Бер Станислава

Надкусанное яблочко [publisher: SelfPub]

И месть моя будет страшна… А Бог рассмеялся и наказал мстителя.

Ей имя коварство

– Я – не вор! – крикнул Илья и посмотрел на старшую сестру с надеждой. Если Регина не поверит ему, то не поверит никто. Одноклассница Лариса с куцыми косицами цвета спелой пшеницы, переминающаяся рядом, не в счёт, она всегда на его стороне.

– Не кричи так, – спокойно ответила Регина, поправила шейный платок, прикрывающий ожоги, и захлопнула книжку. – Что случилось?

– Матильду вызывают в школу, – ответил мальчик и опустил голову. Ох, и влетит же ему. От одного тёткиного голоса у Ильи подкашивались ноги. А с тех пор, как они потеряли родителей при пожаре, она для них – царь и бог. Но чаще всего, палач-инквизитор.

– Повторяю вопрос. Что случилось? – спросила выходящая из себя девочка, её бледная кожа порозовела.

– У нашего одноклассника пропала электронная игра, – затараторила Лариса, не выпуская руку мальчика. – Учительница сказала: "Открывайте портфели, будем искать". Игра оказалась в рюкзаке Ильи.

– Я – не вор!

– Я тебе верю, – сказала Регина, отложила книжку в сторону, выгнула левую бровь и уставилась на брата. Только посмотрите на него – белобрысый, с телячьими глазами. Это, скорее, она спёрла бы понравившуюся вещь у кого угодно, но Илюша вряд ли мог. Наивный и добрый, парень последнюю рубаху готов снять, убогих жалеет, брошенных животных в дом тащит. Ворона со сломанным крылом притащил, пришлось от тётки на крыше его прятать. Выходили пернатого всем миром. Нет, воровство – это на него не похоже.

– Я пойду вместо Матильды, – сказала Регина, уверенно откинув со лба прядь чёрных волос.

Начался урок. Пятиклассники восстанавливали учащённое после перемены дыхание, усаживались на места. Учительница, стоя у зелёной доски с мелом в руках, хорошо поставленным голосом призывала к порядку.

– Родителей Ростоцкого вызывали? Родителей нет. Я – старшая сестра, – заявила Регина, войдя в класс. – Разрешите поговорить с ребятами. Спасибо.

Ошалевшая от напора старшеклассницы классная руководительница не успела и рта раскрыть.

– Ребята, вы, правда, верите, что Илья – вор? Он когда-нибудь воровал? – спросила девушка школьников.

А сама по взглядам, по рукам, по наклону головы реакцию сканировала. Всем неудобно. Ильюха Ростоцкий – известный добряк в классе. Ан нет, кареглазая девочка в среднем ряду так не считает.

– Вот ты, например, веришь? – спросила Регина у школьницы с карими глазами-пуговицами.

– Не знаю, – буркнула девочка.

Регина ещё не совсем освоилась с обретенной после пожара способностью видеть чужие воспоминания. Её это пугало, но если нужно брата спасать, она готова к эксперименту. Ростоцкая подошла к девочке и доверительно положила руку ей на запястье. Реальность хрустнула и рассыпалась на мелкие фрагменты, как цветные стёклышки в калейдоскопе.

Девочки-пятиклассницы сбились в стайку у окна в коридоре, хихикали, обсуждая мальчишек. Этот глупый, дерево деревом. Этот прямо тридцать три несчастья, вечно попадает в истории, и неопрятный такой, ужас! Этот хулиган, уже начал курить и с плохими ребятами дружит. Вот Илья Ростоцкий – молодец. Говорят, он – вегетарианец и животных любит. Сама видела, как ворона раненного подобрал на улице.

Таня оглянулась и посмотрела на Илью другими глазами. Как она раньше этого не замечала? Он не похож на остальных мальчишек. А в прошлом году помог ей добраться до дома, когда она ногу ушибла.

– Привет. Пойдёшь со мной в кино? – девочка никогда не откладывала дела на потом. Чего тянуть?

– Я уже с Ларисой иду, – ответил Илья, отвернулся и ушёл в класс.

– Ты ещё об этом пожалеешь, – прошипела в спину Таня, как нож воткнула. Она не привыкла к отказам.

Тут же созрел план. А на следующей перемене она его осуществила. Вытащила у одноклассника игру и подкинула в рюкзак несостоявшемуся возлюбленному.

Регина убрала руку, от удивления встряхнула головой. Ну и страсти кипят в пятом-то классе. Кто бы мог подумать! Танина соседка по парте, как нашкодивший щенок, отводила взгляд. Не зря. В том воспоминании она была свидетельницей сцены воровства.

– Ты ведь всё видела. Почему молчишь? Это Таня сделала, да?

Девочка нахмурилась, а потом не выдержала, повернулась к учительнице.

– Таня влюбилась в Илью, а он не хочет с ней гулять, вот она и подкинула игрушку ему в рюкзак.

– Предательница! – закричала Таня и бросилась на подружку с кулаками.

Илья тут же подбежал к девочкам, расцепил клубок, а Тане улыбнулся и протянул яблоко. Не сердись, мол. Девочка залилась краской и выбежала из класса. Ей подачки не нужны!

– Извини, Илья, что все подумали, что ты – вор, – сказала учительница.

– Главное, что разобрались, – ответила за брата Регина.

Оружейник Пётр. Продолжение традиций

В плавильном цеху жар стоял, как в индийских тропиках, где управляющий уральских демидовских заводов Пётр Ростоцкий никогда не бывал, но в детстве ему читала про них бабушка Агния. И не смотри, что сейчас ветреный февраль, и за окном снег порошит, камзол отяжелел, лицо покраснело, ручейки пота бежали по щекам наперегонки, успевай утирайся рукавом. Полумрак тёмного цеха окрашивали всполохи огня, руда не выдерживала высокой температуры и превращалась в жидкий металл, из которого в оружейном цеху потом отольют пушки или ружья для царской армии.

Пётр Ростоцкий загородил глаза ладонью, огонь из жаровни не только обжигал, он ещё и слепил смотрящего.

– Нужно придумать специальный шлем со стеклянной вставкой на уровне глаз для защиты.

– Кому придумать-то, Пётр Иоганович? – спросил старший мастеровой, округляя глаза. Совсем ополоумел, немчура проклятая.

– Кому-кому, – передразнил Пётр, посмотрел на мастерового и досадливо махнул рукой. – Забудь. Я сам придумаю.

Подумать только, восемнадцатый век подходит к концу, а на Урале всё равно, что в лесу дремучем. Невежество, а ещё лень да пьянство. Эх, если бы не заводы, где столько интересных дел творится, да батюшкин наказ помогать русским царям в оружейном деле, давно уехал бы Пётр в Германию, где чистота, порядок и прогресс. Он бы сам выучился у лучших мастеров и детей выучил наукам.

Сто лет назад прадед Ганс Хельмшмидт приехал в Россию из города Росток по приглашению покойного царя Петра, был обласкан вельможами и признан лучшим оружейником в немецкой слободе. По распоряжению царя портрет Ганса придворный художник писал. С лёгкой руки промышленника Демидова трудная для славян фамилия Хельмшмидт затерялась, и целая династия оружейников носила теперь фамилию Ростоцкие.

Маленькая смышлёная Клара, любимица отца, подавала надежды. Только какая ей доля выпадет в холодных русских землях?

– Фатер приехал! Ура! – закричала девочка, как только скрипнула входная дверь добротного кирпичного дома в центре небольшого городка, выросшего вокруг прииска.

– Иди скорее, обниму. Шнеле, шнеле! – сказал Пётр, стоя в прихожей, широко расставив руки.

Клара бежала по длинному узкому коридору навстречу отцу, спотыкаясь в башмаках, доставшихся от старших братьев. Пётр засмотрелся на неё – вылитая Агния Ростоцкая. Любимая бабушка воспитывала его в лучших традициях немецких переселенцев, приучала к порядку, любви к работе, уважению к русскому народу и земле, ставшей родиной.

– Помни, внучок, моему отцу пришлось бежать из Германии, а русские приняли его как родного. Никогда не забывай.

Пётр наклонился, сгрёб малышку в охапку и закружил. Клара хохотала, обнажая фамильную щербинку. Надо же, такая маленькая, зубы молочные, а щербинка уже появилась. Вот что значит сильная немецкая кровь!

– Питер! Так скоро? – сказала жена, вышедшая из кухни.

– Не ждала? – спросил оружейник, шутливо нахмурившись и уперев одну руку в бок. На другой руке сидела Клара, обхватив отца за шею. – Признавайся, кто к тебе захаживал, пока я был в разъездах?

– Глупый! Конечно, ждала.

В столовой накрыли праздничный стол, отца семейства, почитай, месяц не было дома. Со стены, с портрета смотрел на потомков Ганс Хельмшмидт, улыбался в пышные усы. Наваристая похлёбка дымилась в фарфоровой супнице, жена чинно разливала по тарелкам. Пётр оглядел детей. Мальчики и Клара ждали своей очереди на суп. Мать следила за порядком. Суп только после отца!

– Хорошо себя вели в моё отсутствие? Слушали мутер? – серьёзно спросил отец.

– Слушали! – хором ответили малыши.

– Тогда вот, получайте гостинцы, – сказал Пётр и вытащил из кармана кулёк сладостей.

Дети заверещали, соскочили со стульев, потянулись было к кульку, мать шикнула. Сначала суп, потом сладкое! Ребята послушно сели на места. Отобедали, получили гостинцы, засыпали отца вопросами, где был, что видел. А пушки громко палят? А ядра пушечные тяжёлые? К вечеру угомонились. Перед сном Пётр зашёл в детскую, мальчишек погладил по головам, сел на кровать дочери, сказку рассказать про горбатого человечка.

– А ещё про гномов почитай, рудокопов. Фатер, пожалуйста! – взмолилась Клара.

– Давайте-ка я вам лучше расскажу про Ганса и Агнию.

– А это ещё кто? – нахмурилась дочь.

– Видели, портрет висит в столовой?

– Дядька в смешном кафтане? – спросил старший сын, хихикая. Смешливый малый растёт.

– Это мой прадед, а ваш прапрадедушка Ганс Ростоцкий. Золотые руки, знатный умелец по оружейной части слыл.

Дети притихли в кроватках. Такую сказку им ещё не рассказывали.

– Давным-давно Ганс ехал в Россию, в Московию. Жена была на сносях, охала да ахала. Вдруг среди чистого поля ба-бац… Гром и гроза! И тут в их возок ударила молния, жена испугалась, и начались роды. Родилась у Ганса дочь. Да непростая девочка, а знающая. Агния – из огня рождённая.

– А что она знала? – заинтересовалась Клара.

– А всё знала. Наперёд. Вот должна, например, беда случится, а Агния уже предупреждала. Осторожно! Отца от смерти неминуемой несколько раз спасала.

– Как? – хором спросили дети.

– Однажды Ганс должен был в лютый мороз из Москвы в Тулу ехать, на тульский оружейный завод. Агния не хотела пускать отца. Он заупрямился, тогда она с ним напросилась, а по пути волки напали на возок.

– И съели их? – выдал средний сын, не подумав.

– Ну, а как бы тогда я появился на свет? И ты? Если бы мою бабушку в детстве съели волки. А? Подумай.

Дети развеселились.

– Тихо, ребята, тихо, а то мама придёт и всем нам задаст. Тсс! Так вот, – понизил голос Пётр. – Агния остановила волков одним только взглядом. Поджали хвосты серые хищники и в лес убежали, голодными.

– А как она сумела? – спросила дочь.

– Никто не знает. Это бабушка хранила в секрете. А когда выросла, она детей лечила, вправляла им вывихнутые ножки, раны заживляла. Вот какая была у вас прабабушка.

Клара заснула, спала тревожно, вздрагивала. Снились ей серые волки, голодные жёлтые огоньки вместо глаз, и будто это она, а не Агния останавливала их взглядом. А потом опять появилась Агния, близко-близко. Посмотрела Кларе в глаза и поцеловала в макушку. Девочка проснулась среди ночи, подушка мокрая, сердце барабанило, как игрушечный солдатик братьев, макушка пылала огнём.

Десять лет пролетело, как один день. Пётр поседел, ссутулился. Объезжал заводы, обходил цеха медленно, степенно, без былой удали. Порядок навёл на предприятиях, сам Демидов не смог придраться. Хоть наследник промышленной империи редко здесь появлялся. Почитай раз в пятилетку или того реже. Он всё больше по столицам, по заграницам, по балам да вернисажам разъезжал.

Ростоцкий свою часть заводов холил и лелеял, технологии усовершенствовал, людишек держал в строгости, у него не забалуешь. Пушки отливали на зависть французам и шведам. Царь Павел I от войн и земельных притязаний отказывался, но армию содержать всё равно нужно, чтоб басурмане рот не раззевали на Русь. Хвалил, говорят, демидовский арсенал. И Петру было лестно, не зря жизнь положил на военное дело. Не жалел ни себя, ни людей. Давеча накрыл шайку казнокрадов с прииска.

– Ишь, чего удумали! Заменять чистый металл поганым. А разницу в цене по карманам распихивать, – возмущался Ростоцкий на заседании суда.

– Пушки ведь стреляли, – оправдывались воры.

– Это хорошо, что на заводе заметили. Если б эти пушки в дело пошли, поубивало бы солдатиков-пушкарей. Разорвало бы на части и стволы пушечные из поганого сырья, и тела их молодые. На куски разлетелись бы.

– Ты, Петрушка, попомнишь ещё нас! – грозился пальцем левой руки старший надзорный за ссыльнокаторжными на демидовских рудниках, долговязый рябой мужик, сам отправляясь на каторгу по приговору суда. – Найдётся и на тебя управа.

Уж года три прошло с тех пор. Этот случай отвадил воровать. Хорошее сырьё шло на царские пушки, штыки и фузеи. Хоть и стар стал Пётр, ноги вечерами гудели как заводской гудок, Ростоцкому не стыдно было людям в глаза смотреть.

– Ты не ходи сегодня на завод, фатер, – подросшая дочь сказала оружейнику за завтраком.

Клара вытянулась, распустилась, как хорошо политый цветок в тёплую погоду, почти невеста, через годик замуж можно отдавать. Такую красавицу – синие глаза-льдинки, чёрные брови, любой возьмёт. Вот, чёрт! Как быстро растут дети! Пётр этого не хотел, боялся этого дня. Младшенькая, умница, любимица, и вдруг чья-то жена. Даже головой встряхнул, отгоняя эти мысли. Уговаривал сам себя, ещё рано.

– Сегодня четверг. Как я могу не пойти на службу? – удивился отец.

– Прошу, не надо. Сон видела, и предчувствие нехорошее, – сказала Клара и положила руку на его ладонь.

– Как будто бабушка Агния со мной разговаривает. Как же ты на неё похожа! – сказал Пётр, засмотревшись.

– Вот видишь! Значит, надо меня слушаться, – обрадовалась дочь.

Пётр, конечно, на девичьи капризы внимания не обратил, надел камзол, шляпу нахлобучил и был таков. Дел много ещё нерешённых, новый вид фузеи или, как нынче принято говорить – ружья, надобно подготовить к просмотру в Петербурге.

У заводских ворот крутились босые нищие. Отрепье, лохмотья, гной, язвы, чёрные сбитые ноги, кровавые следы на щиколотках. Попрошайки. Надо бы сказать сторожам, чтоб гнали взашей, принесут заразу на завод, эпидемии ещё не хватало.

– Ахтунг! Ахтунг! – сорвался далеко позади девичий звонкий голос.

Ростоцкий оглянулся, и во время. Долговязый нищий левой рукой заносил над ним топор, в спину метил, душегуб. Пётр увернулся, нищий полетел по инерции вслед за топором. Сколько же силы он вложил в удар, сколько ненависти.

– Ты цел, фатер? – подбежала запыхавшаяся Клара. Успела!

– Цел, конечно, цел. Твоими молитвами, доченька.

Сторожа прибежали из-за ворот, скрутили доходягу. Оружейник ногой развернул к себе лежащего на земле лиходея. Жёлтое, рябое лицо, глаза, налитые кровью и злобой. Ба! Да это же старый знакомец, беглый каторжник.

– Батюшки! – воскликнул Пётр от неожиданности. – Какими судьбами к нам пожаловали?

Рябой нищий, никто иной как бывший надзорный за ссыльнокаторжными, валялся в грязи.

– Сбежал я, чтоб тебе, Петрушка, отомстить. Вишь, свезло тебе. Девку благодари.

Отомстить больше не получилось, через пару лет сгнил он на каторжных работах, а Пётр ещё много лет трудился во славу русского оружия.

Жития святых и не очень

Годы промчались, как санки в овраге у крепенького кирпичного отчего дома. Они с братьями лихо съезжали с горки на Рождество и зимние каникулы. Неслись во весь опор, ветер в лицо, снежный вихрь царапал нежные щёчкки, а потом куча мала и беззаботный смех. Детство пролетело, юность пронеслась.

Сестра Калиса, в миру Клара Ростоцкая, вздохнула, заправила волосы за чёрный апостольник, выбиваются непослушные локоны, как их не зачесывай, и вышла из кельи. Время пять часов пополудни, а значит, в храме начинается вечернее богослужение. Сестра Калиса нашла глазами сестру Евдокию, её веснушки и смешные окуляры издалека видно, протиснулась сквозь тесные ряды послушниц и инокинь, встала рядом. Мать-настоятельница открыла Евангелие, прокашлялась и начала читать:

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем…

Мать-настоятельница отпила воды из кружки, в горле першило, продолжила:

– Блаженны миротворцы…

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

На кафедру поднялся священнослужитель из соседнего мужского монастыря. Молодой послушник смиренно стоял рядом, держа наготове книгу, чаши.

– Вишь того, молодого с дурацкой прической? – зашипела в ухо Евдокия. – Ну, смотри внимательно. Лицо у него елейное.

– Мальчишку? – уточнила Калиса.

– Ага. Толкуют, что это байстрюк, младший сын князя Шумкина. Иларион.

– А чего он в послушниках? Батюшка наследства пожалел?

– Бестолковый, говорят, прогневал отца. Опозорился. Князь его с глаз долой, из сердца вон. Но денег и добра всякого монастырю отвалил, карету полдня разгружали.

– Как будто откупился, – высказала мысль вслух Калиса.

Молодой послушник смотрел смиренно, но губы поджимал упрямо. В Калисе что-то перемкнуло, она внезапно ощутила уверенность. Они ещё с ним встретятся. Как будто прабабка Агния в ухо дунула: "Берегись его!"

Монахини прослушали отрывки из Евангелия, проповедь, помазались и вышли из храма. Монастырский двор, окружённый толстыми крепостными стенами, с извилистыми, расчищенными от снега дорожками, окрасился ранним декабрьским закатом.

– Слышала новости, сестра? – спросила Евдокия, снимая запотевшие окуляры, переминаясь с ноги на ногу. Холодина, будто репетиция Крещенских морозов уже началась.

– О Царствии Небесном? – пошутила Калиса.

Клара Ростоцкая уже три года как приняла постриг, преобразилась в Калису, обжилась в монастыре, позабыв мирские тяготы. Сестра Евдокия, купеческая дочь, монастырский казначей, с весёлыми веснушками и невесёлой судьбой, больше всех ей нравилась. Бойкая, живая, кровь с молоком.

– Да ну тебя, Калиса. Вечно ты зубоскалишь. Накажет тебя Боженька. Ой, накажет, – погрозила Евдокия пальцем подруге.

Погодки, обеим по сорок трудных лет, обе женщины потеряли детей. У Калисы один сын остался, да и тот из дома ушёл, армейская служба ему приглянулась, остальные дети умерли в младенчестве, не уберегла их мать. Муж в отечественную войну под Бородино геройски голову сложил. Куда ещё ей было податься, как не в монастырь.

– Если с чистым сердцем, то и пошутить можно. Так что у тебя за новости?

Купчиха Евдокия, не раз битая, или, как в народе говорили, учёная мужем, двух сыновей на свет родила. Один заболел и ушёл в мир иной. Все свои и мужнины капиталы Евдокия на дохторов спустила, не помогло. Второго сына она отмолила, он уже приготовился к смерти, глаза закрыл. День и ночь мать на коленях стояла, обещала за жизнь мальчика служить Богу вечно. Сынок глаза открыл и на поправку пошёл. Чудо! Чудеса! Исцеление Господне! Обещание пришлось исполнять. Теперь обе постриглись и отреклись от всего мирского.

– Государь-император преставился, – выпалила монахиня, близоруко щурясь, пытаясь разглядеть, задрожала собеседница или просто обомлела.

Калиса стояла не шелохнувшись, только брови чёрные свела к переносице.

– Да не в Петербурхе, а в Таганрохе. Молодой ведь ещё. И не болел. Поговаривают, уж не убили ли царя часом.

Калиса молчала, глаза-льдинки смотрели в одну точку.

– А ещё говорят, что государь бежал в Киев и там будет жить во Христе с душою и станет давать советы, нужные новому государю, Николаю Павловичу, для лучшего управления государством. Во как!

Калиса отвернулась.

– А? Что думаешь? – допытывала Евдокия.

Нет, ну что это за напасть такая? Она, значит, по всей округе каталась, благо дел у монастырского казначея полно, слухи собирала, как горячие пирожки ей принесла, а подруга даже ухом не повела. Тьфу! Прости, Господи. Но нет, повернулась, снизошла, сподобилась ответить, немецкая принцесса с демидовских заводов.

– Помнишь, третьего дня мне сон дурной приснился? – наконец промолвила Калиса.

– Про цыгана?

– Да, про него. Ведь говорила тебе, не простой это сон. В руку.

– Это ещё почему? – отстранилась Евдокия. Опять Калиса верховодит.

– Цыган пришёл сюда, на монастырский двор, коня предлагал. А потом расхохотался золотыми зубами, прыгнул на коня и ускакал.

– Ну и что?

– А то! Что у цыгана того распятие висело на груди. Не носит такого распятия свободный народ. Не верят они в нашего Бога. У них один бог – мать-природа. К обману приснилось. К великому обману.

– Суеверие это всё, – не унималась подруга.

– Через такие сны с нами Бог говорит. Помяни моё слово, Евдокия.

Монахини перекрестились и разошлись по кельям.

Следующие десять лет пронеслись стремглав, как тот цыган из сна Калисы. Она теперь непростая монахиня, она теперь кроме апостольника носила клобук. Прежняя игуменья преставилась. Царствие Небесное и вечный покой! Кого архиерею назначать-то в настоятельницы? Калиса – самая образованная и деятельная. Кому как не ей возглавлять монастырь? А она тут уж развернулась, возглавила, да.

– Не тихая обитель, а проходной двор, – инокини постарше, поконсервативнее ворчали на неё, но деваться им некуда.

Монастырь большой, другого такого не то что в губернии, по всей России сыскать не удалось. Старинный. В стародавние времена поставил скромную келью божий человек на острове, только узкий перешеек соединял его с берегом. Вокруг кельи и вырос монастырь. Толстые стены возвели, спасавшие от набегов диких племён. Берега у острова крутые, не подберёшься. Позднее внутри монастырских стен вознёсся белокаменный храм. Намоленное место.

– Удивляюсь я тебе, матушка, – сказала Евдокия, сидя в комнате настоятельницы, пальцами перебирая чётки.

– Что опять не так? – вздохнула Калиса, отрывая голову от бумаг.

Она, конечно, доверяла подруге, казначею со стажем купеческой закалки, но немецкая аккуратность, передавшаяся от предков, заставляла перепроверять отчёты о тратах и прибылях. И доходов у монастыря хватало, свои земли и пожертвования имелись. Все ли внесены? И расходы увеличились. На много ли? Ошибиться каждый может.

– Фантазия у тебя больно богатая. Ну, ладно приют для сирот открыла, Бог с ними, с несчастными. Но школу-то зачем для крестьянских детей открывать? Денех уходит уйма. На столы, на лавки, на книжки, на чернила и перья. Одни траты, – вздохнула в свою очередь Евдокия.

– Грамота нужна ребятишкам, это ты не спорь со мной, – возразила Калиса и вернулась к бумагам.

– Крестьянину крепостному? На кой? Чтобы он кобылам в поле книжки читал? – возмутилась Евдокия, сморщив веснушчатый нос.

– На той! Чтобы человеком стал, а не рабом бессловесным, приложением к кобыле, – сверкнули глаза-льдинки.

Евдокия запыхтела, окуляры сняла, протёрла рукавом рясы. Баловство это – учить крепостных, а не поспоришь – начальство велит. Хорошо, что зимой крестьянских детей отпускают образование получать, а сейчас лето, каникулы, закрыты классы.

– Ты, сестра, не дуйся. Вскоре ещё нам раскошелиться придётся, – сказала настоятельница почти примирительно.

– Ну и что на этот раз? – спросила Евдокия.

– Есть у меня одна задумка. Больницу хочу для бедных открыть.

– Чего? – монахиня нацепила окуляры обратно, вглядываясь в лицо Калисы. Шутить изволит?

– Жду одобрения архиерея, говорю. А потом строить новый корпус будем. На десять палат и кабинет врача.

– Вот ты – непоседа, матушка. Чего тебе спокойно не живётся-то? – спросила Евдокия, качая головой.

– А то и не живётся, что в округе врачи только богатых лечат, а бедняки мрут от простой хвори, как мухи от холода. Детишек жалко. Ничего, сестра, наладится всё у нас. Не переживай.

– Опять сегодня в деревню пойдёшь? – осуждающе наклонила голову в бок подруга.

– Пойду.

Калиса закончила с бумагами, раздала указания монахиням и послушницам, полы отдраить, обед приготовить, огород полить, и отправилась в путь. Лучший её ученик, смышлёный не по годам Ванька Кудрявый, на косу наступил, рана не заживала. Как бы мальчишка ноги не лишился или того хуже. Калиса ходила к нему через день, выкраивала время, мази прикладывала, знала какие травки собирать нужно, повязку меняла, житие святых читать приносила. В этих заботах и появилась мысль о больнице.

В деревне днём пусто, гулко, лениво. Даже собаки не лают, спят. Оставались старики да бабы с малыми детьми. Летом все в поле, в работе.

– Здоровья Вам, матушка! Не оставляете нас, – сказала крестьянка, стоя у деревянной лавки, где лежал мальчик. – Поправится наш Ванёк али нет?

В избе пахло свежим хлебом и сырыми пелёнками. В люльке сопел младенец, по деревянному скоблённому до бела полу ползал ещё один карапуз. Калиса наклонилась, погладила малыша, перекрестила.

– На всё воля Божья, – ответила она, распрямляясь. – Молитесь за него и не давайте ходить. Нельзя рану тревожить пока.

– Ох ты, святые угодники! Отец уже ругается. В поле работы много, кажные руки в помощь. Надо же такое приключилось в самый сенокос.

– Молитесь, – повторила Калиса, собираясь уходить.

– И старец так говорит. А нога-то не заживает, – подал голос с лавки Ванька, мотнув упрямо кудрями, надоело лежать.

– Что за старец? – остановилась в дверях настоятельница.

Мальчик и его мать посмотрели с недоумением. Вся округа бурлила, к старцу-отшельнику на поклон ходила. Святой человек объявился, а матушка не знала.

