег у старушек и мамаш. Ну, что за человек, а?!

– Редиска, – опять подсказал эксперт.

– Точно! – так счастливо засмеялся участковый, что алый румянец проступил на щеках с юным пушком. – Э, тормози здесь. Приехали.

Полицейский "бобик", скрипнув всем, чем можно было издавать звуки, остановился у ворот с цветущим палисадником. Видеть их в этом доме, пропитанным насквозь запахами стряпни, были не рады. Прямо так и сказала им, уперев в бока белые руки, перепачканные мукой, одноклассница Архипова Алёнка Новак, расплывшаяся с годами во все стороны. Руслан-то успел позавтракать, но смотреть на хмурого Берёзкина было смешно и жалко. Старший оперуполномоченный судорожно сглатывал слюну – в доме невыносимо пахло пирожками с картошкой.

Берёзкин с ребятами быстро обошли дом и двор. Пусто.

Молодой участковый повёл носом. Тоже что ли голодный? Но он, скорее, походил на охотничью собаку – принял стойку ищейки и уверенно повёл на кухню.

– А тельничек-то чей здесь висит? А, Алёнушка? – парень указывал на спинку стула.

В углу на рассохшемся от времени венском стуле висела поношенная тельняшка.

– Я вспомнил, Гаврильев же в ВДВ служил, десантник он. В тельнике зимой и летом ходит, – с задором рассказывал участковый Архипову, признавая его старшинство.

– Молодец, сержант, – сказал следователь и похлопал парня по плечу.

Участковый залился алым румянцем, не скрывая радости.

– Так, и где наш братец Иванушка? – спросил Архипов.

Новак отвела взгляд и уставилась в окно.

– В подвале надо бы поискать, – буркнул Берёзкин и откинул плетённую дорожку, под которой оказался люк.

В подполе сидел Гаврюша и трясся. То ли от страха, то ли от того, что сидел почти раздетый – в майке и трусах. Гаврюшу вытащили на свет Божий, хотя он и упирался, не хотел выходить по-хорошему.

Дом обыскали. В стареньком чемодане, спрятанном в кладовой, нашли много интересных для органов вещей. Невооруженным глазом было видно – барахлишко краденное. А ещё в чемоданчике лежала связка ключей с номерами квартир. Даже не ключей, а их дубликатов.

– А вот этот ключ от квартиры Льва Амурского, – уверенно указал резвый участковый, чем вывел Берёзкина из себя окончательно.

Мало того, что улыбчивый, что уже подозрительно, ещё и выскочка. Руслан проводил взглядом старшего оперуполномоченного, выходящего на свежий воздух дух перевести.

– А ты докажи, начальник, докажи, – сказал Гаврильев уже в тельняшке и штанах и сел на стул. – Сын старой астролябии.

Венский стул жалобно заскрипел. Архипов стоял у стола.

– А чего мне доказывать-то? Похищенное в прошлом месяце в квартирных кражах в вашем районе описано и внесено в протокол. Подписи понятых разборчивые.

– Я не про это говорю, волну не гони, зарази меня русалка. Ты мне убийство Амурского не приписывай. Я не при делах. Наводил на квартиры я, дубликаты с ключей жильцов делал я, спорить не буду, но я не убивал, – сказал сантехник, приподнимая правый краешек губы. Седые усы справа затопорщились.

– Так видели тебя.

– Слушай, я утром шёл, как в полный штиль – тихо и спокойно, смотрю, артист валяется в кустах. Думал, человеку плохо, а у него, оказывается, киль пробит напрочь.

– А нож зачем вытащил из трупа? – поинтересовался следователь.

– Я растерялся, понимаешь. Сто медуз тебе в джакузи! Ты бы не растерялся? Хотел помочь артисту, вот и вытащил нож. А тут сосед его, бешеный, как сирену включил: "Убийца!", ну я дёру и дал. А чего? Шторм лучше переждать.

– Видишь, Архипов, не виноват он! – заверещала Алёнка и двинулась к Гаврюше.

– Тихо! – шикнул на неё Руслан, остановив поток женских возражений резким жестом. – А я думаю, по-другому всё было.

– Это как? – спросил Гаврюша, седые усы опять затопорщились.

– Ты был у артиста в квартире. Осмотрелся, понравились тебе его вещи, ты как обычно сделал дубликат ключа. Узнал, когда Амурского не бывает дома, обчистил квартиру. Артист тебя вычислил, и ты его, десантник, зарезал. Пакуйте его, ребята.

– Да, что мне там у него могло понравиться-то? В этой квартире только пыль да сломанная мебель, – отбивался сантехник, но ему уже надели наручники и повели в полицейскую машину.

Алёнка бросилась за ними, но Берёзкин остановим её в дверях. На допросе в следственном комитете Гаврильев пошёл в полный отказ.

– Не-а, не вешай ты, начальник, на меня всех кикимор. Артист сам мне запасной ключ дал. Ага.

– Ну да, ну да. А ещё пин-код от банковской карточки, – усмехнулся Архипов.

– Ты глаза-то разуй! Посмотри, это же не дубликат, это родной, оригинальный ключ.

– Ну и зачем ему отдавать тебе ключ от квартиры, где деньги лежат?

– У него водонагреватель сломался, а у нас горячую воду отключили на месяц. Он меня попросил починить, я пришёл, нашёл неисправность – деталька одна нужна была хитрая. Он мне денег дал и ключ. Сказал, как куплю детальку, прийти к нему и заменить, пока он на съёмках актрисок обхаживать будет. Вот и всё.

– Складно врёшь, Гаврюша, хорошо, ровненько. Только ты посиди пока, а мы слова твои проверять будем, – сказал Архипов, заканчивая допрос.

Звезда пленительного несчастья

Теперь каждую ночь во сне странная незнакомка с зелёными глазами приходила к Регине. Сегодня она стояла не на монастырской стене, как обычно, а в келье с серыми оштукатуренными стенами и сводчатым потолком. Блондинка взяла Ростоцкую за руку и подвела к монахине в высоком клобуке, к той, что снилась Регине в прошлом году. Зеленоглазая незнакомка выглядела на порядок моложе игуменьи. Может, внучка?

Монахиня улыбнулась Регине, обнажая знакомую щербинку, лучики морщинок рассекли её благородное лицо. Игуменья ничего не сказала, только посмотрела куда-то за спину. Ростоцкая оглянулась. На противоположной стене просторной кельи висела картина. Портрет Ганса Оружейника. Тот самый! Регина поняла, что эти женщины – её прародительницы, жившие лет сто, а то и двести назад. Она повернулась обратно, но ни блондинки, ни монахини в келье не было. Регина в панике окинула быстрым взглядом помещение. Исчезли! Испарились! А как же я?! Как я отсюда выберусь?

– Дома. Уф! – сказала она первым делом, открывая глаза.

Она ещё никогда так не радовалась пробуждению в собственной кровати. Во сне ей показалась, что её заперли в этой келье и не выпустят. Регина проснулась окончательно, когда сначала погладила по животу, а потом забросила руку назад. Резная спинка кровати, гладкая на ощупь, с загадочными цветами и бабочками, работы старинного мастера, ласкала её, подпитывала энергетически, а ей сейчас нужна подпитка на двоих. Ребёнок начал активно расти. Регина ощущала это каждую минуту. Она мысленно уже установила связь с малышом и чувствовала все его движения, страхи и радости.

В основном малыш спал, ел и слушал, как бьётся её сердце. Её сердце для него было центром вселенной. Поэтому мать старалась не волноваться. Она искусственно вселяла в себя счастье и радость. Да, да, оказывается, она это могла.

В гостиной деликатно кряхтел Гриша. Он теперь спал на буфете, но слышал, когда просыпается хозяйка. Если Регина долго не выходила, обижался. Он ведь ждёт её! И корм.

– Доброе утро, Гриша. Как спалось? – спросила Регина, проходя в ванную комнату.

"Отлично! Ты уже поговорррила с Рррусланом про одноклассницу?"

– Не успела, – ответила женщина, возвращаясь из ванной.

Архипов к завтраку встал поздно, пришлось его будить и тормошить. Домой он вернулся поздно, в ночь, умылся и, не поев, лег спать.

– Какая же ты у меня красивая, – неожиданно сказал Руслан, проглотив завтрак и пробуя кофе.

– Серьёзно? – пыталась пошутить Регина, но залилась краской.

– Абсолютно. Вот смотрю на тебя, и сердце радуется, – продолжил мужчина. – Любуюсь.

Она уловила нотку грусти в голосе мужа.

– Что-то случилось?

– Пустяки. Новый геморрой, только и всего.

Регина внимательно посмотрела на Руслана и поняла причину грусти. Новое расследование обещало забрать все его силы. А ещё, возможно, нервы и звёздочки на погонах, если в срок не отрапортует начальству о поимке, аресте, обвинении преступника и предъявлении необходимых доказательств.

– Тебе отдали дело об убийстве актёра?

– Угу. Вкусный ты варишь кофе, кстати, – ответил Архипов, смакуя последний глоток.

– Расскажи мне, что удалось выяснить.

Он отставил кофейную чашку и внимательно посмотрел на жену.

– Опа! Никак опять мою любимую попросили помочь, – догадался Руслан.

– Почему сразу попросили? Мне нравится этот актёр. Выразительное лицо, благородные роли, – попыталась возразить Клептоманка.

– Ты даже телевизор не смотришь, а он, в основном, в сериалах снимается. Какой тут любимый актёр?! Ты пытаешься запудрить мне мозги, дорогая, – сказал Архипов и с укором склонил голову в бок.

– Ну, ладно, ладно. Раскусил ты меня. Приходила Алёнка, плакала, закрывала лицо руками, ты же её знаешь. В общем, я обещала ей помочь.

– Как?!

– Найти настоящего убийцу. Как ещё?!

– Регина, ты ждёшь нашего первенца. Какие к чертям собачьим убийцы?!

Регина надула губы и пошла мыть посуду. Она сама не поняла, почему в чашку закапало, а лицо стало влажным. Ручейки слёз полились сами собой.

"Каррр!"

Ворон подлетел, подволакивая сломанное крыло, и сел на раковину.

"Скажи ему про медицинский центррр! Что ты болото ррразводишь? Горррмоны выплескиваются что ли"?

– Ну и что там Григорий тебе советует? – спросил Архипов, отрываясь от смартфона.

Руслан знал, что его жена понимает домашнюю птицу и иногда разговаривает с ней. Они секретничали даже в его присутствии.

– Ничего, – ответила Ростоцкая дрогнувшим голосом.

– Подожди, подожди, ты что плачешь?

Архипов встал и подошёл к Регине. Развернул её к себе, выгнулся, пытаясь поймать её взгляд – она его прятала.

– Стыдно плакать по пустякам, – сказал Руслан и прижал её к себе.

Она положила голову ему на плечо. Он гладил её по спине и распущенным чёрным волосам. Руслану они очень нравились – мягкие, шелковистые, с небольшой волной. И тут Регина разрыдалась.

– Алёнка обещала устроить меня в перинатальный центр "Мать и дитя" и оформить контракт на программу "Комфортные роды". Знаешь, какие там врачи? – спросила она, всхлипывая.

– Самые лучшие в области, – ответил Архипов, продолжая гладить волосы.

– Вот. А у меня угроза. И вообще, я – старородящая-я-я-я, – рыдала беременная.

– Ну, ну, успокойся. Ты для меня всегда будешь молодой.

Руслан продолжал гладить.

– Не плачь. Хорошо, я тебя беру в расследование и допускаю к материалам дела.

"Уррра!" – закаркал Гриша, прыгая на столешнице.

– Спасибо! – сказала Ростоцкая, оторвав голову от плеча мужа.

Слёзы мгновенно высохли. Глаза засияли. Только покрасневший нос выдавал недавнюю истерику.

– Но с одним условием, – добавил Архипов с серьёзным видом.

"С каким?"

– С каким? – одновременно с вороном спросила Ростоцкая и немного отодвинулась от мужа.

– Давай заключим договор. Если у нас родится мальчик, то его называешь ты, а девочку назову я.

– Хорошо. Договорились, – после небольшой паузы ответила Регина. – А как ты назовёшь девочку?

– Алла, – ответил Архипов и вышел из кухни.

"Будет как попугай".

– Это ещё почему? – спросила Ростоцкая, возвращаясь к недомытой посуде.

"Алла Руслановна Архипова. Сокращено – АРА".

– А, понятно. Я всё-таки думаю, что будет мальчик.

"Лишь бы здоровый".

– Точно!

В салоне автомобиля по дороге на работу Архипов рассказал, что удалось выяснить.

– Докладываю. Лев Амурский родился в Старграде в одна тысяча девятьсот девяносто втором году. В нашей школе, кстати, учился. Только вряд ли ты его помнишь.

– Не помню.

– Потому что он был лет на восемь нас моложе. Снимался в дешёвых сериалах. Известность приобрел после роли в фантастическом боевике. Этой весной ему предложили роль героя-земляка в патриотическом фильме, и Лев приехал в Старград. Вчера утром таксист нашёл его труп с ножевыми ранениями в кустах у дома, где проживал Амурский. Пока всё.

Архипов высадил жену у архива, поцеловал, взял с неё обещание не расстраиваться из-за пустяков и уехал. Ах, впрочем, может беременным полезно иногда выпускать лишнюю влагу из организма?

Регина пришла на работу, поздоровалась и первым делом включила компьютер – работы сегодня непочатый край. Села и чуть не захлебнулась слюной. С круглого столика доносились немыслимые ароматы. Зинаида Ивановна принесла домашнее печенье. Ореховое. Рассыпчатое. Тающее во рту.

– Нет! Это невыносимо вкусно. Зинаида Ивановна, Вы меня раскормите, и я превращусь в слона, – упрекнула Ростоцкая, уплетая третье печенье подряд.

– Ничего, ничего. Ты же за двоих теперь ешь. Родишь, набегаешься с малышом, схуднёшь. Будешь опять как тростиночка, – сказала Глушко, отпивая горячий чай и прищуриваясь от пара, исходящего из чашки.

– Слышали, Льва Амурского убили? – спросила Регина. – Знаете такого актёра?

– Кто же его не знает? Тоже мне новость. Весь Старград гудит как полный улей. Такой лапочка был. Красунчик. Эх, была бы я помоложе, давно бы его охомутала.

Регина улыбнулась самоуверенности коллеги. Красавицей Глушко трудно было назвать, тем более сейчас, когда она в возрасте и сильно располнела. Всё-таки кулинарные способности напрямую отражаются на фигуре. Надо принять во внимание! Но вот её обаяние, чувство юмора, вечный позитив и бронебойная харизма могли сломить любое сопротивление.

– А про семью его что-нибудь слышали? – на всякий случай спросила Регина, раздумывая брать ли ей четвёртое печенье.

– Батько его частенько в администрации города ошивался. Там его иногда Зинаида и встречала. Видный мужчина, предприниматель. Товар ширпотребный возил что ли. Не помню. А мати Лёвкина при товаре этом была.

– На рынке продавала? – уточнила Ростоцкая, доедая печенье.

– Ага. Торговала, значит. Хата у них – полная чаша была. Гостей со всех волостей собирали. Столы ломились от харчей, от деликатесов. А в девяностых с продуктами плохо было, если помнишь.

– Помню, да. Кризис случился, инфляция.

– Да, да. Так вот. Мати Лёвкина, добрая душа, помогала, кто что попросит. Делилась. У соседки сын захворал, так она ему на лекарства и на операцию денег дала, не поскупилась. Братья, сёстры, племянники, десятая вода на киселе – все у Амурских столовались, с протянутой рукой как в банк ходили. И что ты думаешь?

– Что?

– Когда родителей в машине взорвали, говорят, что конкуренты расправились, ни одна тварь сиротам не помогла. Все отвернулись.

– Не может быть! А как же братья, родня как же? – удивилась Регина.

– Эти братья первые добро из магазинов растаскивали. Друзья, так называемые, дом стороной обходили. Только одна бедная соседка ходила к сиротам, то супом накормит, то дровами поделится. Так и выкарабкались. Дивчина старшая – Лизой кличут, зараз пошла работать в больницу, санитаркой, кажись, а хлопец – Лев Амурский, доучился в школе и в Москву уехал. На актёра, вишь, выучился.

– Печальная история, – сказала Ростоцкая, встала из-за стола, убрала за собой посуду и пошла работать. Печенье ей больше не хотелось.

* * *

Архипов посмотрел на санитара с равнодушно-пропитым лицом. Почему он не мёрзнет? Привык, наверно. Руслан передёрнул плечами и пожалел, что не взял с собой пиджак. Июньская жара не проникала в морг. Под тонкой голубой рубашкой следователь покрылся мурашками.

– Да. Это он, – сказала женщина слегка за тридцать, погладила посиневшую руку лежавшего на железном столе мужчины и отвернулась к кафельной стене.

Мышиный хвостик – волосы невнятного цвета, перехваченные резинкой, затрясся. Женщина заплакала. Архипов тоже хотел плакать. Его выворачивало от тошнотворного запаха. Он, конечно, не кисейная барышня, но походы в морг его не радовали. Ни виды мёртвых, иногда растерзанных людей, ни холод, пробирающий до костей, а именно этот едва уловимый запах смерти заставлял его желудок сворачиваться в клубок. Зачем он вообще пошёл в полицию с таким желудком?

– Это Лев Амурский? – уточнил Архипов для протокола.

– Да, – уже спокойно подтвердила женщина. – Это мой брат.

После опознания Архипов повёл Лизу Амурскую к себе. Усадил на лучший стул, поставил перед заплаканной женщиной чашку с зелёным чаем. Лиза сидела на краешке стула, как воробушек, и пила скромными глотками чай. Руслан исподтишка её рассматривал. Сестра актёра мало на него походила. Только глаза – большие, выразительные, не глаза, а глазищи. Всё остальное было блёклое, как замызганное полотенце – причёска, платье, привычка заправлять волосы за ухо. В её глазах читалось вечное ожидание чего-то страшного. Интересно, могла ли она "заказать" брата? Или сама его… устранить? Проверим, конечно, но верится в братоубийство с трудом.

– Знаете, он в детстве посмотрел "Титаник", и всё – решил стать актером, как Леонардо ди Каприо. Даже имя поменял на Лев. Почти как Лео.

– А как его назвали родители? – поинтересовался Руслан.

– На самом деле его зовут Лёня, Леонид. Родители наши рано умерли, Лёня был подростком. Мне к тому времени уже исполнилось восемнадцать лет. Я заменила ему мать.

Голос Лизы задрожал, а глаза наполнились слезами. Вот-вот заплачет. Архипов налил стакан воды и подал его сестре актёра.

– Простите. Не могу поверить, что Лёню убили.

– Понимаю, – сказал следователь. – Но нам нужно знать, как он жил, с кем дружил. Невеста у него имелась?

– Невеста? – повторила женщина и усмехнулась, вытирая слёзы бумажным платком. – У Лёнечки было много невест.

– Это как? Длинный донжуанский список?

– Типа того. Он поступил в театральное училище сразу после школы. Внешность помогла. Девчонки падали ниц, и приёмная комиссия не устояла. Внешность, фактура. Знаете, такой прирождённый герой-любовник. Ну, в общем, это и стало его амплуа.

– Лиза, нам нужно осмотреть квартиру Вашего брата.

– Конечно, конечно. Поедемте, я покажу, – с готовностью откликнулась женщина.

Регина сбежала с работы на обед и присоединилась к мужу и вместе с ним, Берёзкиным и экспертом поехала на осмотр квартиры потерпевшего. Ростоцкая вышла из машины и огляделась. Район, где жил убитый, был ещё тот – спасала только летняя зелень, всё остальное было жалкое, полуразрушенное.