– Старец Козьма. В медвежьей пещере живёт, – ответила крестьянка.

– У чёрной горы, – добавил Ванька. – Вчерась заходил в деревню. Маманя попросила, и он меня благословил.

Глаза мальчишки засияли, словно не старец, а сам Иисус его осенил крестом.

– А что, Евдокия, ты мне главной новости не сказываешь? – строго спросила Калиса, вернувшись в монастырь.

– Какой? – испугалась монахиня, аж в горле пересохло. Все новости она узнавала первой. Неужели мимо неё прошли слухи?

– В деревне говорят, что старец объявился.

– Козьма? – разочарованно спросила Евдокия.

– Он самый.

– Так он уже год как объявился. Сначала в пещере сидел, недавно в народ выходить начал. Не слыхала разве?

– Не слыхала, сестра.

– Чудеса творит. Крестьяне, купцы и всякий сброд души в нём не чают.

– Самозванец или как? – спросила настоятельница.

– Не буду врать, матушка, не ведаю. Хошь узнаю? – встрепенулась Евдокия. Новые задания оживляли её размеренную тихую жизнь.

– Да, хочу. И, если не прохвост, каких нынче много развелось, ну, сама поймёшь, шарлатанов издалёка видно, веди-ка ты его, сестра, к нам в монастырь.

Прошло три дня. Калиса занималась срочными делами. Лето на Урале быстро пролетало, зевнуть не успеешь, октябрь на дворе. Построек много, за всеми следить надобно, где крыша прохудилась, где забор покосился. А ещё земли да угодья объехать, на письма архиерея, жертвователей, попечителей ответить, никого не обидеть, не пропустить. Настоятельница и думать забыла о своей просьбе, когда в келью заскочила запыхавшаяся Евдокия.

– Матушка, не идёт Козьма в монастырь! – выпалила монахиня и плюхнулась на стул.

– И ты будь здрава, сестра, – сказала Калиса насмешливо, сидя перед маленьким зеркалом. Зачесывать непослушные локоны всё также трудно, хоть и волосы уже поседели.

– Ой, прости, ради Бога. Доброе утро.

– По порядку сказывай.

– Козьма, говорю, не хочет идти к нам. Звала я его. Ни в какую, – мотнула головой Евдокия, чуть окуляры не слетели с носа.

– Какой ещё Козьма?

– Старец! Ты что, забыла?

– А-а, старец, – повернулась к подруге Калиса, в глазах-льдинках промелькнула догадка. Вспомнила. – И почему не хочет идти?

– "С Богом я и из пещеры поговорю", так молвил.

– С Богом-то он, вестимо, поговорит. А со мною не сможет из пещеры. Не докричится.

– Не хочет, – развела руками монахиня.

– Не беда. Если гора не идёт к Магомету, Магомет идёт к горе.

– Что за Махомет? – сморщила веснушчатый нос Евдокия.

– Магомет – это я.

– Ты же Калиса, а не Махомет, – растерянно сказала монахиня. С ума сойдёшь с такой матушкой.

– Я сама пойду к старцу. Сама. Посмотреть надобно, святой человек или прохиндей.

Неисповедимы пути господни

Чёрная гора, видимая со стен монастыря, вблизи оказалась покрытой тёмно-зелёными, изумрудными лесами. Калиса вышла из возка, размяла затекшие ноги, огляделась. Набрала тягучий хвойный воздух полной грудью. У входа в пещеру сидела пара нищих. Стояли плошки с едой – подношения. Возница дышал в спину, сестра Евдокия наказала ему не отходить от матушки ни на шаг, мало ли кого в лесу да в горах встретишь, худые людишки рыщут, добычу ищут. Калиса знаком приказала ему остаться, подала нищим и зашла в пещеру.

Матушка поёжилась. Несмотря на знойный день, внутри было сыро и прохладно, сочилась влага из пористой нутрянки горы. Несколько свечей скудно освещали пещеру. Накинутая рванина на плоский камень исполняла роль лежанки. Старец сидел на камне, прикрыв глаза. Калисе стало неудобно прерывать молитву. Или сон? Она бестолково мялась на месте. Незваный гость хуже татарина.

– Проходи, коли пришла, – сказал старец, не открывая глаза.

Не так уж он был и стар. Они, наверно, погодки, ну или она чуть моложе. Длинные седые волосы спадали на холстяную рубаху, белая борода лежала на широкой груди. Пожалуй, красив. Правильные черты благородного лица, умные морщины. Не крестьянских кровей. Нет. И это странно. Благородные в отшельники редко набивались.

– Здравствуй, добрый человек, – сказала матушка, прошла внутрь, села на камень поодаль. – Сказывают, ты чудеса творишь.

– Бог творит чудеса.

Калиса разглядела в тёмном углу пещеры личные вещи старца. Гребень из слоновой кости, икона, книга в кожаном переплете с чудным вензелем. Настоятельница прищурилась, какая там буква на книге не разобрать.

– А ты его посланник? – проверила догадку Калиса, предвкушая "раскусить" очередного мошенника. – Господь к тебе явился и волю свою передал для людей. Так?

– Бога не видел, врать не стану, а голос его каждый день слышу. Разве с тобой, матушка, Бог не разговаривает? – светло-серые глаза старца уставились на Калису с удивлением.

А Козьма-то не прост. И её он сразу признал, и вопросы с подковырками. И сила. Какая же от него исходила сила. Взгляд добрый, но этой добротой сосну в лесу завалить сумеет, если захочет. Не видела раньше такого Калиса, не чувствовала.

– Что же ты в пещере, как зверь лесной, живёшь? Любой крестьянин тебя в избу пустит, только попросись.

– Я молюсь.

– Ты к нам приходи. Вместе помолимся.

Не прошло и недели, пришёл старец в монастырь. Сам пришёл.

– Хорошо тут у вас. Свободно дышится, – сказал Козьма, расположившись на лавке в трапезной.

– Дыши на здоровье. Воздух озёрный он – чистый, – сказала Евдокия, сидя рядом со старцем.

Простая монастырская еда пришлась ему по вкусу. Много не ел, плошку с пареными овощами опустошил, губы промокнул холщовой салфеткой, нежные длинные пальцы, не утруждённые работой, вытер, поблагодарил и откинулся от стола.

– Да я не про воздух говорю. Свобода праведная в монастыре вашем живёт.

– Ну, а где ей ещё жить-то?! – не сдавалась монахиня.

– Ты, сестра, помолчи немного. Дай человеку слово вставить в твой нескончаемый поток, – прервала словоохотливую подругу Калиса.

Пареные овощи она не любила. Сейчас бы слопать немецких колбасок, как готовила на праздники мутер, но мясо есть нельзя – пост. Матушка поковырялась в кушанье и отодвинула плошку подальше.

– В дорогих палатах свобода не живёт, – сказал Козьма, загибая палец. – В купеческих домах подавно не живёт. Иногда в простых мужицких избах обитает. В монастырях и церквях не всегда свободно дышится. Вот, к примеру, звал меня сосед ваш, в мужской монастырь, я не пошёл. Нет. Трудно там, чёрно всё, отказался. А у вас хорошо.

– Тебе виднее, странник, – ответила настоятельница с улыбкой. Глаза-льдинки просветлели.

– Приют для сирот, школа для детишек. Такого и в Петербурге не встретишь, не то чтобы в Уральских горах.

– А ты и в Петербурхе бывал?! – не удержалась Евдокия, округлила глаза в окулярах.

– Случалось, – стушевался старец, мотнув белой головой, быстро спросил. – И больницу строить будете?

– Архиерей разрешит, будем строить, – кивнула матушка.

– Вот это благое дело. Крестьян никто не лечит – это факт. Помогать вам буду, если разрешите.

– Врачевать могёшь? – не переставала удивляться сестра Евдокия.

– Могу, – сказал Козьма и положил руку на резное распятие на груди.

Сказано, сделано. Небольшой дом у самого перешейка, соединяющего остров с крепостью и побережье, вырос за считанные дни. В избушке поселился Козьма. Жил скромно, принимал страждущих, исцелял по мере сил. Матушка благословляла его, не прост старец, ой, не прост. Тянуло её к нему, как обжору к сладостям. Так и съела бы целиком. Мудрый, спокойный, благочестивый. А говорил-то как! Как будто большую ложку в бочку мёда зачерпнул. Сладко.

Каждый день они вели со старцем беседы. О жизни, о смерти, о Царствии Небесном, о свободе, которую так любил странник.

– Слышала, матушка, что у соседей творится? – спросил Козьма.

– У каких соседей? В уезде? – ответила вопросом на вопрос Калиса.

– В соседнем мужском монастыре лихоимство творится. Новый настоятель самоуправством занимается. С иноков три шкуры дерёт, а себе карманы набивает златом.

– Иларион? – встряхнулась настоятельница. Вот оно! Предчувствие.

– Он самый. Хорошо, что не пошёл я к ним. Сердце подсказало, чёрно у них в монастыре.

– А тебе кто сказывал про лихоимство?

– Бежали два монаха от Илариона. Третьего дня у меня останавливались. Жалились больно, жизни не даёт, затравил всех ядом своим.

– Бог всё видит, – покачала головой Калиса.

– И это правда.

Осень наступила рьяно, ворвалась в уральские края, как кавалерист в захваченный вражий город. Только что цветы и травы благоухали в полях, уже промозглый ветер продувал прохожих насквозь. Калиса стояла у окна, смотрела, как кружились в осеннем танце жёлтые листья, разглядывала монастырский двор, нарадоваться не могла. Чистота у них, порядок, амбары полны запасов. Хорошо подготовились к зиме.

– Беда, матушка! – ворвалась в келью Евдокия.

– Господи! Что ж ты кричишь-то так? Как Ирод окаянный. Испугала.

– Беда, говорю, – уже спокойнее произнесла монахиня, села на скамью, пытаясь отдышаться. Бежала долго.

– Что случилось, сестра? – спросила Калиса, подходя к подруге.

– Козьму забрали, – выпалила монахиня, глазища больше окуляров выпучила.

– Кто забрал? Толком говори, – спокойно сказала Калиса, предчувствуя неладное.

– Земский исправник.

В уездный город ехать недолго, пару часов по хорошей погоде, и ты на месте. Всё это время Калиса была сама не своя. Острые иголочки изнутри кололи грудину. Как же так? Неужели арестуют Козьму да в кандалы закуют? Наплел паршивец завистливый, доложил кому надо. Якобы старец сеет смуту среди крестьян, богохульствует, замечен в воровстве. Конечно, Иларион слюной изошёл, как узнал, что слава о святом человеке за пределы округи пошла, а о нём слово хорошего никто никогда не сказал.

Но когда она приехала на место, сначала опешила, а потом умилилась увиденному. Исправник, здоровенный детина с гусарскими усами, ухаживал за Козьмой, как за кисейной барышней. Чаю изволите? Пожалуйста. Баранки маковые надобно? Вот они. И смотрел на старца, как мальчишка в базарный день на петушок на палочке. Готов был облизать со всех сторон.

– Ошибся настоятель Иларион. Так ему и передам. Идите с миром, – напутствовал исправник, махал рукой, как ещё кружевным платком глаза не промокнул.

– И самогонку ту больше не пей, и жирного отстерегайся, – ответил Козьма и сел в возок рядом с настоятельницей.

– Что ты ему сказал такое? – полюбопытствовала Калиса.

– Да так. Ерунда. Заковырку одну решил и всё.

– Ну, ну, – сказала матушка и руку на руку старца нечаянно положила.

И что тут началось! Возок поплыл, поплыл и растворился вовсе. Калиса моргала, но видение не проходило. Видела она глазами Козьмы исправника. Как так? Чудеса или бес играется?

– Ты мне это здесь прекрати! Мне здесь светопреставление не нужно разводить, а то мигом в кандалы и в рудники пойдёшь своим ходом, – здоровенный детина грозил толстым пальцем в сторону старца.

Исправник вышагивал из угла в угол по скрипучим деревянным полам небольшого кабинетика, подкручивая ус и всё больше подзадоривая себя. Читать морали – милое дело. Особенно после плотного обеда у румяной зазнобы. Сапоги в гармошку, шаровары необъятные. Внезапно остановился, сглотнул слюну и поморщился от накатившей в брюхе боли.

"Э, да у тебя кишки прогнили, парень", – подумал Козьма и заулыбался.

– Ты чего лыбешься, поганец? – окрысился исправник, превозмогая боль. – В морду хошь?

– Помочь тебе хочу.

И ведь помог. И боль прошла, и детину как подменили.

Калиса руку убрала, и воспоминание исчезло. Что это было? Настоятельница перекрестилась. Привиделось, поди. Переволновалась за старца, и вот что получилось.

– Да ты не волнуйся так, матушка. Ничего со мной не случится, – как будто услышав её мысли, сказал Козьма, добавив. – Да и с тобой тоже.

– Подожди, Иларион новую подлость придумает, помяни моё слово, Козьма. Он уже на наши земли засматривается. На что приют и школу содержать будем, а?

– Откуда знаешь?

– Сестра Евдокия сказывала давеча. Иларион митрополиту писать собирается. А вдруг выгорит у него дельце гнусное?

– Не получится у Илариона ничего. Стоит мне только гаркнуть слово в Петербурге, то весь этот городок содрогнётся от того, что будет.

Калиса пригляделась к старцу. Не замечала она раньше в нём такой гордыни. Никак помешался в уездном учреждении. Били его там, что ли? Умом тронулся точно.

– Оставь сомнения. Верь мне, – почувствовал неуверенность в собеседнице Козьма и уже сам положил ладонь на её руку.

И вот опять! Возок начал таять, пока совсем не исчез. Да что это такое творится? Что с ней происходит? Даже с прабабкой Агнией такого не случалось, а она – самая сильная в роду была.

Калиса оказалась в пещере. Стужа снаружи. Внутри стыло, промозгло. Колени упирались в холодный каменный пол, болели. Желудок прилип к хребту, пятый день не видел он хлебной крошки. Козьма крестился и бил поклоны перед слабоосвещённой иконой в резном окладе. Сначала бормотал, потом громко заговорил. Каялся.

– Я запутался в женщинах. В грехах своих. Обе дочери умерли в младенчестве. Наследников не оставил. Дочки – это хорошо. Но они же есть и самые свирепые мстительницы, а с их матерями я не всегда поступал честно.

Старец встал. Колени ныли нещадно. Отдышался, выпил воды из железной кружки. Сел на каменную лежанку, взял книгу в кожаном переплёте, погладил вензель с буквой "А".

– Я устал быть царём. Устал от правления. Устал от суеты. Устал и убежал. Пусть брат мой Николай теперь правит. Он достоин. А я сейчас свободен и покоен. Теперь мне нечего терять, кроме Бога и моей любви к Спасителю.

Господи, прости душу грешную раба твоего Александра.

А зори здесь громкие

Утренний туман распластался над водой и камышами как гулящая девка, вольготно и бессовестно, заполняя собой все уголки берега. Косой поправил поплывшую было удочку и поёжился. Днём стояла адская жара, а ранним утром зябко. Вон Рыжий у нас не промах, ишь рассупонился, не холодно ему. Конечно, отцовский ватник напялил. Косой засмотрелся на Рыжего, чуть клёв не упустил, еле успел подсечь.

– Хорошо клюёт, – сказал Смайлик, позавидовав другу. В его ведре три мелких рыбёшки плавали.

– Чего рот раззявил? Спугнёшь рыбу-то, – испугался суеверный Косой.

Рыжий только ухмыльнулся, высморкался в кулак, стряхнул с руки сопли и крепко втянул воздух, аж грудь колесом выгнулась. Пахло травами, полевыми цветами и речной водой. Открыл глаза и обмер. Кажется что ли? Вроде как силуэт маячит. Проморгался. Нет, не показалось. В воде кто-то стоял. Кто там? Мальчик подошёл ближе и раздвинул камыши.

– А-а-а! – заорал Рыжий. Сердце ходуном, а ноги ватные, двинуться не дают.

– Ты чего орёшь-то? – прибежал подслеповатый Смайлик.

– Баба-жмур, – подытожил подошедший на крик Косой. – А-а-а!

Смайлик протёр очки, пригляделся и тоже заорал. Трое друзей побросали рыболовные снасти на берегу и пустились наутёк. Только подошвы от поношенных кроссовок сверкали в утренних сумерках. Как будто мёртвая женщина собиралась их догонять.

В доме Рыжего раздавался плотный храп, все крепко спали. Вчера дядька с зоны откинулся, отмечали допоздна. Хотя нет. Маманина постель уже пуста. Корову доить пошла, видать. Рыжий растолкал батю.

– Там того. М-м-мертвяк на реке, – сказал мальчик, заикаясь. Раньше за ним такого не замечали.

– Какой ещё мертвяк?! Спать ложись. Приснилось, поди, – отмахнулся отец.

– Какой, какой, – передразнил Рыжий. – Настоящий! Баба-жмур в воде стоит.

– Баба-жмур – это серьёзно, – подключился дядька, сиделец со стажем.

– Участковому звонить что ли? – спросил отец, привстав с кровати. Проснулся, наконец.

– Самим поглядеть сперва надо. Мало ли привиделось мальцу.

Рыжий шёл впереди процессии, расправив плечи и задрав подбородок. Ему было уже не так страшно. Батя и дядька – надёжные защитники. Если что.

Когда мальчик раздвинул камыши, обнажив место находки, взрослые побледнели. Мужики многое повидали на своём веку, но чтоб такое! Женщина с размозжённой головой, слава богу, глаза прикрыты, действительно стояла в реке у берега. Небольшое течение не давало ей замереть на месте, но и не уносило. Создавалось впечатление, будто она вышла потанцевать, а движений не знает, поэтому скромно покачивалась из стороны в сторону.

– Я это… Поеду. Мне светиться перед конторой лишний раз ни к чему. Покеда, братуха, – сказал дядька, и был таков.

Батя почесал затылок. Без участкового здесь точно не обойтись. А он пусть сам вызывает, кого следует.

Друг в беде не бросит

Регина огляделась. Она стояла в пижаме и полосатых гольфах на высокой крепостной стене. Округа тонула в предрассветных сумерках. Где это она? Регина повернула голову, позади блеснули матовым золотом маковки храма. Тревожное небо заалело, отражаясь в озёрной глади. Она никогда не бывала тут раньше.

– Летите!

Неожиданный возглас заставил девушку оторвать взгляд от спящей природы. Рядом с ней стояла монахиня в черной шляпе. Вспомнила. Кажется, это называется клобук. Глаза-льдинки из-под чёрных бровей, сведённых к переносице, уставились в небо. С крепостной стены взмыли два голубя. Голубь и голубка. Белые. Регина смотрела им вслед. Тот, что покрупнее, оберегал ту, что поменьше. Монахиня молчала. Девушке стало не по себе.

– Не бойся, – сказала незнакомка, обнажив знакомую щербинку.

Регина хотела ответить, но внезапно… проснулась. Открыла глаза, поморгала. Точно сон? Очень реалистично всё было. Она даже запах почувствовала. Запах тины, исходящий от озера. Подушка под ней была мокрая, слава Богу, тиной не пахла.

Раннее утро, но вставать не хотелось. Рядом сопел Архипов. Она повернула голову. Руслан был такой смешной, когда спал, беззащитный, светлые кудри разбросал по подушке, лицо расслаблено, брови удивлённо приподняты. Тоже странный сон снится? А вдруг монахиня с голубями и к нему заявилась?

– Какая монахиня? Какие крепостные стены? С ума сошла, целый час до работы. Дай поспать, – застонал Руслан, не открывая глаз. Отвернулся. Накрыл голову подушкой.

Регина потихоньку встала и ушла на кухню. Готовить завтрак, кормить ручного ворона Гришу. Он-то точно её выслушает.

"Чего тут думать? Ты как маленькая, чесслово. Забыла, как тётка Матильда учила сны разгадывать? Голубь с голубкой снятся к свадьбе."

Григорий фыркнул, выклёвывая зернышко из кормушки.

– А монахиня к чему снится? – спросила хозяйка, нарезая лук для яичницы.

"А вот монахиня – это плохо. Это затруднения, сплетни и обман".

– Правда? И откуда ты, интересно, всё это знаешь, – спросила Регина с ехидцей в голосе.

"Загуглил."

Всё! Пора на работу, а во время обеденного перерыва в свадебный салон ещё заскочить не помешает. Денег нет, но нужно хотя бы присмотреться, прицениться. Ростоцкая покрутилась перед зеркалом. Блузка с длинными рукавами, юбка ниже колен, летний шарф с цветочным принтом – жарко, конечно, но что делать, нужно как-то прикрывать шрамы на шее и теле.

До работы Регину обычно подвозил Руслан, но сегодня она шла пешком, тут рядышком, рукой подать. В Старграде всё самое важное находилось в центре – на площади Ленина и близлежащих улицах, а криволинейные кварталы с жилой деревянной застройкой растекались в разные стороны, как щупальца осьминога. Немногочисленные старые пятиэтажки брежневской эпохи ютились поодаль, а новостройки так вообще стояли на отшибе.

Регина жила недалеко от центральной площади. Утро выдалось душным, ночная прохлада испарилась ещё до рассвета, поэтому девушка почти бежала, не замечая ни цветущей зелени высоких дубов, ни памятника вождю мирового пролетариата, обсиженного голубями, ни цветочных клумб, ни тумбы с афишами. Да, Господи, что она здесь не видела?! Родилась она в этом маленьком провинциальном городе и прожила почти всю жизнь. Ростоцкая знала Старград на ощупь, с закрытыми глазами могла дойти куда угодно. А сейчас она шла, опустив голову, по мостовой, вымощенной ещё при царе Горохе на деньги местного купечества. Быстрее-быстрее в помещение с кондиционером.

– Жарко!

Архив следственного комитета располагался в отреставрированном здании девятнадцатого века. Ядрёно канареечная краска, покрывавшая бывший приказной дом, бросалась в глаза издалека. Регина кивнула знакомому охраннику, приложила электронный пропуск к валидатору и прошла по коридору в кабинет.

– Доброго Вам утречка, Регина Павловна, – по-южному, нараспев приветствовала её коллега Зинаида Ивановна Глушко. – Что-то старший архивист сегодня раненько на работу притопал. Не спится?

– Дел много сегодня, – отмахнулась от подробностей Регина, наклоняясь к кнопке системного блока, чтобы включить компьютер.

Зинаиду Глушко, хохлушку-хохотушку, мать семейства, волею судеб занесло в Старград в советское время. Она немного поработала в канцелярии администрации города, а потом её перевели в архив. Глушко "сыпала" украинскими словечками, которые за годы совместной работы Регина научилась понимать, говорила о себе в третьем лице, проявляла неуёмное любопытство и такую же неуёмную заботу о младшей по возрасту, но не по должности, коллеге.

– А Зинаида даром времени не теряла, не сидела сложа руки. Подготовила папки с документами.

– Какая же Вы молодец! – искренне похвалила младшего архивиста Ростоцкая. Глушко и по работе помогала, и семья у неё, и дом в идеальном порядке. Когда всё успевает?

На сегодня, действительно, дел было невпроворот. Исполнение запросов от оперативников и вышестоящих органов, отбор документов для постоянного и временного хранения. Ещё необходимо было провести экспертизу ценности документов, присланных из следственного комитета. Список задач в ежедневнике старшего архивиста был длинный и трудоёмкий – одним махом не отделаешься. Хорошо, что задача по сканированию старых дел для внесения в общую базу, в основном, лежала на Глушко.

В обеденный перерыв Регина всё-таки вырвалась из мира пыльных папок и таких же пыльных от старости уголовных дел и вышла прогуляться.

Какая девушка не мечтает о свадьбе? Никакая. Мечтают все. Кроме Регины Ростоцкой. Она и в юности не стремилась заполучить заветный штампик в паспорт, а после восемнадцати лет потеряла все надежды. Случай с пылким юношей с ямочками на щеках утвердил её во мнении, что она не создана для брака. И для любви тоже не создана.

Сейчас Регине тридцать пять лет, и она выходит замуж. Никаких чудес. Просто бывший одноклассник Руслан Архипов расколдовал спящую красавицу волшебным поцелуем. В школе она не обращала на него внимания – полноватый, обычный, а при общении вообще заторможенный. Но нужда заставила возобновить знакомство. Началось всё как бы "для раскрытия преступления нужно кое-что узнать", Руслан ведь тогда следователем работал, вёл громкое дело, в котором Регина была заинтересована, а закончилось вот этим самым. Сидит теперь девушка с печальными карими глазами в свадебном салоне и голову ломает.

Регина вздохнула. Вот и сон в руку. Про затруднения. Здесь такой выбор! А она совершенно ничего не знает о свадьбах. Не её это тема. Единственная свадьба, на которой она была – это свадьба младшего брата лет двенадцать назад. Пусть земля ему будет пухом. Рано ушёл Илья, рано. Осиротела она без него. Хорошо хоть деток после себя оставил, племянников. Но тогда они, Илья и Лариса, были влюблены и счастливы.

Илюша – молодой водитель автобуса. Ларка – начинающий художник. Денег кот наплакал. Родители невесты, недовольные выбором дочери, сказали своё "фи" и даже не пришли на церемонию, а потом и вовсе уехали из Старграда. Спасибо тётке Матильде, договорилась с банкетом в столовой, да и с остальным тоже помогла. Ругалась страшно. Что её не послушались, что поторопились, но помогла. Такая она, их тётка. С хлесткими словечками и челюстью немецкого фельдфебеля.

Теперь всё по-другому. Одних свадебных платьев видимо-невидимо. Регина листала каталог и сглатывала слюну. Аппетит приходит во время еды. Девушка хотела и это платье, и это, и то. А здесь, вы только посмотрите, какой чудесный шлейф, как из сказки. И нести его должны обязательно эльфы!

– Гриша, ты даже представить себе не можешь, какие они все красивые! Божественные! Сказочные! – сказала Регина, опираясь на дверной косяк.

Она скинула уличную обувь, надела тапочки и прошла в комнату. Дома было прохладно, несмотря на жару, что стояла весь день. Деревянный купеческий дом, построенный по уму, умел держать как тепло, так и прохладу. Как же она любила этот дом! Эти немного выцветшие тёмно-зелёные обои. Эту печь с изразцами, начищенными до блеска с любовью. Эту старинную мебель тёмного дерева. Чёрный ворон громко каркнул с высоты резного буфета с жёлтыми рельефными стёклами.

"Чего это я не могу представить? Что я невест что ли не видел в свадебных платьях? Тоже мне, удивила".

– Не спорь со мной. Таких ты точно не видел. Голоден?

Зерно, листья, орехи посыпались в птичью кормушку.

– Красивые они, да. Но цена у них тоже красивая. Со многими нулями.

"Один раз замуж выходишь".

– Да я знаю. Но нам такое не по карману. Мы с Архиповым – бюджетники. Нужно выбирать поскромнее.

Регина ушла переодеваться в домашнее – любимые полосатые гольфы и пижама. Ворон перебежками, перепрыжками, перелётами, подволакивая ушибленное крыло, последовал за ней. Уже в спальне издал ехидный звук, нечто среднее между чавкающими галошами и ломающейся шариковой ручкой.

– Как ты догадался? – спросила девушка домашнего питомца, застыв с полосатым гольфом в руках. Второй уже был на ней.

Пристально посмотрела на ворона. С удивлением. С восхищением. С уважением.

– Ты прав. Я очень хотела украсть одно из этих воздушных творений дизайнерских рук и иголок. Очень. Прямо зачесалась вся от нахлынувшего желания. Как в детстве. Еле взяла себя в руки.

Чёрный пернатый подлетел ближе и снова каркнул.

– Нет. Руслану я ничего не скажу, – сказала Регина, между бровей у неё образовалась упрямая складка.

"Ка-а-а-а-арррр?!"

– Потому что стыдно! Он ещё не знает, что я опять все деньги спустила в книжном магазине. На что платье покупать буду, ума не приложу, – сказала хозяйка ручного ворона и в изнеможении опустилась на стул.

Когда Регина нервничала, она превращалась в книгоголика, скупала книги, не думая о последствиях. День свадьбы приближался, и она уже жалела, что они всё это затеяли. Расписались бы по-тихому, и делу конец. Нервозность от предстоящего мероприятия достигла апогея.

Масло в огонь подлил Архипов. Позвонил ей и сообщил, что на свадьбу прилетает его мама. Ростоцкая сидела на кухне и чистила картошку. Слой за слоем очистки летели в мусорное ведро. Прилетает мама. Мама, которая жила с дочерью, зятем и внуком где-то в Сибири. Мама, которую невеста сына последний раз видела в школе. Мама, которая и не мама вовсе, а будущая свекровь. Разные вещи.

Аллу Андреевну Архипову вызвали тогда в школу. Руслан сорвал урок физкультуры. Подрался с одноклассником. Невысокая, сухопарая женщина в строгом костюме стояла с сыном, выше её ростом, в коридоре.

– Чем провинился сей юноша, что ты его решил наказать физически?

Не отчитывала, просто спросила, чопорно поджав губы.

– Он девочек обижает, гадости про них говорит, – пробурчал Руслан, наклонив светлую голову, держа руку на распухшей щеке. Как будто у него болел зуб.

– Какого Херувима?! За такие дела джентльмены не просто бьют, а вызывают подлеца на дуэль.

– Чего? – спросил сын, поднимая на неё глаза. Не понял.

– На дуэли биться готов, говорю, за девичью честь?

– Мама, я твои шутки не понимаю. Отстань.

Прозвенел звонок. Регина прошла по коридору мимо препирающейся парочки. Руслан, увидев её, выпрямился, убрал руку от лица и тут же вспыхнул.

– Уж не эту ли черноволосую девочку опорочил побитый юноша? – догадалась мать.

– Не эту, – буркнул Архипов и отвернулся.

– Ох, смотри, парень, ты ещё от них наплачешься. От девиц этих.

Регина, слышавшая часть разговора, заинтересовалась. Что там произошло на самом деле? К тому времени она уже научилась пользоваться способностями, открывшимися у неё после клинической смерти. После уроков она подошла к Архипову, собирающему тетрадь и учебник в рюкзак.

– За что ты его избил, Руслан? – спросила она напрямую.

Не улыбаясь. После пожара она разучилась улыбаться. Губы не слушались, мышцы не растягивались, глаза не смеялись. Она пыталась пару раз. Вместо улыбки получалась какая-то мерзкая гримаса, пугающий людей оскал. Доктор тогда сказал, что это последствие шока.

Руслан опять вспыхнул. Дважды за день. Ещё бы! Самая красивая и загадочная девочка в классе знает его имя!

Регина как бы случайно прикоснулась к руке Архипова, и класс сменился спортивным залом.

– Русик, ты даже не представляешь, на кого похожа Ростоцкая! – заявил одноклассник на разминке.

– На кого? – спросил непонимающий Архипов, шагая гуськом. Широким шагом. С нажимом. Качаем ноги, спину, как утверждал физрук.

– Наша Царевна Несмеяна похожа на прокажённую черепаху!

– Это как?!

– Это так. У неё всё тело покрыто шрамами.

– А ты откуда знаешь? – остановился Руслан.

– Я в девчоночью раздевалку подглядывал перед уроком, – похвастался парень.

И тут же получил удар в челюсть снизу. Прямой удар. Апперкот.

Архипов, голодный и уставший, пришёл домой поздно. Новое дело выбило его из колеи. Поцеловал невесту, поинтересовался, как прошёл её день. Регина покраснела, но смолчала о книжном безумии, о свадебных платьях, об отсутствии денег. Отлично всё, Русик. Не переживай. Как ты?

– А знаешь что, давай махнём на море! – вдруг предложил жених, снимая пробу с ужина. Вкусно, кстати.

В Регине внезапно проснулись кулинарные таланты, дремавшие до тех пор, пока в её доме не появился тот, ради которого хочется готовить. Она сидела рядом, подперев подбородок рукой, и с удовольствием наблюдала, как любимый человек поглощал её еду. Наблюдала, как частичка её энергии распространялась по Архипову. В этом была какая-то особая магия.

– Устал я от работы, от трупов и вообще от Старграда. На море хочу. Хотя бы на неделю.

– Нет, нет и ещё раз нет. Никогда и ни за что. Ни за какие коврижки! Даже не заикайся об этом, – сказала Регина и убрала руку от подбородка.

– Свадебное путешествие. Сочи. Море. Солнце, – начал он перечислять соблазны.

Ворон заёрзал на крыше буфета.

"А я? А как же я? Меня возьмёте с собой?"

– Мы никуда не поедем. Успокойся, Гриша, – твёрдо сказала Регина, откидывая назад прядь чёрных волос. В детстве её смоляные кудри исчезли – волосы распрямились от перенесённого шока.

Архипов внезапно хлопнул себя по лбу.

– Я знаю, в чём дело. Ты боишься пляжа, – догадался Руслан.

– Вот именно! Как ты себе это представляешь? Выхожу я в купальнике, и тут все отдыхающие бросают свои курортные дела и бегут на меня пялиться, – выпалила девушка, покраснев от возмущения.

После четырнадцати лет Регина ни разу не купалась и не загорала на людях. Пожар, унесший в бездну родителей, оставил на её теле неприглядные ожоги и наложил рубец на её сердце. Вспоминая о том пожаре, карие глаза девушки превращались в чёрные угольки. Рана до сих пор затянулась не полностью.

– Теперь у тебя есть я. Тебе нечего бояться, – сказал Архипов, встал, приобнял сзади и поцеловал в макушку.

– Не подлизывайся. Я не поеду на море.

– Тебе нечего бояться, когда рядом с тобой такой красавец. Все будут смотреть только на меня, – сказал Руслан, втянув живот, и принял позу манекенщика. – Обещаю.

Регина посмотрела на жениха. Назвать Руслана красавцем было трудно. Полноватый, кучерявый, светлые волосы, светлые глаза, обычный парень каких тысячи. Его отличала лишь военная выправка, которая плохо сочеталась с мягким, добрым взглядом.

– Ну, да. Как я могла забыть, что ты неотразим, – ответила Регина, стукнув его по плечу.

На следующий вечер Регина после работы готовила очередной кулинарный шедевр. Курицу, запечённую с черносливом и заправленную сметанным соусом. Руслан язык проглотит как пить дать. Но тут в дверь позвонили.

У калитки стоял темноволосый мужчина явно южного происхождения. Красная рубашка неожиданно изящно оттеняла его смуглое лицо с орлиным профилем. Точно к ней?! Девушка оглянулась, может к кому-то другому пришёл.

– Вы к кому? – спросила она настороженно.

– Я сюда, – сказал южанин, сверкнув белыми зубами. – Регина Ростоцкая, да?

– Да, – растерянно ответила девушка.

– Ты должна мне помочь. Даже не мне! Другу!

Регина покрылась испариной. Во-первых, она кому-то должна. Неприятно. Во-вторых, должна другу южанина. Дожили, докатились. Должна неизвестно кому.

– Меня зовут Багомед. Можно просто – Борис, – представился всё также из-за калитки мужчина со стереотипным кавказским акцентом. – Я в пожарке работаю. Мне про тэбя Иван Фомин рассказывал. Можно войти, да?

Регина провела гостя в дом, усадила за круглый стол, покрытый зелёной кистястой скатертью, предложила чай. С Ваней Фоминым они учились в школе.

– Я прямо не верю Ивану. Как такая красивая молодая дэвушка и преступников ловит. Убийцу бывшего мэра нашла, да? – сказал Борис, уважительно выпятив нижнюю губу и покачивая головой.

Регина понимала, что это дешёвый подкат, но всё же покраснела. Кончики ушей горели огнём.

– Было дело, да. Что у Вас случилось? – спросила Ростоцкая, откидывая назад чёрные волосы.

– Воопще бэда, слюшай. Друг сидит в турьме. Ни за что посадили! Как так можно?! А?! – сказал южанин, вспыхнув, как солома в костре. Моментально.

– Ну, а почему Вы сюда пришли? Идите к прокурору, к следователю. Обвинение предъявили уже? – поинтересовалась девушка, пододвигая гостю вазочку с конфетами.

– "Вы обвиняетесь в убийстве". Так сказали, – передразнил Борис. – Я им не доверяю. Полиции, прокурору всё равно, кто будет сидеть. А Марк, он хороший. Настоящий джигит. Он не может быть убийцей. Я сказал!

– Так. Давайте по порядку. Вашего друга зовут…

– Марк Климчук. Он тоже пожарный, – немного подумав, южанин добавил. – Был.

– Как так? Почему был? – спросила Ростоцкая, выгибая левую бровь.

– Инвалид он. Проблемы со здоровьем. Тут болит, – показал Борис себе на грудь. Непонятно, то ли сердце имел в виду, то ли лёгкие. Не важно, в общем. – Домой пришли, скрутили. Вы, говорят, женщину убили, и увезли. Скажи, как так можно, а?!

– А почему к нему пришли?

– А я откуда знаю?! Я – пожарный, а не слепая бабушка Ванга. Угадывать не умею.

– Понятно. Ну, давайте посмотрим, что там, – сказала Регина, встала и вытащила из ящика буфета колоду карт.

Давно она их в руки не брала. Да вот как раз в прошлом году из-за убийства мэра и доставала в последний раз. Не любила тревожить их по пустякам. И вообще не любила гадать, хоть и умела. При гадании энергия уходит, как вода в сухую землю, а восполнять её потерю ох как трудно.

– Сдвиньте карты, – попросила Регина, протягивая колоду Борису.

Раскинула карты. Нахмурилась. Ещё раз раскинула. Вздохнула.

– Плохо всё, да? – не выдержал гость. Тишина давила на уши и на пылкую южную натуру.

– Не плохо, но и не хорошо.

– Э, слюшай, зачем туман наводишь? Прямо говори, – выкрикнул Борис, жестикулируя.

– Он действительно не виноват. Ваша правда, – сказала девушка, при этом между бровями образовалась упрямая складка.

– Не зря тебя хвалили. Умная дэвушка, – мгновенно сменил гнев на милость брюнет. – Полицейским своим скажи, чтобы Марка отпустили.

– На основании чего? – не поняла гадалка.

– Вот! Вот чего, – сказал Борис, схватил короля червей со стола и поднес к лицу девушки.

Гриша раскаркался.

"Ну и юморист! Уж не Гарик ли свет Мартиросян к нам в гости пожаловал?"

– Гадальные карты не принимаются в качестве доказательства невиновности.

– Что нужно сделать тогда?

– Найти настоящего убийцу.

– Так найди! – сказал Борис, поднял плечи и развел руки в стороны.

"Как будто это так просто. Что же сам не нашел? К Регине прискакал за помощью. Тоже мне джигит".

– Вон, даже птица понимает, что это сложно, – кивнула в сторону буфета хозяйка.

– Что она там понимает эта птица? Сложно ведро солярки выпить или сгоревшему человеку жизнь вернуть. Это сложно. Ты же умеешь ловить преступников, все так говорят.

– Я?! – удивилась хозяйка, округляя и без того большие глаза. Они из карих превратились в чёрные.

– Ну не я же! – вспылил южанин. Немного остыл и вкрадчиво добавил. – По-братски прошу, помоги моему другу. Любые деньги заплачу. Мамой клянусь!

Любые?! Регина встрепенулась, карие глаза опять вспыхнули. Перед мысленным взором зашелестели страницы каталога свадебных платьев. Она даже запах типографской краски почувствовала. Там ещё были костюмы для свидетелей и детей. Блондинистая Анютка, и так походившая на принцессу, великолепно смотрелась бы в одном из нарядных платьев. И с "кренделем" из косичек, заплетённых её матерью. А тёмноволосо-вихрастый Мирослав в детском смокинге из каталога по элегантности определённо составил бы конкуренцию самому жениху. Была не была! Заверните, мы всё берём.

Санаторий "Зелёный ветер"

Зелёные берёзовые верхушки на противоположном берегу слегка раскачивались. Водная гладь блестела и переливалась, пуская солнечных зайчиков прямо в глаза. Архипов зажмурился и отвернулся. Как можно убивать в таком красивом месте? Когда это происходит под забором, в подворотне, на помойке, в заброшенном цеху ещё понятно, обстановка обязывает, даже можно сказать, навязывает – иди и убей. Но здесь? Кому придёт в голову мысль об убийстве, когда бабочки порхают, а цветочные ароматы дурманят голову. Только монстру, бесчувственной твари и садисту. Здесь нужно стихи сочинять, а не уродовать женщин.

Женщина действительно была изуродована. Затылок размозжен, губы синюшные, раздулась вся, как резиновая надувная кукла из секс-шопа. Но не это главное. Вот в таком изувеченном виде она почти стояла в воде. Живописные пейзажи, играя на контрасте, окаймляли ужасную картину. Но как?! Как она могла стоять? Почему не падала?

Ответ на эти вопросы нашёлся быстро. После того, как эксперт сфотографировал место обнаружения трупа с разных ракурсов, жертву вытащили на берег. Оказалось, что к туловищу была привязана палка, увесистый крепенький сук. А ноги связаны и упакованы в мешок с камнями.

– Есть предположения, зачем её так поставили? – отвёл в сторонку следователь Архипов старшего оперуполномоченного Берёзкина.

– Может быть, наказали? Мол, смотрите все. Так будет с каждым.

– Хорошая версия, – похлопал по плечу товарища Руслан. – Надо срочно установить личность потерпевшей.

Архипов осмотрелся. Как это сделать – хороший вопрос. Кругом кусты да берёзы. До ближайшей деревни километр. Да и не похожа она на селянку – ухоженная и блузка модная, городская штучка. Жертва хоть и в одежде, но документов не обнаружили.

– Ты чего над ней колдуешь, Мерлин Старградский? Нашел что-то интересное? – спросил Архипов, подходя к эксперту. Бородка клинышком и взлохмаченная шевелюра и вправду делали его похожим на волшебника.

– Нет, блин. Оживить хочу, – ответил в привычной шутливо-циничной манере эксперт. – Видишь следы?

– Ну.

– Её связали и сверху тоже. Скорее всего, на голове был такой же мешок, что и снизу. Палку привязали для целостности конструкции.

– А потом передумали и просто поставили в реку?

– Тоже мне Театр юного зрителя, – сказал эксперт Мерлин, кивая на мальчишек, обнаруживших труп. – Я думаю, что преступники или преступник так изгалялись в надежде спрятать труп подальше, но потом что-то пошло не так, верёвка развязалась и верхний мешок уплыл. А палка воткнулась в песок, не давая телу упасть.

– Стройно мыслишь. Молодец.

– Только ни верёвки, ни второго мешка сейчас не найти. Течением унесло, – добавил эксперт, поправляя очки и всматриваясь в речную даль. Где они там плавают в пучине?

– Всё равно дно надо прощупать. Вдруг повезёт, и другие вещественные доказательства найдём.

Рыжий, Косой и Смайлик растянулись на травке. От шока ребята уже отошли и с интересом следили за работой полиции. Батя Рыжего и другие жители деревни тоже ошивались неподалёку. Когда ещё такое увидишь не в телевизоре, а в жизни. Старший оперуполномоченный Берёзкин переходил от кучки к кучке, предъявляя фотографию пострадавшей, но никто не признал в ней соседку. Неместная.

– Так ты в санаторию сходи, слышь, – батя Рыжего на правах главного свидетеля, он же участкового вызвал, ни кто-нибудь, ходил за Берёзкиным хвостом.

– Что за санаторий? Далеко отсюда? – заинтересовался полицейский.

– Час ходу вдоль берега, – махнул рукой добровольный помощник.

Санаторий "Зелёный ветер" раньше назывался закрытое учреждение номер 34 и принимал на отдых и лечение уставших от ответственной работы и дум о советском народе партийных лидеров областного значения.

– Вот это да, – присвистнул Архипов.

Они с Берёзкиным стояли, задрав головы, рассматривая здание санатория. Архитектор, чьё имя кануло в лету, постарался на славу себе и Родине. Здание получилось пафосное и на редкость уродливое. Взгромоздясь на высокий берег, полукруглая махина никак не вписывалась в окружающую обстановку, казалась чужеродной, невесть откуда занесённой частью космического корабля.

В девяностые годы проворный директор учреждения приватизировал здание, сделал евроремонт и сменил название. Хотел придумать что-то типа spa&welness resort, как в столице, но потом передумал. Всё равно не поймут, и остановился на простеньком поэтичном названии "Зелёный ветер". Сейчас здесь трудились лучшие врачи, и стояло оборудование не хуже, чем в самой Москве.

– Какой кошмар, – спокойно сказала женщина и поправила сползающий белый халат. – Да, я её узнаю. Это наша пациентка. Имя необычное у неё – Илона. Больные почки, кажется. Медицинскую карту у старшей медсестры запросите.

– Когда Вы видели её в последний раз?

– Дня два назад. Странная такая, – главный врач санатория пожала плечами. Чудиков хватает всегда.

– А что странного? – поинтересовался Архипов.

– До конца путёвки оставалось всего три дня, а она вдруг сорвалась и уехала. Записку оставила соседке. До свидания, мол. Да вы неё самой спросите.

У женщин есть удивительное свойство – окружать себя многими вещами. Одежда, обувь – само собой разумеющееся. Средства личной гигиены – тоже не в счёт. Но им, женщинам ещё в поездку нужно взять миллион мелочей. Для уюта, на память о близких, для… да просто так. Как это всё запихнуть в чемодан, в сумку, пакет и дамскую сумочку – целая наука.

Соседка потерпевшей Лидия – светловолосая полноватая женщина за сорок ломала голову над этой непростой задачей, собирая чемодан, когда в дверь вежливо постучали.

– Илоночка?! – всплеснула руками она, осела на застеленную кровать и схватилась за сердце.

Архипов укоризненно посмотрел на Берёзкина, предъявившего фотографию с места обнаружения трупа, и рванул в коридор за водой, там он заметил кулер.

– Лучше? – сочувственно спросил следователь, когда женщина отдышалась.

– Не может быть! Она ведь домой уехала. Спонтанно, конечно, но сама написала, что домой.

– Расскажите о ваших взаимоотношениях, – попросил Архипов. – Может, она рассказывала об угрозах.

– Ой, да Вы что такое говорите! Илона – самый светлый человек, которого я встречала в жизни. Сама доброта и отзывчивость. Единственное…, – начала было рассказывать женщина, но запнулась и махнула рукой. – Впрочем, это, наверно, неважно.

– Всё важно, – настоял Берёзкин.

– Ну, это так, мои наблюдения. Она всегда о чём-то грустила. Иногда затихнет, замолчит, а в глазах – такая печаль. Синий океан грусти плещется. Даже страшно становилось.

– Вспомните, пожалуйста, тот день, когда она исчезла.

– Всё было как обычно. Позавтракали, осмотр врачей, процедуры, пообедали, погуляли. Здесь такие замечательные виды, как с полотен Шишкина или из рассказов Пришвина – красота невероятная. Ой, я отвлекаюсь, вы меня останавливайте, если что. Так вот, после ужина случилось, да, происшествие.

– Что за происшествие? – заинтересовался старший оперуполномоченный.

– Мы уже почти ко сну готовились. Читали, разговаривали, как вдруг скребёт кто-то в окно.

– Кто?

– Я занавеску приоткрыла и ахнула. Не сдержалась. Такой кошмар, до сих пор, как вспомню, мурашки по телу бегут, – сказала Лидия, положила правую ладонь на грудь и выпучила глаза.

– Что там было? – подгонял нетерпеливый Берёзкин.

– Чудище!

– То есть?

– Страшила, монстр, чудовище, страхолюдина. Не знаю, как назвать, я – филолог, а не антрополог. За окном стоял человек, похожий на йети. Огромный.

Соседка встала и подошла к окну.

– Посмотрите, на каком уровне первый этаж. А он легко доставал до окна. А лицом был до того ужасен, что я закричала и занавеску задёрнула. Отвратительное зрелище.

– А Илона что?

– А Илона, как ни в чём не бывало, бросила "Это ко мне" и ушла.

– Куда?

– К нему.

– И пропала? – поинтересовался старший оперуполномоченный.

– Да нет. Вернулась через час.

– В каком состоянии она пришла? Встревоженная, испуганная? – подсказал Архипов.

– Ни в коем случае! Улыбалась даже, но глаза всё равно грустили.

– Когда же она пропала?

– Так в ту ночь и исчезла. Записку оставила. Мол, спасибо за общение. Я домой.

– Сохранилось письмо? – спросил следователь. Это может быть уликой.

– Да вот же оно! – обрадовалась женщина. – Я его чуть не выбросила. Видите, вещи уже собираю. Не понимаю, зачем я их столько привезла. Как теперь это всё упаковать и тащить домой?

После санатория Архипов услал Берёзкина сообщить мужу и семье о случившемся, а сам отправился на работу потерпевшей.

Илона Ивановна Хабарова работала на станции скорой помощи. По работе характеризовалась положительно, вредными привычками не злоупотребляла, в отношениях с коллегами была ровна и выдержанна. Заведующая подстанцией заметно занервничала после вопроса "а не замечали ли вы что-нибудь необычное?". Замотала головой, мол, ничего такого не было, мало ли к чему привяжутся полицейские. Не знаю, не видела, не слышала – так спокойнее чай пьётся, но проводить к бригаде, с которой работала потерпевшая, согласилась. Быстро закрыла кабинет, отделанный белым неровным кафелем, и провела тёмными коридорами в комнату персонала рядом с гаражом. Они как раз вернулись с вызова.

Водитель скорой помощи Серёга, жующий жвачку молодой парень с намечающимися залысинами, заливал порошок с ароматом кофе кипятком из чайника.

– Страшила и монстр? Высокого роста? – переспросил Серёга.

Парень задумался, вытащил жвачку, покатал её в руках и выбросил в урну. Отхлебнул кофейный напиток, поморщился – горячий. Хлопнул себя по коленке.

– Я, кажется, знаю, о ком Вы говорите. Это Марк!

– Что за Марк?

– Мы к нему на вызов приезжали. У него что-то с лёгкими случилось. Приступ. Он в Илону втрескался и везде за ней таскался, проходу не давал.

– Он – монстр?

– Ага. Страшный как чёрт. Перекреститься хочется, как посмотришь на него, – сказал Серёга и потрогал нательный крестик под заляпанной футболкой.

Адрес Марка выяснили быстро, приехали на квартиру ещё быстрее. Архипов сглотнул, когда увидел подозреваемого. На войне он многое повидал – ранения, увечья, оторванные конечности, но чтоб такое, не доводилось. Марк Климчук представлял собой зрелище не для слабонервных. Лицо этого высокого мужчины, человек-гора не иначе, было изуродовано. Огонь пощадил небольшой участок правой стороны лица и глаза, всё остальное превратилось в бугристо-красную массу, кое-как собранную врачами. Я его слепила из того, что было – песня как раз про него. Только глаза, яркие, кофейно-золотистые, оживляли лицо-маску.

Следователь огляделся. Хозяин квартиры жил скромно, не шиковал, но выглядело всё чисто, аккуратно и практично. Мягкая мебель со сменными чехлами, старенькая гедеэровская стенка, от родителей, поди, осталась, отполирована, ни пылинки, ни былинки. Для одинокого инвалида с собакой удивительное явление.

– Верёвку и мешок зачем приобрели? – Архипов положил на полированный стол вещественные доказательства, найденные в кладовой.

– Это не моё.

– А чьё?

– Не знаю. Впервые вижу эти вещи.

– Где Вы были прошлой ночью? – спросил Архипов.

– Дома. А в чем, собственно, дело? – возмутился человек-гора.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Чарли может, – кивнул подозреваемый на пса. Спаниель, как будто почувствовал важность момента, залаял в защиту хозяина. Ещё как могу! Гав!

– Показания собаки к делу не пришьёшь. Зачем Вы приезжали к Илоне Хабаровой в санаторий?

– Повидать хотел.

– Вы – один из последних людей, которые видели Хабарову живой, – с нажимом произнёс следователь.

– Что?! Она умерла?

– Собирайтесь. Вы задержаны по подозрению в убийстве.

* * *

Ники прикрыла глаза и словно провалилась во времени и в пространстве. Солнце слепило, а навстречу ей тянул руки большой бородатый мужчина с добрыми глазами, иди скорей ко мне, малышок, иди, иди – папа. Сначала колючки бороды щекотали нежную детскую кожу, Ники хохотала. Потом сильные руки подкидывали её к солнцу, вокруг зеленел парк, и гуляли люди. Мама сидела на скамейке и периодически охала, осторожно, не урони. Ники взвизгивала от удовольствия, от простого детского счастья, когда все, кого ты любишь, рядом. Потом они сидели в летнем кафе, ноги болтались под столом, не доставая до пола. Ники маленькой ложечкой выхватывала белое мороженое из железной вазочки на чёрной пластмассовой ножке, быстро облизывала, глотала и тянулась к следующему шарику. Не части, малышок, горло заболит.

Ники открыла глаза. Мама с трубками в естественных и искусственно проделанных отверстиях тела, лежала на больничной койке и периодически стонала. Девушка инстинктивно схватилась за живот. Видимо, обезболивающие перестали действовать, и брюшную полость женщины раздирала дикая боль. Ники физически ощущала, когда матери становилось хуже.

Нужно позвать медицинскую сестру. Или уже священника? Девушка не знала ответа. И посоветоваться ей было не с кем. Кроме матери, у Ники никого не осталось.

Любовь зла, полюбишь и пожарного

Регина Ростоцкая открыла глаза. Сегодня кошмары не снились, и на том спасибо. Девушка погладила резную спинку кровати. Старинная мебель несла в себе особую энергетику. Эта – хорошую, заряжающую на весь день. Она сама над ней поработала, над нужной энергетикой. Стоит только прикоснуться, но не просто так, а с определённым настроем, и антиквариат поделится с тобой доброй силой. Не зря девушка потратила на неё время и деньги, чтоб отреставрировать, восстановить первоначальный вид.

Дом, доставшийся ей от тётки, раньше принадлежал известным в городе купцам, торговавшим древесиной и мануфактурой. Жило себе семейство, пили купцы чай из пузатого самовара, вприкуску с сахаром и клюквенным вареньем, и даже не догадывались о революциях, которые сгноят их где-то в Сибири, сотрут из людской памяти, как ластик карандашные наброски неумелого художника.