Дом Амурского – брежневская пятиэтажка, с потёками и трещинами на фасаде, никак не выдавал, что в нём проживала звезда Российского кинематографа. Да и внутри стандартной двухкомнатной квартиры всё было очень скромно: пожилые обои, деревянные перекошенные двери, пожелтевший потолок, скрипучие полы и разнокалиберная мебель.

– Ну, вот, собственно, и Лёнечкина берлога, – сказала Лиза, обводя гостиную рукой.

Женщина подошла к столу, собрала пустые бутылки с дорогими этикетками и, стыдясь, сложила их в валявшийся на полу пакет. Посмотрела на деревяшки и щепки от сломанной мебели, растерянно оглянулась – куда их убрать?

– М-да, – разочарованно крякнул Берёзкин.

Сестра погибшего передумала убираться, села на краешек продавленного кресла, предлагая служителям закона осмотреть квартиру самостоятельно.

– А я думал, что кинозвезды по-другому живут, – сказал старший оперуполномоченный, когда обошёл все комнаты – небольшую кухню, ванную и спальню.

– Все так думают. Считают, что Лев Амурский купается в роскоши и живёт в пентхаусе, в стеклянном небоскрёбе или на Рублёвке в Москве. Воображение рисует эдакого светского льва с хорошими манерами, проводящего досуг с книжкой и рассуждающего о трудах Ницше. А Лёнечка был не такой.

– А какой он был? – спросил Архипов.

– Играть, актёрствовать он любил, да. Ради съёмок и получение хорошей роли мог пойти на что угодно. Но в жизни он был…

Лиза Амурская на мгновение задумалась, уставившись стеклянными глазами в давно немытое окно. Регина заметила, как трудно ей было подобрать слова. Что её мучает? Боль утраты или что-то другое?

– Скажем так, он был транжира. Да. Деньги у него сквозь пальцы лились. Я живу в доме родителей. Когда он получил первые гонорары, я уговорила его купить эту квартиру. Тогда он меня ещё слушал. Иначе всё спустил бы на друзей или в карты проиграл.

– Азартный игрок? – уточнил Берёзкин.

– И это тоже, – махнула рукой Лиза. – Он больше любил возлияния, шумные компании, пустить пыль в глаза, мол, банкет за мой счёт, друзья. После смерти родителей мы жили скромно, а потом он вырос и хотел беззаботной жизни, чтобы не думать о каждой копейке. Возле него вечно крутились подозрительные типы. Месяцами пропадал на съёмках, а как вернётся, так всё – святых выноси.

– Значит, это квартира теперь Вам достанется? – спросил Архипов, уставившись на Лизу в упор. Выдержит ли она его взгляд?

– Мне. Наверно. Но Вы же не думаете… что это я…, – женщина не закончила вопрос. Встала с кресла. Голову втянула в плечи. Глазища Амурской испуганно уставились на следователя, она перевела взгляд к Берёзкину, к Регине, ища поддержки, и вернулась обратно к Архипову.

Регине стало её жаль, да и Руслан уже пожалел, что задал такой неудобный вопрос, отвёл взгляд первый. Амурская была готова разрыдаться. В то же время Ростоцкая чувствовала, что женщина что-то недоговаривает. Клептоманка подошла к ней.

– Лиза, Вы не волнуйтесь. Никто Вас ни в чём не обвиняет. Мы просто задаём вопросы.

Регина доверительно прикоснулась к руке воспрянувшей женщины, и стены с пожелтевшими обоями сначала колыхнулись, а потом исчезли. Ростоцкая оказалась в воспоминании Лизы.

Лиза открыла дверь своим ключом, предварительно нажав на кнопку звонка. Прислушалась. Охов, вздохов не услышала, значит дам в квартире брата нет, и она не попадёт в неловкую ситуацию, как в прошлый раз. Даже вспоминать противно!

Женщина сняла обувь, хотя и не стоило этого делать – полы здесь давно никто не мыл, надела тапочки, прошла в гостиную и остановилась как вкопанная.

– А-а-а! Здорово мы тебя разы-ы-ыграли, да-а-а? – спросил Лёня злорадно. Язык у него заплетался, он растягивал гласные.

За столом сидела пьяная компания. Лизе показалось, что они все похожи на сборище свиней – сытых, откормленных хряков. Один ковырялся в зубах погнутым краем вилки, причмокивая, второй плотоядно осматривал Лизину фигуру, сглатывая накопившуюся слюну, третий просто косился, разливая водку в булькающие рюмки.

– А я слы-ы-ышу звонок. "Тихо!" – говорю ребятам. – "Лизка при-и-ишла. Ща её напугаем".

Брат залился гадким смехом. Золотые кудри висели паклей, на щеках красовалась трёхдневная щетина, майка-алкоголичка с пятнами от кетчупа и чего-то жирного обтягивала накачанный торс. Да уж, и это Лев Амурский, кинозвезда, герой-любовник, мечта девичьих грёз. А куда подевался её братишка, который после похорон родителей жался к ней, как потерянный щенок?! Где мальчик, которого она убаюкивала, когда он просыпался ночью от кошмаров? Когда она его упустила? Оберегала его от жизненных невзгод, жалела – и так ему досталось, а он этого не оценил. Считал, что так оно и положено.

Лёня отсмеялся и серьёзно на неё посмотрел.

– А ты пожрать чё-ни-и-ить принесла?

– Нет, – ответила Лиза и прошла на кухню.

– Так сгоняй! Я денег дам, – крикнул ей вдогонку брат.

Компания хряков загоготала.

– Я серьёзно. Лиз, сходи в магазин, а? Не пойду же я в таком виде, – сказал актёр уже на кухне, оттягивая грязную майку.

– Тебе не нужно в магазин. Хватит пить. Тебе нужно выгнать этих, – сказала Лиза, указывая в сторону гостиной, – и лечь спать. Братик, миленький, приди в себя! Куда ты катишься?

– А куда мы спрятались? – игриво спросил толстый кучерявый хряк с плотоядной улыбкой, заходя на кухню.

Он подошёл к женщине и начал её лапать. Лиза пыталась отлепить жадные руки с ягодиц. Она смотрела на брата и не могла поверить своим глазам. Лёня даже не шелохнулся, не защитил её, хуже того – ехидно лыбился.

– Знаешь что? Не учи меня жить, сеструха. Учёные уже. Жизнь научила: не делай добра, не получишь зла. Я, может, тоже, как батя с мамкой, завтра подохну, так хоть дай мне оторваться по нормальному. Напоследок.

– Что ты такое говоришь?! Лёня, опомнись! – взывала к его совести Лиза.

– Жирдяй, я тебе денег должен. Карточный долг – это святое дело. Бери её в счёт долга, – сказал Лёня и вышел из кухни.

Лиза собрала все силы, оттолкнула хряка и выбежала из квартиры.

Регина отпустила руку сестры актёра, воспоминание женщины задрожало и исчезло. Она опять очутилась в гостиной рядом с Архиповым и Берёзкиным, с удивлением наблюдавшими за ней. Догадываются о её способностях? Сцена, которую она "увидела", была гадкая, однако она наводила на некоторые мысли. Лиза Амурская была оскорблена и обижена. Возможно, она не так невинна, как кажется на первый взгляд.

– Вот, глянь, может, пригодится, – сказал старший оперуполномоченный, протягивая следователю рыжий блокнот с кокетливой девчачьей застёжкой.

– Лиза, Вы не знаете, чьё это? – спросил Архипов, листая книжицу.

Амурская подошла к нему, взяла блокнот, повертела в руках.

– Понятия не имею, – ответила она, пожимая плечами. – Наверно, одна из девиц оставила.

– Спасибо Вам. Будем держать Вас в курсе. Вы никуда не собираетесь уезжать? Ваша помощь нам ещё понадобится.

– Да куда я поеду? У меня никого не осталось, – грустно ответила Лиза, собирая разбросанные по квартире вещи.

Архипов кивнул команде, что пора уходить. Осмотр квартиры погибшего закончился.

– Знаешь, что я увидела, когда общалась с Лизой?

– И что же?

– Лев Амурский – картёжник. И должен был некоему Жирдяю кругленькую сумму денег.

– А карточный долг – это святое дело. За него и убить могли, если он во время не расплатился, – загорелся следователь.

Архипов достал мобильный, набрал коллегу.

– Алло, Берёзкин. Нет, ничего не забыли в квартире. Ты мне вот что. Найди-ка ты мне Жирдяя. Не знаю, кто это. Похоже, что уголовник. Пробей по всем базам и каналам по кличке. Сделаешь? Спасибо, дружище.

Жирдяй. Шулер на пенсии

– Как же быстро летят годы. Как стерхи над якутской зоной.

Жирдяй выпил залпом водку в толстой рюмке и подцепил вилкой кусок красной рыбы. Подержал на языке, посмаковал. На Колыме красной рыбы не водилось, а вот нежного омуля или жирного чира на выигранные в карты бабки можно было втихаря выменять у охраны. Жирдяй подцепил ещё кусок морского деликатеса. Прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом. Омулем приходилось делиться с авторитетом и братвой, но часть перепадала и ему. На якутской рыбе только фигуру и удалось сохранить. Почти. Двадцать килограмм всего скинул. Но если бы хавал одну баланду, скелетом бы вернулся из лагеря. А сейчас, смотрите, какой красавец – плечи вразлёт, живот плотный, подбородок двойной. Картинка!

– Родной, водки мне принеси ещё, – махнул Жирдяй официанту.

Эх, а как всё хорошо начиналось. В карты Жирдяя научил играть сосед по коммуналке. Затягиваясь дымной папиросой, он рассказал мальчику про основные карточные приёмы, спросил, есть ли бабло, и игра началась.

– Молодец, пацан. Сечёшь тему, – похвалил сосед, когда Жирдяй взял весь банк в первой же партии, почёсывая бритый затылок рукой с неровными буквами ТОЛЯ на каждой фаланге кисти.

Дядя Толя научил его не только честным правилам, но и показал запрещённые манипуляции с колодой. Жирдяй смотрел на пасы пальцев с наколкой как на волшебство и быстро освоил хитрую науку шулерства. Сначала он обыгрывал мальчишек в школе на перемене, потом взрослых парней в парке. Иногда его мухлёж раскрывался, и жирные бока юного шулера поколачивали тяжёлые кулаки взрослых парней.

Школьная математика давалась Жирдяю легко, и поступить в столичный ВУЗ ему труда не составило. Там Жирдяй развернулся во всю мощь своего картёжного таланта. Размялся на однокурсниках, обыграл ребят в общежитии. Ну, что взять с бедных студентов? Мелочь на карманные расходы, да и только. По-крупному он мотался на юга Советского тогда ещё Союза. Море-бирюза, жёлтый обжигающий песок, расслабленные пары, обгоревшие на южном солнце мужики при бабках – чем не пристань для начинающего шулера?

– Ребята, вы откуда? – спрашивал Разводила, приподнимая газетную панамку. – Здрасьте.

Он светился такой солнечной, ослепительной улыбкой, что его трудно было заподозрить в злодеянии – сама доброта и коммуникабельность. Вёл он себя, как рыба в воде – везде свой парень. Внешне Разводила походил на Александра Маслякова. Казалось, что сейчас он произнесёт "Мы начинаем КВН", и начнётся игра.

– С Сургута, – улыбались в ответ жилистые белокожие парни в ярких плавках.

Явно первый день отпуска – загара нет, а капусты, полные чемоданы. Трудяги, стахановцы.

– Опа! А мы из Тюмени, – зачем-то врал Разводила. – Может партеечку в карты сообразим? Скучно.

– А чё. Можно, – отвечал самый смелый или самый глупый. Скорее всего, два в одном флаконе.

Садились кружком в тени кипариса, играли, переглядываясь. Конечно, парни из Сургута выигрывали.

– Ну, молодцы, молодцы. Выигрыш честный. Держите чирик, – подначивал Жирдяй, отдавая в мозолистые, шершавые ладони мятые рубли. – А по серьёзному слабо сыграть?

– Это как? – клевал на наживку всё тот же смелый или глупый.

– Ставка – сотня деревянных. Кто выиграет, тот платит за всех вечером в кабаке. А?

Таких денег с собой на пляж, как правило, не брали, поэтому всей компанией поднимались в номер гостиницы. Парни шуршали бумажками, шушукались, тот, что поумнее, начинал сомневаться. А вдруг проиграем? Тот, что поглупее настаивал. Ты видел, я уже десять рублей выиграл! Ну, давай, а? Сотней никто не отделывался. Каталы обчищали чемоданы до донышка и испарялись, пока лохи, одумавшись, не поднимали тревогу.

С курорта Жирдяй приезжал в столичную общагу с загорелым пузиком, с толстой пачкой купюр и мешочком рыжья. Золотишком они тоже не брезговали. В общежитии его уже ждали – Жирдяй ссорил деньгами направо и налево, подкармливая друзей и подруг. А они ему свеженькую первокурсницу уже готовили. Тонкую, с осиной талией. Любил он худых, страсть как любил.

После четвёртого курса решили они поехать в Прибалтику. Захотелось европейской утончённости, средневековой архитектуры и медлительных латышских девчонок, стройных и белокурых.

Лиепая, Юрмала, Колкасрагс, дюны, песок, скалы. Жирдяй, жадный до еды и выпивки, пробовал национальную кухню – красный холодник, типа нашего борща, только холодный и на кефире, Царникавскую миногу, поджаренную на углях, и луковый клопс, любуясь между делом непривычным ландшафтом. А вот и очередной лох нарисовался. Сам просится, чтобы его хлопнули по полной программе. У Жирдяя глаз намётанный – такие типажи разводятся на слабо на раз, два, три. Прирождённый азарт дремал в тёмных глазах под лохматыми седыми бровями мужчины. А, судя по белому костюмчику, деньги у лоха водились. И немалые.

– Пошли ко мне. Я должен отыграться, – то ли упрашивал, то ли настаивал седовласый мужчина, сам захлопывая за собой ловушку.

Жирдяй и товарищи, как бы нехотя соглашаясь, поднялись в номер и остолбенели.

– Может, мы в другой раз зайдём? – пытался пойти на попятную Жирдяй. – Завтра.

– Никаких завтра! Сегодня и только сегодня.

Старикан завёлся не на шутку. Быстро пододвинул к дивану журнальный столик и стулья, вытащил из бара початую бутылку коньяка и бокалы.

– Разлей, – приказал он Разводиле тоном, не терпящим возражений.

Ничего не оставалось, как выпить и играть, пока все деньги не перекочевали обратно несостоявшемуся лоху, и ещё сверху добавили. Парни сердечно попрощались с разомлевшим от коньяка и выигрыша хозяином и вышли из номера, косясь на шифоньер.

На плечиках, зацепившихся за край двери, висела форма генерала министерства внутренних дел. Ментам тоже, оказалось, нужен отдых и немного пощекотать нервы игрой на деньги.

– Уф! Пронесло. А если б мы его на пляже хлопнули?

– Трындец нам всем пришёл бы, – подытожил Жирдяй. – Объявляю следующее правило: узнавать, где и кем работает лох, связи, родня, перед тем, как его хлопать. Усекли?

После окончания института Жирдяй устроился в научную лабораторию инженером с окладом в шестьдесят рублей. Когда он получил первую зарплату, Жирдяй стоял и недоверчиво разглядывал бумажки с портретом Ленина.

– Чё, правда?

И ради этой суммы, которую нужно разглядывать в микроскоп в его научной лаборатории, стоило учиться пять лет? И он должен теперь работать по восемь часов в день? За что?! За шестьдесят рублей? Этого просто не может быть.

– Не смешите меня.

Жирдяй и не смеялся, но и на работу не ходил, пытался выкручиваться, брать больничный, но уволиться из научной лаборатории всё же пришлось. Ему теперь светила статья за тунеядство. Пришлось отвалить увесистую пачку капусты знакомому главному врачу районной больницы, в свободное время не гнушающему игрой по-крупному, и получить справку об инвалидности. Лишний вес, диабет, тахикардия – какая разница.

Жирдяя всегда манила дорога – путешествия, приключения, новые знакомства, романтика. А что такое поезда дальнего следования? Это же казино на железных колесах. Чем заняться азартному пассажиру, как не расписать партию другую в картишки под запотевшую бутылку водки из запасов хваткой проводницы? То-то же.

– Ребята, вы в карты играете? – спросил Разводила, заглядывая в первое попавшееся купе.

– Ну, так. В дурака немного. А что? – спросил будущий лох с зализанными на пробор волосами, поправляя очки с толстыми линзами.

У Жирдяя холоднуло в области сердца – надо валить. Не нравился ему клиент, ох, как не нравился.

– И мы немного, – улыбнулся Разводила фирменной улыбкой и, оборачиваясь, подмигнул Жирдяю и Быку, заходившим в купе зализанного очкарика.

Бык прибился к ним недавно. Колоду в руках не держал, но мог доходчиво объяснить проигравшему, почему не стоит устраивать скандал. Сели, поиграли, поболтали.

– Этого не может быть! Я все ходы запоминаю. У меня фотографическая память, – сказал очкарик, уставившись на комбинацию карт на купейном столе.

– А в чём дело? Память подвела? – попытался сгладить конфликт Разводила.

– Туз пик давно вышел. Как он здесь появился снова?! – не мог угомониться лох.

– Как, как. Вот так! – угрожающе сказал Бык, краснея шеей.

– Это безобразие! Да вы – жулики! Мошенники! Бандиты! Отдайте деньги, – вдруг потребовал очкарик, вставая.

– С чего этого? С каких костылей мы тебе должны отдавать честный выигрыш? – спросил Бык, тоже вставая.

– Э, вы чего? – вступил в спор второй лох.

– Помогите! – заорал прилизанный и рванул было в тамбур.

Бык его догнал и всадил "перо" в бок. Очкарик побледнел и медленно опустился на заплёванный металлический пол тамбура. Его затащили обратно в купе и держали до ближайшей станции.

– Он же истекает кровью. Надо вызвать врача, – умолял друг очкарика, поддерживая его голову. – Не умирай, слышишь? Не закрывай глаза.

Бык красноречиво замотал головой – потерпит. Шулерская троица быстро удалилась, как только поезд остановился. Уходя, Жирдяй покосился на посиневшее лицо очкарика. Кажется, он не дышал. Через неделю на толстых волосатых запястьях Жирдяя защёлкнулись холодные наручники. Потом был быстрый суд и колония. Из зоны Жирдяй вернулся уже в другую страну. Советский Союз развалился, а в новой России выросла новая когорта профессиональных катал. Они назывались казино, им официально разрешалось "раздевать" лохов. Жирдяй вернулся в родной Старград и играл по маленькой ради удовольствия, ну и чтоб навыки шулерские не растерять.

Следующая рюмка водки провалилась в нутро как по маслу. Жирдяй открыл глаза и заморгал от неожиданности. Перед ним сидели двое – пухлый мент и тёмноглазая стройная краля. Шулер инстинктивно втянул живот. Ох, он бы такую прижал к стеночке.

– Обедаем, значит. Должника на нож поставил, а сам красной рыбой студёную водку заедаешь, – начал Архипов без церемоний и предупредил. – Без команды не вставать.

– Ты чего, начальник?! На какой нож? Какого должника? – завопил Жирдяй, краснея от возмущения.

Ростоцкая осмотрелась. Это был тот самый ресторан, в котором у них с Архиповым было первое свидание. Они ещё здесь подозреваемого встретили, заместителя мэра. От воспоминаний она чуть не заплакала, впрочем, она теперь от разных вещей впадала в слезливую меланхолию, но тут Регина во время опомнилась. На допросе стыдно раскисать.