Архипов спал с видом сытого, сухого младенца, раскинулся вольготно. Регина осторожно поцеловала его в плечо и ушла из спальни. Привела себя в порядок, умылась, пошла готовить завтрак. Сегодня будут сырники. Руслан их обожал. Однажды даже пальцы облизал, когда невеста отвернулась. Но она всё равно заметила и улыбнулась. Отражение в оконном стекле выдавало плохие манеры лучшего следователя Старграда. А Регина каждый раз радовалась, как ребёнок новой игрушке, когда жениху нравилась её стряпня, и старалась ещё больше его удивить, побаловать.

– Доброе утро, Гриша. Как спалось?

Ворон теперь спал в гостиной, на любимом буфете, а не на изголовье кровати, как раньше, до появления у хозяйки личной жизни. Деликатная птица.

"Не жалуюсь."

– Ты что такой сердитый? А, ну-ка лети сюда, гладить буду. И всю сердитость твою разглажу.

Гриша поворчал, но всё-таки спустился с буфета, подволакивая сломанное крыло. Сел Регине на руку и прикрыл чёрные глазки.

"Не понимаю, чему ты радуешься?"

– Как чему? Хорошему дню, доброму утру, жизни, наконец.

"Ты убийцу нашла? Нет. Друга джигита из тюрьмы вызволила? Тоже нет."

Указательный палец хозяйки творил чудеса с его нервной системой. Ворон таял от блаженства. Век бы так сидеть. А то и два, и три века. Воронья жизнь долгая.

– Не переживай. И преступника найдём, и невиновного из неволи вызволим, и платье красивое купим. И будет у нас самая красивая свадьба.

Регина вспомнила младшего брата и погрустнела. Илюша рано ушёл жизни. Глупо, несуразно. Защитник животных задавил прыгнувшую под колеса собаку и, не выдержав напряжения, умер. Диабетик чёртов. Истерик. Оставил жену с малышами, и её, Регину, без единственного родного человека на всём белом свете.

Невестка Лариса работала целый день на крупном заказе – расписывала сауну и бассейн в частном секторе в древнеримском стиле. Приходила домой поздно, уставшая, пропитанная запахами масляной краски, растворителя и ещё чего-то загадочного. Регине нравилось, как пахнет от Ларисы. Она называла эту смесь запахов ароматом искусства. Сама рисовать она не умела, а работами невестки восхищалась. Талант!

Ростоцкая как всегда помогала Ларисе с детьми. Сегодня она должна была забрать Анютку с танцев. У одиннадцатилетней племянницы появилось новое увлечение. Теперь все разговоры были только про позиции, фуэте, поклоны и наклоны.

– Тётя Регина, сегодня Вера Михайловна нас учила прыжкам и поворотам, – вместо приветствия затараторила девочка.

– Во-первых, здравствуй. Во-вторых, кто такая Вера Михайловна? В-третьих, почему вы занимаетесь летом? У тебя же каникулы.

– Вера Михайловна – наш педагог. Она потрясающе танцует. Ты должна это видеть! Она, кстати, и со взрослыми тоже занимается.

– Ты давай рассказывай и собирайся одновременно. Умеешь так? – спросила Регина, подавая племяннице уличные туфли.

– Ага, – ответила Аня, садясь на скамейку, стягивая с себя трико, скидывая чешки. – А что каникулы? Мирослав целый день мяч на улице гоняет. Подружки разъехались. Дома скучно. Вот мама меня и записала в студию в культурном центре. Он в любое время года работает. И мне понравилось.

– Вижу. И очень за тебя рада. Кстати, балерина проголодалась?

– Есть немного.

Обед Лариса оставила в холодильнике. Нужно было только разогреть, нарезать хлеб, заварить чай. Мирослава с улицы пришлось загонять силой и угрозами. Ну, ещё немного осталось, тётя Регина, подумай, как команда справится без форварда? А как форвард без еды продержится день? Нет, уж, дружок, пообедаешь, пойдешь гулять. А мне на работу пора. Накажут за опоздание. Ну, ладно. Сдался будущий чемпион.

На работе, в архиве следственного комитета коллега Зинаида Ивановна Глушко уже вернулась с обеда, сидела на своём месте, перебирала архивные дела.

– Ну, что Регина Павловна, накормила племянников?

– Накормила, – ответила Ростоцкая, включая заснувший компьютер. – Шеф про меня не спрашивал?

– Не спрашивал. Сидит как сыч в своём кабинете, пыхтит. Зинаида ему с обеда булочек домашних принесла. Поставьте на стол, буркнул, и всё. Даже "Дякую" не сказал.

– Ясно.

– Ой, и я своих накормила. Муж в рейс опять виехавши. Пигалица салат диетический, тьфу, прости Господи, поклевала. А мелкому Зинаида суп вчерашний скормила.

Регина промолчала. Если Глушко не остановить, она сама никогда не остановится. А ей ещё кучу дел переделать сегодня предстоит.

– К свадьбе-то всё готово? – не унималась коллега.

– Не всё, – не подумав, брякнула девушка.

– Как?! Кольца купавати? А платье купавати? А костюм?

– Только кольца купили.

Зинаида Ивановна отодвинула от себя папки с документами и схватилась за сердце.

– Не надо драматизировать. Успеем ещё купить, – не оглядываясь, сказала Ростоцкая.

Глушко тяжело задышала.

– И скорую я вызывать не буду. Знаю я Ваши шуточки.

– Вот так подохнешь, как шелудивый пёс под забором, а ты даже слезинки из очей своих прекрасных по старушке не прольёшь, – завела другую песню общительная коллега.

– Не такая Вы и старая. Женщина в самом рассвете сил, – захотела сменить тему Регина.

– Как Карлсон? – усмехнулась Зинаида Ивановна.

– Если смотреть с точки зрения энергетики и харизмы, то да, – сказала Ростоцкая, оглядев коллегу.

– И с точки зрения фигуры тоже, – залилась звонким девичьим смехом Глушко. Смехом, которому раньше так завидовала Ростоцкая, неумевшая ни улыбаться, ни смеяться нормально.

Когда рабочий день закончился, Регина распрощалась с коллегой и пошла домой. Еле дошла. Заскочила, как будто за ней гнался маньяк. Зашла, закрылась, прислонилась к двери и перевела дыхание. Август решил побить все возможные тепловые рекорды и жарил людей с маниакальной жестокостью. Солнце раздавало щелчки по неприкрытым макушкам авансом за хмурую осень и снежную зиму. Дорога от архива следственного комитета до дома превратилась в ад.

Дом же был построен на совесть, на века. Каменный фундамент, качественный брус, плюсом шли современные удобства, которые организовала в своё время тётка Матильда. В доме было прохладно, как будто и не жарило за окном. Оазис в пустыне. Регина расслабилась. Она любила этот дом. Только здесь она чувствовала себя комфортно, как улитка в своей раковине. Ворон радостно каркнул с буфета, но поворчал при этом.

"Наконец-то явилась. Гришу кто будет кормить? Пушкин что ли?"

– Не ворчи, старина. Сейчас я тебя накормлю. Не волнуйся.

Очередная порция птичьего корма наполнила мисочку. Ворон лениво клевал. Регина бегала по дому. Переодеться, приготовить ужин. Архипов в последнее время приходит поздно, уставший и голодный. Сегодня нужно превзойти самую себя, в очередной раз удивить Руслана кулинарными изысками. Она уже и рецепт присмотрела в интернете. На этот раз есть у неё одно деликатное дело к жениху.

– Боже мой! Что это такое?! – воскликнул Руслан, попробовав поданный ужин.

– Понравилось? – спросила Регина, сияя как столовое серебро у усердной хозяйки.

– Я чуть язык не проглотил. Предупреждать же надо. Осторожно! Будет вкусно, – сказал Архипов, облизывая вилку.

Раздумывая, не облизать ли тарелку, мужчина покосился на Регину и постеснялся. Нет, не по уставу.

– Я рада, что понравилось. На самом деле, просто курицу в сметане потушила. Скажи, а дело пожарного у тебя?

– Та-а-ак. Начинаются учения в саперной роте, – сказал Руслан, тряхнул светлыми кудрями и отодвинул тарелку. Мы за еду не продаёмся, если что. – Ну, допустим, что у меня. Тебе зачем?

– Понимаешь, Марк – пожарный. Он людей спасал. Я хочу ему помочь. Такой человек не может быть убийцей.

– Опять карты рассказали правду? – почти насмешливо спросил Архипов.

– Я помню, в прошлом году ты тоже подсмеивался над гаданием, пока я тебе настоящего преступника не нашла, – парировала Регина.

– Слушай, а ты его видела? – сменил тему Руслан, вспоминая дело об убийстве мэра, и как долго они ходили вокруг да около, а она раз и нашла того, кого они искали. Что правда, то правда. Как у неё это получается? Как рентгеном насквозь человека просвечивает.

– Кого видела? – не поняла вопроса Ростоцкая.

– Пожарного.

– Нет, – замотала головой Регина так, что чёрные волосы рассыпались по плечам красивой волной. С отливом. Руслан засмотрелся, хотел было встать и погладить шёлковые пряди.

– Ну, ладно. Завтра приходи, посмотришь, – сказал Архипов, загадочно улыбаясь.

Утром в архиве Регина попила чай с Зинаидой Глушко, похвалила её свежую выпечку. Рецептом поделитесь, Зинаида Ивановна? Звичайно! Чего там делать-то, записывай, Регинушка. Быстро разобралась с текучкой и, прихватив с собой пару дел, отправилась в следственный комитет.

Если входя в архив, Ростоцкая испытывала благоговейное уважение к старине и архитектуре, почти набожное чувство, то переступая порог следственного комитета, старший архивист невольно втягивала живот, расправляла плечи, поднимала высоко подбородок и старалась идти прямо. Здание недавно построили, ещё не выветрился запах свежей штукатурки, бледно-голубые стены были увешаны плакатами и информационными стендами. Пафоса добавлял полутораметровый герб с двуглавым орлом с распростёртыми крыльями, щитом, двумя скрещенными мечами и всадником, поражающим дракона. Регину он немного пугал. Руслан уже ждал её у допросной комнаты, вышагивал, сложив руки за спиной.

– Ну и где ты ходишь? Сама напросилась, а сама опаздываешь.

В комнате для допросов стоял спёртый воздух, и сидел человек, которому железного стандартного стула было мало. Как будто взрослого усадили на детсадовский стульчик, расписной, лаковый. Но это было полбеды. Регина никогда не видела столь отталкивающей внешности, еле сдержалась, не отвела взгляд, как хотелось. Даже попыталась улыбнуться.

– Меня зовут Регина Ростоцкая. Я здесь по просьбе Вашего друга Бориса.

– Багомед? Он тоже здесь? – в кофейно-золотистых глазах мелькнула надежда.

– Нет. Он переживает и попросил меня помочь Вам. Я знаю, что Вы невиновны.

– Если я невиновен, отпустите меня, – пробасил человек-гора.

Архипов закашлялся. Регина посмотрела на него, а потом вернулась к задержанному.

– Все улики против Вас. И алиби нет.

Марк Климчук опустил голову.

– Скажите, а как Вы получили увечья? – набралась смелости Ростоцкая. Удобно ли задавать такие вопросы?

– Долгая история. На пожаре обгорел.

Девушка прикоснулась к кулакам размером с телячью голову, которые задержанный положил перед собой. Мрачная комната с ослепляющей лампой под потолком затряслась, а потом распалась, как компьютерная картинка – на пиксели.

У Марка в тот день был заслуженный выходной. В городском парке играла весёлая музыка, молодёжь каталась на роликах и бордах, дети визжали от брызг фонтана. Девушка, с которой познакомились в интернете, держала его под руку и кокетливо откусывала мороженое. Марк скосил глаза вниз. Красивая.

День пролетел, как одно мгновенье, пришла пора расставаться. Проводил красавицу до дома, по дороге к себе романтично вздыхал, разглядывая звёзды, и на тебе – работа нашла его и тут. Дом на соседней от него улице полыхал как факел в ночи – издалека видно.

– Есть кто-нибудь в доме? – спросил Марк у зевак. Стервятники всегда поблизости кружат. Чужое горе для них, как приманка – невозможно устоять и не полюбоваться.

– Да черт его знает. Тут мать с тремя ребятишками живёт.

– Пожарных вызвали?

– Едут.

Марк обошёл дом. В окне мелькнуло испуганное детское личико. Раздумывать не было времени. Ворвался в горящее жилище, старших вытащил во двор, а младшего пришлось искать – под кроватью спрятался. Нерадивая мамаша оставила детей без присмотра. Как потом выяснилось, славно погуляла у подружки.

– Климчук, ты обалдел?! Тоже мне герой-переросток нашёлся, – начальник пожарной службы склонился над ним, загораживая круглым гладким черепом всё пространство.

– Где я? – спросил Марк, постепенно приходя в сознание.

– В больнице. Ты зачем полез в огонь без инструментов и снаряжения? Мы с Борисом всю ночь не спали из-за тебя, дурака моченного.

– Дети живы?

– Живы, брат, живы! – подал радостный голос Багомед.

– Дети живы, а ты обгорел, как чёрт из преисподней. Смотреть страшно.

Регина убрала руку от мощного кулака. Допросная комната вернулась на место. В помещении стало светлее, и дышалось свободнее. Марк Климчук не казался ей таким уж противным. Ну, ожоги, ну, деформировалась кожа, с кем не бывает. У неё вон тоже на шее и на теле не всё гладко.

– С потерпевшей где познакомились? – сухо поинтересовался следователь.

– Вызвал по номеру 03, так и познакомились, – также сухо ответил задержанный.

Регина чувствовала, что Марк не договаривает, а она должна, нет, просто обязана знать подробности. Задержанный после увиденного воспоминания стал ей ближе. Он тоже бросился в горящий дом, как она когда-то в детстве, когда спасала младшего брата. Он тоже обгорел и страдал от этого, как она страдает до сих пор, стесняется ожогов и боится воспоминаний. Они с ним одной крови, как Маугли с волчатами из джунглей.

– А что произошло? – спросила она и прикоснулась к его руке.

Второй раз реальность рассыпалась на мелкие гранулы, и Регина очутилась в простенькой квартире пожарного.

Марк лежал на спине и задыхался. Ноги положил на подлокотник, они не помещались, диван для него был мал.

– Слушай, брат, скажи, что дать? Какие таблетки нужны? – суетился взволнованный Багомед.

– Там, – прохрипел гигант и показал на полированный журнальный столик у пухлого просиженного кресла.

– Ты только не волнуйся, пожалуйста. Что они понимают, а?

Южанин нашёл три пузырька и поднёс к лицу друга. Тот выбрал один, пшикнул в открытый рот, успокоился, задышал ровнее.

Марк прикрыл глаза, и услужливая память опять вытащила неприятную сцену. Непоседливый Багомед потащил его гулять в парк. Марк чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но всё же попёрся. На что он надеялся? Дурак.

Люди шарахались от него, как от прокажённого. Девушки кривились и отворачивались. Дети плакали и убегали к родителям, ища защиты от монстра.

– Не будешь слушаться, тебя вон тот дядя заберёт, – пугала капризного малыша молоденькая мамаша.

– Ты зачем так говоришь, женщина?! – вступился за друга Багомед.

– С такой рожой дома надо сидеть, а не людей в парке пугать, – подключился коротко стриженный папаша капризного малыша и демонстративно сплюнул под ноги. Проваливай или получишь!

– Эх вы. Что за люди такие, а?! Он детей из огня спасал, а вы его обижаете. Нехорошо, да, – пристыдил чернявый пожарный, но Марк этого уже не слышал.

Добежал до дома без остановок и плюхнулся на скрипучий диван. Когда Багомед зашёл в квартиру, благо ключи у него были, Марк уже задыхался. Едкий дым того самого пожара основательно сжёг лёгкие. Приступы случались от волнения.

Звонок в дверь вытащил его из болезненного воспоминания. Кто это?

– Я скорую помощь вызвал, – пояснил Багомед и пошёл открывать.

Пусть делает, что хочет. Марку безразлично. Он решил, что жить ему незачем. Вот останется один и руки на себя наложит. Однако через минуту планы на жизнь у больного резко поменялись.

Марк никогда не видел ангелов. А в фильмах у них было яркое свечение вокруг головы, и они спасают. Над ним склонился ангел. Ей богу! И свечение, и спасение – всё в одной женщине.

– Здесь болит? – спросил ангел в белом, наспех накинутом халате. Золотистые волосы спрятались под лазурной шапочкой, оттеняя глаза – два океана.

– Как Вас зовут? – спросил Марк.

– Я – врач. Фельдшер Илона Хабарова. Вы меня слышите?

Конечно, Марк слышал. И видел. Ангел не кривилась, не отвернулась, смотрела на него не просто без отвращения, а с участием. Марк влюбился сразу и наповал. Диагноз окончательный.

– Руслан, послушай. Марк не тот человек, которого ты ищешь. Совсем не тот, – сказала Регина, хватая Архипова за локоть.

Приходилось кивать знакомым, проходящим мимо них в коридоре следственного комитета. Какая прекрасная пара – красавица из архива и следователь с боевыми наградами. Гордость учреждения.

– Ну и что ты узнала по своим в кавычках каналам? – спросил Руслан и нахмурился.

Главный подозреваемый сейчас окажется чист, как младенец, и придётся искать нового.

– Знаешь, откуда у него увечья? Он вне дежурства спасал детей из горящего дома. Не только лицо, лёгкие сжёг. Как думаешь, такой человек способен на жестокое убийство?

– В принципе, всё возможно. Но я сам начинаю сомневаться. Уж больно всё ровненько. И мотив есть – отвергнутая любовь, и возможность – приезжал навещать, и улики в квартире нашли. Чую, что это хорошо спланированная подстава.

– Вот видишь! – обрадовалась Регина, что не нужно убеждать в невиновности пожарного. – У тебя тоже хорошо развита интуиция.

– Давай так договоримся. Я тебя ввожу в курс дела, а ты соглашаешься ехать в свадебное путешествие на море, – сказал Руслан, наклонив голову на бок. Змей-искуситель.

Ростоцкая поджала нижнюю губу, сдвинула брови, задумалась. ПЛЯЖ. Одно это слово вызывало животный ужас, предательский холодок, колючий спазм в желудке. Регина вздохнула. А что делать? Она пообещала помочь, да и платье само себя не купит.

– Договорились. Но с одним условием, – сказала Регина, поднимая вверх указательный палец. С условием. С одним.

– С каким ещё условием? – насторожился Руслан.

– Мы идём с тобой репетировать свадебный танец.

– Куда?

– В старом клубе работает танцевальная студия. Там Анютка занимается. Думаю, преподаватель сможет и наш танец поставить.

– Хорошо, – нехотя согласился жених. Времени и так не хватает, но что делать. Хочется на море.

В столовой следственного комитета пахло окрошкой и пирожками с капустой. Однако Архипов взял себе пюре и котлету с подливой, рецептом которой владели только повара советской закалки. В домашних условиях повторить невозможно. Регина пробовала, но получилось нечто невнятное, отдалённо напоминающее мученическую смерть азиатских насекомых – гадость, одним словом.

– Значит так. Докладываю, – сказал Руслан, отправляя в рот последний кусочек котлеты. – Хабарова Илона Ивановна. Тридцать семь полных лет. Первый муж скончался. Растит дочь от первого брака, девушке шестнадцать лет. Дочь проживает с бабушкой в деревне.

– Интересно, почему не с матерью.

– Хороший вопрос. Нужно выяснить. Дальше слушай. Второй брак. Муж Кирилл Хабаров работает в местной газете фотографом, также владеет собственной фотостудией.

– Алиби есть? – заинтересовалась старший архивист. Вот она – спасительная соломинка.

– К сожалению, да. Есть алиби.

Дорогая редакция

Яблочный спас в областном центре справляли на широкую ногу. С песнями, с ярмаркой, с освещением плодов в храме. А какой аромат стоял! М-м-м… Даже центральную улицу перекрывали для праздника. Ну и что, что лету конец. Зато новый урожай символизировал новую жизнь. Лучшую.

Старший оперуполномоченный Берёзкин вытер лоб и шею платком, смахнул солёные капли пота с рыжих ресниц. Отжал кусочек материи, сложил вчетверо и положил в карман брюк. Пригодится ещё. Он чувствовал себя рыбой, мокрой скользкой селёдкой со специфическим запашком. Жара стоит не продохнуть, а ему пришлось мотаться целый день. Сначала ехать в редакцию, разговаривать с начальником Кирилла Хабарова.

Была ли командировка, о которой сообщил муж потерпевшей. Да, была. Куда, когда и зачем отправляли? В областной центр. В воскресенье. Снимать репортаж, фестиваль "Яблочный спас", красочное мероприятие областного значения, знаете ли. Есть командировочное удостоверение? Конечно. Копию, пожалуйста, сделайте. Билеты, квитанция из гостиницы? Всё в наличии.

Но Архипову этого оказалось не достаточно. Отправил его в областной центр алиби проверять. Теперь Берёзкин пОтом обливается, а следователь в прохладном кабинетике допросы устраивает. Эх, несправедлива жизнь. Говорила мне мамка, учись, сынок, а я не слушал.

В заштатной гостинице на окраине областного центра на полу лежали вытертые тысячами ног, когда-то красные ковровые дорожки, на стенах в пластиковых рамах висели пожелтевшие постеры, привет из девяностых, а в мутных вазочках пылились полинялые тряпичные розы. Веяние времени – зону ресепшн – отделали белыми панелями под мрамор и украсили современными наклейками – бабочки, принцессы и цветы.

– Ой, а я помню, помню этого мужчину, как же. Был такой постоялец, был. Видный такой, да.

Старшая горничная, грузная женщина с непрокрашенными корнями волос и пожилым маникюром пригляделась к предъявленной фотографии, закивала утвердительно и продолжила складывать чистое постельное бельё. Ловко, ни единой складочки.

– Во сколько он заехал, помните?

– Вечером, часов в семь, – сказала женщина, задумавшись на секунду. – Весь обвешанный сумками специальными. Фотокамера там у него, что ли, штативы. Ой, я в этом не разбираюсь.

– До утра не отлучался?

– Да нет. Приходил часиков в девять, утюг попросил. Вежливый такой, шоколадкой угостил. Лощёный, волосы назад зачесаны. А утром, часов в семь, заспанный, утюг вернул. "Грацияс" сказал. Спасибо, что ли? По-иностранному я не понимаю.

– Ну, типа того, по-иностранному.

– Как его не запомнить? У нас такие вежливые мужчины редко останавливаются.

Берёзкин всё записал, Архипову передал слово в слово.

М-да, алиби железное, даже железобетонное.

* * *

Регина обречённо открыла глаза. По свежему сырому ветру и запаху она уже поняла, что стоит на монастырской стене. В пижаме и полосатых гольфах. Опять. Уже знакомая монахиня в чёрном клобуке стояла рядом, высоко задрав голову, синие глаза-льдинки смотрели в небо. Чёрный ворон, и совсем это не Гриша, кружил в предрассветном тумане, широко раскинув крылья.

– Уходи! – повернулась к ней монахиня.

– Что? – переспросила девушка.

Ворон начал резко пикировать. И прямо на неё, на Регину Ростоцкую. Девушка оцепенела и не могла сдвинуться с места.

– Что с тобой? Регина, проснись! Всё хорошо. Я здесь.

Регина открыла глаза и закрыла рот. Она кричала во сне. Встревоженное лицо Руслана находилось прямо перед ней.

– Просто страшный сон приснился, – успокоила она жениха.

– Ты мне это дело давай прекращай. Завязывай с плохими снами, – отчитал её Архипов и поцеловал в нос. – И вообще, по-моему, пора вставать, завтракать, разговоры разговаривать.

– Ой! Я проспала что ли?

– Так точно.

– Ладно. Сейчас по-быстрому что-нибудь приготовлю.

По-быстрому получились бутерброды с колбасой и сыром, чай и варенье. Неприхотливый Архипов нахваливал и эту импровизированную стряпню.

– Забыл вчера сказать. Мама завтра прилетает, – сказал Руслан с набитым ртом.

– И где? Вернее, куда? – насторожилась будущая невестка.

– У подруги остановится. Но вечером придёт к нам. Знакомиться.

Регина подавилась. Долго кашляла. Архипов подошёл, заботливо похлопал по спине.

– Предупреждать же надо, – сказала Ростоцкая.

– Ну, вот. Я предупреждаю.

– Боже, что я буду готовить?! Дом не убран. Работы непочатый край.

– Ты – трусиха. Признайся, – догадался мужчина. – Боишься встречи и знакомства?

– Я и не скрываю этого, – сказала девушка. Упрямая складка образовалась между бровей.

Регина и, правда, боялась этой встречи. Свою мать она уже почти не помнила. Да и в детстве не слишком много времени они проводили вместе. Родители-археологи всё время разъезжали по экспедициям. Как себя вести с матерью жениха, она понятия не имела, и от этого нервничала ещё больше.

– Не волнуйся. Она тебя полюбит, вот увидишь. Потому что я тебя люблю, – сказал Руслан, наклонился и поцеловал.

На работу она пришла со счастливой улыбкой. Любит! Любит! Любит! Она была готова слышать это каждый день и каждый час. Регина давно перестала верить, что кто-нибудь её полюбит. По-настоящему. Искренне. Кто-нибудь сможет увидеть её изуродованное огнём тело и не отвернуться в ужасе. А этот кто-нибудь жил рядом и тоже страдал. От недопонимания, от капризной жены. Её бывший одноклассник Руслан, вот кто.

Зинаида Ивановна заметила счастливую улыбку коллеги, но, слава Богу, никак не прокомментировала. А в обед Регина схватила сумку и направилась в редакцию городской газеты.

Пресса переживала трудные времена. "Бумагу" вообще перестали покупать. Только пенсионеры комсомольской закалки требовали свежих новостей, напечатанных типографским способом. Подрастающее поколение полностью окунулось в интернет. "Старградские вести" сосредоточились на виртуальном пространстве, но не забывали о взрослых товарищах, наиболее активных читателях прессы.

Главный редактор Никаноров оглаживал лысый затылок, раздумывая над тем, как составить следующий выпуск газеты, чтобы и старшим угодить, и молодежь привлечь. И нашим, и вашим, так сказать. Задачка ещё та. В дверь вежливо постучали, и на пороге возникла симпатичная брюнетка. Мужчина инстинктивно втянул живот.

– Регина Ростоцкая. Следственный комитет, – представилась красавица, распахнув перед ним красную корочку.

– Очень, очень приятно, – сказал Никаноров, вышел из-за стола, не глядя в документ, расшаркался, поцеловал даме руку, указал на стул посетителя и сам сел рядом.

Главред масляно улыбался, не сводя с неё глаз. Регина смутилась, но быстро взяла себя в руки.

– Меня интересует Кирилл Хабаров.

– Вот как, – разочаровано сказал Никаноров и отодвинулся от девушки. – Вам нужен наш мачо.

– Почему мачо? Он что, бабник? – спросила Регина, округлив глаза.

– Да нет. Просто любит всякие испанские словечки вставлять в речь. И эта его красная гербера. Сплошной выпендрёж, в общем. Ну, что Хабаров. Штатный фотограф. Профессионал, так сказать. А почему Вы спрашиваете? Он что-то натворил?

– Простая проверка. Он давно работает в газете?