– Льва Амурского ты завалил? – спросил следователь, нависая над грузной фигурой шулера на пенсии.

Регина увидела, как по толстым пористым щекам Жирдяя потекли струйки пота, а сальные губы затряслись мелкой дрожью.

– Актёра?! Зачем мне? – спросил подозреваемый, разводя руки в сторону и выпучивая глаза. – Гадом буду, если фуфло гоню.

– А разве Амурский вернул Вам карточный долг? Да и сестра его не расплатилась своим телом за брата, как предлагал должник, – решилась добавить Ростоцкая.

Архипов удивлённо на неё посмотрел. Это что ещё за подробности?

– Ну, во-первых, она всё равно расплатится. Век воли не видать. А, во-вторых, зачем мне убивать дойную корову. А? Актёр мне столько денег приносил. Ежемесячно! Знаете ли, это была хорошая прибавка к пенсии.

– Э, да ты сам и признался, – улыбнулся Руслан, усаживаясь обратно на место.

– В чём признался? – удивился Жирдяй почти искренне.

– Ты должника убрал! Именно ты. Сестра его наследует квартиру, продаёт её и по долгам брата расплачивается. Так ты всё устроил, Жирдяй? Хитро, хитро. Стратегически продумано.

– Не убивал я! Век воли не видать! Я ведь не мокрушник. Я – катала, мне мокрые дела ни к чему. Сам должен понимать, начальник.

Жирдяй так самоотверженно бил себя в грудь, по широкой рубашке, больше похожей на палатку, что Регина начала сомневаться.

– Может быть, у Вас есть алиби? – спросила Регина.

– Алиби?

– Где Вы были в воскресенье с двадцати трёх часов до полуночи? – пыталась дать шанс на свободу Ростоцкая шулеру на пенсии.

– Я… гулял.

– Может кого-нибудь встретили? Подтвердить кто-нибудь сможет?

– Не знаю.

Она положила ладонь на волосатые пальцы-сардельки, и зал ресторана начал расплываться, пока совсем не сгинул. Ростоцкая оказалась в воспоминании шулера.

Вечер казался пустым и скучным. Кореша уехали бомбить. Привокзальная буфетчица отказалась от приглашения зайти к нему на рюмочку чая. Жирдяй посмотрел на часы – двадцать один ноль ноль, и решил навестить Актёра.

– А, это ты. Про-о-оходи, дружище, – почти приветливо встретил хозяин позднего гостя, держа ладонь на щеке.

– Да ты уже навеселе, – разочаровано сказал Жирдяй, оглядывая Актёра. – А что с лицом?

– Муж любовницы зацепил рогом, – захохотал Амурский, закрывая за ним дверь.

– Вот это фингал! Знатная отметина. Как же ты сниматься будешь с такой мордой? – забеспокоился Жирдяй. Не будет у Актёра гонораров от съёмок, он не сможет расплатиться по долгам.

– Вот и я говорю этой па-а-адле. Лицо – мой рабочий инструмент! А он не догоняет.

– Играть будешь? – спросил шулер, проходя в гостиную, сам понимая глупость вопроса. Актёр еле стоял на ногах. Какая тут игра?

Хозяин подошёл к столу, предлагая гостю выпить. Жирдяй не побрезговал, выпил рюмку, наказал Амурскому проспаться и вышел из квартиры.

Был у него запасной вариант, был. В Старграде работало подпольное казино. Для ограниченного круга лиц. Для очень ограниченного. Жирдяй скоротал вечер, подняв на малых ставках небольшие деньги, успокоился и ушёл домой спать.

Регина отпустила пальцы-сардельки Жирдяя и благополучно вернулась в зал ресторана.

– Пойдём. Нам здесь больше делать нечего, – сказала Ростоцкая, поднимаясь со стула.

На улице было хорошо – благоухали цветы, светило солнце, щебетали птицы, но Архипова это не радовало.

– Ты уверена, что это не наш клиент? – спросил он жену.

– На все сто процентов. Он не убивал. И у него есть алиби. Вечер и ночь Жирдяй провёл в подпольном казино на улице Румянцева.

– Что ещё за подпольное казино? – недоверчиво спросил Руслан, усаживаясь в машину.

– А вот пусть Берёзкин и разберётся, – ответила Регина, тоже усаживаясь, но на сиденье пассажира.

Эрик Шпаер. Дневник

26 декабря 1942 года.

"Рождество. Закрываю глаза и вижу дом. Бароны Шпаеры обеднели, но матушка старалась сохранить традиции – наряжала ёлку, прятала подарки. Открываю глаза – снег, злой ветер и глазастые русские снайперы, где-то там за белым снегом.

Вчера один такой "снял" нашего офицера, стоящего рядом со мной. Брызги крови на моём лице и его удивлённые глаза, спрашивающие меня – и это всё? Всё. Так начиналось утро. А потом было настоящее событие – я принял ванну. Настоящую ванну. Горячую. С пеной. И надел чистое исподнее. Боже! Какое это было блаженство.

Вечером устроили пир – тушёный гусь, солдаты раздобыли в окрестных деревнях, красное вино из запасов пройдохи Майнца и пудинг. А ещё там была белая скатерть и фарфоровые тарелки. Увы, долго сидеть в такой чудесной обстановке и компании не удалось. Русские нехристи, не делая скидку на праздник, атаковали боевую группу. Пришлось срочно вернуться в расположение".

28 декабря 1942 года.

"Похоже, что русские сменили людей. Эти новые – либо свежая кровь, либо лучше стреляют, либо у них больше снайперов. Вчера за день три солдата и один офицер попали под прицел. Сами виноваты – слишком высоко поднимались над траншеей.

Я не знаю, как мы будем противостоять русским. Не знаю. Расстроен, подавлен, взбешён. Солдаты вымотаны, и смотреть на них страшно – они опухают от мороза. Ноги раздуваются, лица деформированы, у некоторых на щеках волдыри".

31 декабря 1942 года.

"Написать письмо Санта Клаусу? Почему бы и нет? Мы входим в 1943 год в состоянии мировой войны. Быстрого завоевания не получилось. Предстоит гигантская работа. Но можно без меня? Я наелся войны досыта. Отец хочет видеть сына героем, а я хочу домой. А ещё богатую невесту, и можно даже без длинной родословной. Или хотя бы пусть меня переведут в тыл. Подальше от линии фронта".

Профессий много, но! Прекрасней всех кино

Регина ждала перерыва на обед, но обедать не собиралась. Есть дела интереснее поглощения пищи. Она вышла на крыльцо в жаркий июньский полдень и улыбнулась. Позади неё осталось здание архива, переделанного из бывшего приказного дома. Впереди стоял Архипов и щурился от яркого солнца. Руслан немного располнел в последнее время – результат её кулинарного безумия.

Ростоцкая, ранее равнодушная к еде и тем более к её приготовлению, с появлением Архипова в своей жизни, как будто с цепи сорвалась – умудрялась готовить на уровне ресторана с Мишленовской звездой. Ей доставляло удовольствие кормить любимого деликатесами. Радовалась, как ребёнок чупа чупсу, когда он съедал всё, до последней крошки, и норовил облизать тарелку.

Руслан чмокнул её в щечку, открыл дверь, усадил на переднее сидение авто, и они поехали на киностудию. В их захолустье появилась фабрика звёзд. Куда катится этот мир?

– Значит так. Докладываю. Берёзкин нашёл в телефоне убитого интересное сообщение, – сказал Архипов, выкручивая руль на крутом повороте. – Вот, посмотри.

"Ты эту роль никогда не получишь", – прочитала Ростоцкая.

– Автор – некая Олеся Волощук, – пояснил Руслан.

– Выяснили, кто это? – спросила Регина, хватаясь за дверную ручку. Манера вождения следователя оставляла желать лучшего, а она, между прочим, в положении.

– Берёзкин выясняет. Я отправил его к сотовому оператору. Проверяет геометки сообщения. "Потрясёт" друзей и знакомых, узнает, что за Олеся такая.

Временная резиденция московской кинокомпании располагалась в пригороде Старграда. Регина раньше здесь не бывала. Огромный заброшенный склад-ангар с кирпичными нештукатуреными стенами и пыльными окнами под гулким потолком впустил на ржавые этажи вдоль стен осветителей, звукооператоров, костюмеров и гримёров. Высоченные амбарные ворота были открыты настежь, и солнечный свет освещал переднюю часть ангара. Регина перешагнула порог. Звуки хлопушки, скрежет колёс перевозимой техники, смешки административного персонала, запах кофе и булочек – съёмочная группа явно оживила умирающее от невостребованности помещение.

– Как нам найти режиссёра? – спросил Архипов у тщедушного патлатого паренька.

– Там, – указал он направление и ушёл в тёмную часть склада, не удостоив их внимания.

Регина окинула взглядом людей и остановилась на седом мужчине в очках и бейсболке. Он стоял, вальяжно опираясь на складное кресло. Они с Архиповым подошли вплотную к группке людей во главе с седым очкариком.

– Где наш исторический консультант? – требовательно спросила моложавая женщина в полосатой рубашке не по размеру.

– А я таки откуда знаю?! – ответил режиссёр с возмущением. – Это я тебя должен спрашивать. Где наш консультант? Где актёры? Где мой кофе, наконец? Ты – директор картины или кто?

Женщина фыркнула, крутанулась так, что рубашка, как парус раздулась, и ушла.

– Безобразие, – уже спокойнее сказал режиссёр. – А вы кто?

– Мы из следственного комитета, – ответил Архипов, вытаскивая удостоверение из нагрудного кармана рубашки.

– Прекрасно, – прокомментировал режиссёр, близоруко косясь в красную "корочку".

– Вы ждёте Льва Амурского. Правильно?

– Да. Взял отгул, и до сих пор его нет. А что собственно…

Мужчина не договорил, вздохнул, зная по опыту, что ничего хорошего люди из органов принести не могут априори, и обречённо снял бейсболку.

– Его убили.

– Как?! Боже мой! Этого не может быть! – послышалось со всех сторон.

Пожилая женщина с бородавкой на подбородке, стоящая за спиной режиссёра, схватилась за грудь, осела, готовая упасть.

– Вам плохо, Елена Егоровна? – режиссёр подхватил её с одной стороны, оператор с другой. – Воды! Скорее! Скорее!

Женщина приоткрыла глаза, сделала глоток из предложенного стакана.

– Спасибо, уже лучше.

Её усадили на стул, она ещё раз отпила воды, перевела дыхание, поправила элегантный голубой костюм.

– Не пугайте нас так. Мама Ваша в больницу угодила. Не хватало нам ещё и Вас потерять, – сказал режиссёр.

– Какая судьба у мальчика! Какая судьба! Он должен был играть моего отца, и, главное, похож на него как две капли воды. Был, – сказала женщина, обращаясь к Архипову.

– Где теперь найти другого актёра? – это уже было направлено режиссёру.

– Лев Амурский пробовался на роль партизана Егора Болотова, по чьей книге мы снимаем кино, – сказал режиссёр, надевая бейсболку обратно на голову. – Сейчас, знаете, в моде фильмы про войну.

– А кто ещё пробовался на главную роль? – спросила Регина.

– Клим Ларин, – ответил режиссёр. – Видимо, теперь настала его очередь. Хорошо, что он уже приехал.

– А Вы знаете некую Олесю Волощук? В съёмочной группе есть такая?

– Нет, – замотал головой мужчина.

– Подумайте хорошо. Тот, кто написал такое сообщение, явно связан с Вашим фильмом, – сказал Архипов, демонстрируя текст угрозы.

– Ой, я Вас умоляю, молодой человек, не смешите меня. Пожалейте мои седые волосы. Это совершенно не обязательно, – ухмыльнулся режиссёр-постановщик.

– Точно! – вклинилась прибежавшая на шум и суматоху моложавая директор картины. – У него последний роман был вообще с бывшей одноклассницей.

– Даже так? – удивился следователь.

Сестра погибшего ничего не сообщила о романе с одноклассницей. Они распрощались и вышли из ангара. Руслан достал мобильный телефон, поискал нужный номер, набрал его.

– Лиза, здравствуйте! Архипов беспокоит. Да, тот самый. Нам нужны сведения об одноклассниках Вашего брата, – сказал следователь и после паузы, добавил. – Можно сейчас? Отлично! Мы скоро подъедем.

Регина с Русланом вернулись в квартиру жертвы, там их уже ждала Лиза. Она впустила их с таким скорбным лицом, что могло показаться, что они попали на похороны. Однако в доме было пусто и чисто.

– Проходите. Я сейчас.

У дверей стояло ведро с чернильно пенной водой. Лиза устроила уборку, квартира блестела, пахло хлоркой. Лиза с закатанными рукавами невзрачного халатика отжала половую тряпку, встряхнула её и пошла в ванную. Руслан направился в гостиную, спустил со стола стулья, усадил Регину и сам уселся в ожидании Амурской.

– Не люблю грязь, – сообщила сестра актёра по возвращению.

Лиза открыла дверь шкафа, вытащила пару фотоальбомов и положила их на стол. Пролистала детские годы чудесные, где голопопый малыш большими удивлённо распахнутыми глазами уставился в объектив фотоаппарата – снимал отец. Наконец, она нашла школьный период.

– Вот их класс, – подвинула она альбом следователю.

На фотоснимке-виньетке красовались овалы мальчишеских и девчоночьих лиц, и, конечно, лиц преподавательского состава. Витиеватые буквы указывали фамилии и инициалы школьников и учителей.

– Волощук О. Кто это? – спросил Архипов.

– Это Олеся. Хорошая девочка. Первая Лёнечкина любовь. Потом у них что-то разладилось. Лёня уехал, а она замуж вышла.

Выяснилось, что Олеся теперь носит фамилию Травникова, но в телефоне Амурский записал её девичью фамилию – Волощук.

– Первая любовь, значит, – задумчиво сказала Регина, когда они вышли из дома Амурского.

– И последняя тоже, как я понял со слов директора картины, – добавил Руслан.

– Но почему она ему угрожала? – задумалась Ростоцкая.

– Давай выяснять.

– Давай. Ты выясняй, а я к Ларисе поеду. Давно у них не была, – сказала Регина, усаживаясь на переднее сиденье автомобиля. – Подбросишь меня?

– Соскучилась по племянникам? – вопросом на вопрос ответил Архипов.

– Безумно.

Семья покойного брата – невестка Лариса и племянники, жила в двухкомнатной квартире, которую Регина и Илья получили от государства. На самом деле тётка Матильда помогла им получить жильё в новом доме, а так бы выдали сиротам дом-завалюху, и дело с концом.

Ростоцкая нажала на кнопку звонка, он заливисто ей ответил. Руку оттягивал увесистый пакет – Регина не привыкла приходить к ним налегке. Матери-одиночке художнице Ларисе с нерегулярными заработками трудно было содержать малышей. Регина хоть и сама получала немного, но ей одной всё-таки было проще. Так она считала. Правда, сейчас невестка работала в дизайн-студии, расписывала особняки и писала картины для интерьера. Денег семье хватало. Но вот эта сила привычки – принести родным гостинцы, не оставляла Ростоцкую даже сейчас.

– Тётя Регина!

Аня открыла дверь и бросилась ей на шею. Девочка заметно выросла, но для Регины она оставалась малышкой.

– Привет, моя красавица, – сказала тётка, обнимая племянницу. – Ого! Опять новый дизайн кос.

Ростоцкая крутанула Аню вокруг своей оси, рассматривая хитросплетение косичек. Анина мама развлекалась устройством на голове дочери сложных причёсок.

– Это что-то новенькое и сногсшибательное, – оценила Регина, выпячивая нижнюю губу, выражая таким образом уважение мастеру. – Отнеси пакет на кухню. Я принесла вам разные вкусности из кулинарии.

Девочка схватила пакет и, пританцовывая, ушла на кухню. Ростоцкая прошла в комнату, оглядела её и вздохнула. Ничего не меняется.

– Привет. И не вздыхай. Я потом всё уберу, – сказала Лариса, подходя к золовке и целуя её в щёку.

Комната была захламлена чем попало – игрушками, остатками еды, пустыми пластиковыми бутылками, журналами, книгами, смятыми пакетами, холстами и палитрами. Резкий запах масляной краски щекотал нос Регины. Краска, конечно, не сигаретный дым, но насколько её запах полезен для беременной?

– Новый заказ, – прокомментировала Лариса, кивая на мольберт в центре комнаты с начатым полотном, предвосхищая вопрос. – Мне заказали серию картин в одном жанре для загородного дома. Здорово, правда?

Невестка одевалась странно для непритязательного вкуса старшего архивиста. Вот и сейчас на ней болтался холщовый балахон, а голову она подвязала цветастым платком по типу банданы. Художник, одним словом.

– Это какой-то кошмар, – тихо сказала Ростоцкая, рассмотрев холсты, сохнущие у стены. – Что это?

– Я же сказала. Заказ.

– И дети это видели? – спросила Регина, округляя глаза.

– Не знаю. Наверно, – равнодушно ответила Лариса.

– Ты с ума сошла! Почему ты о них не думаешь совсем? Ане двенадцать лет. Ребенок заброшен и опять грызёт ногти. Я видела. Мирославу десять лет всего, а мать выставляет перед ним вот это?

– Да что не так? – удивилась хозяйка квартиры нападкам золовки.

– Это же порнография!

– Бог ты мой. Святоша совсем не разбирается в живописи и берётся судить искусство, – спокойно ответила художница и вернулась к работе.

– Какое это искусство? Вот голый мужчина и обнажённая женщина в неприличной позе, – не сдавалась Регина, указывая на холст у стены.

– Это эротика. Только и всего. Такой я получила заказ. И мальчику лучше разглядывать живопись дома, чем смотреть похабщину в интернете, – сказала Лариса, растирая на палитре жёлтую краску. Нужно добавить сочности новому полотну.

– Кстати, о мальчике. Где Мирослав?

– Я отпустила его гулять.

– Опять, наверно, мяч гоняет, – уже спокойнее упрекнула Ростоцкая.

– Лето. Каникулы. Что ему сидеть в четырёх стенах? Ты вон тоже редко стала у нас появляться, дети скучают. Я же не устравиваю истерику. Я понимаю, что у тебя Архипов и всё такое.

Мда. Лариса, кажется, права. Что она так разошлась? Если приглядеться, вовсе это и не порнография.

– Мадам Ханжа скоро родит и сама узнает, какого это – воспитывать детей. А сейчас я закончу, брошу кисти в растворитель, и мы пойдем пить кофе на кухню.

К удивлению Регины на кухне был относительный порядок, но на всякий случай свою чашку и ложку она всё-таки ополоснула, когда Лариса выходила в коридор.

– М-м-м. Кофе ты варишь обалденный, – сказала Ростоцкая, пробуя горячий напиток.

– Это я люблю. Да.

– А Берёзкина ты любишь? – неожиданно даже для самой себя спросила Регина.

– Он милый. Милый ворчун, я бы сказала, – ответила Лариса после некоторых раздумий.

– То есть ты его не любишь. И замуж идти за него не готова, – подвела черту Ростоцкая.

– Я не знаю, Регина. Перестань меня мучить. Ну подумай сама, какая из меня жена? Посмотри на нашу квартиру, – сказала хозяйка, кивнув в сторону большой комнаты. Впрочем, в детской тоже был полный бардак.

– Это да, – с готовностью подтвердила золовка. – Жена из тебя никудышная. Да и мать сомнительная.

– Я детей кормить еле успеваю, а тут ещё мужик. Нет, это счастье не для меня! Мы встречаемся. Мне с ним хорошо. Пока так.

– А ты знаешь семью Амурских? – сменила тему Регина.