– Лет десять точно, – сказал Никаноров, подумав. – Да, точно.

– А как человек, какой он?

– Хороший семьянин. Двенадцать лет брака – это вам не фунт изюма. Тем более женщину взял с прицепом, так сказать. Дочка у неё от первого брака.

Никаноров встал и вернулся за рабочий стол.

– Хабаров – чуткий, отзывчивый, всегда готов к командировкам, так сказать.

– Кстати, а зачем Вы его отправляли в областной центр?

– Как зачем?! Вы что про праздник не слышали? – спросил главред, всплеснув руками. Ну, дела. – Яблочный спас, дорогуша. Фестиваль. Это же новость! Тем более и наши, старградские яблочки там участвовали. Наша гордость, так сказать.

– И фотографии уже есть?

– Конечно! Я же говорю, Хабаров – профи на сто пятьдесят процентов. Вы только взгляните, какие фото, какие краски. Умница, а не парень.

Регина подошла к монитору и удивилась. Никаноров не обманул. Фестиваль "Яблочный спас" буйствовал в цвете и эмоциях. Яблоки, зелёные, жёлтые, красные, всех размеров и форм, главенствовали на празднике. Фотографу удалось поймать в объектив фрукты и людей – движение, ракурс, позу, выстроить композицию таким образом, что казалось, ты сам лично присутствовал на этом яблочном безумии. Профи.

Коллектив газеты хоть был и небольшой, но подвижный и громкоголосый. Кирилл Хабаров сидел в большой комнате, где переговаривались, стояли, ходили, обсуждали статьи, корректуру, гранки, ещё человек десять. Проходной двор.

– А вот и он, наш печальный герой, – подвёл Никаноров посетительницу к мужчине в чёрной рубашке и чёрных отглаженных брюках. – Кирилл, мои соболезнования. Наслышан о твоём горе. Крепись, мой друг, крепись.

Главред пожал фотографу руку, похлопал по плечу, Регине поцеловал на прощание кончики пальцев, слегка поклонился и с фразой "Карпов, негодяй, сколько можно ждать материал о старградских купцах?" удалился из комнаты.

На рабочем столе Ростоцкая заметила фотографию в деревянной рамке, на ней Илона и маленькая девочка на плечах Кирилла выглядели счастливыми.

– Где мы можем поговорить спокойно? – спросила она.

– А что Вы хотели? Со мной вчера уже разговаривали Ваши коллеги, – набычился Хабаров, что ему совершенно не подходило.

Впечатление он производил человека, лёгкого в общении. Кириллу было за сорок, но выглядел он максимум на тридцать пять – эдакий взрослый мальчик. Подтянутый, ухоженный, с претензией на элегантность и вечную молодость. Длинные тёмные волосы, аккуратно зачесанные назад, взгляд с поволокой, про который тётка Матильда говорила "блядские глаза", чётко очерченные губы и жёсткий подбородок.

– А разве Вы не хотите поскорее узнать, кто убил Вашу жену? – схитрила девушка, не оставляя ему выбора.

Фотограф пожал плечами и провёл её сложной системой коридоров в небольшую кухню. Туда периодически заглядывали сотрудники газеты, но было тихо.

– Расскажите, где Вы познакомились с супругой? – спросила Регина, разглядывая маленькую серебряную серёжку в мочке уха фотографа.

– Мне уже стукнуло тридцать. Я увидел её с подругой в таверне. Молодая, лет двадцать пять, хорошенькая. Такая chica. Блондинка, щёчки как наливные яблочки и глаза. Знаете, они были такие, что в них один раз посмотришь и забываешь обо всём. И цвет. Какой же у них был суперский цвет! Щедрая Адриатика и даже небо Барселоны не идут ни в какое сравнение.

Фотограф, вспоминая, мечтательно устремил взгляд светло-голубых, почти прозрачных глаз в потолок.

– Конечно, случился Amor, и я влюбился. Спросил, почему такая красивая девушка сидит такая печальная. Оказалось, что у неё скоропостижно скончался муж. Muerte. Разговорились, начали встречаться, а через месяц я переехал к ней.

– То есть вы жили в её квартире, – уточнила Ростоцкая, пробуя чай, любезно предложенный Хабаровым.

– А какое это имеет значение? – обиделся на намёк старградский мачо.

– Никакого. Просто уточняю.

– Я ей ремонт в однушке сделал. Тёще помог сарай построить и так, немного по хозяйству.

Регина посмотрела на щеголеватого фотографа. Где он и где сарай в деревне? Девушка как бы случайно притронулась к руке мужчины. Редакционная кухонька всколыхнулась и уплыла в сторону. А на смену ей Ростоцкая увидела квартиру Илоны двенадцать лет назад.

Молодая женщина и, правда, была хороша собой. Они стояли посреди комнаты, Илона крутила в руках красную герберу, а Кирилл любовался ею. Не мог насмотреться в эти глаза, вобравшие в себя океан. А как же от неё пахло! Так пахнет яблоками в саду. Густой аромат окутывал её всегда, где бы она ни находилась. Так бы и съел.

– Потолок осыпается. Надо уже ремонт начинать, – сказала Илона, задрав голову.

– Не волнуйся. Я всё сделаю. Будет magníficamente, – сказал Кирилл, рисую букву О из большого и указательного пальцев.

– Ты у меня – чудо, – сказала она, обхватывая его за шею.

– Только знаешь что. Может, ты увезёшь ребёнка к матери?

– Почему? – встревожилась женщина и отодвинулась. Если выбирать между мужиком и дочкой, она, не задумываясь, оставит Оленьку, а его взашей.

– Ну, здесь будет грязь и строительная пыль. А там всё-таки свежий воздух.

Никакого ремонта он сам делать не собирался. Вот ещё, руки марать. Заплатил двум киргизам, они и потолки покрасили, и обои переклеили, и ламинат уложили, и ванную обновили. Дел-то! Зато когда приехал к тёще, нужно было показать себя. Построил сарай. На крыше старого деревенского дома черепицу переложил. Девчушку щекотал, кружил по двору, Оля хохотала, заливалась. Много ли трёхлетней малышке надо для веселья? Илона счастливо улыбалась, любовалась ими. Посадил падчерицу на плечи, жену к себе притянул. А ну-ка, мать, щёлкните нас на память.

Тёща сама оставила внучку на лето. Пусть бегает. Всё не город. А сарай развалился перед их отъездом. Повезло, что никто не пострадал. Ну, не созданы эти руки для физической работы. Он же старался. Что он виноват, что ли? Он – фотограф. Он родился, чтобы видеть и запечатлевать красоту, perfección, а не сараи строить.

Ну, в общем, да. Не у всех руки растут из нужного места. Регина убрала ладонь и вернулась в кухню редакции газеты, к фотографу. В кухню продолжали заходить люди, то батюшка заглянет в полном облачении, то десантник в полной амуниции. Странное место – редакция газеты.

– Кстати, Кирилл, а в каких войсках служили вы? – вдруг спросила Регина, захотелось узнать больше о муже жертвы. Какой он?

– Ни в каких войсках я не служил, – ответил фотограф, откидывая прядь назад. – Я непригоден для службы в армии. Paciente! Здоровье, знаете ли, не позволяет отдать долг Родине. Так и хожу в должниках.

– Я у Вас на компьютере видела заставку, где Вы танцуете. Это увлечение? – поинтересовалась Ростоцкая.

– Это не увлечение. Это даже больше, чем хобби. Это моя страсть. Что может быть прекраснее, чем слышать и слушать музыку и двигаться в ритме танца?

– Вы знакомы с Марком Климчуком? – спросила Регина, отхлебывая чай.

– С этим страшилкой? Не совсем знаком, но видел его пару раз. Проходу не давал жене. Тварь, – процедил Кирилл, сжимая губы. – Точно! Это он – убийца. Кто же ещё на такое способен?

– Вы уверены?

– Concreto! Улучил момент и напал на неё. Ненасытное чудовище! Вы должны его арестовать.

Хабаров встал, прошёлся туда-сюда, вернулся, предстал перед Региной.

– Знаете что? Я готов помогать следствию. Всё, что угодно, просите, сделаю.

Обессилено опустился на стул.

– Прошу одного – накажите убийцу моей жены, – сказал Кирилл дрогнувшим голосом, и слёзы покатились по щекам.

– Не волнуйтесь. Обязательно накажем.

Девушка протянула мужчине бумажный платок. Какой эмоциональный однако. Он вытер лицо и успокоился.

– У Вашей жены были недоброжелатели?

– Кажется, нет. Хотя подождите, ей угрожали месяц назад.

– Кто? – Регина вся обратилась в слух.

– Кто-то из пациентов. Какой-то дед скандалил, кажется.

Какой-то дед, хм. Конечно, нужно проверить, что ещё за дед нарисовался. Но не сегодня, не сегодня. Вечером придёт будущая свекровь, а у неё дома конь не валялся. Регина после работы забежала в магазин, купила недостающие продукты. Молочного поросёнка запечь не успеет, да и жалко его, если честно. Регина решила по-быстрому приготовить курицу, её почему-то не жалко, с картофелем и овощами. Поставила блюдо в духовку, а сама дом в божеский вид принялась приводить. И главное – не ошибиться с сервировкой! Мамаша Архипова такая чопорная, вот-вот по-английски заговорит.

"Не понимаю, что ты так носишься."

Гриша с возмущением следил за бегающей хозяйкой.

– Не каждый день такие люди в дом приходят, – сказала Регина, вытирая невидимую пыль с изразцов старинной печки, выходящей задней стороной в гостиную-кухню.

"Подумаешь, свекровь."

– Потому что у тебя никогда её не было. Поэтому ты такой смелый.

"Даже если бы и была, я бы палец о палец не ударил. Крыло о крыло? Пусть принимает меня таким, какой я есть. Красавцем, брюнетом с выдающимся профилем."

– Хватит меня смешить, Григорий, – расхохоталась Регина, останавливаясь на минуту.

Или может Гриша прав, не следует сильно стараться? Всё равно не оценит, если вредная. А если адекватная, то примет выбор сына даже в доме, заваленном хламом и завешенном паутиной. В таких размышлениях пролетело время, и девушка сама не заметила, как жених уже стоял в прихожей рядом с маленькой сухопарой дамой.

– Алла Андреевна, – представил Руслан мать.

– Добрый вечер. Проходите к столу, – пригласила Регина гостью.

– Можно я сначала дом осмотрю. Давно не бывала в таких интерьерах, – сказала Алла Андреевна, оглядываясь.

Подошла и потрогала резьбу на буфете.

– Карррр!

Гриша не любил, когда чужие прикасались к его буфету. Мало ли? Потом ложки серебряные пропадают.

Архипова вскрикнула и подняла удивлённые глаза.

– Не бойтесь. Это ручной ворон. Он не тронет.

"Ещё как трону! Не смотрите, что крыло сломано. Клюв хорошо работает."

– Хватит ворчать, Григорий. У нас гостья, – пожурил Руслан.

Теперь настала пора удивляться Регине. С каких пор он стал понимать птицу? Алла Андреевна поджала губы и пошла к портрету в центре гостиной.

– Это подлинник?

– Да.

– Мама, это предок Регины. Немецкий оружейник Ганс Ростоцкий, – ответил Архипов, разглядывая портрет с таким видом, будто он искусствовед со стажем.

– Какого херувима! Серьёзно? Что же Вы молчите, девушка?

– А что говорить? – не поняла хозяйка.

– Что у Вас такие занимательные предки. Что сохранился портрет. С каких времён?

– С петровских, – ответила Регина.

– Ты стала интересоваться живописью, мама? – съязвил Руслан.

– Вообще-то у тебя образованная мать. Если что, – сказала женщина, поджав губы.

– А образованные мамы едят после шести? – продолжил сын шутливый тон.

– Вы, наверно, проголодались с дороги. Проходите, – сказала хозяйка, жестом приглашая к накрытому столу. – А я сейчас курицу принесу.

Блюдо дымилось на большой круглой тарелке, источая ароматы, помогающие отделяться слюне, и на вкус удалось. Нашпигованная черносливом и яблоками, курица таяла во рту. Алла Андреевна даже округлила глаза и одобрительно закивала. Регина расслабилась. Вроде бы не такая она и чопорная. Но тут завибрировал телефон у гостьи в кармане.

– У аппарата. Нормально прилетела. У Руслана в гостях. Тебе тоже от него привет, – сказала Архипова в телефон. После паузы добавила. – Зубную щётку забери. Даже если она старая. В больнице ничего не нужно оставлять, чтобы не возвращаться. Всё. Отбой.

Женщина отключила телефон и сделала утомлённое лицо.

– Прошу прощения.

– Сестрёнка? – спросил Руслан, улыбаясь. – Всё также не умеет принимать решения без мамочки?

– Всё также. Это мой крест и мне его нести, – процитировала Алла Андреевна нетленку из старого кинофильма. – А как ваша работа? Я так понимаю, вы вместе работаете.

– Движется. Но это большой секрет, – сказал Архипов.

– Главное – не позорь честь мундира, сынок. А вообще ты – молодец! Отец тобой бы гордился.

Руслан зарумянился, как сдобная булочка в духовке. Регина раньше не видела его краснеющим. Оказывается, у всех есть ахиллесова пята.

– А чем он занимался, отец Руслана? – поинтересовалась невеста.

– Он принимал участие в боевых действиях, о которых нельзя рассказывать.

– А мама работала военным переводчиком. Но это тоже тайна, – перебил Архипов, прикладывая палец к пухлым губам. Совершенно секретно.

Алла Андреевна укоризненно покачала головой. Всё такой же шутник. При этом глаза смотрели на сына с большой любовью.

Вечер прошёл замечательно. Зря Регина так нервничала. Руслан пошёл провожать мать, а она перемыла посуду, улеглась в постель и уснула, не дожидаясь жениха. День был насыщенный, нервная дрожь прошла, и стоило прикрыть глаза и опустить голову на подушку, она мгновенно отключилась.

Промедление смерти подобно

Утром Регина не смогла разлепить глаз, когда зазвонил будильник, и они с Архиповым благополучно проспали. Носились, как ошпаренные, собирались, наспех пили чай и на работу почти не опоздали.

– Ну, как усё прошло? – вместо приветствия спросила Зинаида Ивановна, не успела Ростоцкая войти в кабинет. – Злюка – твоя будущая свекруха или нормальная старушенция?

– Вы знаете, не фея, конечно, но вполне себе сносная.

– Подожди, Регинушка. Она ещё себя покажет. Как детки народятся, будет лизти в вашу жизнь, – пыталась напугать коллегу женщина с богатым житейским опытом. Появление свекрови, хоть и приезжей, вызывало у Зинаиды Ивановны глухое чувство ревности, тоненький голосочек внутри подсказывал, что Регина может отдалиться от неё.

– Какие детки? Мы ещё об этом не думали, – возмутилась Ростоцкая.

– Ну, и зря, что не думали. Часики-то тикают. Тик-так. Тик-так.

Девушка фыркнула и нахмурилась. Ещё неизвестно, кто тут лезет в чужую жизнь.

– Лучше скажите мне вот что. Вы случайно не знаете Хабаровых? Он – фотограф, она – фельдшер на скорой помощи.

– Как же не знаю?! Илоночку весь город знает. Она ни одну життя спасла. Светлый человек. Царствие ей Небесное и вечный покой, – погрустнела Зинаида Ивановна и перекрестилась.

– Хорошо знали? – заинтересовалась Ростоцкая.

– А тебе на что? – спросила женщина, прищурилась, догадалась. – Никак её делом будешь заниматься. Мисс Марпл выходит на охоту?

– Попросили помочь, – замялась Регина.

– Ставь чайник. Я там, кстати, плюшек принесла. Расскажу, что знати.

Знала Глушко много. Городские сплетни не проходили мимо неё. Регина внимательно её выслушала, а в обед отправилась на станцию скорой помощи.

Водитель неотложки возился с машиной, когда Регина Ростоцкая зашла в гараж. Белый фургон 03 с красной полосой посередине стоял нараспашку, инструменты валялись на бетонном полу.

– Здравствуйте! Следственный комитет.

– Сергей, – представился водитель, вытер руки сначала о замызганную тряпку, потом о такие же замызганные штаны. Смотрел выжидающе настороженно. Всё сказал уже. Чего ещё надо?

– Мы получили информацию, что Илоне Хабаровой поступали угрозы. Это так?

Парень вытащил из нагрудного кармана пластинку жвачки, закинул в рот.

– Да, было такое. Полгода назад женщина одна умерла в нашей машине. Её мужик, седой такой старикан, винил Хабарову в смерти жены. Конкретно наезжал.

– Так. А поподробней?

– Ну, дедок один вызвал, значит, неотложку. Жене плохо, туда-сюда. А машины все заняты были. Мы освободились только через пятнадцать минут, приехали на адрес, а он уже сам повез бабку в больницу. Поймали его по пути. Илона только начала слушать пациентку, а та потеряла сознание и умерла.

Серёга вытащил изо рта жвачку, покатал между пальцев и выбросил в урну.

– Потом оказалось, что у неё была вирусная пневмония с острой дыхательной недостаточностью. Так, кажется, это называется.

– Муж как реагировал?

– Сначала писал жалобы на Илону Ивановну. Потом подкарауливал, грозился убить.

– Даже так? Убить? – спросила Регина, поднимая левую бровь.

– Ну, да, – сказал водитель и отвёл взгляд.

Что-то тут нечисто. Что не договаривает парень? Регина повернулась и как бы невзначай притронулась к руке Сергея. И гараж начал растворяться, пока совсем не сгинул, уступая месту кабине в карете скорой помощи. Ростоцкая погрузилась в воспоминания водителя.

Сергей положил голову на руль и прикрыл глаза, в них тысячи иголочек кололи изнутри, голова раскалывалась, трещала по всем швам. Он не спал всю ночь. В тридцать лет у него наконец-то появился наследник – мальчик, сын, гордость. И вот у этого мальчика прорезались зубы, с надрывом, с температурой, с текущими по подбородку слюнями. Серёга чувствовал боль сына, как свою. Всю ночь носил его на руках по комнате, успокаивал, а утром поехал на работу как зомби, с темнотой под глазами и жутким гулом в голове.

– Серёж, ты что заправиться забыл? – спросила Илона, садясь на переднее сидение.

– Забыл.

– У нас срочный вызов. Срочный! Доедем, может? Тут близко.

– Топливо на нуле. На обратную дорогу точно не хватит. Не волнуйся! Я быстро, – сказал Сергей и погнал машину на заправку.

Пятнадцать минут они потеряли, но именно этого времени не хватило, чтобы спасти жизнь пожилой женщине. Сергей знал, если об этом узнают в гараже на станции скорой помощи, его уволят. А ему сейчас никак нельзя терять работу – два иждивенца на шее сидят. Нет, без денег никак нельзя!

Неприятная ситуация – виноват Сергей, а обвинили в опоздании Илону. И молчит же, подлец, глаза отводит, но молчит. И Хабарова смолчала, пожалела новоиспечённого отца, приняла удар на себя.

Выяснить фамилию и адрес деда не составило большого труда. И вот Архипов и Ростоцкая, успела уже всё рассказать следователю, стояли перед дермантиновой дверью и жали на заливистый звонок. Дверь открылась как бы сама собой. Регина даже не заметила, кто это был. Женщина-тень в чёрном одеянии, не спросив, кто они, что они, откуда и зачем, ушла в комнату, приглашая за собой.

В небольшой комнате, зале, как говорили в таких домах, на столе, накрытой белой праздничной скатертью, кутья соседствовала с блинами и селёдкой, укрытой кружками лука, отпотевала бутылка водки из морозильной камеры, дымилась картошечка. С серванта взирала жизнерадостная фотография, перечеркнутая чёрной ленточкой. Поминки.

Во главе стола сидел подтянутый мужчина с проседью, с упрямой складкой на переносице, с армейской выправкой и тяжёлым взглядом. Поднял печально удивлённые глаза.

– Садитесь. Значит, Вы знали мою жену?

– Мы из следственного комитета, – представился Архипов, раскрывая удостоверение.

– Ну, наконец-то! – мелькнула вспышка неприкрытой радости у отставного военного. – Юра, налей. Помянем.

Старший Горюнов не говорил, а отдавал приказы. Юра, коренастый молодой человек, со свёрнутым на бок носом, наполнил две рюмки и поставил перед гостями.

– Завели всё-таки дело на Хабарову значит? – спросил дед, закусывая водку солёным огурцом.

– Не совсем так. Дело завели, но по факту убийства. Вы знали, что фельдшера, которой Вы угрожали, убили?

– Хабарову убили?! – опешил Горюнов. Внимательно посмотрел на представителей закона, догадался. – Отставить меня подозревать, я не знал. Наказал, значит, кто-то другой.

– Кто? – спросил Архипов, вытянув шею.

– Бог! Хоть я – коммунист, и в бога не верю. Потому что, если бы он существовал, и вся эта катавасия с апостолами была правдой, то моя жена была бы сейчас жива и здорова, а не сгнивала в сырой земле уже сорок дней.

– Расскажите, что случилось, – попросила Регина.

– Мы же с моей ненаглядной и в горе, и в радости тридцать восемь лет прожили, двух детей народили, в люди их вывели. Она меня с Афгана дождалась. Я ведь и воевал, и на дальних гарнизонах Родину и таких, как вы, защищал. Она везде была со мной, душа в душу, боевая подруга, значит. И вот мне шестьдесят три года, и я – вдовец, – сказал мужчина и посмотрел на фотографию с чёрной ленточкой.

Женщина-тень подошла к отцу, приобняла, дед благодарно прислонился к дочери.

– Батя, мы с сеструхой с тобой, не ссы, – поддержал отца по-своему коренастый Юра, хлопнул рюмашку и вышел из комнаты, которая она же зал.

– А почему? – обратился к сыскарям дед.

– Что почему? – участливо спросила Ростоцкая.

– Почему, говорю, жена моя умерла. А потому что какая-то, извините, коза диплом купила, а лечить не умеет или не хочет, – сказал Горюнов и стукнул по столу крепким кулаком.

Ростоцкая покосилась на жилистую руку. Такая запросто задушит или переломит тонкую женскую шею. Без особых усилий.

– Расскажите, что случилось в тот день, – перевел разговор в нужное русло Архипов.

– Гриппом она переболела. Осложнения начались. А в тот день задыхается, и всё тут. Удушье, значит. Я вызываю неотложку, ей хуже и хуже, а они не едут. Полчаса прошло, вызвал такси и в больницу повёз. Только в такси сели, а во дворе карета скорой помощи. Врач выбежала, Хабарова, значит, давай слушать. Дышите, говорит. А моя ненаглядная уже и не дышит. Умерла, значит.

Дед, вспоминая события, заплакал. Резко оборвав себя на полувсхлипе, оттёр влажные глаза ладонью, нахмурил глубокую складку на переносице.

– Ну и что это за скорая? Что это за врач? – Горюнов стукнул кулаком по белой нарядной скатерти второй раз.

– Где Вы были в ночь с воскресенья на понедельник? – спросил следователь.

– Дома был. Если подозреваете меня, знайте, не убивал я медичку. А следовало бы.

Регина опять же участливо прикоснулась к шершавой стариковской ладони, мол, хорошо всё будет, не надо волноваться. Поминки растворились, как утренний сон, а Ростоцкая перенеслась недалеко, в эту же квартиру, только на кухню.

Горюнов смотрел на сына. Юра стоял, опираясь на широкий старый подоконник с наплывами пожелтевшей краски, и смотрел в окно. И в кого он такой ершистый? Мать – тихоня, святая женщина, сколько всего терпела. Неужели в меня?

– Опомнись! Что ты говоришь?! – испугался за упрямого дурака Горюнов-старший, подошёл сзади, положил руку на плечо сыну.

– Ты сам хотел и кричал об этом. Забыл?

– Я в сердцах кричал, от отчаяния, от горя.

– Скоро сорок дней будет, как мамы не стало, а никто, слышишь, ни одна падла не ответила за её смерть, – процедил Юра и скинул руку отца с плеча.

– Медичка та, фельдшерица извинилась, между прочим.

– Пусть засунет в задницу свои извинялки. Я убью эту тварь, – сказал парень с твёрдостью железобетона и вышел из кухни.

Регина убрала руку, моргнула, вернулась за стол, шепнула Архипову. Сына надо брать, он угрожал убийством. Руслан заметался по квартирке, всего-то две комнаты и кухня. Нету нигде парнишки, сбежал паршивец. Когда успел?

– Где Ваш сын? – спросил он Горюнова.

– А я почём знаю? – дед пожал плечами.

– Где Ваш брат? – обратился следователь теперь уже к женщине-тени.

Та что-то промычала в ответ. Ищите ветра в поле.

– Берёзкин, привет. Пробей Юрия Горюнова по базе. Ага, жду.

Архипов с телефоном у уха ходил по комнате, как медведь в клетке – тесно. Как же так?! Из-под носа убежал. Профукал подозреваемого, а может и убийцу. Чем чёрт не шутит?

– Что? Отсидел за убийство? Это точно? – спросил следователь и посмотрел на деда.

Дед поджал губы и отвернулся. Партизан хренов.

– Значит так. Объявляй Юрия Горюнова в розыск по подозрению в убийстве Илоны Хабаровой.

Наступил вечер. Юрка сбежал, и ничего с этим не поделаешь. Как Архипову не хотелось, но Регина всё-таки потащила его в танцевальный зал. Он-то позабыл о своём обещании отрепетировать свадебный танец.

– Здравствуйте! Проходите, я научу вас танцевать, – просто, без претензии на чудо заверила их совсем ещё молодая преподавательница танцев.

Вера Михайловна Панова выглядела не старше двадцати пяти лет. Её можно было бы назвать знойной красавицей. Смуглая кожа, глаза болотного цвета, дерзкий вздёрнутый носик. Такие особы сводили с ума мужчин с легкостью южного ветра, походя, подчас не замечая жертв.

– Левая нога, правая в сторону, приставка! – командовала она, а они должны были повторять движения за ней.

Она стояла к ним спиной, но Регина и Руслан прекрасно видели её и спереди – преподавательница отражалась в зеркальной стене. Каштановые волосы волной спускались до поясницы Веры Михайловны. Заткнутый за ухо красный цветок сочетался с цветом помады на её губах и смотрелся эффектно.

– Раз, два, три. One, two, three. Раз, два, три, – задавала ритм движениям девушка.

Они двигались квадратиком, расходились, встречались, раскручивались. Сорок пять минут выкрутасов, и под конец занятия пара научилась танцевать вполне сносно.

* * *

Ники припарковала новенький Сааб на госпитальной стоянке и выключила двигатель. Сейчас, сейчас она наберётся сил, натянет на лицо фальшиво бодрую улыбку и поднимется на третий этаж. Отгонит от себя липкие сочувствующие взгляды медперсонала и откроет дверь палаты, где лежит мать.

А мать спала, удивлённо страдальчески подняв брови, укрытая больничной простынкой. Неужели этого она хотела? Мама приехала в эту холодно-надменную страну и с нуля подняла бизнес до небес. Не сразу получилось, не верили чужестранке бизнес-партнёры. Но когда у женщины мечта подарить дочери лучшее образование, занятие по душе, и, самое главное, чтобы ребёнок ни в чём не нуждался, она способна фьорды свернуть и северное море осушить. Не стой у неё на пути!