– Актёра, которого у нас убили? – уточнила художница.

– Ага.

– Конечно, знаю. Я же с Лизой Амурской вместе в художественную школу ходила. Сейчас она санитаркой в больнице работает. Видимся с ней иногда.

– Что-нибудь можешь про неё рассказать?

– Рисовала она классно. Может даже лучше меня. Хотя нет. Лучше меня невозможно рисовать, – засмеялась собственной шутке Лариса.

– А почему она дальше не пошла учиться?

– Лиза забросила учёбу. У них родители погибли. Сама понимаешь, начинающему художнику трудно живётся. Пожертвовала собой ради брата, пошла работать в больницу, утки за больными выносила. Ты вон тоже много чем ради Ильи жертвовала.

– У нас тётка была. Злая, грубая, но заботливая.

– А ну да. Мадам Матильда. Помню, помню вашего фельдфебеля. Ну, вот. А у Лизы никого не было. Кроме Лёньки.

Клим Ларин. Запасной аэродром

Пока Архипов занимался Олесей Травниковой, Ростоцкая в обеденный перерыв двинулась в сторону лучшей гостиницы Старграда.

– Помнишь, режиссёр нам говорил о запасном актёре на главную роль? – спросила она у мужа перед расставанием.

– Клим Ларин, – вспомнил он.

Профессиональная память. Имена, лица, профессии – всё нужно держать в голове.

– Точно. Нужно его тоже проверить. Я к нему.

– Хорошо. Но, прошу тебя, будь осторожней.

Холл центральной гостиницы Старграда, весь в сером мраморе, потускневшем со времён Советского Союза, встретил старшего архивиста торжественной красной дорожкой. У администратора с помощью удостоверения следственного комитета удалось узнать, что постоялец в данный конкретный момент находится в ресторане.

Клим Ларин в белой рубашке с расстёгнутым воротом, опустив голову, сидел в самом тёмном углу зала за столиком, накрытым белой скатертью. Перед актёром стоял округлый графинчик с прозрачной жидкостью. Закуски на столе Регина не обнаружила.

– Здравствуйте. Я присяду, – сказала Ростоцкая и, не дожидаясь, расположилась напротив. – Следственный комитет города Старград.

– А? – спросил Ларин, поднимая голову.

Небесного цвета глаза смотрели непонимающе.

– Вы знаете Льва Амурского? – спросила Регина.

– Ну, д-д-допустим, – ответил он.

– Он погиб.

– Что? – переспросил актёр, нахмурив густые брови.

– Ваш товарищ умер. Скончался. Погиб.

– К-к-как погиб?

– Очень просто. Убили его.

"Он что, заикается? Как такое может быть? Нет. Это невозможно. Актёр-заика – это нонсенс", – подумала Клептоманка.

Казалось, Клим Ларин мгновенно протрезвел от полученной информации. Глаза "забегали" по скатерти, ища ответы на одному ему известные вопросы. Не знал или отлично сыграл роль незнающего?

– Где Вы были в воскресенье вечером? – спросила Ростоцкая.

Ларин пристально посмотрел на неё. Понял, что его подозревают. Зачесал заросший небольшой щетиной подбородок.

– В самолёте был, а п-п-потом в м-м-машине.

Не показалось. Актёр, действительно, сильно заикался. Разве это возможно – сниматься с таким дефектом речи?

– Во сколько Вы приехали в Старград?

– В десять, к-к-кажется, – сказал Ларин и поправил сбившуюся скатерть. Переставил пустую рюмку. Отодвинул графин.

– Что делали в понедельник?

– Снимался для проб в кинофильме в п-п-павильоне и на натуре.

– Вам заикание не мешает работать? – спросила Регина. – Просто любопытно. Извините, если вопрос для Вас… обидный.

– Не мешает, – ответил Клим, дёрнув верхней губой и правой щёкой.

Наверно, всё-таки вопрос для него был обидным.

– Какие у Вас были отношения с Амурским?

– Нормальные отношения. Мы учились на одном курсе в театральном училище. Д-д-дружили, – сказал Ларин, тряся небритым подбородком на букве Д. – Часто пересекались на съёмках.

Клим поправил тёмные волосы и отвёл взгляд. Что он скрывает?

– Не волнуйтесь. Мы во всём разберёмся, – сказала Регина и положила ладонь на нервные тонкие пальцы актёра.

Зал ресторана начал таять, пока не вздрогнул и не исчез совсем. А Клептоманка перенеслась в воспоминание подозреваемого.

– К-к-к-клим! Дуралим! К-к-к-клим! Дуралим! – плевался в лицо беззубый, наголо стриженный Витюша Суслик. Плевался – в прямом смысле этого слова.

– С-с-сам ты, С-с-суслик, д-ддуралим! – пытался парировать Клим, вытирая слюни Витюши с лица, но ребята во дворе смеялись ещё громче.

Брать заику в игры, в футбол они отказывались. Клим уходил домой, забивался в кресло и читал толстые книги, пока бабушка орудовала на кухне. Шекспир, Островский, Чехов – к двенадцати годам мальчик перечитал всю классическую литературу из библиотеки отца.

В школе Клим старался держаться в стороне. Если вызывали к доске, волновался и заикался ещё больше – разобрать, что он говорит, было невозможно. Учителя бросили эту затею и оставили его в покое. Пока в восьмом классе всё очень круто не изменилось.

– Ребята, кто хочет записаться в театральный кружок? – спросила преподаватель литературы на одном из уроков.

Новая учительница русского языка и литературы только что окончила институт и кипела энергией как электростанция. Книжный клуб, конкурс чтецов – что она только не устраивала в школе. Настала очередь школьного театра.

– Ларин, вот ты хочешь попробовать себя в роли Хлестакова? – сказала она, подходя к парте в самом конце класса.

– Я?! – удивился Клим.

– Посмотри, какая у тебя фактура – высокий, стройный. Вылитый Хлестаков. Решено! Учи роль.

Учительница положила на парту стопку листов – текст постановки, развернулась и пошла дальше.

– Так. Нам нужен ещё городничий, Добчинский, Бобчинский, чиновники, жена и дочь городничего.

Клим, ошеломлённый таким поворотом, даже не смог сопротивляться, взял листки и уставился на них как баран на новые ворота. Он и на сцене?! Как это возможно? Эту комедию Гоголя он прочитал два года назад, но сейчас не узнавал ни единого слова.

Ночью Клим не спал. Думал и думал. А потом принял решение – он БУДЕТ выступать, а там: или он сломается, или победит.

В день первой репетиции Клим бодро взошёл на сцену и просто сказал:

– Ужасно как хочется есть! Так немножко прошёлся, думал, не пройдёт ли аппетит, – нет, чёрт возьми, не проходит. Да, если б в Пензе я не покутил, стало бы денег доехать домой. Пехотный капитан сильно поддел меня: штосы удивительно, бестия, срезывает. Всего каких-нибудь четверть часа посидел – и всё обобрал. А при всем том страх хотелось бы с ним ещё раз сразиться. Случай только не привёл. Какой скверный городишко! В овошенных лавках ничего не дают в долг. Это уж просто подло.

Одноклассники замерли. Ларин ни разу не споткнулся. Больше того, заику было не узнать, он перевоплотился полностью. Куда делся тихоня? Что сталось с вечным молчуном?

После репетиции заикание к нему вернулось. Так и повелось – на сцене Клим говорил без запинки, вне сцены продолжал заикаться. Зато теперь у него была мечта и цель в жизни – лицедействовать, стать великим актёром, покорять сердца миллионов. С этой мечтой он пришёл в театральное училище. Там Клим и встретил заклятого друга. Два красавчика на курсе – Клим Ларин и Лев Амурский, брюнет и блондин, должны были подружиться. Только один из них всегда был главнее в этой дружбе.

– Так-так. Лев, ты у нас будешь играть Ромео. Анечка, ты – Джульетта. Клим, ты – отец Ромео, – объявлял распределение ролей художественный руководитель в театральной мастерской.

В каждой учебной постановке Амурскому доставалась главная роль, Ларину – роль второго плана.

– Не переживай, дружище. Когда-нибудь настанет и твой звёздный час! – говаривал самодовольно герой-любовник. А сам при этом мерзко улыбался. Так и хотелось двинуть ему по пухлым губам, потом подбить глаз, чтобы прямо кровью налился, а синяк не проходил недели две, чтобы все съёмки в его долбанных сериалах остановились.

Клим скрипел зубами, но продолжал улыбаться – надо уметь держать лицо. Тем более при Анечке. Эх, как же она хороша! Как смотрит сквозь полузакрытые веки. Как ходит медленно, плавно, грациозно. Как говорит тягуче, с приятной хрипотцой, аж сердце замирает.

И вот опять. Опять! Амурскому дали главную роль в картине – герой, партизан, а он – лишь запасной аэродром, на который посадили самолёт из Москвы, когда он летел сюда на пробы.

А ещё Анна. Перед вылетом они поссорились, и она такого ему наговорила. Однокурсница Анечка стала его женой, но он так и не стал её любовью. Она всегда любила и будет любить только Лёвушку. Вот так и сказала.

Регина убрала руку от актёра и посмотрела на него другими глазами. Да, мотив есть: зависть и ревность, ревность и зависть – всё в нём перемешалось в одну гремучую смесь. Но мог ли он убить? Подкараулить соперника возле дома и всадить нож. И что он сейчас заливает водкой? Утерянную любовь жены или убийство заклятого друга?

Эти размышления по дороге в архив прервал звонок. Регина достала мобильный и нахмурилась.

– Да, Алёна, я тебя слушаю.

– Региночка, ну, чем ты меня порадуешь? – спросила бывшая одноклассница.

В голосе Новак было столько надежды и ожидания чуда, что Ростоцкая не знала, что ответить.

– Солнце ярко светит. Уже радость.

– Светит, да не для всех ярко, – с упрёком сказала Алёнка. – В нашем деле есть какое-то движение?

– Какое-то?! Да ты что! Очень насыщенное движение… в нашем деле. Подозреваемых много…

– Так что же Медвежонка моего не отпустили до сих пор? – возмутилась женщина.

– Ты не даёшь мне договорить. Подозреваемых много, а прямых улик на них нет. Одни мотивы и смутные подозрения. Улика только у твоего Гаврильева. И веская такая, прямая улика. Понимаешь? Орудие убийства с отпечатками пальцев.

– Ну как же так?!

– Ещё и свидетель есть, – напомнила ей Регина.

Возникла пауза. Алёнка вздохнула. Регина показалось, даже заплакала.

– Ноги у него больные, понимаешь? Он в десантуре когда служил, прыгнул с парашютом неудачно, с тех пор болят. В тюрьме ему каждый день за год идёт. С такими-то ногами.

– Допрыгался, значит. Кроме убийства, у него ещё соучастие в кражах. Помнишь?

– Да, помню я, помню. Помоги ему. Умоляю тебя!

– Подожди немного. Чувствую, что настоящий преступник у нас уже на крючке. Осталось только подсечь, – заверила одноклассницу Ростоцкая и нажала отбой.

Олеся Травникова. Не уверен, не изменяй

Архипов сидел за столом в своём кабинете и вертел в руках ручку.

– Так. Что мы имеем? Подозреваемых батальон, а обвинение предъявить некому. Ну, во-первых, десантник-сантехник Гаврильев, которого, по-хорошему, надо уже выпускать.

– Это ещё почему? С ножом же поймали. Свидетель есть, – удивился Берёзкин, присев на стул у стола. В руках он держал подстаканник, почерневший от времени, в стакане плескался кипяток с пакетиком чая.

– Да не тянет он на убийцу. Так, шестёрка, наводчик, – сморщился от досады следователь.

– Сестрица убитого? – спросил старший оперуполномоченный, размешивая в стакане сахар – две полных ложки.

– Вот тут да. Тут может быть интересно. Тёмная лошадка – эта Лиза Амурская. С виду тихоня, серая мышь, но мы-то с тобой знаем, как из таких тихонь черти лезут.

– А мне она нравится, – сказал Берёзкин, дуя на горячую жидкость в стакане.

– Ещё одна дамочка нарисовалась. Не забывай, – напомнил Архипов, указывая ручкой в школьную фотографию.

– Точно! Олеся Травникова, которая бывшая Волощук. Я же тебе не сказал ещё. Сообщение с угрозой было отправлено ею из деревни Тутаевка четыре дня назад.

– Интересно, интересно. Что там делала школьная любовь Амурского? Кажется, нам пора её навестить. Собирайся, поехали, – сказал Архипов, вставая.

Дверь квартиры по месту прописки Олеси Травниковой открыли не сразу. Только на пятый заход – Руслан уже убрал руку от кнопки звонка, собираясь уходить – в небольшую щель, передёрнутую цепочкой, выплыл опухший глаз.

– Чё надо? – спросил басом бородач, обдавая служителей закона зрелым перегаром.

– Слышь ты, дверь открой. Полиция, – сказал Берёзкин, распахнув в дверную щель удостоверение.

Ногу старший оперуполномоченный водрузил между дверью и косяком. На всякий случай. Бородач подумал, подумал, и через минуту цепочка лязгнула, повисла, раскачиваясь, открывая полицейским проход в квартиру. Бородач предъявил паспорт. Перед ними стоял муж Олеси. Архипов осмотрел амбала. Парень стоял в грязных трениках и в мятой футболке, правая рука – в ссадинах, костяшки сбиты.

– Где жена? – коротко спросил Берёзкин.

– Нету, – также коротко ответил Травников, отворачиваясь.

– А где она? – спросил Архипов.

– А я откуда знаю?! – заорал бородач, но натолкнувшись на суровый взгляд Берёзкина, продолжил спокойнее. – Ушла она. Мы разводимся.

Травников сник, опустив голову.

– Когда ты её видел в последний раз? – упорствовал следователь.

– Несколько дней назад. Олеся собрала вещи, сказала, что не любит и ушла. Трубку не берёт, – совсем как-то по-бабьи добавил бородач, неожиданно переходя с баса на фальцет.

– Куда она ушла?

– К этому актёришке. Чтоб он сдох! – опять заорал Травников.

– К Амурскому? – уточнил Архипов.

Брошенный муж кивнул, поджимая дрожащие губы.

– А ты его видел?

– Давно.

– Что с рукой?

– Подрался.

– Уж не с актёром ли? У него лицо разбито, у тебя – рука, – спросил Архипов. – А сейчас Амурский лежит в морге. Зарезали парня.

– В смысле?!

– Поехали, дружок, с нами. Протрезвеешь, поговорим, – добавил Берёзкин, хватая бородача за руку.

Пары часов Травникову хватило, чтобы прийти в себя. Регина зашла в допросную комнату, яркий свет от светильника под потолком резанул по глазам. Она зажмурилась, открыла глаза и посмотрела на задержанного. Брошенный муж, возможно отомстивший сопернику, сидел спокойно, отстранено смотрел в серую стену, сложив руки крест-накрест на груди. Руслан отодвинул стул для неё, Ростоцкая села напротив задержанного, Архипов – рядом с ней.

– Расскажи, когда ты видел Льва Амурского последний раз, – медленно произнёс следователь, чётко выговаривая каждую букву.

– Три дня назад, – ответил задержанный, не отрывая глаз от стены.

– Где это было?

– В квартире этого… убитого.

– Хорошо. И что ты там делал? – всё также медленно, как для ребёнка или умалишенного, произнёс Руслан.

– Ничего, – буркнул Травников.

– Вот так пришёл и сразу ка-а-ак давай ничего не делать. Да? А потом актёра всего в синяках, зарезанного в кустах нашли. А-я-яй! Как не хорошо обманывать, гражданин Травников.

– Да чего вы ко мне привязались?! Не убивал я вашего актёра! Не убивал. Так пару раз по морде съездил, и всё. Он живой был, когда я уходил, – вскрикнул задержанный и развёл руками.

Травников вспылил, взгляд метался, переходя с Регины на Руслана, с Руслана на Регину. Ростоцкая положила ладонь на кулак подозреваемого. Что-то он не договаривает, мудрит. Серые стены, залитые ярким светом задрожали, лопнули и испарились. Регина перенеслась в воспоминание бородача.

Он изрядно выпил. И чем больше пил, тем сильнее закипал. Гнев зародился в груди, разливаясь по всему телу – даже руки и ноги дрожали.

– Тварь! Он за всё ответит, – сказал Травников, махнул рюмку, сморщился, занюхивая рукавом, встал из-за одинокого стола и вышел из опустевшей без жены квартиры.

По улице шёл, как в тумане – закатное солнце, радостные окна в счастливых семьях, загорающиеся фонари у дороги, а вот и ЕГО дом. Дом этой твари. Дверь открылась после первого звонка. Ждал?

– Эй, ты куда прёшь?! – крикнул ошарашенный актёришка.

Травников оттолкнул хозяина квартиры, боковым зрением отмечая полуоткрытый рот, распахнутые глазища, и рванул в комнаты. Обошёл спальню и гостиную, заглянул на кухню и в ванную – никого.

Амурский стоял, засунув руки в карманы брюк, наблюдая за метаниями брошенного мужа. Догадался, поганец. Или нет?

– Ты – скотина. Зачем она тебе нужна? – спросил Травников, подходя к хозяину, стоящему у стола.

– Кто она? – довольно искренне поинтересовался актёр, но руки из штанов не вытащил.

– Жена моя, Олеся, – он подошёл так близко, как смог, не сводя глаз с этого пижона.

Амурский, услышав имя, взмахнул длинными, как у девчонки, ресницами, скривился пошлой улыбочкой.

– Ах, Олеся.

Актёр обошёл преграду в виде мужа, вытащил из серванта две стопки, на столе уже стояла початая бутылка, разлил, предлагая взглядом одну рюмку гостю. Травников развернулся к нему, но водку не взял.

– Ну, правда, ну посмотри на себя. Ей богу! – сказал Амурский.

– Чё?

Актёр выпил и не поморщился, а даже оживился, почувствов сцену и зрителя.

– Неужели ты не видишь разницы? Кто ты и кто я?

– Ну, и кто?

– Вот! А Олеся видит. Она меня любит ещё со школы, а за тебя замуж вышла от безысходности.

Травников размахнулся и что есть мочи ударил поганца по смазливой самодовольной морде. Амурский, не ожидавший такого поворота в разговоре, упал спиной на старый деревянный стул. Стул разлетелся в щепки.

– Ты чего, идиот? Я же работаю лицом! – заорал как ошпаренный Амурский, хватаясь за подбитый глаз.

– Выходной возьмёшь, – сказал незваный гость и вышел из квартиры.

Всю ночь Травников беспробудно пил, шляясь по своему району, горланя песни, цепляясь к одиноким прохожим. Из окон шипели мамаши, трудовой народ злился.

Регина отпустила кулак задержанного со сбитыми костяшками. Воспоминание растаяло, она вернулась в допросную комнату. Вызвала Архипова в коридор.

– Скорее всего, он – не наш клиент, – сказала она грустно.

– Это ещё почему? – сердито спросил Руслан.

Ревность – отличный мотив для такого эмоционального убийства.

– Он был у него накануне вечером, избил и ушёл. А потом всю ночь пил. Пусть Берёзкин в районе поищет свидетелей.

– Так, может, притворялся, а? Алиби себе устраивал. Дождался поздней ночи, вернулся и ножичком пырнул. Не, пусть посидит пока.

Регина пожала плечами и ушла в архив. Работать хоть иногда всё-таки нужно.

Архипов смотрел ей вслед и улыбался. Скоро у них появится малыш. Нет, ну какой же он счастливый и удачливый человек – любимая женщина, долгожданный ребёнок, что ещё нужно в жизни? Всё остальное – ерунда. Однако улыбка быстро стёрлась с его лица. Хмурый Берёзкин спешил к нему по коридору.

– Ну, я её нашел, – сказал старший оперуполномоченный, как будто они только что прервали разговор, а теперь вернулись к нему.

– Кого ты нашёл? – спросил следователь.

– Хозяйку блокнота. Того, рыжего.

– А, понятно. Как нашёл?

– Да там ничего сложного. По записям в блокноте прошёлся, пара звонков, и готово. Рыбка – в аквариуме, – хохотнул старший оперуполномоченный.

– И где она? – спросил Архипов.

– У нас в кабинете, – махнул он рукой в сторону. – Пошли поговорим.

В кабинете оперативников на стуле у стола Берёзкина сидела блондинка, лет восемнадцати, не больше. Ногу закинула на ногу, маникюрные ноготки барабанили по столешнице.

– Наконец-то! Долго меня ещё будут здесь держать? – капризным голосом спросила хозяйка блокнота.

– Вас не держат, а пригласили для беседы, – сказал Архипов, садясь за стол Берёзкина. Старший оперуполномоченный сел поодаль.

– Ну, так беседуйте! У меня дел полно.

– Ваш блокнот нашли в квартире Льва Амурского. Как он там оказался? – спросил следователь, предъявляя улику.

Девица равнодушно посмотрела на пододвинутый к ней блокнот.

– Во-первых, я его поклонница, Льва Амурского. Во-вторых, вы что маленькие? – спросила блондинка, оглядывая двух мужчин, качая головой, приподняв одну нарисованную бровь. Тоже мне!

– Конкретнее, – строго сказал Берёзкин.

– У нас была с ним связь, – сказала молодая девушка, задрав подбородок не то с вызовом, не то с хвастовством. Мол, вот я какая!

– Какого рода? – всё также строго спросил старший оперуполномоченный, не вдаваясь в нюансы интонации блондинки.

– Интимного рода, – злясь, ответила девушка. Нарисованные брови собрались у переносицы.

– Ты давай тут не ерепенься, слышь, пергидрольная. Отвечай по существу. Когда была? Как попала в квартиру? Что там делала? Я понятно говорю? – с угрозой в голосе спросил Берёзкин.

– Понятно, – ответила девушка. – Нечего мне рассказывать. Лёвушка позвонил, пригласил в гости, я и приехала.

– Когда это было? – уточнил Архипов.

– В пятницу.

– Так. Дальше что?

– А что дальше? Или мне нужно вам про всё, что ночью было, рассказать? – спросила блондинка, качая ногой.

– Что-нибудь необычное было? – спросил следователь.

– Вы про позы спрашиваете?

– Тьфу ты, Господи! – сказал Берёзкин, встал и вышел из кабинета.

– Чё это с ним? – спросила девушка.

– Не обращайте внимания. Может, кто-нибудь приходил или звонил, когда Вы были в гостях у Амурского? – вежливо спросил Архипов, изображая доброго полицейского.

– Никого было. Это был романтический вечер. Свечи и всё такое, – глаза хозяйки утерянного блокнота затуманились. – А утром Лёвушка опять набросился на меня, мы начали целоваться, но нам помешали на самом интересном месте.

– Кто? – оживился следователь.

– Пришла какая-то тётка с чемоданом и радостно заявила "Я ушла от мужа! И эклеры к чаю купила. Ты рад?", а потом увидела меня, и вся радость улетучилась. Ха-ха-ха!

– Как она выглядела?

– Ну, такая, ничего себе, для её возраста. Свежая кожа, следит за собой, чёлка, лицо немного вытянуто – как у лошади. Ой, вспомнила! Лёвушка назвал её Олесей. Так и сказал: "Олеся, я ведь тебя не просил бросать мужа. Мы просто вспомнили детство, только и всего".

– А она что?

– Влепила ему пощечину и ушла.

Архипов проводил подружку погибшего до выхода, попросив не уезжать из города. Вышел на улицу, перекинулся парой фраз со знакомыми операми. Вечер опустился на Старград, солнце садилось, окрашивая немногочисленные облачка в розовый цвет. Берёзкин куда-то запропастился, зато на горизонте появилась Регина.

– Я еду к матери Травниковой. Ты со мной или домой? – спросил Архипов.

– А ты не голоден? – вопросом на вопрос ответила Ростоцкая.

– Нет. Нужно найти Травникову, как можно быстрее. Слишком много ниточек тянется к ней.

– Тогда поехали, – согласилась Регина, усаживаясь на переднее сиденье автомобиля.

Мать Олеси, бывшая учительница Елизавета Петровна Волощук жила в небольшой квартире. Грузная женщина встретила их с тревогой в глазах, морщинистой рукой схватилась за грудь в области сердце, осела на табуретку в тесной прихожей, когда узнала, что они пришли просто поговорить о пропавшей дочери. Потом надела очки на кончик носа и внимательно изучила их удостоверения личности.

– Извините меня. Я уж подумала, что вы с плохими новостями. Испугалась. Знаете, не могу до неё дозвониться третий день. Проходите в комнату, – пригласила она гостей и провела в чисто убранное помещение со старым телевизором, с сервантом, с диваном, с круглым столом посередине, с множеством школьных фотографий на одной стене и пыльным ковром – на другой.

– Когда Вы её видели в последний раз? – спросил Архипов, усаживаясь на стул.

– В пятницу вечером Олесечка пришла расстроенная, с чемоданом. От мужа, говорит, ушла. Я к ней "Что да как? Ударил тебя? Изменил?", а она молчит. А сама всю ночь не спала, рыдала в подушку. Я слышала, – сказала женщина, выставляя перед полицейскими чашки с ароматным чаем и вазочку с печеньем.

Регина сглотнула слюну, но брать угощенье постеснялась. Руслан же без церемоний взял чашку и печенье.

– А потом?

– В субботу просыпаюсь. Доченька, иди завтракать, а её и след простыл. Записка на столе лежит, красуется. "Мама, я уехала по работе". Ну, думаю, ладно. По работе, так по работе. Вечереет, а её всё нет и нет. Я звонить, абонент не доступен. В воскресенье – нет, в понедельник – нет. И тут вы приходите.

– А что она делала в деревне Тутаевка? – спросил следователь.

– Не знаю, нет там у нас никого, – поджала губы Елизавета Петровна. – Может, по работе поехала?

– Странно.

– А почему вы спрашиваете? – строго спросила женщина, как будто это она была следователем. Проявилась учительская хватка.

– Убит актёр Лев Амурский. Олеся была с ним… знакома, – как можно мягче сказал Архипов, подбирая выражения.

– Ах, Амурский, – пренебрежительно скривилась бывшая учительница, присела за стол, немного подумав, добавила. – Пустой человек и бездушный эгоист – вот он кто.

– Он что-то плохое сделал? – спросила Регина.

– Да ничего особенного.

Елизавета Петровна отвела взгляд в сторону дивана и погрустнела.

– Просто дочка моя его любила в школе. "Мама, он самый лучший на земле!", а он поигрался, как кошка с мышкой, и бросил её. Вот что он сделал.

Регина услышала столько горечи в её словах и непрошедшей со временем боли, что не могла не узнать, что там у них произошло. Она положила на руку женщины свою ладонь, и комната содрогнулась, исчезая.

Елизавета Петровна, не смотря на лишний вес, поднималась по лестнице дома с необычайной лёгкостью. Учебный год закончился. Выпускные экзамены её одиннадцатиклассники сдали хорошо, а доченька её лучше всех сдала. Это ли не радость матери на старость лет? Вон, у математички сын двоечник, балбес и лентяй, того гляди в тюрягу загремит. И все вокруг говорят, сапожник без сапог, у учителей самые невоспитанные и отстающие дети. Но моя Олесечка не такая. Умница! Отличница! Радость мамина!

– Доченька, я дома! Давай чай пить. Я пирожные купила, эклеры, твои любимые, – сказала Елизавета Петровна, снимая обувь в тесной прихожей.

Олеся лежала на диване лицом к стене. Женщине стало тревожно, в голове ухнуло, как будто в набатный колокол в деревне забили – беда. Спит днём? Странно. Да что она себя накручивает?!

– Олеся, вставай. В это время нехорошо спать. Голова будет болеть, – сказала Елизавета Петровна, легонько касаясь плеча дочери.

Девушка не реагировала. Она развернула её к себе. Ни кровиночки в лице, а губы синие. Елизавета Петровна начала трясти дочь, и тут на пол посыпались таблетки. Острая боль пронзила правую сторону груди, но женщина собралась, не до инфарктов сейчас. Схватила запястье дочери – надо проверить пульс. Хоть и слабый, но он был. Жива!!!

Грузная женщина стрелой метнулась в прихожую, к телефону. Толстые пальцы не слушались, набирая 0, потом 3. Наконец-то гудки. Но почему они так долго не берут трубку?!

– Старград, улица Лесная, дом пять. Девочка, семнадцать лет, отравилась. Выпила горсть таблеток. Не знаю, каких! Упаковку не вижу. Приезжайте быстрее! – кричала Елизавета Петровна в пластиковую трубку так, как будто этот аппарат был виноват, что она останется без единственной дочери, без единственной радости в жизни.

Вызов приняли. Учительница судорожно пыталась вспомнить, что нужно делать при отравлении.

– Промыть желудок! – вспомнила она.

Но как это сделать, она не представляла. Почему-то показалось, что лучше перевернуть её на живот. Так и сделала. Скорая приехала быстро. Миловидная женщина с пластиковым бэйджиком "Фельдшер Илона Хабарова" быстро провела реанимацию, прикрикнув на суетящуюся мать.

– Чистые полотенца и воду. Быстро!

Елизавета Петровна побежала на кухню. При деле ей было легче, чем просто наблюдать за действиями фельдшера, медицинской сестры и санитара. Собрала всё необходимое и принесла в комнату. Из-под зелёной шапочки Илоны Хабаровой потекла струйка пота. У Олеси дёрнулось веко. Потом начались спазмы и рвота. Откачали.

– Как же ты меня напугала, – плакала Елизавета Петровна в машине неотложки.

Она сидела и держала девушку за руку. Олеся, как была в домашнем, лежала на каталке. Илона Хабарова сказала, что надо дня два-три понаблюдать в больнице, капельницы покапать, чтобы не было последствий отравления.

– Мама, я беременна.

– Что? – переспросила Елизавета Петровна, подумав, что ослышалась.

– Я беременна, – хрипло повторила Олеся.

– От кого?

– От Лёни, – ответила девушка и заплакала.

– Ты говорила с ним?

– Да. Он сказал, что это мои проблемы.

– Ничего. Не переживай. Мы любые проблемы с тобой решим. Это не повод глотать таблетки. Слышишь? Никогда больше так не делай.

– Ты мне поможешь? – спросила Олеся, приподнимаясь с каталки.

– Конечно, помогу. Я же мать. А этого гада я сотру в порошок.

Регина отпустила руку Елизаветы Волощук. Вот тебе "И ничего особенного". Они допили чай, распрощались с хозяйкой, вышли и сели в машину. Пора домой.

– Представляешь, Олеся наступила на те же грабли дважды. В школе из-за него травилась, когда он её бросил беременную. Прошло десять лет, а она уходит от мужа, и опять Амурский её бросил.

– Да что в нём такого, что женщины на него как на мёд липнут?! – спросил Архипов, выгнув губы дугой. – Не понимаю.

– Слушай, может это учительница отомстила актёру за дочь, а?

– Кстати, да. Принимаем как версию, – согласился Руслан, выкручивая руль.

Эрик Шпаер. Дневник

10 мая 1943 года.

"Как же здесь хорошо дышится. Леса, дубы, озёра – красота, а не место. Я здесь, как на курорте. Если б не партизаны.

Ранение было лёгким, и после госпиталя меня перебросили в тыл, в местечко со странным названием Старград. Не родная Германия, конечно, но всё равно лучше, чем восточный фронт. Аж зубы заныли, и руки замёрзли от одного упоминания о фронтовой линии".

22 мая 1943 года.

"Задача у меня простая, как штаны, сшитые бедной фрау Ганнер – окружить партизан превосходящими силами и уничтожить. Однако на деле это оказалось не так просто. Партизаны, как тараканы на тёплой кухне, быстро и незаметно для немецких солдат рассеиваются по лесу, их не найти, а если и найдёшь, не догнать. Потом они соединяются в условленном месте, и всё – партизанский отряд опять в сборе.

Я думал, что меня ничем больше нельзя удивить, но оказалось, что можно. Вчера с трудом нашли такое соединение. Окружили их. Партизаны бились упорно, до последнего патрона".

25 мая 1943 года.

"В городе, больше похожим на деревню, всё тихо и спокойно. За город же высовываться опасно. Везде партизаны. Вчера гонялись за ними по очередной наводке. Сквозь чащу, через болото. Солдаты брали друг друга за руки, чтоб не утонуть в трясине. Одежду сушили на своих телах. Я не разрешил раздеваться. Партизаны нападают ночью, нужно быть готовыми к нападению".

27 мая 1943 года.

"Я в бешенстве! Они чувствуют себя здесь хозяевами. Как будто они не отдали эти территории два года назад, позорно бежав на восток. Обоз с оружием и продовольствием подорвался на минах, которые разложили партизаны на дороге. Вот это уже наглость. И я этого так не оставлю!"

28 мая 1943 года.

"Вечером долго думал, почему мы не можем их одолеть. Я буду не я, если не найду решения этой задачи. Главная трудность заключается в том, что у партизан везде есть свои "уши". Они пользуются поддержкой населения и заранее узнают, о наших передвижениях. Поэтому всё, что я делал до этого, было обречено на провал. Бессмысленная мышиная возня.

Потомственный барон Шпаер просто так не сдастся. Я понял, что мне нужно. Мне нужен "свой" человек в среде партизан. И он быстро нашёлся".

Смотритель музея

Регина прищурилась и зажала уши руками. Блеск золочёных рам, подсвечников, настенных барельефов и скульптур ослепил её. Золото было везде – на стенах, на дверях, на потолке, разве что на полу не было. Она стояла посреди шумного бала. Маскарад неистовал, бурлил, волной перекатываясь из одной стороны огромного дворцового зала в другую. Оркестр играл озорную мелодию, переходя в какофонию. Чью-то рука опустилась ей на плечо. Клептоманка убрала руки от ушей.

– Здравствуй, Регина, – едва разобрала она. Из-за шума было плохо слышно.

Откуда неизвестно, перед ней появилась незнакомка – блондинка с глазами-изумрудами. Регина хотела поздороваться, но почему-то не смогла.

– Я – Эмма. Эмма Ростоцкая.

Из-за спины Эммы выпрыгнул размалёванный арлекин в жёлто-красном костюме и двуцветном колпаке с колокольчиками. Загородил блондинку и закричал что-то Регине прямо в лицо, заплёвывая её слюнями. Ростоцкая пыталась разглядеть Эмму, но арлекин мешал ей. Он хлопнул в ладоши перед лицом Регины, и она тут же проснулась.

"Боже, что это такое? Почему мне всё это снится? И, самое главное, когда всё это закончится?"

Архипов, расслабленный, похожий на младенца, спал. Ростоцкая немного полюбовались этим видом и встала, стараясь не шуметь. Умылась и вышла в гостиную.

"Добрррое утррро".

– Привет, Григорий, – сказала она, подходя к резному буфету.

Ворон слетел с него и сел хозяйке на плечо. Они вместе пошли в ванную, затем на кухню. На завтрак планировалось сварить гречневую кашу на молоке – Архипов её любит, а Регине она будет полезна. Ростоцкая вкратце рассказала любимому питомцу про сон.

"Эмма Ростоцкая тебя о чём-то предупреждает," – ответил на незаданный вопрос Гриша.

– О чём? – спросила Регина, промывая крупу.

"Не знаю. Но это явный знак. Помнишь, в прошлом году к тебе монахиня или игуменья приходила во сне?"

– Конечно, помню.

Ростоцкая залила гречку водой, поставила вариться и даже обернулась к пернатому, сидящему на верхней полке кухонного шкафа. Как такое забыть?!

"Ну и эта… твоя прабабка за тем же таскается. Видимо, все по очереди будут навещать правнучку".

– Только этого мне не хватало, – сказала она, прикрывая крышкой кастрюлю с гречкой. – Пойдём буду тебя кормить.

Регина насыпала в мисочку корм, добавила любимые Гришей орехи. Ворон не торопясь подлетел к кормушке. Архипов вышел к завтраку довольный, уже начисто выбритый и свежий. Обнял жену, почесал Грише под клювом и сел к столу.

– Каша великолепна. Повару увольнительный вне очереди, – как всегда нахваливал завтрак Руслан.

– Каррр! – возмутился со шкафа Гриша.

– И поварёнку тоже отдельное спасибо, – одумался он во время.

Регина смутилась и покраснела. Тоже как всегда. Когда она отвернулась, Архипов быстро облизал ложку. Хотел и тарелку облизать, но передумал. Он никак не мог избавиться от этой армейской привычки. Супруга всё видела в отражении окна, но сделала вид, что ничего не заметила.

– Кстати, про увольнительный. Я сегодня еду в Тутаевку.

– Зачем? – спросила Ростоцкая, убирая со стола.

– На разведку. Нужно узнать, зачем туда ездила Олеся Травникова.

– Возьми меня с собой, – загорелась Регина.

– Далеко ехать. Растрясёт, – засомневался будущий отец, указывая на живот.

"Себя не жалеешь, хоть о ррребенке подумай!" – поддержал Архипова Гриша.

– Ну, пожалуйста, – жалобно попросила Клептоманка.

В Тутаевку путь не близкий. Не то чтобы далеко, а по бездорожью. Бетонка быстро закончилась, и началась тряская грунтовка. Регина покрепче вцепилась в поручень автомобиля. Как бы ни растрясти малыша. Руслан старался не лихачить, с тревогой поглядывая на её лицо – не бледная ли, потом на живот – как он там, но иногда пропускал ухабы. Но вот показался мост через мелкую речушку, а за ним и деревня.

Остановились у домика с броской надписью "СУПЕРМАРКЕТ". Деревянная, когда-то жёлтая, рассохшаяся дверь была открыта, поэтому они решили заглянуть в магазин перед тем, как навестить участкового. Ростоцкая переступила порог сельского торгового заведения, и рот её рефлекторно наполнился слюной. Она судорожно сглотнула. На жёлтых покатых полках лежал ароматный хлеб.

– Эта девушка к Вам на прошлой неделе не заходила? – спросил Архипов, протягивая скучающей продавщице фотографию Травниковой.

Рыжая девица перестала жевать, вытерла руки о жёлтый фартук, взяла предложенный фотопортрет и с интересом взглянула сначала на городских, потом на фотографию.

– А чё с ней? – тряхнула она пережжёнными химической краской кудряшками таким тоном, как будто она была с ними знакома сто лет.

– Была или нет? – уточнил Руслан, раскрывая перед длинным носом девицы удостоверение следственного комитета.

– Ну, была.

– К кому приезжала?

– Вы это… В музее про неё спросите, – буркнула девица.

– Благодарю за сотрудничество, – сказал Архипов, развернулся, направляясь к выходу.

– Руслан, подожди, – попросила Регина.

Клептоманка и не думала уходить от таких богатств. Разве в городе купишь натуральные продукты? Никогда. Это только на этикетках написано "Фермерское", а на самом деле, фабричное, с добавлением ароматизаторов, идентичных натуральным. Плавали, знаем.

– Девушка, мне, пожалуйста, хлеба два батона, редиски, зелени, молока и творог. А огурцы, наверно, прошлогодней засолки, да?

Руслан ухмыльнулся, но терпеливо сложил покупки в пакеты и унёс в машину.