– Доченька, ты пришла, – сказала мама и попыталась привстать.

– Лежи, лежи, – сказала Ники и уложила её обратно.

– Недолго мне осталось.

– Не говори так. Прошу.

– Я тебе главного не сказала.

– Расскажешь ещё, – пыталась отмахнуться девушка.

– Боюсь не успеть. Слушай. Не повторяй моих ошибок. Не люби так сильно человека, как я любила твоего отца.

– Разве это плохо – любить?

– Любить – хорошо. А вот когда тебя бросают и уходят к молодой – это плохо. Это больно. Это разрушает твоё здоровье.

– Ты мне не рассказывала про это, – нахмурились Ники.

– Берегла тебя, ты маленькая была, когда отец нас бросил ради этой девки. Я ведь из-за неё язву заработала. Нервничала, переживала, и вот к чему это привело, – сказала мама и обвела рукой палату. – Сгниваю изнутри. Спрашивается, зачем? Зачем это было нужно. Дура я была, вот кто.

– Нет. Ты – не дура. Как её звали? Эту девку.

– Неважно уже.

В боксе только мальчики

Регина нехотя открыла глаза. Руслан уже встал и в поисках чистых носков шебуршал в скрипучем шкафу. Для кого-то суббота – выходной день, но только не для него. Дело нераскрыто, начальство подгоняет, отдыхать некогда.

– Как хорошо, что ты проснулась, – сказал Архипов, присев на краешек кровати.

– Ты хотел пожелать мне доброго утра? – спросила Регина, потягиваясь.

– И это тоже.

– А что ещё?

– Сегодня в обед идём выбирать свадебный костюм. Мама к нам тоже присоединится.

– Типа сами мы не справимся или как?

– Типа она хочет сделать подарок, оплатив покупку костюма.

– Понятно.

– Ты что сердишься? Тебе не понравилась моя мама? – спросил Руслан, взяв в руку её подбородок, чтобы не отвернулась и ответила честно.

– Не сержусь. И мама твоя очаровательная женщина, – ответила Регина, пытаясь высвободиться.

– Тогда в чём дело? – настаивал жених.

– Я не уверена, что наши с ней вкусы совпадут. И тут может возникнуть две ситуации. Первая – мне не понравится её выбор, но я промолчу и буду себя чувствовать плохо каждый раз, глядя на тебя в "нелюбимом" костюме.

– Так. А вторая какая ситуация?

– Я не промолчу, и мы поссоримся перед свадьбой.

– Значит так. Не выдумывай. Ничего вы не поссоритесь. Я такой команды не давал. Если костюм тебе не подойдёт, подмигнёшь, и я скажу, что не хочу его брать. Вот и всё.

Ни поссориться из-за костюма, ни даже его выбрать в субботу не получилось. На выезде из города поймали Юрия Горюнова. Какие уж тут свадебные приготовления?

* * *

Бежать, бежать, бежать!

Я больше не хочу в тюрьму, я больше не хочу на зону.

Юра Горюнов, к тридцати годам имевший одну серьёзную ходку, бежал что было сил. А сил у него было хоть отбавляй. Годы тренировок давали о себе знать. Это сейчас он – в отбросах общества, с судимостью, с трудом нашёл работу, а раньше во дворе его называли Юрка Боксёр. И боялись. Боялись слово против сказать, даже косо взглянуть и то боялись. И дворов было много на его боксёрском счету, отца носило по гарнизонам необъятной Родины всё его детство. И везде он мог правильно себя поставить.

Загордился Юрка, в безнаказанность свою поверил, полез в драку как обычно, силушку, в зале накачанную, не рассчитал да и убил. И посадили. А в тюрьме боксёров немного, но обучение проходит быстро – будешь ерепениться, ноги сломаем, будешь с паханом дружить, накормим. Не нравилось Юрке перед туберкулёзным уркой дорогу расчищать, чтобы фраера боялись, а пришлось. Поэтому…

Не хочу на зону! Бежать, бежать, бежать!

Можно у старого кореша пересидеть, а потом из города бочком, бочком, и рвануть по стране автостопом.

– И так, Горюнов. Повторяю вопрос. Почему Вы бежали? – спросил Архипов задержанного.

Автостопом у него не получилось. Первый пост дорожно-постовой службы остановил. Ориентировки получили, каждой автомашине под капот заглядывали, поймали беглеца.

– Чё, молчать будешь, Боксёр? Ты убил Илону Хабарову? – следователь повысил голос.

– Да, не я это, начальник! Не я! – взорвался Юрка.

– Ты ведь кричал, что убьёшь.

– Хотел убить, да. Фуфло гнать не буду.

– А потом чё, передумал? – ехидно спросил Архипов. – Астрологический прогноз не рекомендовал душить женщин, когда Венера вступает в активную фазу?

– Я в бешенство впал, когда отец рассказал, что мать из-за медички умерла. Подкараулил её у станции скорой помощи, поговорить хотел "душевно". Догоняешь?

– Сорвался и задушил?

– Нет! Не шей мне мокруху, начальник! Не моя это работа, – выкрикнул Юрка, поднимая вверх руки в наручниках.

– А чья?

– Откуда я знаю? Не стал я её трогать. Даже разговаривать не стал. Хорошая она была, видно, баба. Ошибся отец, – сказал Юрка и посмотрел в глаза следователю прямо. Честно.

Неужели врёт? На актёра не похож. Регина Ростоцкая, сидящая рядом со следователем, дотронулась до руки подозреваемого, якобы проверяя наручники. Допросная комната качнулась и разлетелась на мелкие кусочки, как брошенная на кафель пьяная рюмка.

Юрка тяжело дышал. В голове пульсировала боль. Эта боль да свёрнутый нос – награда за сотни проведённых на ринге боёв. Убью, суку!

Мать. Сколько она натерпелась по жизни. Из-за него, из-за отца. Он только сейчас начал понимать, сколько горя ей принёс, сколько страданий. Только на зоне почувствовал, что ближе мамы нет никого на свете. И вот её не стало. Ничего, он найдёт эту падлу докторицу и объяснит ей всё по понятиям.

Солнце слепило, приходилось щуриться. Юрка стоял за углом старого здания у станции скорой помощи, сплёвывал, выглядывая из-за осыпающегося кирпича. Надо выждать и без свидетелей побазарить. У входа переминалось с ноги на ногу страшилище из детских сказок. Здоровенная глыба с уродливым лицом заглядывала в лицо выходивших женщин, те шарахались и ускоряли шаг. Конкурент?

Симпатичная блондиночка показалась в дверях неожиданно, увидела громилу, улыбнулась, смущаясь. Страшилище протягивало ей цветы.

– Ой, что Вы, Марк, не надо!

– Вы мне жизнь спасли, Илона, – пробасил человек-гора.

Спасибо, спасибо, благодарю. Бла, бла, бла. Докторица не кривилась, как все остальные тёлки, а смотрела на уродца просто, по-человечески.

Ишь ты. Жизнь спасла, значит. Может, путает чего отец? Может, не виновата она в матушкиной смерти? Обмозговать надо. Юрка развернулся и ушёл.

Регина отпустила руку подозреваемого. Воспоминания Боксёра растаяли. Потёртые серые стены допросной комнаты вернулись на место. Ростоцкая пошепталась с Архиповым. Правду говорит Юрка, не убивал он Хабарову. Отпускать его надо.

– А почему ты бежал от нас? – спросил следователь в недоумении.

Опять стройная версия рассыпалась в прах.

– Ну, я это… подумал вы меня за драку возьмёте, – сказал задержанный, почесывая свёрнутый нос.

– Какую ещё драку?!

– Я тут это… на днях двух придурков отметелил у кабака.

– Каких придурков? У какого кабака?

– Я фамилии не спрашивал. Они к девушке приставали, я и заступился.

– Всё. Иди отсюда. Время только отнимаешь, – проворчал Архипов и махнул рукой. Выпускайте его, конвойные.

Не было такой драки в сводках. Закрывать Юрия Горюнова не за что. Архипов клюнул Регину в щёчку, вечером буду не поздно, обещаю-обещаю, и убежал дописывать рапорты, отчёты, докладные.

Ростоцкая вспомнила, что ужин у неё готов, и вечер свободный. А не нагрянуть ли ей в книжный магазин? Книгоголика тянуло в места боевой славы. Денег у неё всё равно нет, так что это посещение было безопасно для семейного, теперь уже бюджета. Регина зашла и потянула носом в сторону стеллажей. В любимом книжном магазине пахло свежей типографской краской, шуршали новенькие страницы – кто-то за стеллажами листал книгу. Глаза разбегались. Столько новинок появилось! Руки потянулись к книжке в суперобложке модного автора. Хочу-хочу!

– Какая встреча! И Вы здесь? Magníficamente.

Регина оглянулась. За спиной стоял Кирилл Хабаров собственной персоной. Франтоватый фотограф держал в руках корзинку с покупками.

– Добрый вечер. Книги любите? – спросила Ростоцкая, заглядывая в корзинку. Что у него там?

– Люблю, – просто ответил Кирилл, театрально склонив голову. Мол, не судите строго, таков я.

– Детские сказки предпочитаете? – удивилась девушка.

– Это я не для себя.

Странно. У Хабарова детей нет. Падчерица – подросток. А книжки с пометкой 3+.

– А для кого, если не секрет? – не могла унять любопытство Регина.

– Для приюта. Я иногда покупаю для них книги и игрушки. В прошлом году приезжал на фоторепортаж. А у деток, знаете, всё такое старенькое, потрёпанное. Вот теперь иногда покупаю и отвожу в приют, – сказал фотограф, указывая на полную корзинку.

– У Вас доброе сердце, – сказала Регина, всматриваясь в глаза с поволокой, те самые, которые "блядские".

– А как там ваше расследование? – спросил Хабаров, меняя тему. – Убийце моей жены предъявили обвинение?

– Вы про Марка? Пока нет, – сказала Ростоцкая, поджала губы, распрощалась и ушла. – Проверяем другие версии.

– Какие версии? – спросил Хабаров настороженно.

– Мне пора. Всего хорошего, – поспешно распрощалась Регина и направилась к выходу из магазина.

Вот перед ним она точно отчитываться не будет!

* * *

Софья щедро отхлебнула виски из низенького стакана. Руки слегка тряслись. Стоя у окна распотрошённой квартиры, она смотрела, как уезжала бригада крепких парней при погонах. Обыск ничего не дал. Ребята уехали восвояси, но дело всё-таки на неё завели. Софье отчаянно повезло, что они не забрали её с собой, в отдел экономических преступлений, а потом в кутузку, на нары. Хорошо иметь связи в городе.

– Брр, – не сдержалась Софья, поёжилась, передёрнув плечами, представляя себя в камере изолятора.

Камера, нары, вонь и грязь, воровки и убийцы. И она, Софья Архипова, привыкшая ездить на Porsche, есть омаров, пить дорогой виски. Конечно, это всё появилось не сразу. Сначала была работа, работа и ещё раз работа. Она сама себя сделала. САМА. Каждый день часами пялилась в монитор, сводила дебет с кредитом до тёмной ночи, придумывала хитроумные схемы и стратегии, как уменьшить налоги и увеличить прибыль компании. Девочкой пришла, рядовым счетоводом, а потом выбилась в глабухи, а потом женила на себе директора фирмы и учредителя ООО "Братья Скороход". И всё у неё было отлично.

Андрей Скороход. Андрюша. Она сразу на него положила глаз. Ёжик седых волос, прямая спина и уверенная походка. Умный, хваткий, состоявшийся. Не то что Руслан Архипов, её первый муж. Тюфяк. Клянчил у неё детей. Детей? Зачем?! Они только усложняют жизнь, и всё. Ей карьера дорога, и вообще Софья Архипова закоренелая чайлдфри. Хорошее слово придумали, кстати. Вроде бы неглупый парень, но зачем-то подался на войну, в самую гущу военных событий. Зачем?! Получил ранение. Зачем?! В общем, она с ним развелась. Заочно. Извещение о разводе он получил прямо в госпитале.

Она бросила Архипова. Андрей Скороход бросил её. Не просто бросил, ещё и подставил.

– Скотина, – процедила Софья и сделала ещё один щедрый глоток виски, глядя сквозь оконное стекло на тёмную улицу.

Как он мог?! Она столько для него сделала. Для него и для его компании. Наизнанку выворачивалась, прикрывая его со всех сторон. А потом дела пошли плохо, а потом всё хуже и хуже. Андрюша набрал кредитов в банках, ему верили по старой памяти, долги росли, прибыль падала, превращаясь в убытки. Теперь она – под следствием, а Андрей Скороход – на пляже в Южной Америке. Или куда он там сбежал, как крыса с тонущего корабля.

– Хватит ныть. Что делать дальше? Думай, Архипова, думай, – сказала себе Софья и решительно поставила пустой стакан на подоконник. Хватит. Она не сопьётся. Она найдёт выход из любого положения.

В князи из Старградской грязи

Настенный отрывной календарь, освещаемый тусклой лампочкой Ильича, показывал середину пятидесятых годов двадцатого века. Маруся проснулась, открыла большие карие глаза и сморщила пока ещё маленький детский нос. Чем старше она становилась, тем больше он вырастал. Про такой нос в народе говорят "рубильник".

Сколько себя помнила Маруся, её окружал запах сырых пелёнок. Они висели серыми рядами в длинной узкой комнате-купе старого заводского барака. Когда Маруся подросла, она постоянно стирала обгаженные братьями и сёстрами ползунки и распашонки, мыла засохшие бутылочки и миски, подметала выщербленный деревянный пол и ходила с эмалированным бидоном на молочную кухню. Одноклассницы играли в куклы, в дочки-матери, Маруся же только и слышала, что она должна помогать матери, следить за малышами, мыть и стирать, стирать и мыть.

Отец Маруси гордился тем, что он сын революционера. Её дед, потомственный рабочий и ярый марксист-ленинист, помогал устанавливать в Старграде советскую власть. Детей дед называл революционными именами – Роза, Фридрих, Виленин. Отцу досталось немецкое имя Карл. Впрочем, оно ему шло. Впалые щеки, орлиный нос, нависшие лохматые брови, чем не фашист с военных агитационных плакатов?

– Карл, пожалуйста, не надо, – умоляла мать ночным шёпотом из-за занавески, отделяющей "спальню" родителей от общей комнаты.

– Заткнись, дура, – шипел на неё хриплый голос отца.

Следовал глухой удар, всхлипы, возня, а потом густой пьяный храп.

На заводе его хвалили – Карл выполнял и перевыполнял план. Дома отец тоже перевыполнял план – "строгал" детей каждый год, поэтому со временем им выделили ещё одну комнату в том же самом бараке, и Маруся с частью детей перебралась туда. Теперь она слышала ночные побои и всхлипы уже из-за тонкой, картонной стенки. Девочка закрывала уши ладонями и клялась себе, что будет учиться на одни пятёрки. Ей это жизненно необходимо. Каждую свободную минуту, например, когда заплетала тугую чёрную косу, Маруся проводила с книгой.

– Близорукость, – вынес вердикт окулист в местной поликлинике и выписал ей рецепт на очки.

К пятнадцати годам она перестала видеть вдаль, стала щуриться и морщить орлиный нос, доставшийся ей от отца.

– Может, останешься, дочка? – мать умоляюще смотрела, как Маруся собирала немногочисленные пожитки в деревянный чемоданчик. – Как ты там будешь без нас?

– Мам, я учиться хочу, – сказала девушка, решительно захлопнула крышку и защёлкнула металлические замки на чемодане.

Маруся еле дождалась шестнадцатилетия, получила аттестат с отличием об окончании восьмилетки и умчалась в областной центр на первом же автобусе. В гулком коридоре торгового техникума она стояла под дверью экзаменационной комиссии морщила орлиный нос и тряслась. Только бы поступить! Только бы пройти по конкурсу! Возвращаться обратно в барак было выше её сил.

Фортуна любит упорных. Марусю зачислили на первый курс, выделили место в общежитии, назначили стипендию, и мир чисел, коммерческих операций, бухгалтерского учёта и товароведения широко распахнул перед ней двери. В группе оказались бестолковые сынки и дочки областных и районных партийных работников, не сумевших даже с блатом родителей поступить в ВУЗ. Они были словно из другого мира – красиво одевались, листали журналы на иностранных языках, курили дорогие сигареты, слушали заграничные пластинки. Маруся их боялась, кто она и кто они, но всё же их мир притягивал её к себе.

Четыре года пролетели незаметно. Марусю, лучшую студентку курса, должны были оставить в областном центре по распределению. Она уже готовила хвастливое письмо родителям. Вот, мол, какая у вас дочь. Но место отдали другой выпускнице, троечнице, конечно, но зато племяннице местной шишки.

Маруся глотала солёные слёзы, когда собирала вещи во всё тот же деревянный чемоданчик. А что делать? Придётся возвращаться в Старград, в ненавистный барак, в серую однообразную жизнь. С этими унылыми мыслями она села в автобус, занимая место у окна. Оранжевый кургузый ПАЗик трясся по сельской дороге и тряс её тощее тело на каждой кочке, а она ничего не чувствовала, не замечала, смотрела стеклянными глазами, прислонившись к автобусному окну. Пока ПАЗик не дёрнулся и не остановился посреди дороги.

– Это что ещё за ёжики кудрявые? – выругался водитель, давя на педаль тормоза что было сил.

Маруся вытянула шею, пытаясь разглядеть, что там случилось. За крутым поворотом путь перегородил бежевый горбатый автомобиль. Шофер возился под открытым капотом. Мужчина в солидном костюме с красным значком на лацкане стоял перед автобусом, размахивая руками. Водитель открыл ворчливые двери и впустил мужчину внутрь.

– Брат, выручай, – начал громкий разговор солидный. – Видишь, "Победа" моя сломалась, а мне в город нужно.

– Садись, что делать. Подвезу, – буркнул водитель и махнул головой назад.

– Спасибо, – сказал мужчина и прошёл по салону, выбирая место, где сесть.

Мест было немного. Солидный оглядел худенькую фигуру девушки в очках с печальными карими глазами и большим носом. Мужчина сглотнул. Грудь у трогательной незнакомки тоже, кстати, была немаленькая. Всё, как ему нравилось.

– Иван Кириллыч, – по-взрослому протянул он руку для приветствия.

– Маруся, – растерянно сказала девушка, опомнилась и поправилась. – Мария Карловна.

Беседа завязалась сама собой. Всю дорогу до Старграда Иван Кириллыч хохмил, рассказывал забавные случаи, интересовался учёбой и планами на жизнь. Маруся, ой, извините, Мария Карловна не заметила, как площадь старградского автовокзала показалась за поворотом. Расставаться почему-то не хотелось. Иван Кириллыч, не смотря на седину в висках, выглядел моложаво – подтянутый, уверенная упругая походка, волевой подбородок, серые прозрачные глаза. Он подхватил её дешёвый чемоданчик и проводил до родительского дома. Дом, милый дом. Маруся проследила за удивлённым взглядом Ивана Кириллыча и покраснела. За годы её учебы заводской барак обветшал ещё больше и грозил вконец развалиться. Девушка вздохнула. Сейчас они распрощаются, и она никогда его больше не увидит.

Маруся проводила случайного попутчика грустным взглядом и зашла в отчий дом. Не судьба! Братья и сёстры висли у неё на шее, галдели, вытаскивая из чемодана немногочисленные подарки из областного центра. Родители блаженно улыбались. Наконец-то ещё одна получка будет в семье. На следующий день Мария Карловна с красным дипломом, с документами пошла устраиваться на работу на завод.

– Что у нас тут? Ага. Значит так, – сказала толстая кадровичка, листая её документы, не вытаскивая папиросы изо рта. – Сейчас пойдёшь в городскую администрацию, в канцелярию, поставишь здесь штампик, а там тебе уже всё объяснят.

– Что объяснят? – удивлённо спросила девушка. Правила приёма на работу она знала.

– Иди, иди, – прохрипела прокуренным голосом кадровичка и отмахнулась. Не нашего поля ягодка.

Маруся, ничего не понимая, направилась в администрацию. В канцелярии её встретили заинтересованные взгляды, забрали документы, заставили написать заявление и поздравили с выходом на работу в бухгалтерию администрации города Старграда.

– Поздравляю с первый рабочим днём! Отличницам положены цветы, – сказал Иван Кириллыч, протягивая ей букет полевых цветов.

– Вы?! – не сдержала удивления Маруся, увидев его в своём кабинете.

– Я. А кто же ещё? – спросил Иван Кириллыч, широко улыбаясь. – Ну, ладно. Вы тут устраивайтесь. Потом поговорим.

– А кто это? – спросила Маруся соседку по кабинету, когда дверь за автобусным попутчиком закрылась.

– Ты что его не знаешь? – настала очередь удивляться коллеге.

– Нет, – замотала головой выпускница.

– Это же второй секретарь горкома партии. Часто к нам захаживает по делам. Вдовец, в прошлом году жену похоронил. Говорят, вешала шторы, упала и головой ударилась.

Похороны

– Неделя. Всего лишь пять быстрых летних дней, и всё – мы женаты, – мечтательно сказала Регина, не вылезая из постели. – Даже не верится.

– А у нас ещё не заказан банкет, не куплены костюм и платье, – сказал Руслан, разглядывая своё отражение в зеркале. Поправил причёску, разгладил складку на рукаве рубашки. Офицер должен выглядеть опрятно.

– Зато есть кольца. Уже что-то.

– Мама мне вчера всю плешь проела о том, что я – безответственный. И на свадьбу пойду в рваных трениках.

– Может быть, отменить мероприятие?

– Ни за что! – отвернулся от зеркала Архипов, подошёл к лежащей невесте, погрозил указательным пальцем. – Отставить волноваться!

– Сегодня магазины не работают. А времени и правда остаётся мало.

– Команда "Вольно!". Не боись, мы всё успеем. Ладно, я побежал. Хорошего тебе дня.

– Хорошего дня? Вообще-то я еду на кладбище. Илону Хабарову сегодня хоронят. Забыл?

– На кладбище тоже бывают хорошие дни, – парировал следователь.

* * *

Дубы-колдуны шумели листвой, отбрасывая спасительную тень на группу людей в чёрном. Новое старградское кладбище хоть и разбили под горой, но тень она сейчас не давала. Пекло беспощадное солнце, а тёмная одежда, как известно, притягивает тепло. Те, что стояли не в тени деревьев, краснели лицом, прели, пыхтели, обмахивались, вытирали струящийся по лбам пот.

Кирилл Хабаров в костюме по фигуре, с кокетливой бабочкой и в отполированных ботинках, наклонился, загрёб горсть сырой земли, приготовился бросить её на гроб и… пошатнулся. Главред Никаноров, не смотря на грузность, ловко подхватил его, не давая скатиться в свежую могильную яму. Худенькая пожилая женщина в элегантном чёрном костюме и шляпке с вуалью обняла Кирилла.

– Почему Илона?! Почему уходят лучшие?! – зарыдал вдовец на плече у худой женщины.

Тихо, дружок, тихо. Успокойся. Выдохни. Дыши ровно. Вот так, уже хорошо. Дама гладила всхлипывающего фотографа по спине, как ребёнка.

Регина Ростоцкая прислонилась к стволу дуба, наблюдая за истерикой мужа погибшей. Загорелая пожилая женщина, под руку с длинноногой девчонкой, поправила чёрный платок грубой шерсти и неодобрительно оглянулась на вдовца. У матери Илоны мужества оказалась больше, чем у зятя. Деревенская закалка – коня на скаку, в горящую избу, если понадобится. Смерть дочери её подкосила, но она держалась, раскисать нельзя – внучку надо на ноги поставить. Последний класс школы, и такая беда, мать потеряла.

– Вы – Лидия? – спросила Регина светловолосую женщину, когда два рукастых рабочих закидали гроб рассыпчатой землёй, прихлопнули аккуратный холмик, народ водрузил венки и начал расходиться, кто на поминки, кто по своим делам.

По описанию она походила на соседку Хабаровой в пансионате.

– Да. Это я, – сказала удивлённая женщина, вытирая бумажным платком покрасневшие глаза и протекающий нос. – А Вы кто?

– Регина Ростоцкая, следственный комитет. Расскажите, пожалуйста, о покойной немного.

– Ох, Илоночка была чудо, а не женщина. Чудо, однозначно. Мы познакомились и сразу подружились. Знаете, от неё всегда пахло так приятно – яблоками, антоновкой. И такой свет шёл от неё, вот как от открытого холодильника в тёмной кухне. К нему всегда тянет.

Регина оглядела Лидию. Габариты учительницы русского языка и литературы и румянец красноречиво говорили о хорошем аппетите. Неудивительно, что она употребляет такие метафоры.

– Это был такой прекрасный отдых и лечение. Мы с Илоночкой много разговаривали, много гуляли. Она добрый, общительный человек. Была, – сказала Лидия и снова залилась слезами.

– Ну, ну. Успокойтесь, – сказала Регина и поддержала Лидию за руку.

Кладбище под горой в знойный день начало таять, пока не исчезло совсем. Регина увидела воспоминание румяной женщины.

Лида стояла на берегу реки, смотрела на воду и улыбалась. Речная рябь, пение птиц, порхание бабочек. Место чудесное. Оглянулась. Илона опять ушла в себя, как шахтёр в забой. Глубоко. Не достать.

– Знаешь, дорогая. Я никак не могу понять. Почему ты грустишь? Ну, же. Оглянись! Красота-то вокруг какая! Лепота!

Илона коротко улыбнулась. Порывисто схватила Лиду за руку. Решилась.

– Я никому никогда не рассказывала, но тебе скажу. Я счастлива и несчастна одновременно.

– Как это? – удивилась учительница.

– Понимаешь, мой муж предпочитает грубый стиль. Ну, – Илона замялась, подбирая слова. – В постели.

– Ох! – не выдержала Лидия и всплеснула руками.

– А иногда и не только в постели. Нет. Не бьёт, но иногда…

– Подожди. Но почему ты терпишь?!

– Я люблю его. И ещё… Он так хорош в постели, по-мужски. Ну, ты понимаешь, – сказала женщина и густо покраснела.

У Лидии потемнело в глазах, мышцы свело судорогой, затошнило. Всё поплыло, потеряло резкость, глаза закатились. Приступ эпилепсии. Опять! Она думала, что с эпилепсией давно покончено. И вот.

Илоночка не растерялась. Вот что значит врач! Оказала ей первую помощь. Жизнь спасла.

Регина отпустила всхлипывающую Лидию и вернулась на кладбище, к дубам-колдунам.

– Бедная девочка. Такая ужасная смерть!

– Значит, говорите, Кирилл обижал жену, – сказала Ростоцкая вслух.

– Я точно не знаю, – растеряно ответила Лидия. – Разве я такое сказала?

– Говорили, говорили, – закивала головой Регина.

Люди почти разошлись. Ростоцкой показалось, что за деревом она увидела знакомое лицо. Точно! Преподавательница танцев. Как же её зовут? Вера Михайловна. Панова разглядывала процессию издалека, но особенно задержалась на дочке умершей. Но что ей здесь надо? Знала Илону? Надо бы проверить. Обязательно. А сейчас нужно зайти за Ларисой и Анюткой и бежать на стадион – Мирослава сегодня ответственное соревнование. Юношеская команда Старграда против мальчишек из соседнего города.