– Всё?

– Всё! – сказала Регина, вгрызаясь в хрустящую, ещё теплую корочку одного из купленных батонов.

– Едем в музей, – сказал Архипов, выруливая от магазина. Где там супермаркет, не понятно. Обычная прилавочная торговля.

Музей же стоял на отшибе, у большой поляны, за которой начинался лес. Руслан припарковал автомобиль перед маленьким домиком с латунной табличкой "Посвящается героям Великой отечественной войны", помог выйти Регине, дёрнул дверную ручку – закрыто. На поляне, у памятника павшим солдатам и офицерам суетилась одинокая фигура. Старик в подбитом мехом жилете подметал у подножия памятника.

– Когда открывается музей, не подскажете? – спросил Архипов, повышая голос.

– Ух, ты! А вы никак посетители? – спросил радостный старик. – Только что же ты, мил человек, так орёшь? Я же не глухой.

Смотритель музея, а это оказался именно он, подхватил метлу и грабли подмышку, подошёл к ним, пожал руки.

– Степан Ильич, – представился он, улыбаясь.

Регине всегда таким людям хотелось улыбаться в ответ, даже тогда, когда улыбаться она разучилась. Ей казалось, что у него смеётся всё: седые спутанные волосы по плечи, седая неухоженная борода, добрые глаза за большими и толстыми линзами очков, даже морщинки, лучиками расходящиеся от уголков глаз, и те веселились.

– Идите за мной, – сказал старик и уверенно ушёл вперёд.

Степан Ильич повёл их в избушку музея, с гордостью рассказывая о каждом музейном экспонате. Архипов хотел было прервать этот исторический монолог, но остановить экскурсовода, ступившего на любимую тему, было невозможно. Регине стало совсем весело, она внимательно слушала смотрителя, а краем глаза наблюдала за мужем. Руслан постеснялся перебивать увлечённого дедушку, мучился, но смиренно слушал, дожидаясь хоть какой-нибудь паузы.

– Мы приехали по другому делу, – сказал, наконец, Архипов. – На прошлой неделе к Вам приезжала Олеся Травникова.

Следователь протянул смотрителю фотографию подозреваемой.

– Ух, ты! Олеся! Помню, помню. Она же моя коллега. Историк-педагог. Приезжала, да, – сказал Степан Ильич, разглядывая фотографию.

– А что она тут делала? – спросил Архипов.

– Так это… Про Егора Болотова узнать хотела. О нём мало кто сейчас знает, а надо бы, – посетовал старик, оглаживая седую бороду.

– Это партизан, да? – переспросила Регина.

– Да. В годы войны в наших лесах партизаны хозяйничали. Так вот Болотов был у них командиром отряда. А после войны он книгу написал про войну, про героическое прошлое. Сейчас по книге снимают фильм в Старграде.

Степан Ильич завёл их в комнатку, усадил, достал термос с чаем, разлил, пододвинул чашки гостям.

– Спасибо, не хочется, – отказался Руслан.

– Пейте! Он же с лесными травами. Я их сам собираю.

Чашки были не очень чистые, но Регина всё же сделала вежливый глоток.

– Знаете, я ведь эти материалы про партизан, про войну по крупицам собирал долгие годы. Вся Тутаевка надо мной смеялась. Зачем тебе всё это старьё нужно, Ильич? А Олесечка хоть и приезжая, а так меня слушала, так ей было всё это интересно. Мы с ней битый час проговорили. Никак не могли остановиться.

– Поговорили и всё? – спросил Архипов. – Что потом?

– Она очень заинтересовалась дневниками немецкого офицера. Егор Болотов взорвал немецкий штаб во главе с Эриком Шпаером, а дневники его вот остались. Их мальчишки давно уже нашли, играючи на старых развалинах, и мне принесли. В музей, значит. Олеся осторожно полистала страницы, у неё аж глаза загорелись. Сказала, что это сенсация.

– Так она за ними приезжала что ли? – догадалась Регина.

– Там как получилось. Я, значит, сижу дома со своею старухой, чай пью, новости по телевизору смотрю. Глядь, Старград наш показывают. Мол, приехали москвичи фильм снимать про нашего земляка-героя. А я что зря все материалы собирал? Позвонил, значит, на киностудию. Так, мол, и так, есть у меня для вас интересные вещи, в том числе немецкие дневники. Надо? Вот Олеся и приехала. Она ведь исторический консультант при фильме этом. Коллега моя.

– И где эти дневники сейчас? – спросила Ростоцкая.

– Так Олеся их забрала и в город уехала.

– А что там было? Вы читали дневники? – заинтересовался Руслан.

– Ух, ты! Да как я их прочитаю? Я немецкого языка не знаю. Французский в школе учил, да и то кроме "мерси" не выучил ничего.

– Она сразу уехала? – уточнил следователь.

– Зачем сразу? Мы с ней к памятнику сходили, она цветы возложила. Потом в телефоне писала кому-то. Взволнованная была, да. Поблагодарила и уехала.

– Куда же она подевалась? – в воздух спросил Архипов.

– Потерялась что ли? – только сейчас догадался старик.

– Да. Потерялась.

Архипов и Ростоцкая поблагодарили разговорчивого смотрителя, вышли из деревенского музея и сели в машину.

– Давай тоже цветы героям войны возложим, – предложила Регина.

– Давай, – согласился Руслан. – Только где мы их возьмём?

– Там, у дороги домик с цветами. Мы у хозяйки купим.

Так и сделали. Подъехали к домику, немолодая женщина вышла к калитке, а потом с удовольствием нарвала им два цветочных букета. Регина и Руслан вернулись к памятнику и возложили цветы к подножию. Выехали из Тутаевки и глазам своим не поверили. У моста собралась, наверно, вся деревня. Даже Степан Ильич торопился узнать, что там случилось. Пока они с цветами возились, потом их возлагали, минута молчания, шустрый старичок время не терял. Архипов остановил автомобиль на обочине, они вышли из машины и вместе со смотрителем музея спустились к реке. У бетонного основания моста в траве лежала утопленница. Возле неё суетился участковый.

– Ух, ты! Батюшки мои, так это же Олесечка, – заголосил смотритель музея, дёргая Архипова за рукав пиджака.

На глаза старика навернулись слёзы.

– Как же так?! Молодая же, совсем ещё девчонка. А как в истории хорошо разбирается. Разбиралась, – поправился Степан Ильич и заплакал.

Хотите чаю?

Пока приехали эксперты из города, пока Берёзкин рыскал по деревне в поисках свидетелей – как всегда никто ничего не видел, наступил вечер. Из Тутаевки Архипов поехал прямо на киностудию. Два трупа на один фильм наводил на мысль, что искать преступника следует именно там.

– Нет, это никуда не годится! – возмутился режиссёр, обращаясь к моложавой женщине. – Кого ты мне присылаешь, а?

– А что не так?

– У него же маникюр, и брови выщипаны. Ну, какой из него партизан?!

– А где я возьму других?! – отбивалась директор картины.

Она стояла в полосатой рубашке свободного кроя красная, как варёный рак. Клим Ларин пробы не прошёл. Быстрая смена актёра на главную роль – задача непростая даже для бывалого кастинг-менеджера, а тут ещё дело осложнялось тем, что съёмки проходили не в Москве, а в провинции.

– Как же всё-таки жаль, что Лёвушки нет с нами. Как он походил на папу, – вздохнула Елена Егоровна Болотова.

– А вот и наши друзья из органов, – заметил приближающихся полицейских режиссёр, приподнимая бейсболку в качестве приветствия. – Неужели нашли убийцу?

– К сожалению, пока нет. У нас для Вас дурные вести, – сказал Архипов.

– А других новостей от вашего ведомства и ждать не приходится, – проворчал седой мужчина.

– Сегодня Вашего исторического консультанта нашли мёртвой в деревне Тутаевка.

– Что?! Как мёртвой? Этого не может быть! А что случилось? – заголосила моложавая женщина, директор картины.

– Пока неизвестно. Следов насилия не обнаружили.

– Елена Егоровна, Вы же дружили с Травниковой, – развернулась директор картины к дочери партизана.

– Какой кошмар! Опять смерть, – сказала Болотова, качая головой. Крупные серьги-кольца в ушах закачались в такт её движениям.

– Кстати, Травникова и есть бывшая одноклассница Амурского, – сказал Архипов директору картины.

– Что Вы говорите?! – удивилась она.

– А Вы разве этого не знали? – удивилась в свою очередь Болотова, обращаясь к директору в полосатой рубашке.

Следователь отвёл Елену Егоровну в сторону, подальше от софитов и взрывного характера режиссёра.

– Вы знаете, мы с Олесей подружились на этой работе. Она – исторический консультант, я – дочь главного героя. Нам было что обсудить. Я вообще её воспринимала, как дочь.

– Она делилась с Вами личной жизнью? – спросила Регина.

– Да, делилась. В школе Олеся была влюблена в Лёвушку, как говорится, по уши. А на картине эта страсть вспыхнула с новой силой. Знаете, как это бывает, первая любовь самая живучая. А Амурский с ней поигрался да и бросил. Заметьте, во второй раз.

– А Травникова что?

– А что Травникова? Рыдала. Я утешала её, как могла. Сказала, что ей надо развеяться. Займись работой, отвлекись от сердечных дел. Олеся сказала, что как раз есть у неё такое дело – едет в деревню Тутаевка, смотреть старые немецкие дневники. И больше мы её не видели.

– А когда это было? – спросила Ростоцкая.

– В пятницу, – ответила Болотова. Крупные кольца в её ушах дёрнулись в такт взмаха головы.

Архипов взял Регину за локоток, мол, пора, они быстро распрощались и вышли из арендованного киностудией склада. Ростоцкая залюбовалась – небо над городом окрасилось светом заходящего солнца, лёгкий ветерок шевелил листву на деревьях, из кустов доносился стрекот сверчков. Регина погладила живот. Скоро она всё это будет показывать малышу, а не заниматься поиском преступников.

– Травникова убила Амурского, а сама утопилась от неразделённой любви. Помнишь, она ещё в школе пыталась покончить жизнь самоубийством. Как тебе версия? – спросил Руслан, включая зажигание.

– То, что у неё есть суицидальные наклонности, вовсе не значит, что она самоубийца. Да, Олеся была расстроена – она бросила мужа, а Амурский бросил её. Опять. Но заметь, Степан Ильич говорил, что её заинтересовали дневники немецкого офицера.

– Эрика Шпаера, – подсказал Архипов, выворачивая на шоссе.

– Точно. Она уехала оживлённая своей находкой. Зачем ей было топиться? Нет, здесь что-то не так, – закачала головой Клептоманка. – Не могла она покончить с собой. И где! В чужой деревне.

* * *

Регина зажмурилась. Опять слепящий блеск. Опять шум и какофония. Бал-маскарад продолжался. Безумцы в масках скакали, выгибались и кривлялись. Опять, откуда ни возьмись, появилась Эмма. Эмма Ростоцкая. Встала перед Региной и открыла было рот.

Мощный взрыв сотряс золочёный дворец. Регина сама еле устояла, а Эмма даже присела в испуге. Но собралась и встала. Люди в масках продолжали танцевать, как будто ничего не произошло.

– Это предательство. Понимаешь? – сказала ей блондинка с изумрудно-зелёными глазами, оборачиваясь к кривляющемуся арлекину за своей спиной.

Резким движением Эмма сорвала с него маску. Арлекин задрожал и посмотрел прямо Регине в глаза. Злобный оскал увеличивался в размерах, пока не занял всё видимое ею пространство.

Она хотела закричать, но в этот момент проснулась. Обнаружила себя сидящей, да, именно сидящей в постели. Провела рукой по лбу. С него стекали капли пота. Сердце бешено билось, как у зайца в охотничьей погоне.

– Когда закончатся эти кошмары? – спросила Регина, шагающая из угла в угол в просторной гостиной, ворона, сидящего на крышке резного буфета.

"Ты это… Успокойся, во-перррвых, нельзя тебе так волноваться. Птенец твой тоже будет пугаться. Подумай".

Регина остановилась, глубоко вздохнула, помогая себе руками, и медленно выдохнула. Вдохнула, выдохнула. Вдохнула, выдохнула.

"Вот так. Уже лучше. Теперь открррывай интернет, будем смотреть, что значат такие сны".

Гриша слетел с буфета и сел хозяйке на плечо. Клептоманка включила телефон и задала запрос.

– Видеть арлекина – к обману, – прочитала Ростоцкая.

"Кто бы сомневался. Хорошего от ррряженных ждать не приходится. А взрррыв что значит?"

– Видеть взрывы – предвещает, что неверные действия людей, окружающих Вас, будут причиной Вашего недовольства. Хм, – прочитала Регина и задумалась.

"Я тебя очень прррошу. Пожалуйста, будь осторррожна".

– Постараюсь.

"Нет, я настаиваю. Ты же у меня одна".

Регина повернула голову, улыбнулась и почесала ворону под клювом. Гриша заурчал.

– Ладно, подлиза, пошли завтракать. Орехов хочешь?

– Каррр!

Завтрак получился, как всегда вкусный. Руслан похвалил её стряпню, поцеловал жену, погладил живот и собрался на работу. Сегодня он уехал первый и один. Регина готовилась к посещению женской консультации. Время ещё оставалось, поэтому она устроилась поудобнее в любимом кресле у книжного шкафа и взяла в руки книгу. Солидное издание "Роды без страха" Грентли Дик-Рида увлекло её так, что во рту пересохло. Ростоцкая потянулась к стакану воды, стоящему на столике рядом с креслом.

"Осторррожнее!!!"

Стакан упал на пол, рассыпавшись на множество мелких осколков. Регина чертыхнулась, встала, начала их собирать.

– А-а-а! – вскрикнула она, держа особняком окровавленный палец.

"Порезалась?! Больно?!" – заволновался Гриша.

– Там. Там.

"Что там? Где?"

– В осколках я вижу Эмму. Эмму Ростоцкую.

"И что?"

– Она опять говорит мне про предательство.

* * *

Утро Архипова начиналось замечательно – завтрак с Региной, поцелуй на удачу, сонный город за стеклом автомобильного окна, и тут на тебе, сообщение от Берёзкина "Приезжай сразу в морг". Тьфу! Опять его будет трясти то ли от мертвецкого холода, то ли от тошнотворного запаха, которым пропиталась анатомка.

– Всем доброго утра! – поздоровался бодрый, не смотря на ранний час, эксперт с бородкой клинышком.

– Добрее видали, – пробурчал Берёзкин.

– Чем нас порадуешь, Мерлин? – спросил Архипов.

Эксперт напоминал ему волшебника. Колдует, колдует, а потом такими драгоценными заключениями радует следствие – разве это не волшебство?

– Что я вам хочу сказать, друзья мои. Ваша утопленница не такая уж и суицидница.

– То есть всё-таки ей помогли утонуть? – спросил Берёзкин.

– Ага. Телесных повреждений нет, как я и говорил ещё при первичном осмотре, но у неё в крови обнаружилась убойная доза снотворного. И, похоже, что она эту дозу получила вместе с чаем.

– Подожди секунду. А она могла нашего актёра зарезать, а потом утонуть? – спросил Архипов, не отпуская от себя понравившуюся версию.

– А вот фигушки! Не могла она этого сделать. Она умерла раньше вашего Брэда Питта на целые сутки.

Руслан досадливо сморщился, кивнул старшему оперуполномоченному и вышел из морга. Регина опять права.

– А знаешь, друг мой Берёзкин, кто нас с Региной настойчиво угощал чаем в Тутаевке? – в пафосном стиле бородатого эксперта спросил Архипов, жадно вдыхая свежий утренний воздух после смрада из морга.

– Кто?

– Степан Ильич, смотритель музея. Поехали, брат мой, в деревню, в глушь, на природу, – продолжал передразнивать эксперта следователь.

– Хватит уже. Знаешь же, что я с трудом переношу его. Вечно наш эксперт умничает и по-дурацки шутит.

– Может, это смотритель музея Травникову и того… утопил, а потом слёзы крокодильи льёт. Но какой у него мотив? Не пойму никак. Ладно, возьмём в плен и разберёмся. Короче, нужно нам Ильича этого потрясти.

– Надо потрясти, потрясём, – легко согласился старший оперуполномоченный.

Однако далёко уехать Архипову не удалось. Ему позвонила Регина, он развернул автомобиль, и они с Берёзкиным на всех парах помчались к ней. От сказанных женой слов сердце следователя колотилось как паровоз на длинном перегоне. Он не слушал сердце, пытаясь настроить мозг на быструю работу. Сейчас не до размазывания соплей, нужно действовать молниеносно.

В купеческом доме на пригорке, казалось, всё было спокойно. Да и тихая улица не настораживала – трели утренних птиц, ленивый лай собак, даже рыжая соседская кошка мирно спала на заборе. Руслан забежал в гостиную. Регина сидела за круглым столом и пыталась перевязать руку бинтом. Бинт тут же заалел от проступающей крови.

– Ты цела? Где болит? Кто это был? – засыпал Архипов её вопросами.

Он осмотрел жену – в порядке, обежал комнаты – нормально.

– Успокойся, пожалуйста. Я цела. Почти, – сказала Регина, покосившись на окровавленную руку.

– Рассказывай, что было, – приказал Руслан, усаживаясь рядом с ней.

Берёзкина пригласить присесть никто не догадался. Он маячил, стоя у окна, выходящего на улицу.

– Утром принесли. Через полчаса после твоего ухода, – сказала Регина, указывая на фруктовый букет в корзинке.

Цветы, вырезанные из яблок, груш, абрикосов, экзотических плодов, и ягоды, насаженные на острые палочки, поместили в круглую плетённую корзинку. Любят сейчас заморачиваться с подарками. И как Архипов не заметил её сразу? Корзинка была немаленькой и занимала четверть стола. Рядом лежала сорванная упаковочная плёнка и красная ленточка. По зелёной скатерти важно расхаживал Гриша, загораживая оригинальный подарок от хозяйки.

– Я обрадовалась. Мне как раз с утра так фруктов захотелось, – продолжала рассказ Регина.

"Тебе всегда их хочется", – заметил ворон.

– Потянулась к винограду, а Гриша как налетел на меня и клюнул в руку.

– Григорий, в чём дело? Зачем? – спросил Руслан, округляя глаза от удивления.

– Он говорит, что виноград отравленный, – выпалила Ростоцкая, потом поправилась. – Ну, не говорит, а как бы намекает. Я тоже что-то почувствовала, когда пригляделась к корзинке.

– Так. Интересно, интересно. От кого этот фруктовый букет?

– От тебя, – сказала Регина и подала ему сопровождающую записку.

"Любимой жене и маме моего будущего сына. Руслан"

– Я не отправлял никаких букетов. Я в морге был. Там другие цветочки.

– Тогда кто его послал?

– Значит так. Команда "Вольно!", отдыхай пока. Никуда не выходи. Грише отдельная благодарность от командования.

"За что?"

– За что? – повторила за вороном Ростоцкая.

– За бдительность. Я забираю корзинку на экспертизу.

Архипов поцеловал Регину, взял загадочно-опасный подарок и уехал. В лаборатории он не отходил от эксперта, пока тот не подверг фрукты проверке и не подтвердил – виноград отравлен. Берёзкин тем временем выяснил, что такие подарки организовывает компания "Вкусный букет".

– Представляешь, они даже букеты из колбасы и ветчины делают. Подарок на 23 февраля, ну или день рождения, – увлечённо рассказывал старший оперуполномоченный по телефону. – Красиво, вкусно и полезно.

– Кто заказал ЭТОТ букет? – строго спросил следователь друга.

– Неизвестно. Вчера похожий подарок отвезли не на адрес Регины, а на автостанцию. Там и передали заказчику. Он расплатился наличными.

– Возраст, приметы? – торопил Архипов коллегу.

– Курьер не смог вспомнить. Говорит, обычный гражданин.

– Твою ж дивизию! – выругался следователь в трубку. – И Регина говорит, обычный парень принёс ей эту посылку.

– Кстати, курьеры компании в фирменной одежде развозят подарки. А к твоей жене приходил посыльный в обычной футболке и джинсах.

– Значит, злоумышленник заказал фруктовый букет, забрал его на автостанции, потом вкачал в виноград яд и с улыбкой вручил Регине. Она кому-то серьёзно перешла дорогу.

– Ага. Карты попутала.

– Я тебя сейчас заберу. Поедем в Тутаевку. Отправь пока ребят к нашему дому. Пусть присмотрят за Региной.

С Берёзкиным Архипов долетел до Тутаевки мигом. Старший оперуполномоченный не женщина в положении, можно и полихачить. Однако, когда они приехали в деревню, на музейном домике висел замок. Жена Степана Ильича сообщила следователю, что её старик, дома ему не сидится, в город уехал, к дочке партизана.

– А зачем, он не сказал? – спросил Архипов, предчувствуя неладное.

– Как будто я его спрашивала, – буркнула пожилая женщина, поджав губы.

Увлечения супруга её не интересовали, а скорее раздражали. Нет чтобы дров наколоть на зиму или печку подмазать, а он всё с историей своей носится. О будущем думать надоть, а не в прошлом копаться!

Обратная дорога в Старград оказалась ещё короче – Архипов летел по трассе, не обращая внимания на колдобины. Вот уже и город показался, надо бы сбросить скорость, но червячок свербил изнутри: "Не допусти третьего убийства!"

– Региночка, не в службу, а в дружбу нужен адрес Болотовой Елены Егоровны. Ага. Спасибо, дорогая! – сказал Берёзкин, набрав супругу шефа по телефону.

Подхватив Регину у дома, машина со следователем, оперативником и старшим архивистом двинулась к центру города. Уютный зелёный двор, окружённый чугунной оградой с массивными чугунными же воротами, был пуст – жарко. Когда-то, в далёкое советское время, здесь проживала элита города. Сейчас в бывшем горкомовском доме доживали свой век коммунисты, проживали их внуки и дети, поселились нувориши.

Остановив пыльную машину у подъезда в старом доме со львами у ворот, Руслан не вышел из неё, а буквально выпрыгнул. Тяжёлая высокая дверь, щербатые мраморные ступени широкой лестницы, и, наконец, появилась входная дверь квартиры Болотовых. Берёзкин настойчиво вдавливал кнопку звонка. Архипов раздумывал, как быстрее вскрыть дверь, если никто не откроет, уж больно она массивная, сделанная на совесть. Неожиданно дверь распахнулась, и перед ними предстала Елена Егоровна – жива и здорова.

– Здравствуйте! – сказал Руслан, оглядывая коридор позади хозяйки.

Не стоит ли за её спиной смотритель музея с занесённым над головой топором в руках?

– Здравствуйте, молодые люди, – сказала Болотова, как ни в чем не бывало. Хотя нет. На Регину она взглянула слегка удивлённо.

– Степан Ильич у Вас?

– У меня.

– Разрешите пройти, – спросил старший оперуполномоченный, и, не дожидаясь ответа, оттесняя следователя, зашёл в квартиру.

– А… И Вы здесь? – спросил музейный хранитель, увидев Архипова и Ростоцкую.

На кухне у накрытого к чаю стола сидел Степан Ильич и добродушно улыбался.

– А я вот Елене Егоровне варенье привёз. Чаевничаем, – сказал старик, предвосхищая вопрос.

Руслан осмотрелся. Кухня как кухня. Понятно, что раньше она, должно быть, была шикарная – польский белый гарнитур, мягкий уголок, набор эмалированных кастрюль, кофейный сервиз в стеклянном шкафчике. На подоконнике – цветы в горшках, газеты, журналы, кроссворды, моток красной ленты.

– Вы этот чай пили? – спросил следователь хозяйку.

– Пила. А что? – ответила она.

– Нормально себя чувствуете?

– Как обычно, – недоумённо развела руками Елена Егоровна.

– Степан Ильич, Вы только из-за варенья в гости к дочке партизана пожаловали? – спросил Архипов, указывая на банку с земляникой.

– Как же из-за варенья?! Скажете тоже. Я ей фотографии дневника немецкого офицера привёз. Подлинник-то потерялся. Вдруг ей будет интересно.

– Спасибо. Конечно, мне любопытно взглянуть, – сказала Болотова.

Регина пошатнулась. Как будто ей что-то привиделось. Встряхнула головой, видение исчезло.

– А что же по почте не отправили? – допытывал Руслан.

– По почте? Скажете тоже. Я давно мечтал самолично с дочкой героя познакомиться. Зачем мне почта? – обиделся Ильич.

"Неужели я опять промахнулся?" – думал Архипов, выходя из подъезда обкомовского дома.

Степан Ильич увязался за ними. Словоохотливый старик расспрашивал, как продвигается дело Олеси. Ведь какая же умница была. Как же жалко девчонку! Кто же мог такое сделать? Как таких людей Земля носит. Бу-бу-бу. Бу-бу-бу.

Не доходя до машины, Регина вдруг остановилась. Как вкопанная. Как будто перед ней выросла кирпичная стена. Побледнела. Неужели с ребёнком что-то? Карие глаза судорожно заметались, разглядывая что-то невидимое для Руслана.

"Эмма", – чуть слышно произнесла Ростоцкая. – "Лицедейство".

– Стоп! – вслух сказала Регина. – А ну-ка пошли назад. Помните, что корзинка с отравленными фруктами была перевязана рубиново-красной ленточкой?

– Ну, допустим. По-моему, она была просто красной. А вообще, я такие мелочи не замечаю, – признался старший оперуполномоченный.

– Я тоже плохо разбираюсь в оттенках цвета, – поддакнул Архипов.

– На подоконнике у Елены Егоровны лежит катушка с лентой такого же цвета.

Все четверо рванули обратно наверх. Входная дверь в квартиру Болотовых оказалась незаперта. Несло дымом. Архипов заскочил на кухню первым. Елена Егоровна смотрела на огонь, поглощающий фотокопии злополучного дневника. Она жгла его на металлическом подносе.

Берёзкин схватил стакан, набрал воды из-под крана и плеснул на пламя. Кучка пошипела и успокоилась.

– Зачем Вы это сделали? – удивлённо спросил Степан Ильич.

– Затем, – ответила Елена Егоровна, сжав губы и задрав вверх подбородок с бородавкой.

– Это был единственный экземпляр дневника? – спросила Ростоцкая.

– Конечно, нет. У меня ещё три копии есть. Что ж я без понятия что ли? А если пожар в музее? Нет, нет, у меня всё строго.

Болотова побледнела и, хватаясь за грудь, сползла на пол. Берёзкин еле успел её подхватить.

– Скорую вызывай, Руслан. Кажется, мадам потеряла сознание.

Елена Болотова. Вниз по карьерной лестнице

Родителям было далеко за тридцать, когда Леночка появилась на свет. Отец, выросший в детдоме, мечтал о большой семье, но у них ничего не получалось. Как она вообще появилась на свет, оставалось загадкой. Анфиса Болотова десять лет ходила по врачам, но своего добилась – и даже то, что застудилась по молодости в партизанских болотах, не помешало ей зачать, выносить и родить почти здоровую девочку. Ничего, она и дочку по врачам таскала и на ноги поставила – пусть худенькая, но румяная, улыбчивая Леночка радовала родительский глаз, и даже маленькая бородавка не портила миловидное детское лицо.

Старшая октябрятской звёздочки, председатель пионерской дружины, комсорг школы – а как могло быть иначе? Дочь героев войны, умная, активная, за словом в карман не полезет, Лена уверенно шла по стопам отца коммуниста. Когда настала пора расставаться со школой, Леночка загрустила – ведь расставаться придётся не только с учителями и одноклассниками, но и с пожилыми уже родителями. Егор Болотов хоть и сильно сдал к тому времени, но напутствовал дочь добрыми словами.

– Учись! Так ещё Ленин нам завещал, – сказал он, целуя дочь в русую макушку.

Лена и училась. Поступила в Политех в областном центре. Ни сколько познавала основы инженерной мысли, сколько руководила однокурсниками, выступала на собраниях, журила отстающих, поощряла ответственных ребят, направляла на курс коммунистической партии. Диплом получила пусть и не красный, были кое-какие пробелы по предметам, зато грамот и благодарностей привезла отцу целую пачку – "За хорошую учёбу, примерное поведение и активное участие в жизни института", "За заслуги перед комсомолом", "За подготовку программы политического просвещения молодёжи".

Егор Тимофеевич нацепил очки на кончик носа и внимательно прочитал каждый листок.

– Умница! Моя кровь, моя кровиночка, – обнял дочь бывший партизан. – Теперь нужно также доблестно трудиться.

С такими рекомендациями, с отцовским авторитетом Елена Егоровна, теперь так её называли, поступила работать на завод. И тут Леночка впервые оступилась.

Второй секретарь обкома Иван Кириллович Хабаров, друг отца и сосед по подъезду, давно был вхож в их дом. Теперь они ещё встречались и по служебным делам, ведь Лена Болотова возглавила комсомольскую ячейку завода, а со временем нацелилась пойти и по партийной линии. Иван Кириллыч, подтянутый, в солидном костюме с красным значком на лацкане, легко вскружил девушке голову. Он интересовался её достижениями и планами на жизнь, давал дельные советы, но не это главное. Он, женатый вторым браком, стал смотреть на неё как мужчина на женщину, и Лена, неизбалованная мужским вниманием – худенькая, не то что её фигуристая мать, бородавка эта ещё на подбородке – ну, кто такую полюбит? – влюбилась по самые что ни на есть уши. Ну и что у Хабарова седина в висках? Выглядел он моложаво, а в серых, почти прозрачных глазах ей хотелось утонуть.

"А как же жена Ивана Кириллыча? А что если отец узнает?" – мелькали мысли на заднем фоне подсознания комсомолки.

Но они не могли остановить тот всплеск гормонов, когда Лена даже просто думала о нём, а уж когда он к ней прикасался, одновременно осторожно, как к хрустальному бокалу в мамином серванте, и властно, как наездник к необъезженной кобылице, девушка умирала от желания остаться с ним навсегда. Однако на одном из тайных свиданий её возлюбленный заявил о разрыве.

– Мы должны расстаться. Ты же понимаешь, я женат, – сказал Иван Кириллыч, застёгивая запонки на манжете белой рубашки.

Хабаров, стоя спиной к Лене, сидящей на кровати с ногами, разглядывал себя в зеркале – не взлохмачены ли волосы? Обеденный перерыв подошёл к концу, нужно возвращаться на работу – управлять и наставлять народ.

– Ты не думай, малыш, я тебя не бросаю.

Иван Кириллыч потянулся к пиджаку, достал бумажник, вытащил и отсчитал бОльшую часть купюр, положил их на полированное трюмо.

– Здесь достаточно, чтобы избавиться от… Сама понимаешь чего, – немного споткнулся в выражении любовник, глядя на её живот.

– Кого, – поправила его Лена, натянув одеяло на согнутые колени.

Ей захотелось, чтобы он поскорее ушёл. Вот прямо сию секунду. Чтоб закрыть глаза, открыть, и нет его больше.

– Не понял. Что кого?

– Избавиться не от чего, а от кого. Это уже не зародыш, у него сердце есть. Он человек.

– Ты что хочешь его оставить? – спросил Иван Кириллыч, вглядываясь в неё.

В голосе сквозили то ли угроза, то ли страх, то ли всё вместе взятое. Он помолчал, присел на краешек кровати на расстоянии от неё, как будто боялся теперь, когда Лена понесла, к ней прикоснуться.

– Малыш, я ведь тебе ничего не обещал. Ты сама так захотела.

– Уходи! – крикнула Лена.

Она не выдержала и зарыдала, по-детски вздрагивая и трясясь худенькими плечами.

– Моя жена завтра выписывается из роддома. С сыном. Если ты закатишь скандал, ты разрушишь мою семью. Да и карьеру. Но разве тебе нужна ТАКАЯ слава, а? С ТАКИМ прошлым дорога в партию заказана.

Лена закрыла руками лицо и теперь не рыдала, а всхлипывала.

– Люди осудят. Да и отец твой по головке не погладит. Он у тебя строгий, – продолжал уговаривать жестокий соблазнитель.

Девушка зарыдала с новой силой. Хабаров встал и ушёл, уверенный – всё будет хорошо. Лена собрала после него постель, кинула в стирку, протёрла все поверхности в комнате, чтобы духа его не осталось. Ещё немного поплакала и поехала на дачу, к родителям.

Мама варила земляничное варенье на широкой, залитой солнцем веранде. Отец в газетной панаме сидел в кресле под развесистой берёзой. Удивлённо поднял глаза, отодвинув газету. Вот так сюрприз! Старики её обрадовались, кинулись накрывать на стол. Пили чай с вареньем. Ягоды были сладкими, но на языке у неё горчило. Лена не знала, как незаметно отозвать мать в сторонку.

Наконец, ей это удалось. После обеда Болотов вытащил из кармана любимые часы на цепочке – трофейные, и ушёл к себе, писать книгу-воспоминание. Лена, помогая матери убрать со стола, призналась, что беременна. Анфиса Болотова вскрикнула и закрыла рот обеими руками. Если отец узнает, им обеим несдобровать. Но у опытной женщины нашлось решение.

– К сожалению, Вы не сможете иметь детей, – сказал уставший доктор, когда Лена пришла в себя после операции.

Доктор снял марлевую повязку и перчатки и вышел из операционной. Анфиса Болотова своими путями договорилась об аборте, но срок был большой, возникли сложности, пришлось удалять матку. Вместе с маткой Елене Егоровне как будто вырезали сердце. Больше она так не оступалась, ни в кого не влюблялась, жила для себя, для завода и для комсомола.

Работа инженером хоть и считалась творческая, но незамысловатая. Скучно, однообразно, негде развернуться. То ли дело партийная жизнь, полная ярких событий и поворотов, собраний и конференций, достижений и разоблачений. В двадцать восемь лет Елена Егоровна вступила в коммунистическую партию Советского Союза, а в тридцать лет её назначили парторгом завода. К сожалению, её счастье длилось недолго.

– Страну развалили, – вздохнул Егор Тимофеевич Болотов, выключая телевизор.

Если реформы Горбачёва он с трудом, но принял, то путч, переворот и заигрывания с демократами он считал изменой. После 1991 года карьера Елены Егоровны пошла на убыль. Авторитет партии не то что упал, а рухнул, чуть не придавив собой и её. Кто она без Коммунистической партии Советского Союза?

Елена Егоровна не растерялась и быстро переквалифицировалась в партийного организатора левацкого толка. Хорошо, что к тому времени отец умер, тихо и незаметно для окружающих. Про бывших партизан, героев войны временно забыли. Народ был увлечён реформами, свободой слова, а часто просто словоблудием, благами и достижениями западной культуры в виде цветастых шмоток, джинсов, голливудских фильмов, жвачек и импортной еды. Все реформы вылились в дефолт, инфляцию и пустые магазинные полки. Потом жизнь постепенно устаканилась, но прежней карьеры в Болотовой не случилось.

И вот когда ей позвонили из Москвы с предложением экранизировать книгу отца, Елена Егоровна воспряла духом. Наконец-то пробил её час. Наконец-то она и её героическая семья предстанет перед широкой публикой. Болотова мысленно репетировала речь перед премьерным показом. Может, она и родилась-то только ради этого момента?

Эрик Шпаер. Дневник

12 июня 1943 года.

"Из главного штаба прислали на днях мне нужного человека. Молодого, злого, правильного, то есть подходящего для этой работы. Биография у этого Егорки – то, что надо. По документам – сирота, а на деле – зол на Советскую власть и мечтает отомстить. Из купеческой семьи, он всё потерял с приходом коммунистов: и родителей – их расстреляли, и нажитое добро – конфисковано. Однако об этом никто здесь не знает. Документы затерялись, и теперь он просто бывший беспризорник по фамилии Болотов".

24 июня 1943 года.

"Егорка, позывной "Уж", прошёл обучение и внедрился в партизанский отряд. Вроде всё идёт зер гут. Не ошибся я в нём – хитёр и изворотлив, как змеи в этих жутких лесах. Он даже умудрился завести в отряде фройляйн с аппетитными формами. И не просто завести, а склонить её на нашу сторону. Ох, что делает любовь с женщинами! Она теперь наша связная. Фройляйн Анфиса передаёт планы и схемы всех партизанских передвижений. И не только в моих землях, но и по соседним регионам. Наконец-то у меня появились "глаза и уши". Наконец-то!"

30 июня 1943 года.

"Получил от командования благодарность. За уничтожение крупного партизанского отряда.

Как же удивились эти русские крысы, когда мои солдаты, пройдя по тайной тропинке по болотам с местным названием Поганые, ворвались в их лагерь! Почти всех расстреляли. Какое удовольствие получил лично я, добивая партизан выстрелом в лоб. Всё равно что раздавить надоедливое кусачее насекомое. Солдаты в качестве вознаграждения получили всех выживших партизанок. Забавы хватило часа на два. Потом девок тоже расстреляли.

Егорка – молодец. За донесение подарил ему бутылку шнапса, шоколад и часы на цепочке".

Трудности перевода

– Она пришла в себя, – сказала женщина в белом халате, поправляя сползающий стетоскоп на шее. – Приступ прошёл. Она пока слаба, но говорить может.

Архипов открыл дверь палаты, пропуская Регину вперёд. Ростоцкая вошла, окинула комнату взглядом. Болотова, накрытая белой простыней, лежала на кровати с подъёмным механизмом. Трубки и провода от пациентки тянулись к мониторам и аппаратам у стены. Полицейские в белых халатах поверх одежды подошли к кровати подозреваемой. Дочь партизана уставилась на них тяжёлым взглядом – железобетон. Регине стало неприятно, даже живот скрутило.

– Я так и знала, что эта девица всё разнюхает и обо всём догадается. По глазам видно, что упёртая, – махнула головой в сторону Клептоманки арестованная.

– Елена Егоровна, Вы будете говорить? – спросил Руслан, нисколько не смутившись.

Пауза затянулась. Наконец Болотова кашлянула, отвернулась от них и ответила.

– Буду. Только подайте мне зеркало. Выгляжу, наверно, как чучело.

– А где оно? – спросила Регина.

– В тумбочке, – сказала женщина, указывая направление.

Ростоцкая открыла дверцу белой тумбочки у кровати. На полке, действительно, лежало зеркальце. Складное, с расписной потёртой крышкой, похоже, что старинное. Регина подала его пациентке. Болотова приняла его по-царски, как императрица у фрейлины. Приоткрыла зеркальце, посмотрелась, пригладила волосы, закрыла и положила его поверх простыни.

– Слушайте, записывайте, два раза повторять не буду, – строго сказала Болотова, будто была на партийном собрании.

Руслан и Регина переглянулись – ну, ну – но ничего не сказали. Архипов пододвинул жене стул, сел сам, включил диктофон на телефоне. Монолог обещал быть длинным.

– Олесе я, действительно, симпатизировала. Она – умная, увлечённая историей натура. И её любовный скандал я переживала, как свой собственный. Хотя это и не важно. И, когда Лев Амурский её бросил, я посоветовала ей уйти с головой в работу. Так легче, по себе знаю.