Стадион гудел, как рассерженный улей. Ещё бы, матч хоть и детский, но страсти кипели нешуточные, всё по-взрослому. И подножки, и толчки, и подкаты. Женщины устроились на трибуне. Большой навес закрывал от палящего солнца, но от жары не спасал. Как же пацаны носятся по полю в такую жару?

– Знаешь, Лариса, Мирослав весь в деда. Только Павел Ростоцкий защищал ворота, а твой сын – нападающий.

Невестка в новом экстравагантном сарафане, как будто сшитом из рогожи, кто их поймёт – художников, в широкополой шляпе, повернулась к Регине.

– Я совсем не помню свёкра. Маленькая была, когда они…, – Лариса запнулась, начала теребить жидкие волосы цвета спелой пшеницы. Не смогла подобрать подходящего слова.

– Сгорели, – закончила за неё Регина.

– Да. Мне же тогда было десять лет. Как и Илье, – сказала Лариса и вздохнула, вспоминая детство и покойного мужа.

– Что он делает?! – вдруг закричала и соскочила с места Аня, следившая за перемещением брата по футбольному полю.

Женщины вернулись к игре. Мирослав стоял у ворот, схватившись за голову. Товарищи по команде смотрели на него кто растерянно, кто, сжав кулаки. Регина похолодела. Племянник забил гол. Но только ворота были не вражеские, а очень даже свои, родные. Что же будет?!

Слава Богу, тренер, бывалый мужик, разрулил ситуацию, ребят успокоил. Расстроенного нападающего мать и тётка увели домой, купили утешительный торт, отпаивали чаем. Копна смоляных кудрей нависла над столом. Худенькие плечики вздрагивали. В чай падали солёные капли. С кем не бывает, Мирослав. Ошибки – это нормально. Это даже хорошо! Чем хорошо? На ошибках учатся, развиваются, двигаются вперёд, а не стоят на месте. И вообще – не ошибается только тот, кто ничего не делает. Запомни, сынок.

* * *

Ники не плакала. Хотелось, но слёзы как будто засохли под веками, зацементировались намертво – не лились. Если проплакаться, беда пройдёт. А ещё надо говорить, выплёскивать горе изнутри наружу, нельзя уходить в себя. Так учил её психолог.

Теперь у Ники был психолог. Дорогой, успешный, спокойный. Дядечка с шоколадными глазами и пучком седых ресниц на левом глазу. Ники не могла оторвать взгляда от этого пучка. Дядечка сочувственно заглядывал в глаза, говорил усыпляющим голосом, Ники ложилась на кушетку, и становилось тепло.

Ники не было жаль денег на психолога. Он её если не лечил, то успокаивал. Уже хорошо. А денег у неё теперь много. Мама оставила приличное наследство. Ники совершенно не представляла, что с ним делать.

На похоронах матери Ники стояла как стеклянная, неживая, заторможенная. Ударишь – она начнёт рассыпаться. Ей казалось, что она попала в японский мультик, и смотрит на всё со стороны. Какие-то люди стояли рядом, пожимали ей руку, что-то говорили. Гроб с маминым телом плавно под торжественную музыку закатился в печь, двери закрылись, и всё – мамы не стало.

– Фрекен Ники, более выгодного предложения Вам не сделают. Уверяю Вас, это отчень корошие деньги.

Белобрысый парень в мятой чёрной рубашке, кажется, мамин бывший партнёр по бизнесу, наседал на неё, давил, думал, что она торгуется. Ники просто не знала, что ответить. Только что языки пламени облизали тело её матери, а этот долговязый лезет к ней с вопросами и предложениями, от которых невозможно отказаться. Что за страна?! Что за нравы?!

Ники лежала на кушетке, закрыв глаза. Мышцы расслаблены, руки, ноги вялые, как сушеная рыба, которую любил папа. От его пальцев часто пахло вяленой рыбой. Самый лучший день в моей жизни, херр психолог? День рождения, пять лет. Летний домик, стол во дворе, залитом солнцем. Ники надели бумажный колпачок на голову. Папа принёс ворох воздушных шаров. В тот день они катались на лодочке по тихому озеру. Мама счастливо улыбалась, вынося торт со свечками уже в вечернюю прохладу.

– Херр психолог, почему всё это закончилось? – вдруг спросила девушка, привстав с кушетки.

– Э…, – не нашелся, что ответить на резкий вопрос мужчина, хлопая ресницами с седым пучком.

– Кто виноват? Я Вас спрашиваю.

Ники легла обратно на кушетку. Она и так знала, кто виноват.

Как закалялась эмаль на зубах Марии Карловны

– Оставь посуду Глаше. Или ты хочешь отобрать её хлеб? – укоризненно качал головой её немолодой муж.

Мария Карловна, а именно так теперь её называли и на работе, и в просторной квартире в центре города, совершенно не умела обращаться с прислугой. Мямлила, после завтрака мыла за собой тарелку из чешского сервиза. Под осуждающие взгляды Ивана Кириллыча пыталась помыть и его тарелку.

После скромной свадьбы в закрытой столовой при исполкоме партии, всё-таки жених в возрасте, вдовец, к чему лишние разговоры и торжества, Маруся въехала в роскошные палаты. Это она так про себя называла квартиру Ивана Кириллыча. Первое время она ходила по ней, как по дворцу, с широко распахнутыми удивлёнными глазами. Чего тут только не было. Хрустальные люстры и вазы, картины и статуэтки, тяжёлые шторы и шёлковое постельное бельё, магнитофон и видеоаппаратура.

Сёстры и братья в свадебный день остались дома. Родителей на свадьбу пригласили, но с Карлом строго поговорили. Лишнего не пить! Маруся застыдилась родителей. Худой отец ссутулился над полной рюмкой, да так и не решился её допить. Мать вообще не могла поднять глаза, она впервые за всю жизнь сидела за одним столом с такими важными людьми и боялась сморозить глупость, разлить вино, уронить вилку. Сидела как истукан, не в силах шевельнуться.

– Как ты там, доченька? Тебя не обижают? – спрашивала мать, когда дочь навещала семью в заводском бараке. Неужели она выросла в этих гнилых стенах?

– Не обижают, – отвечала Маруся, пряча взгляд.

Иван Кириллыч оказался мужчиной любвеобильным. Любил навалиться на неё и с вечера, и с утра с тяжёлым утренним дыханием, она отворачивалась от гнилостного запаха, но он хотел видеть её глаза. Любил слегка придавить её, вроде как он повелитель, а она рабыня, и даже ударить мог, хлестануть с оттяжкой, весь загорался от этого. А что она? Она терпела. Не возвращаться же в барак.

Помощница по дому второго секретаря горкома партии тётя Глаша, дородная деревенская баба, при хозяине затихала, молча вытирала пыль, отвечала односложно: да, нет, сделаю, не извольте беспокоиться. При молодой хозяйке прислуга ходила по квартире гоголем, плюхалась в мягкое кресло, вот городские какие избалованные, трещала без умолку, потом садилась пить чай с галетами, включала телевизор и часами пялилась в него. Ты ж посмотри, как люди живут, не то что в нашей деревне!

– Не смей этого трогать! Это мои книги. И вообще все вещи в этой квартире мои, а твои в бараке остались, носатая. Можешь туда и возвращаться.

Даже дочь Ивана Кириллыча от первого брака, не смотря на малый возраст и малый рост, умудрялась смотреть на молодую мачеху сверху вниз. Маруся пыталась пожаловаться мужу, но он оборачивал всё в шутку.

– Ты сильно преувеличиваешь, малыш, – отвечал он, повязывая галстук перед зеркалом и поправляя золотую запонку в рукаве рубашки. – Тебя здесь все любят. Особенно я.

Иван Кириллыч целовал её в губы, выходил из дома, садился в персональный автомобиль и уезжал на работу. Маруся оставалась дома. В бухгалтерию администрации города она выйдет уже не скоро. Мария Карловна к тому времени отяжелела, стройная фигура, так полюбившаяся мужу, поползла в стороны. Маруся ждала первенца. Второй секретарь стал чаще задерживаться на работе, приезжал с чужими запахами и следами помады на белой рубашке.

С рождением сына всё изменилось. Иван Кириллыч радовался, как малое дитя праздничному прянику. Шутка ли, ему уже под пятьдесят, и появился долгожданный сын. Наследник! Мария Карловна, легко пришедшая в форму после родов, похорошела, почувствовала силу и власть. Довольно терпеть.

– Вещи свои собирай, – зашла в комнату падчерицы Маруся и бросила свой старый дешёвый чемоданчик на кровать девочки.

– С фига ли? – всё также борзо спросила дочь Ивана Кириллыча, не чувствуя подвоха.

– Быстро! Ты уезжаешь жить к тётке.

Об этой небольшой уступке Мария Карловна договорилась с мужем в первую же очередь. Тётю Глашу она пока оставила.

– Ну и грязюку ты, Глашка, развела, – говаривала Мария Карловна, брезгливо морща длинный нос, и проводила костлявым пальцем по картине в золочёной раме, висящей в гостиной.

– Сейчас протру. Я мигом! – отвечала грузная домработница и неслась с тряпкой к картине.

Теперь дородная крестьянка не то чтобы сидеть в хозяйском кресле боялась в её присутствии, слово лишнего не произносила. С утра до вечера тётя Глаша мыла, стирала, убирала и готовила. Вот так-то!

На работе Мария Карловна тоже показала, кто в городе жена второго секретаря. Из декрета она уже вышла старшим бухгалтером, а потом и вовсе передумала заниматься счетоводством, скучно. Работа профорга – вот это интересно. Доступ к путевкам на курорты Краснодарского края, распределение заказов среди "своих", дефицитные товары, нужные связи – всё так завертелось вокруг неё.

Сынок рос здоровым, умным, красивым, весь в неё, в Марусю, глаза только отцовские – прозрачно-серые.

– Тебе должно доставаться всё самое лучшее, – говорила Мария Карловна, приглаживая тёмные волосы и поправляя на нём шортики. – Почему?

– Потому что я – самый лучший мальчик на свете! – отвечал сынок заученную мантру.

– Мамин лучший мальчик, – уточняла женщина, целовала в макушку и отпускала его бегать во дворе.

Немного нервный, но это бывает у утончённых детей. Прибежит, бывало, зароется в её юбку, всхлипывает, а потом успокаивается и засыпает. Она его потихоньку поднимала и относила в детскую. Спи, сыночек, в твоей жизни всё будет по-другому.

Время сделало резкий поворот в сторону, даже можно сказать, разворот. Ещё вчера они дружно строили коммунизм, назло империалистам, а сегодня новый коммунистический лидер с отметиной на лбу провозгласил перестройку и капиталистические основы производства. Голова шла кругом от этих перемен. Иван Кириллыч послушал эти бредни и слёг.

– Я ведь крещённый, Маруся, – сказал ей одряхлевший муж, тяжёло дыша.

– Ну и что? – равнодушно спросила женщина. – Это сейчас даже модно.

– Я исповедаться хочу. Грех за мной.

– Священнику исповедуются. Я здесь при чём? – не понимала Мария Карловна, хватаясь за дверную ручку и собираясь уходить.

Больной старик ей изрядно надоел. К началу перестройки она возглавила семью, все дела легли на её худенькие плечи, а он постепенно отошёл в сторону.

– Это я помог первой жене уйти на тот свет.

Мария Карловна остановилась у двери, оглянулась, не поверив, но увидев немигающий взгляд Ивана Кириллыча, вернулась к кровати больного и присела на краешек.

– Я ведь стройных женщин всегда любил, худеньких, поджарых, а она разжирела, как дочь родила, смотреть было противно на неё.

– Почему ты не подал на развод? – удивилась женщина.

– Мне никто бы не разрешил разводиться. Нельзя тогда было партийным боссам ронять моральный облик. Ты что забыла советские законы?!

– И как это всё произошло? Как ты ей помог?

– Я пришёл выпимши слегка в тот вечер, назвал её толстой коровой, слово за слово, ударил, толкнул. Она упала, и тоненькая струйка крови вытекла из её головы. Вызвал скорую помощь, сказали, умерла.

– А милиция что?

– Им я сказал, что жена вешала шторы, упала и ударилась головой об угол подоконника. Плакал, горевал. Они и поверили.

– Что ты хочешь от меня сейчас? – спросила Мария Карловна, понимая, что умирающий муж не просто так завёл этот разговор.

– Помоги моей дочери. Виноват я перед ней – отселил к сестре, забросил совсем. И, между прочим, не без твоих подстрекательств.

Мария Карловна хищно улыбнулась и, ничего не сказав, вышла из комнаты умирающего.

Мужчины в жизни Илоны Хабаровой

Понедельник – день-бездельник. Почему так говорят? Наоборот, дел – море. С утра тяжело переключиться с отдыха на работу, но потом как начнёшь крутиться, все дела переделаешь. Ростоцкая сходила к шефу, молча выслушала внушение на пятнадцать минут за медленное сканирование архивных документов, получила задание связаться с коллегами из областного центра – узнать про новую методику шифрования единиц хранения и их систематизацию. Регина составила официальный запрос, подписала у капитана Рюмина, бывший следователь подозрительно вчитывался в каждую запятую, и отправила послание в областной центр.

– Ох, Регина Павловна, что бы Зинаида без тебя делала, дурилка необразованная, – восхитилась Зинаида Ивановна, заглядывая в монитор через плечо коллеги.

– Вы отлично справляетесь со своей работой. Не прикидывайтесь, – парировала Ростоцкая, не отвлекаясь от набора текста.

– Да шо я. Ну обеспылевание провела, ну подклеила ярлычки на старые папки. Всё-таки образование – це добре. Вон ты как складно сочиняешь, Зинаида бы так не змогла. Умница девка.

– Спасибо, – сказала Регина, улыбаясь.

– Я своей пигалице говорю, учись, доча. Нет, не хоче. У зеркала крутится целый день.

– Придёт время, возьмётся и за учёбу. У меня есть небольшая просьба, – крутанулась на кресле Ростоцкая, поворачиваясь к Глушко.

– Шо таке?

– Прикройте меня перед Рюминым. Я после обеда чуть опоздаю.

– Племянники? – спросила любопытный помощник архивариуса.

– В деревню нужно съездить.

– Тю, опять в детектива играешь. Ой, смотри, Регинушка. В прошлый раз в больницу загремела. Памятуешь?

Как такое забыть? Ростоцкая вздрогнула всем телом, вспоминая прошлогоднее приключение. Иногда люди не любят, когда их уличают в убийстве и наезжают автомобилем на дотошного старшего архивиста. Но если Регина дала обещание, она должна его выполнить. Такой у неё характер. Немецкая пунктуальность, должно быть.

Машина выехала за город. Ростоцкая проводила взглядом пролетевший за окном дворец во французском стиле. "Версаль" – так она назвала его в прошлом году. Сегодня в "Версале" обитал новый градоначальник. Минувшим летом здесь произошло загадочное убийство бывшего мэра Старграда, изменившее и её судьбу. А теперь она выходит замуж. Вот время летит!

Регина научилась улыбаться заново недавно, Архипов ей помог, если быть точнее. Так это было здорово – растягивать губы в улыбку, сиять, видеть, как люди улыбаются тебе в ответ и дальше идут счастливые, с кусочком твоего хорошего настроения. Но сейчас Ростоцкая улыбалась для себя. Она, как городской житель, редко выбиралась на природу, и для неё это было сродни празднику. Регина крутила головой налево и направо. Там цветочек красивый, ой, смотри, какое дерево, белка, точно белка проскакала!

Архипов же не замечал красот окружающего мира, крутил баранку, хмурился, думал о чём-то серьёзном. Об отчётах, наверно, или об очередном нагоняе от начальства за нераскрытое убийство. Столичные журналисты пронюхали о жестокой расправе над врачом неотложки. Весь интернет наполнился досужими домыслами, концов не найдёшь, где правда, а где ложь. Дело получилось громкое, даже из Москвы интересовались ходом следствия.

Но вот из-за поворота показалась бревенчатая изба над извилистой речкой. Машина заехала на пригорок, и пассажирке открылся вид на деревню. С колодцами, с разбросанными там и сям домами, с коровниками, с поросятами, резвящимися в чёрной жирной луже, с перебегающими дорогу утятами вслед за мамой-уткой. И всё так чинно, спокойно, степенно, как двести лет назад.

Мать потерпевшей баба Шура жила в небольшом домике в самом начале деревни. Следователь долго стучал, собака надрывалась в лае, выслуживалась, пока из-за забора не появилась голова в чёрном платке грубой шерсти.

– Кого вам? – вместо приветствия спросила голова.

– Следственный комитет, – коротко представился Архипов.

– Ну, заходи, комитет, коли приехали.

Загорелая старушка с прочерченными морщинами на лбу, с руками, испачканными землёй, усадила гостей прямо во дворе за стол, накрытый пожелтевшей клеёнкой, с порезами, забитыми грязью и крошками.

– Чего хотели, комитет? – спросила полунасмешливо, полусерьезно баба Шура, брызгая водой себе на руки из железного скособоченного умывальника, прибитого к стене сарая.

– Про дочь Вашу, Илону Хабарову хотели спросить. С кем дружила, как росла, мужчины, друзья, враги. Нам всё интересно.

Мать села напротив гостей, положила перед собой кухонное полотенце, сложила на нём руки в замок.

– Илонка моя хорошей девочкой росла. Какие враги?! Что вы? Сама доброта. Всем сочувствовала, всем помогала.

Баба Шура замолчала, вспоминая.

– В школе с девочкой одной дружила. Всё бегали друг к дружке домой. Мама, мы математику решать будем вместе. Мама, мы на кружок пошли. А та девочка возьми и заболей. Да и умерла. Ох, Илонка плакала да убивалась. А потом слёзы вытерла. Лечить людей буду, говорит, чтоб они не умирали молодыми, а жили долго-предолго. Вишь, чё, а сама-то рано ушла на тот свет. Оставила дитё на меня. А я какая мать, какой воспитатель? Самой в могилу пора уже.

По щеке бабы Шуры побежала предательская слеза. Старушка стыдливо вытерла щеку. Нельзя раскисать. Нельзя.

– Ну, и поехала, значит, она в область. Готовилась, да. Но в медицинский институт не поступила. Конкурс не прошла. Расстроилась, а что делать. Пошла тогда в медицинское училище. На фельдшера выучилась да и вернулась. Не в деревню, нет. В Старград подалась.

– Сразу на работу устроилась? – спросил Архипов.

– Ага, сразу взяли. А чё ж не взять? Дипломированный специалист. На станцию скорой помощи устроилась, ездить по вызовам, значит, больных лечить. Тяжёлая работа, ох, тяжёлая, уставала дочка сильно. Со смены приедет, как доходяга последняя, лица нет, умоется да сразу спать ложится.

– А с первым мужем где она познакомилась? – поинтересовалась Регина.

– А там же и познакомилась, да. Хороший был мужчина, видный. Степанов его фамилия. Тоже дежурным врачом работал. Постарше её был. И женат.

– Она его из семьи увела что ли? – напрямую спросил следователь.

– Да что ты такое говоришь-то?! – воскликнула баба Шура и полотенцем махнула в Архипова. – Не уводила она никого. Степанов сам ушёл, а потом уже ухаживать начал и предложение сделал.

– А сейчас где его первая жена?

– Ой, не знаю. Илонка вроде говорила, она через год заграницу уехала. В Прибалтику что ли. Не знаю, в общем, не буду врать.

– Почему она развелась с первым мужем? – спросила Ростоцкая.

– Она не разводилась. Внучку мне родили, он и преставился. Сердце что ли было у него слабое, не помню, – махнула загорелой рукой баба Шура.

Калитка скрипнула, бабушка просияла, просветлела лицом, во двор вошла девушка-подросток, поздоровалась. Руслан и Регина проводили её долгим взглядом, пока она не зашла в дом.

– А почему внучка жила с Вами, а не с матерью? – спросила Ростоцкая.

– Кирилл – хороший человек, ничего плохого про него не скажу. Он даже приезжал, по хозяйству пытался помогать. Но квартирка маленькая, тесно всем, – сказала баба Шура и отвела взгляд в сторону.

Регина положила руку на загорелую ладонь хозяйки, и реальность растрескалась, а потом растаяла, и Ростоцкая погрузилась в воспоминания бабы Шуры.

Илонка уложила дочку спать и села рядышком на скрипучую ступеньку. Помочь некому, Кузьмича опять придётся просить починить крылечко. А Кузьмича без магарыча не допросишься. Самогонку надо опять варить.

– Чего-то ты смурная приехала, Илонка. Случилось чего?

– Не складывается у нас с Кириллом.

– Чего так? Не любит?

– Говорит, что любит. И я люблю. Но…

– Ой, доча, терпи. Така наша бабья доля. А внучка пусть у меня пока поживёт. Не будет вам мешать, глядишь, и совместных ребятишек народите. А?

– Я же скучаю без неё. Нет, заберу с собой. Пусть Кирилл обижается, а квартиру эту Степанов дочке оставил, а не ему.

– Илонка, подумай. Потеряешь так и второго мужа. Сама без отца росла, знаешь, каково это.

Ах, вот как получилось, что Илона не забирала дочь. Регина убрала руку, и воспоминание исчезло.

– Недавно они и квартиру новую купили, двухкомнатную, да, и ремонт в ней сделали. Илонка приезжала, хвасталась. Скоро, говорит, мама заживём по-человечески и доченьку заберём к себе. Место много будет у нас.

– Так Хабаровы в новую квартиру переехали? – удивилась Ростоцкая. Кирилл ничего про это не рассказывал. Про однушку только упомянул, как там организовал ремонт на чужой территории.

– Нет. Не переехали. Не успели, – сказала баба Шура, и снова её глаза наполнились грустью, готовую пролиться слезами.

– Больше никого возле Илоны не видели? – спросил Архипов.

– Как же не видела? Приезжал один великан к нам, да. Лицо покалечено, а сердце внутри доброе. Цепной пёс на всех кидался раньше, а к нему ластился. Чудно.

– Зачем приезжал-то?

– Яблоки собирал в саду. Яблок уродилось в этом году хоть попой ешь. Илонка приехала к дочке, да с урожаем помочь, а этот её новый знакомый за ней и увязался. На подмогу вызвался. Ну, мы вчетвером быстро яблони обобрали. Весь погреб забит фрухтами. Только кому они теперь нужны? – сказала в воздух мать, и опять предательская слеза покатилась по морщинистому загорелому лицу.

На обратном пути в город в салоне автомобиля благоухало. Фруктовый аромат дурманил, кружил голову. Баба Шура почти насильно вручила им большой пакет яблок. Берите, берите, своё, без химикатов ваших городских. Ирода-душегуба только найдите поскорее.

– Берёзкин, привет, – набрал следователь номер старшего оперуполномоченного, управляя машиной. – Пробей на всякий случай Степанова Михаила, врача скорой помощи, первого мужа Хабаровой, и супругу его тоже пробей по всем базам.

– Думаешь, там может быть след? – спросила Регина, смачно откусывая от наливного яблочка.

Яблочный сок брызгал, прыскал, бежал по подбородку. Ростоцкая вытерла липкое лицо. Не обманула бабушка, таких в городе не продают. Вкуснотища!

– Да, Берёзкин, слушаю тебя. Ага, понял.

– Что-то есть? – спросила Регина Руслана, подавая яблочко для укуса.

– Не густо, – ответил водитель, кусая красный яблочный бочок, не отрывая взгляда от дороги. – Людмила Степанова покинула Россию четырнадцать лет назад и больше на Родину не возвращалась.

Вечером Архипов и Ростоцкая всё-таки выбрались в свадебный салон. Руслан вырвался из своего уголовного ада, Регина подошла после работы. Алла Андреевна стояла и укоризненно смотрела на молодоженов.

– Какого херувима! Ну, ладно, Регина, она впервые выходит замуж.

Невеста подняла левую бровь. Звучит не как оправдание, а как издёвка. Изощренный, но всё же стёб. Мол, тридцать пять лет, и впервые замуж собралась. Или ей опять кажется?

– Но ты-то жених со стажем. Ты ведь знаешь, что к свадьбе нужно готовиться загодя. И всё равно что-нибудь да сорвётся.

– Мамочка, успокойся, мы всё успеем. Скажи лучше, какой цвет выбрать. Чёрную классику или модный синий? Или серый? – примирительно просил совета Руслан.

– Не подлизывайся. Ты наказан. Получишь два наряда вне очереди, – сказала Архипова, поджав губы.

– Что? – переспросил сын.

– Я решила купить тебе два костюма, а не один. И рубашку. И бабочку.

– Зачем?

– Чтоб ты выглядел как джентльмен.

– А сейчас как я выгляжу? – спросил Архипов, не ожидая подвоха.

– Как "мусорок" среднего пошиба.

Регина не сдержалась, хихикнула, но быстро взяла себя в руки под осуждающим взглядом Руслана. Будущая свекровь та ещё мамочка.

– Завтра идём заказывать банкет, – безаппеляционным тоном заявила Алла Андреевна.

Никто не возражал.

* * *

У Софьи опять тряслись руки, но стакана с виски не нашлось, а курить она бросила. Она подняла голову, вдохнула, замерла, выдохнула, замерла, вдохнула, выдохнула. И так десять раз. Пыталась успокоить сбившееся дыхание. Архипова зажмурилась. Солнце слепило. У неё за спиной было здание следственного комитета. Три часа допроса. Три стакана жадно выпитой воды. Три килограмма убитых нервов.

– Скотина! Какая же он скотина, – прошипела Софья, сжав кулаки. Восстановленное дыхание опять сбилось.

Долги компании "Братья Скороход" банкам, поставщикам и клиентам, работающим по предоплате, казались теперь детскими шалостями. Перед главным бухгалтером маячил серьёзный срок за неуплату налогов в особо крупных размерах. С государством шутки плохи. Полицейские "нарыли" неучтённые доходы, о которых она понятия не имела. А Андрей Скороход имел понятие, но во время скрылся, и теперь ответственность за неуплату понесёт она. Если не придумает, как её избежать.

– Софья? Ты как здесь?

Архипова обернулась. Перед ней стоял бывший муж Руслан, румяный, слегка пополневший. Светлые волосы в мелкий барашек, растерянная улыбка. Похоже, что у него всё в порядке.

– Да так. Есть дела, – отмахнулась женщина. – Как ты?

– Отлично, – улыбнулся ещё шире Руслан. Прямо засветился от счастья.

– Архипов, поздравляю. Говорят, ты женишься? – проходивший мимо полицейский пожал руку следователю и был таков.

– Женишься?! – выпалила Софья. – На ком?

На ком он мог жениться? Он же её любит. Её, Софью.

– На однокласснице. Ты её не знаешь. Скоро новый штамп в паспорт поставят. Да.

В области сердца кольнуло. Неприятная боль змейкой растекалась по телу. Архипова взяла себя в руки. А может это шанс?

– Руслан, мне нужна твоя помощь.

Софья внимательно посмотрела в глаза бывшему мужу. Любит ли он её ещё?

– Я слушаю, – спокойно ответил Архипов.

– Понимаешь, я попала в трудную ситуацию. Меня подставили. Долги, неуплату налогов хотят повесить. Дело завели.