Регине показалось, что подозреваемая будет хитрить, и решила "посмотреть" на все события её собственными глазами. Она положила руку поверх морщинистых пальцев опасной пациентки. Болотова дёрнулась, мол, не трогай, но Ростоцкая прижала её руку к простыне на пару секунд и перенеслась в воспоминание дочери партизана.

– Да, Вы правы, Елена Егоровна, совершенно правы. Я, как глупая девчонка, повторила детскую ошибку, – сказала Олеся с горечью. – Ну, ничего. Завтра я уезжаю в Тутаевку.

Они стояли у широких металлических дверей складского ангара, где готовились к съёмкам фильма.

– А что там, в Тутаевке? – спросила Болотова, по-матерински поправляя выбившую жёлтую прядь волос девушки.

– Там нашли дневники немецкого офицера Эрика Шпаера. Смотритель музея не знает немецкого языка. С трудом перевёл имя.

– Как здорово! Значит, в фильме будут дополнительные исторические подробности, – оживилась Елена Егоровна.

– Хотелось бы в это верить.

Вечером она с радостью сообщила матери о находке. Анфиса Болотова уже готовилась ко сну – сидела в цветастой ночной сорочке на кровати, свесив ножки. Услышав новость, она странно покачнулась и завалилась на бок.

– Мама! – кинулась к ней дочь, приподняла.

– Не допусти этого! Слышишь? Не допусти, – захрипела старушка. – Это разрушит память об отце и твою собственную жизнь.

– Но почему? – недоумевала Лена.

– Твой отец – не тот, за кого себя выдавал, и которого ты знаешь. Он – сын репрессированных купцов. В начале войны Егор перешёл на сторону немцев. А потом его забросили в партизанский отряд Старграда. Мы там с ним и познакомили-и-ись.

У Анфисы Болотовой задёргался левый глаз, она тяжело задышала, но продолжила рассказ, растягивая некоторые гласные.

– Я в него влюбилась и делала всё, что он просил – передавала Эрику Шпаеру донесения Егора о передвижениях партизан. Когда советские войска подошли к Старграду, твой отец взорвал немецкий штаб вместе с офицерами. Там был и Эрик Шпаер. Егор думал, что убрал ненужного свидетеля и документы, а он, видишь, дневник, оказывается, вё-ё-ёл.

Анфиса захрипела и закатила глаза. Медлить было опасно. Ей хотелось дослушать историю матери и задать миллион вопросов, но Елена Егоровна вызвала скорую помощь и поехала в больницу.

– Там у меня в тумбочке зеркальце лежит. Я всю жизнь его с собой носила. Возьми, может, пригодится, – сказала мать на прощание.

Вернувшись домой, Лена достала старый кожаный фотоальбом и долго листала его картонные страницы. Вот отец в военной форме, с автоматом на плече – командир партизанского отряда. Вот они с мамой в самой Москве получают награды из рук важного человека. Вот он в чёрном костюме с орденской планкой выступает с трибуны областного съезда коммунистической партии. Вот Егор Болотов с букетом ромашек встречает жену из роддома. Вот герой партизан 1 сентября рассказывает школьникам, а среди них и сама Лена – первоклассница с белыми бантиками – о героическом прошлом, о великой войне, о подвигах, о Родине и о грядущем коммунизме.

– Неужели это всё обман? Фальшивка? Ложь?

Мир Елены Егоровны перевернулся с ног на голову. Она пошла на кухню, сварила кофе, налила в маленькую фарфоровую чашечку из сервиза, подаренного родителям на серебряную свадьбу.

– Что же мне делать? – спросила Болотова неизвестно кого.

Елена Болотова перевернула трясущейся рукой потрёпанную страницу фотоальбома. На ней отец держал на руках её – единственную дочь. Леночке тогда было стыдно. Она ведь уже взрослая – целых десять лет!

Отец, какой бы он ни был, всю жизнь любил её. Лена всегда чувствовала на себе его тёплый взгляд, что бы она ни делала – играла в куклы или выводила буквы в разлинованной тетради.

– И что теперь?

А теперь на имя Егора Болотова выльют ведро помоев – ПРЕДАТЕЛЬ, ПЕРЕБЕЖЧИК, ФАШИСТ, ПОЛИЦАЙ, ИЗМЕННИК РОДИНЫ. И это будет правдой.

– А мать ещё и осудят, как только она выпишется из больницы.

Вот тоже радость – какой суд в её-то возрасте, ведь она еле ходит?! Болотова прекрасно знала, что за военные преступления обязательно осудят. Срока давности нет. А что будет с ней, с Леной? Даже представить страшно.

Утром Елена Егоровна заварила чай в термосе, завела свой старый драндулет – Жигули пятой модели, и отправилась в Тутаевку. Она больше не тряслась, она чётко знала, что нужно делать. В саму деревню не заезжала, остановилась в лесу, недалеко от автобусной остановки. Ждать пришлось долго, но девушка всё же появилась.

– А я за тобой, – просто сказала Болотова, увидев удивлённые глаза Олеси. – Ну, интересно же, что там, в этом дневнике. Я на машине. Пойдём.

Елена Егоровна повела девушку к лесу.

– Вы не поверите, там такое! – сказала Травникова, идя рядом со старшей подругой и округляя глаза.

– Что-то ты бледная, – перебила её Елена Егоровна. – Выпей чаю.

Женщина достала из машины термос, открутила крышку, налила в неё тёмно-коричневый напиток и подала девушке.

– Спасибо, – сказала Олеся, делая большой глоток. – Так вот. Фильм снимать нельзя! Категорически!

– Это ещё почему?

– Знаете, что написал в дневнике Эрик Шпаер? Ваш отец работал на немцев, – выпалила Олеся.

– Да что ты такое говоришь?! Глупость какая, – спокойно сказала Болотова, разглядывая лицо Травниковой, выискивая симптомы засыпания.

– Это точно! Я должна передать эти сведения соответствующим органам.

– А кто ещё это знает? – поинтересовалась дочь фальшивого партизана.

– Лев. Я ему позвонила и написала, – ответила Олеся вяло.

– Ты бледная, – повторила Болотова.

Она успела подхватить Травникову, потому что девушка закрыла глаза и начала оседать – заснула. Убойная доза снотворного сработала. Болотова по-воровски оглянулась – никого. Уложила любопытного исторического консультанта в машину, отвезла к мосту и сбросила тело в речку. В лесу сожгла дневники и разбила телефон убитой. Всё закопала.

Сообщение Амурскому было коротким:

"Ты не получишь эту роль".

– Но что она сказала ему на словах? – вслух произнесла Болотова и покачала головой.

Всё воскресенье Елена Егоровна мучилась. Что Олеся сказала Амурскому по телефону? Потом решила. Нет, этого нельзя оставлять просто так. Она час караулила молодого актёра у его дома. Под вечер Лев Амурский, изрядно пьяный, вышел на променад – за очередной бутылкой.

– Лёвушка! Какая встреча! – сказала Болотова, всаживая нож в беззащитный живот и заглядывая в удивлённые глаза с длинными ресницами.

Регина убрала руку со старческих пальцев убийцы. Картина преступления была для неё ясна. Ростоцкая переместила взгляд с лица подозреваемой на морщинистую руку поверх одеяла. Зеркальце! Это же то самое!

– Надеюсь, Вы и Ваша мать понесёте заслуженное наказание, – сказал Архипов, поднимаясь со стула.

– Стой! Подожди! Руслан, забери у неё зеркало! Быстро!

– Ошибаетесь, юноша, – высокомерно ответила преступница, открыла зеркальце, вытащила капсулу, засунула в рот и раздавила её.

Болотова начала синеть.

– Врача! – закричала Регина.

– Яд! – охнул Руслан.

Доктор в белом халате прибежала на крик, попыталась реанимировать пациентку, но спасать было уже некого. Елена Егоровна не дышала. Сердце остановилось.

– Кстати, её мать, Анфиса Болотова, два часа назад скончалась в соседней палате. Не хотели ей сообщать, пока она слабая.

– Так и не узнала о финале этой истории, – сказала Ростоцкая, вздохнув. – Анфиса Болотова всю жизнь носила с собой это зеркальце на случай разоблачения. Не хотела сдаваться живой. А яд достался её дочери. Какая судьба, однако.

Архипов досадливо махнул. По головке его точно не погладят. Подозреваемая покончила с собой на глазах у следователя. Ну, хоть в деле Амурского теперь есть ясность. Хорошо, что осталась запись на телефоне.

Эпилог

Ёлку наряжал Архипов. По солдатски – шары, гирлянда и ничего лишнего. Регина накормила и уложила дочку, немного полюбовалась, как она сладко спит, шевеля во сне пухлыми губками, и вышла в гостиную. Оглядела новогоднее дерево и ухмыльнулась. На макушке ели сидел Гриша, опустив сломанное крыло вниз, а здоровое подтянул в телу.

– Спит? – спросил Руслан, поправляя гирлянду.

– Ага. Звезду не будем насаживать? Григорий, ты там надолго поселился?

"Пока не надоест", – буркнул ворон.

– Понятно, – вздохнула Ростоцкая, но уговаривать не стала. Некогда.

Гриша опять ревновал. Если появление в доме Архипова он перенёс тяжело, но терпимо, а потом даже подружился и привязался к мужу хозяйки, то ребёнок вызывал у него смешанные чувства. С одной стороны, Гриша ждал этого малыша, дочь хозяйки должна стать его другом автоматически. Он так считал. Но он же не думал, что этот маленький человек заберёт всё свободное время Регины. Кошмаррррр!

– Скоро гости придут. Заканчивай. Жду тебя на кухне. Ты мне там нужен, – сказала Ростоцкая, обнимая Архипова сзади.

Горячее томилось в печи. Осталось дорезать оливье, уложить солёную рыбу на тарелку, накрыв кольцами лука, открыть грибочки, огурцы, патиссоны, разложить солёности на блюде, и всё. Торт она испекла ещё вчера.

Звонок жалобно взвизгнул, Регина выглянула в окно, у калитки стояла Алла Андреевна. Свекровь пригласили на праздники и тёзку показать. Алле Руслановне Архиповой сегодня исполнился месяц.

– Руслан, мама пришла. Открой.

Алла Андреевна вошла в дом, разделась, поздоровалась, поинтересовалась, нужна ли её помощь.

– Если только стол накрыть. А так всё уже готово, – ответила невестка.

– Хорошо, – немного чопорно сказала свекровь. – Руслан, за мной. Поступаешь в моё личное распоряжение. И ты, Гриша, тоже. За мной!

Ворон нехотя поплёлся за гостьей. Любопытно, что она там будет делать. Когда Регина с миской салата пришла в гостиную, она не удержалась и ахнула.

– Какого херувима! – сказала она.

Стол был идеально сервирован. Нет, нет, не накрыт, а именно сервирован. Вроде бы свекровь использовала её скатерть, посуду и салфетки, но выглядело всё очень красиво, аккуратно и торжественно – приборы выстроились по размеру, под нужным углом, салфетки изящно сложены. Как на дипломатическом приёме, честное слово!

"Умеют же люди! Вот бы тебе так научиться", – прочитал Гриша её мысли.

– Это моё выражение. Про херувима. Ты не должна его использовать, – заявила Алла Андреевна, укладывая последнюю вилку.

Регина стушевались и покраснела.

– Бог мой! Да я же шучу, – рассмеялась свекровь.

"Стррранный у неё юмор, конечно, но пррростительно, если она такая мастерица", – милостиво прокаркал Гриша.

Вот-вот должны были прийти Лариса с детьми и Берёзкиным. Ещё Регина пригласила одноклассницу Алёнку Новак. Алёнка слово сдержала и устроила Ростоцкую в центр матери и ребёнка по программе комфортные роды "Всё включено". А роды оказались, и правда, тяжёлыми, как предрекала участковый гинеколог. Пришлось делать кесарево сечение.

Когда все гости пришли и расселись вокруг большого круглого стола, застеленного по случаю праздника белой скатертью, поднялась Алла Андреевна с бокалом шампанского в руке.

– Дети мои. Руслан. Регина. Я вас сердечно поздравляю с рождением первенца. Это ведь огромное счастье – растить дитя. Надеюсь, у внучки и братик появится скоро, – подмигнула невестке свекровь.

Регина почему-то опять покраснела.

"Вот только бррратика нам и не хватало. Для полного счастья", – проворчал Гриша с крыши резного буфета.

– Мам, какой братик? Нам Аллочка трудно досталась. Тяжёлые были роды. Сложные, – сказал Архипов, цепляя вилкой селёдку.

– Мы подумаем, Алла Андреевна, – вдруг сказала Ростоцкая.

– А я хочу выпить за молодых родителей и за их работу. Это же надо – за четыре дня они раскрыли самое громкое в этом году дело в Старграде! – поднялась Алёнка Новак, толкнув при этом локтем Ларису. Неуклюжая.

"Пусть сядет и не встаёт, а то рукой поведёт, весь стол перевернёт", – продолжал ворчать Гриша.

– Убийство Амурского? – уточнил Берёзкин.

– Ага. Мамочка рОдная! Я так испугалась, когда моего Гаврильева увели в наручниках, а ребята говорят "Иди к Регине. Она поможет". Вот, помогла. Спасибо тебе. Расскажите, как у вас так быстро получилось преступника найти.

– А главное столько подозреваемых было. Мы как эти… болтались то с одной версией, то с другой, как говно в проруби, – ляпнул опьяневший старший оперуполномоченный.

– Тут же дети, – возмутилась Регина, указывая на Аню и Мирослава, уминающих оливье.

– Берёзкин, сбавь обороты, – сказала Лариса, отодвигая от него рюмку.

– Понял, – послушно кивнул оперативник. – Так вот Гаврюшу твоего вообще с ножом в руках над трупом засекли. Как его было не закрыть? А?

– Ироды, – огрызнулась Алёнка. – Невинного человека в кутузке держали!

– Невиновных у нас не бывает. Потом шулера одного проверяли. У него алиби оказалось – в подпольном казино время проводил. Этот притон мы потом закрыли, кстати.

– Актёришка один тоже проходил по следствию. Заклятый друг Амурского.

– Клим Ларин? – спросила Алла Андреевна. – Слышала, что он совсем спивается.

– Да. Тоже не при делах оказался. Потом вышли на первую и последнюю любовь убитого – Олесю Травникову. Она ему отправила сообщение с угрозами. Думали, что всё – птичка в клетке. Амурский, оказывается, бросил её. Дважды. Отомстила, значит, девка за поруганную честь, – хохотнул Берёзкин.

Регина встала, принесла хлеб и закуски из кухни. Когда вернулась, слово держал уже Архипов.

– Мы с Региной поехали искать её следы в Тутаевку, а Олесю из реки вытаскивают. Думали и на мать Олеси, и на мужа. У каждого был свой мотив для расправы с актёром. А разгадка оказалась совсем неожиданной.

– Да уж. Семья Болотовых известная в городе. Кто бы мог подумать, что герой войны на самом деле окажется предателем и убийцей. И дочь пошла по отцовским стопам. Пошла по трупам, как говорится, – снова встрял Берёзкин.

Под алкогольным градусом он разительно менялся. Из ворчуна-молчуна превращался в балагура и шутника.

– Кстати, а что там с книгой и фильмом? – поинтересовалась Алла Андреевна.

– Книгу изъяли из магазинов. А кино так и не сняли. Перекинули бюджет на фильм про другого героя войны, – сказал Архипов, подкладывая себе и жене нарезку на тарелки. – Степана Ильича, кстати, позвали туда историческим консультантом работать.

– А вы НТВ не смотрите? – спросила Алёнка. – Я страсть как люблю полицейские сериалы. Так вот. Там же репортаж показали. Про предателя Болотова. Я думала, Регина, тебя тоже покажут.

– А я-то здесь при чём? Это товарищ следователь и оперативники убийцу вычислили, – скромно сказала Ростоцкая.

"Как будто никто не знает про твои таланты сыщика!"

– Не прибедняйся, Регина, без твоей помощи мы бы долго круги нарезали, – вставил Берёзкин, подливая дамам шампанское.

– Это точно! Моя жена – сокровище, – сказал Архипов с восхищением и поцеловал её в щёку.

Все заулыбались и зааплодировали. Регина и Руслан – красивая пара, и выглядели счастливыми, а счастье притягивает улыбки, иногда даже хочется его немного отщипнуть.

"Он что закопать тебя хочет? Сокррровище, говорит. Слышишь? Нужно присмотреться к отцу ррребёнка".

"Хватит ёрничать! Тебя я люблю также, Гриша, просто времени мало. Если будешь мне помогать с малышом, у меня хватит сил на всех. Помнимаешь?" – мысленно ответила питомцу Регина.

Гости ахнули. Ворон слетел с буфета и сел хозяйке на плечо. Ростоцкая почесала ему под клювом, погладила по маленькой голове. Мир.

– И я так хочу! – закричал Мирослав, вскакивая со стула. – Гриша, иди ко мне на плечо!

"Пойду, поигррраю с подрастающим поколением", – сказал ворон, перелетая на плечо мальчика.

– А мой Гаврильев после того случая очень сильно изменился. Странные типы к нам больше не ходят. Ни вещей, ни чемоданов не носят.

– Завязал, значит, Гаврюша? – ухмыльнулся старший оперуполномоченный. – Молодец, раз так. Его отпустили при условии, что он сдаст подельников и завяжет с кражами.

– А Лиза Амурская замуж вышла, – сменила тему Лариса.

– Да ты что?! – разом удивились Регина, Руслан и Берёзкин.

– Да. Продала квартиру брата и поехала на курорт. В Таиланд что ли.. Там познакомилась с парнем из Питера. Теперь думает доучиваться на художника.

– Как же здорово! Как я за неё рада, – сказала Регина.

Гости замолчали, а хозяйка встала и вышла из гостиной. В спальне заплакал ребёнок. Через десять минут в комнату она вынесла виновницу торжества в забавном белом платьице и розовом чепчике. Алла Андреевна встала, подошла к Регине и забрала малышку. На правах бабушки. Лариса, Аня и Мирослав тоже подошли посмотреть на нового члена семьи. Маленькая Аллочка рассматривала нависших над ней людей с серьёзным выражением лица.

– Тётя Регина, а сын у тебя скоро будет? – спросил Мирослав, разглядывая смешного человечка.

– А зачем тебе? – ответила тётка.

– Я бы с ним в футбол играл.

– Не скоро, – заулыбалась Ростоцкая.

– Ты это… Быстрее думай. Я слышал с этим делом лучше не затягивать.

__________________________________

В оформлении обложки использована фотография с сайта

https://pixabay.com/ru/photos/%D0%B4%D0%B2%D1%83%D1%88%D0%BA%D0%B0-%D0%BC%D0%BE%D1%80%D0%B5-%D0%B2%D0%BE%D0%B4%D0%B0-%D0%B2%D0%B7%D0%B3%D0%BB%D1%8F%D0%B4-1828546/

Content

Бер Станислава Звезда пленительного несчастья [publisher: SelfPub]

Солнечный удар

Обещание надобно держать. Дневник Эммы

Утро добрым не бывает

Святую простоту могила исправит

Эрик Шпаер. Дневник

Сантехник Гаврильев. Сколько верёвочке ни виться

Звезда пленительного несчастья

Жирдяй. Шулер на пенсии

Эрик Шпаер. Дневник

Профессий много, но! Прекрасней всех кино

Клим Ларин. Запасной аэродром

Олеся Травникова. Не уверен, не изменяй

Эрик Шпаер. Дневник

Смотритель музея

Хотите чаю?

Елена Болотова. Вниз по карьерной лестнице

Эрик Шпаер. Дневник

Трудности перевода

Эпилог