– Ты же знаешь, я по уголовным делам специализируюсь, – развёл руками следователь. – Экономические преступления в другом ведомстве.

– Но вы же всё равно в одной конторе. Ты ведь всех знаешь там, и тебя знают. Помоги.

Софья схватила мужчину за рукав.

– Пожалуйста.

– Хорошо. Я попробую. Постараюсь, но ничего не гарантирую, – сдался Архипов натиску бывшей жены, понимая, что вряд ли что-нибудь получится. Он уже и забыл, какая она… настойчивая.

Подозрения

Опять этот запашок. Обжигающая холодом сырость. Ветер, насаждающий мурашки на её коже. Опять она стояла в пижаме на монастырской стене.

"Я сплю, сплю", – даже во сне подумала Регина.

Открыла глаза и повернула голову. Да, монахиня с синими глазами-льдинками опять стояла рядом. Она молчала, сведя чёрные брови к переносице и тревожно качая головой. Клобук мотался из стороны в сторону, седые пряди выбились из-под головного убора. Не делай этого. Опасно. Ахтунг!

Глаза вдруг вспыхнули, брови приподнялись, монахиня замахнулась. Регина зажмурилась. Сейчас ударит. Нет, не ударила, толкнула, девушка свалилась на холодный пол крепостной стены. На неё пикировал коршун. Прямо на неё. А она не могла сдвинуться с места.

– А-а-а! – закричала Регина и… проснулась.

– Да что же это такое?! Я уже боюсь твоих снов, – сказал Архипов, с тревогой заглядывая в лицо невесты.

– Я сама их боюсь, – ответила девушка, прикрывая глаза и встряхивая голову. Как развидеть пикирующего коршуна? – Монахиня меня о чём-то предупреждает.

– О чём?

– Об опасности. И ещё у неё знакомое лицо. И щербинка.

– Родня?

– Скорее, предок. Сегодня она сказала "Ахтунг!"

– Немка! – радостно воскликнул Руслан.

– Только монастырь во сне православный, – задумчиво сказала Регина.

– Кто-то из Ростоцких?

– Видимо, у нас и монахини в роду водились.

Наспех позавтракав, сначала проспали, потом заболтались, молодожёны быстро собрались и двинулись на работу. Руслан высадил её у архива, а сам поехал к зданию следственного комитета.

В архиве царил уют и порядок. Порядок и уют. Салфеточки, связанные по старинным советским журналам, прикрывали некоторые папки на полках. На круглом столике стоял заварочный чайник. Пар поднимался над белой крышкой. Зинаида Ивановна принесла из дома сервиз, чтобы было всё по-домашнему. Но даже не это главное. Регина зашла в кабинет и чуть не задохнулась, а потом не захлебнулась. В вазочке на высокой ножке лежали румянные пирожки с яблоками.

– М-м-м, – промычала Ростоцкая, сглатывая слюну.

– Доброго утречка, Регина Павловна, – сказала Глушко, разливая ароматный чай по белым фарфоровым чашкам.

– Здравствуйте, добрая фея, – улыбнулась в ответ Регина.

– А я сижу, жду старшего архивиста, пирожки грею. Угощайся давай.

– Обязательно угощусь. Позавтракать толком не успела.

– Я всё понимаю. Молодо-зелено, – сказала Зинаида Ивановна и подмигнула двусмысленно.

Регина покраснела, но быстро справилась с собой. Пирожки, запечённые в духовке с яблочной начинкой, таяли во рту. Ростоцкая медленно прожевывала, получая наслаждение от взрыва вкуса. Надо спросить рецепт. Хотя зачем? Так вкусно у неё точно не получится. Это, наверно, какой-то особый украинский ингредиент.

Культурно-досуговый центр Старграда, он же бывший клуб, построили ещё в советское время, с тяжёлыми резными деревянными дверями, с гипсовой лепниной под потолком, кое-где даже осталась мозаика с пионерами, которые всем пример.

У входа в танцевальный зал стояла Регина и от нечего делать рассматривала стены и людей. Родители и бабушки ожидали выхода детей с занятий. Детки выбежали, мамы расцвели, заулыбались. Вышла и Анютка. Подбежала к тётке, обняла, как будто сто лет не виделись. Регина обняла в ответ, а краем глаза засекла странную картину.

Пришёл Кирилл Хабаров, занятия для взрослых начинались сразу после малышей. Фотограф не выглядел скорбящим вдовцом. Более того, он подошёл к Вере Михайловне, взял её за локоток, засиял как солнечный зайчик, пущенный мальчишкой в глаз понравившейся девочке. Преподаватель танцев улыбнулась в ответ, локоток аккуратно вытащила и ушла в класс. Кирилл было рванул за ней, но натолкнулся на выросшую перед ним преграду в виде старшего архивиста следственного комитета.

– Здравствуйте! – сказала Регина.

– А, это Вы, сеньорита, – рассеянно ответил Хабаров, с сожалением смотря вслед удаляющейся девушке.

– Вы, оказывается, тоже занимаетесь у Веры Пановой.

– Да, занимаюсь. И Вы? Я не видел Вас раньше в группе, – удивился он.

– Да нет, я не в группе, сама по себе. А моя племянница у неё учится.

– А, понятно.

Ростоцкая оглянулась, указывая на Аню, та почти зашла в раздевалку, а Регина тем временем схватила мужа потерпевшей за руку. Коридор перед танцевальным залом качнулся и поплыл в сторону, освобождая место помещению по соседству.

Кирилл смотрел на Веру, и сердце его трепетало. Боже мой, взрослый мужчина, а влюбился, как сопливый мальчишка. И в кого?! В девчонку, в молоденькую, юную, но какую, блин, красивую. Аж, дух захватывает. А какая грация, какая пластика! Он никогда раньше не видел такого.

– Ча-ча, раз, два, три! Ча-ча, раз, два, три!

Вера двигалась в такт зажигательного латиноамериканского танца, выставляя вперёд подбородок и грудь. Кирилл сглотнул. Трико обтягивало её соблазнительные формы. Хабаров ревниво оглядел группу, с которой занимался – никто не смотрит на неё так же, как он?

– Я тебе повторяю ещё раз. Мне нужны серьёзные отношения, – сказала Вера Михайловна.

Занятия на сегодня закончились. Вера собирала инвентарь, убирала его на место. Как ему нравился этот её лёгкий акцент, с шипящими Ш и мягкими Ж.

– Думаешь, я отношусь к тебе несерьёзно? – спросил Хабаров, хватая её за руку и разворачивая к себе.

Кириллу было важно заглянуть в глаза, а ещё притронуться. Ему постоянно хотелось её трогать, каждое прикосновение – как подтверждение, что это женщина его, осязаемая, настоящая. Кириллу не верилось в своё счастье. А как такому поверить? Ему сорок два года, а он никогда раньше не любил. Были влюбленности, были, но любви настоящей не случилось.

– Ты – женат.

В её произношении это звучало как ШЕНАТ.

– Я могу развестись, – сказал фотограф, не раздумывая ни секунды.

– Правда? – спросила девушка с удивлением.

– Хоть завтра.

– А жить мы будем у твоей мамы или у твоей жены? – поинтересовалась Вера, отвернулась и пошла переодеваться.

Об этом Кирилл не подумал. В его жизни такие проблемы решали женщины. Видимо, пришло время стать настоящим мужиком.

Регина убрала руку, воспоминание Кирилла Хабарова рассеялось. Ах, вот как мы скорбим по рано ушедшей жене. А какие слёзы были на кладбище трогательные.

– Что же Вы не рассказывали о новой квартире, которую купили совместно с погибшей? – решила поинтересоваться Ростоцкая.

– А что про неё рассказывать? Какое она имеет отношение к делу? – пожал плечами фотограф.

– Может быть, и никакое, – загадочно ответила девушка.

Регина распрощалась, забрала племянницу и вышла из культурного центра.

* * *

Руслан был озадачен. На его телефон пришло сообщение, поставившее его в тупик.

– Что бы это всё значило? – вслух сказал Архипов.

– Чего там? – спросил Берёзкин, заглядывая через плечо следователя. – Ого! Да ты времени зря не теряешь, как я посмотрю. Свадьба на носу, а ты на два фронта работаешь.

– Да иди ты! Знаешь куда? – обиделся Архипов. И так проблем хватает, ещё эта вдруг нарисовалась. И тут уже не до шуток.

С фотографии на него смотрела Софья. Бывшая жена обнимала Руслана, а он целовал её и тоже обнимал. Оба выглядели счастливыми. Когда же это было? Точно! Вспомнил. На фотографии сквер у здания следственного комитета, она поймала его на выходе. Софья опять приходила с просьбой помочь ей выпутаться из дела по неуплате налогов. Он развел руками, никаких шансов. Подумав, Архипов набрал номер, ответили через секунду. Она явно ждала его звонка.

– Чего ты хочешь, Софья? – спокойно начал Руслан.

– Внимания твоего хочу, – кокетливо ответили на том конце.

– Слушаю тебя внимательно, – не теряя обладания, продолжал Архипов.

– Ты должен мне помочь. Напряги все свои связи. Я не хочу в тюрьму. Постарайся, Русланчик, – капризным голосом сказала Софья.

– А то что?

– А то эту фотографию увидит твоя невеста. Как её там зовут? А! Припоминаю. Регина Ростоцкая.

– Не смей! – не выдержал следователь.

– Она, наверно, жутко расстроится, когда увидит, как ты меня целуешь. Как думаешь?

– Не смей, слышишь, – уже спокойнее сказал Архипов. – Софья, я сделал всё, что мог. Всё!

– Нет, ты ничего не сделал, – зло сказала женщина и повесила трубку.

Регина, получив сообщение от неизвестного абонента, сначала удивилась, а потом нахмурились. Руслан целует незнакомку в сквере. Первое желание – удалить! Если бы фотография была бумажной, она бы разорвала её на мелкие кусочки. Или сожгла, наблюдая, как огонь поглощает жуткую сцену. В горле застрял ком, непрошеные слёзы готовились брызнуть из глаз. Регина вздрогнула от неожиданности. На столе заверещал телефон. Любимый звонит. Любимый ли? Или подлый изменщик?

– Слушаю, – сказала Регина, вытерев влажные глаза.

– Не верь, слышишь, не верь ни в коем случае. Это она специально подстроила, не было ничего, – горячечно завопил Архипов в трубку.

– А кто она? – спокойно, но холодно поинтересовалась Ростоцкая.

– Софья. Моя бывшая жена, – опешил Руслан. – Ты что не узнала?

– Я её никогда раньше не видела, – сказала Регина. Бывшая, значит. А может и не совсем бывшая, Русик?

Ростоцкая включила базу МВД, залогинилась в других доступных ей базах. Жизнь Софьи Васильевны Архиповой, 1982 года рождения, лежала как на ладони, как картонная книжка, которую Регина любила читать в детстве. Раскрываешь страницу, и появляется сказочный замок или дремучий лес, дёргаешь за картонную палочку – короли и звери начинают двигаться. Дамочка с занятным прошлым. Адрес, приводы, штрафы ГИБДД, браки, разводы, заведённое дело по статье УК РФ номер 199. Сокрытие денежных средств либо имущества организации или индивидуального предпринимателя, за счёт которых должно производиться взыскание налогов и (или) сборов. Да, она серьёзно влипла.

– Кто лжет: Софья или Руслан?

С Русланом всё было бы легко и просто. Пришла, наводящий вопрос задала, за руку схватила, "украла" его воспоминание, и дело с концом. Вся нужная информация в картинках, в звуках, в запахах, в интерьере или экстерьере лежала бы у неё в "кармане", то есть полное погружение в историю греха или грандиозного обмана. Но вот незадача: Регина "не видела" воспоминания родных и близких. Ещё с той самой поры, когда ей было четырнадцать лет, после пожара, после комы, после потери родителей и возвращения из бездны, в которую её засасывало, но из которой она сумела вырваться, она могла "воровать" воспоминания только чужих людей. Как мозг определял тонкую грань между свой – чужой, ей было не понять. Однако всё близкое окружение Регины могло не опасаться проникновения в их сокровенные тайны. Их воспоминания плотно закрывались защитной стеной каждодневного общения.

Регина собрала вещи, опять попросила Зинаиду Ивановну "прикрыть" перед начальством и направилась по месту прописки гражданки Архиповой С.В. Новый дом, шикарные апартаменты, дорогие машины у подъездов. Бывшая жена будущего мужа неплохо устроилась после развода. Ростоцкая набрала номер на домофоне.

– Я – Регина Ростоцкая. Вы отправили мне фото на телефон, – сказала девушка, наклонившись к микрофону.

Закрывающее устройство пискнуло, распахнув перед гостьей двери. Подъём на этаж в зеркальном лифте, и вот Регина стоит в просторном мраморном холле. Хозяйка апартаментов ждала её с бокалом в руке, в шёлковом халате с китайскими иероглифами и старинными птицами.

– Так вот ты какая, Регина Ростоцкая, – сказала Софья, обойдя вокруг девушки. – Хороша. А глаза какие красивые. Понимаю, Архипова.

– Зачем Вы это делаете? – спросила Регина.

– Делаю что? – наигранно удивилась хозяйка, указывая на початую бутылку виски на барной стойке. – Выпьешь со мной?

– Я не пью, – сказала Ростоцкая и сдвинула брови к переносице.

– Ещё и не пьёт. Конечно, надо жениться на такой паиньке. Классическая офицерская жена.

– Вы можете ответить на мой вопрос? Зачем?

– Мы любим друг друга, – сменила Архипова напускное равнодушие и фамильярность на угрожающий тон. – А то, что случилось между тобой и Русланом, просто временное недоразумение.

– Это Руслан сказал, что любит Вас? – прищурилась Регина.

– Да, – не задумываясь ни на секунду, ответила Софья.

– А давайте выпьем. Я передумала, – вдруг сказала старший архивист.

– Вот это правильно, – обрадовалась хозяйка. Сейчас она заболтает строптивую кареглазую девицу, и та отступится от жениха.

Софья подошла к бару, достала второй стакан, плеснула на треть, в холодильнике набрала льда в мисочку, открыла шоколадные конфеты, поставила всё перед гостьей. Принимая бокал с золотистым напитком, Регина прикоснулась к руке бывшей жены Руслана, и комната-студия медленно растворилась, как лёд в обжигающей жидкости.

Софья приспустила солнцезащитные очки, посмотрела на палящее солнце и надвинула очки обратно, на переносицу. Скамейка под тенью дерева показалась ей привлекательной. Здесь она и подождёт бывшего благоверного. А то и будущего.

– Долго ли до греха, – с улыбкой сказала Архипова, села на скамейку и закинула ногу на ногу.

Сквер перед зданием следственного комитета служил своеобразной отдушиной для района – спасал от жары. Ждать пришлось недолго. Руслан вышел на крыльцо, тоже посмотрел на обжигающее солнце и зажмурился. Нет, в нём определённо что-то есть. Мужественное и в то же время чувственное, доброе. К тому же Архипов – надёжный, как автомат Калашникова, не то что некоторые. Зря она его тогда бросила. Зря. Ну да, ничего. Дело поправимое. А свадьбу можно и расстроить.

– Такая корова нужна самому, – сказала женщина и двинулась к следователю.

Архипов уже подошёл к машине, когда его настигла Софья.

– Как хорошо, что я тебя встретила! – радостно произнесла Архипова.

– О! Привет. Ты как здесь?

– Да, вот опять по своему делу.

– Софья, ты меня прости, но я действительно не могу тебе ничем помочь. Я узнавал, там всё серьёзно.

– А ты ещё раз попробуй, – требовательно сказала женщина.

– Не в моих полномочиях. Понимаешь?

Софья сделала вид, что споткнулась. Архипов как джентльмен подхватил бывшую супругу. Авантюристка прижалась к следователю и сделала вид, что целует.

В кустах сидел фотограф. Найти его было несложно. Софья дала объявление в интернете и посулила заоблачный для Старграда гонорар. Мальчик за эти деньги готов был ещё и полы в её доме помыть, и бельишко грязное руками в тазике постирать. После фотосессии на пленэре они вместе с мальчиком-фотографом выбрали удачный кадр. Отлично! Даже фотошоп не понадобился. На фотографии всё выглядело однозначно. Бывшие супруги любят друг друга, обнимаются и целуются. Нате-ка, выкусите!

Регина отпустила пальцы Софьи. Протянутый стакан с виски поставила на стол, улыбнулась.

– А как зовут того фотографа? – поинтересовалась Ростоцкая.

– Какого фотографа? – отстранилась Архипова и тоже поставила стакан на стол.

– Того в сквере, который снимал Вас и Руслана, когда Вы якобы споткнулись.

Софья опять взяла стакан, сделала глоток виски.

– Я не понимаю, о чём ты, девушка, – холодно ответила хозяйка апартаментов.

– Он сидел в кустах сквера и ждал Вашей отмашки. Оставьте Руслана в покое. Пожалуйста, – спокойно сказала Регина, откинула назад чёрные волосы и направилась к двери. Больше ей здесь делать было нечего.

– Да как ты узнала-то?! Ведьма! – бросала в след беззубые проклятия несостоявшаяся шантажистка и разрушительница свадьбы, но Ростоцкой было уже неинтересно. Проехали.

Вечером Регина дождалась Руслана с работы, накормила мужа, счастливо наблюдая, как он поглощает её еду. Её, а не бездушной Софьи. Он хотел было объяснить, что да как, почему он не виноват, как его подставила бывшая супруга. Ростоцкая закрыла его рот рукой.

– Не надо, не унижайся. Я всё знаю.

– Откуда? – удивился Архипов.

– Старград – город маленький. Птичка на хвосте принесла. Лучше расскажи мне поподробнее про алиби фотографа.

– Я ведь уже докладывал обстановку. Он был в областном центре, в гостинице.

– Понимаешь, он ведь мог уехать из гостиницы ночью.

– Ночью автобусы не ходят. Берёзкин проверил таксистов, никто не узнал Хабарова. Не мог он убить, чисто физически не мог. Спал в гостинице, – сказал следователь, пожимая плечами. Ничего не поделать, алиби железное.

– Ну, ты понимаешь, что он врёт? Строит из себя скорбящего мужа, а сам шашни водит с преподавателем танцев.

– Я, конечно, понимаю, что он тебе противен. Но пойми, изменщик – не всегда убийца.

– То есть ты его оправдываешь?!

– Я – не судья, чтобы кого-то судить или оправдывать. У него алиби, понимаешь? Будем думать дальше.

Мария Карловна расправляет крылья

Мария Карловна поправила занавеску в своей спальне. Большое окно бывшего горкомовского дома выходило в уютный закрытый двор. Раньше при чугунных воротах стоял милиционер, пропускал только своих или гостей по разрешению. В конце восьмидесятых ворота опустели, соседние квартиры заняла всякая шелупонь, на стенах в подъезде появились скабрезные рисунки. Городская элита растерялась, растворилась в вихрях новой перестроечной эпохи, на смену ей пришли братки, депутаты, кооператоры.

– Глашка! Подавай завтракать, – крикнула Мария Карловна, отвернулась от окна и вышла из спальни.

Оглядела гостиную-кухню. Дань моде – евроремонт с барной стойкой и пластиковыми стульями не особенно ей нравился, но положение обязывало. Начинала она с одного кооператива, даже таскала клетчатые сумки с товаром из Турции. Потом открыла магазин, за ним второй, оптовую фирмочку раскрутила. Скакала как пудель в цирке, здесь подмазать, там раскланяться, тут за ниточки потянуть, и пошло дело. Благо связей и денег покойный муж оставил сполна. Было с чего начинать.

– Да у меня уже всё готово, Карловна, не скандаль, – шла-кряхтела тётя Глаша, с подносом вплывая в столовую. За годы разнесло домработницу ещё больше, ходила она с трудом, как пингвин, переваливаясь с ноги на ногу.

– Спишь целыми днями, так хоть к завтраку шевелись, старая ты калоша. Не кофе, а помои принесла, – сморщила орлиный нос хозяйка, отхлебнув из фарфоровой чашечки горячий напиток.

– Как же помои?! Как обычно кофею-машину включила, как Вы учили, она вот это вот и делает, – развела толстые руки в стороны тётя Глаша.

– Ты мне ещё поогрызайся давай. Вмиг пойдёшь на улицу газеты продавать.

– Я чё? Я молчу.

– Круассаны, небось, по акции купила? Из них презервативы можно делать – не жуются совсем, резина резиной, – сказала Мария Карловна, отодвигая блюдечко с выпечкой.

Хозяйка хоть и ворчала, но это так, для проформы, дисциплину поддерживать в доме. Жила она, грех жаловаться, хорошо. Бизнес был хоть и небольшой, но доход приносил исправно. Дом – полная чаша. Сына вырастила. Что ещё надо под старость лет?

Бывали времена похуже. За мужнину квартиру не то чтобы бороться, биться насмерть пришлось. Только Иван Кириллыч преставился, как налетели родственнички со всех сторон. И сестра его затрапезная с падчерицей припёрлась – долю им подавай в квартире в доме с колоннами и львами на постаментах. И братья-сёстры заявились к богатой овдовевшей сестре, этих нищебродов она и на порог не пустила. И даже любовница Ивана Кириллыча объявилась с нагулянным малышом, хорошо тогда генетической экспертизы не проводили, а так поди докажи родство. Она им всем утёрла нос. В своё время Мария Карловна наняла хорошего юриста, они вместе нужное завещание состряпали и в укромное место положили. После смерти мужа ей оставалось только вытащить его, и дело – в шляпе.

– Подлей мне ещё кофе, – снисходительно попросила-потребовала Мария Карловна.

Тётя Глаша пошла на кухню за свежей порцией, а хмурый взгляд хозяйки скользил по стене, пока не упёрся в фотографию молодого человека. Большие карие глаза за узенькими очками смягчились, добрая улыбка озарила морщинистое лицо, даже орлиный нос выглядел не так уж и хищно.

После смерти Ивана Кириллыча замуж она так и не вышла, посвятила свою жизнь сыну. Сыночек, умница, мамина радость и счастье, вырос талантливым. А она всегда это знала. Всегда! Чтобы там ни говорили в школе. Нашли тоже троечника. И кто говорил? Ничтожества, которые не смогли поступить в нормальный ВУЗ, пошли от безысходности в педагогический, завистливые дуры – только и всего. Она на них управу нашла, ходила, скандалила, писала в ГорОНО письма. Слава богу, школа давно позади, мальчик нашёл себе занятие по душе, добился успеха. Искусством занимается, не абы чем!

– Когда внуков будешь нянчить, Карловна? – спрашивали кумушки у подъезда.

– Когда время придёт, – отвечала она и проходила мимо.

Не вашего скудного ума дела. Маминому солнышку всего тридцать лет, вся жизнь впереди. Куда спешить? От женщин одно зло. Ей ли не знать?

А потом сыночек взял да и женился, но лучше бы он этого не делал. Уродливая человеческая особь в женском обличье явно метила на их квартиру, деньги и бизнес. Ни за что она не пустит в своё выстраданное отвоеванное счастье эту безродную деревенщину.

– Ни за что!

Седина в бороду, а бес не дремлет

Утро среды выдалось ленивым. Будущие молодожёны проснулись рано и долго нежились в постели. Регина прилегла к нему на плечо и замурчала. Руслан гладил невесту по спине, шее и затылку, любовно обращаясь с рубцами от ожогов и целуя в лоб. Ну, всё, порция нежности получена сполна, пора вставать.

– Что ты, добрый молодец, не весел? Почему ты так тяжело вздыхаешь? – спросила Регина, стоя у плиты, не отворачиваясь от сковородки со скворчащими сырниками.

– С нетерпением жду завтрак, – выкрутился Архипов.

– А если серьёзно? – настаивала Регина, переворачивая поджаристую с одной стороны творожную лепёшку.

– Свадьба приближается. Нервничаю.

– Передумал на мне жениться? – спокойно спросила девушка, но повернулась, чтоб посмотреть на его реакцию. Прямой взгляд – лучшая лакмусовая бумажка проверки на честность.

– Никак нет, товарищ невеста. Дело в другом.

– В чём?

– Если мы не найдём убийцу Илоны Хабаровой, ни на какое море не поедем. Просто не отпустят в увольнение.

– Может, это и к лучшему, – пожала плечами Регина.

– Ты обещала. Помнишь? Я допускаю тебя к материалам дела, а ты едешь со мной в свадебное путешествие.

– Но тебя же не отпустят. Помнишь? – парировала она, подавая сметану к сырникам.

В архив следственного комитета Ростоцкая пришла задумчивая. Глушко не обманешь, даже если станешь улыбаться.

– Зинаида никак не дотумкает. Шо таке? Шо моя красавица затужила? Скоро самый счастливый день в жизни, а старший архивист чегой-то грустнючая ходит.

– Вот из-за свадьбы и грустючая. Нервничаю. Да и Архипов не спокоен.

– Вот паршивец! – неожиданно заорала Глушко, соскочила со стула и сжала кулаки.

– Почему паршивец? – опешила невеста.

– Дай мне его телефон, я ему всё выскажу. Ишь!

– Что выскажите?

– Ну, как шо? Не спокоен он, видишь ли. Передумал, значит, хлопец. Поматросил и бросил. Сломал девке жизнь и в кусты, – выпалила женщина, выпучив глаза.

Регина расхохоталась. До слёз. До боли в скулах.

– Успокойтесь, милая Зинаида Ивановна. Никто никого не бросал. Он переживает, что мы в свадебное путешествие не сможем поехать. Если он не раскроет преступление.

– А-а-а. Вон оно шо. Так бы сразу и сказала. А то… Не спокоен. А шо за преступление?

– Я Вам рассказывала. Убийство фельдшера из неотложки.

– Илоночки? Да, памятую. Так ты подмоги ему! – придумала Глушко выход. – Ты же у нас – голова.

– Я помогаю. Но пока глухо.

– Как в танке?

– Ага.

– Не горюй. Всё будет гарне у вас. Зинаида вон в девяностых свадьбу со своим дальнобойщиком сыграла, до сих пор вместе. Только фотокарточек нет со свадьбы. Ни одной.

– Почему?

– Длинная история.

– Заинтриговали – рассказывайте! – не могла успокоиться Регина, предчувствуя нетривиальную историю. Она такие жизненные истории, ох как любит.

– Ну, ладно. Слухай. Ты в девяностых малая была, плохо помнишь. Дефицит тогда был, перестройка превратилась в полную разруху. А мы, значит, жениться надумали. Родители подмогли, столовую организовали. Ну, мы и решили выпендриться. Рюмки и бокалы в дефиците, заменили их гранёными стаканами, а чтоб красиво выглядело, украсили края самодельным снежком.

– Зимой дело было?

– Ага. Романтика, чтоб ей пусто было. Липким сахарком краешек стаканов покрыли, а сверху пищевой краситель нанесли. Они тогда только появились в свободной продаже.

Глушко отхлебнула чай из фарфоровой чашки. В горле пересохло. Регина ждала развязку, в нетерпении покачиваясь.

– Вышли на танцпол и как давай со смеху загибаться.

– Почему?

– Потому что у всех вокруг ртов образовались разноцветные круги – следы от гранёных стаканов. Краситель оказался китайский, некачественный. Пошли мыться. А он, зараза такая, не смывается. Крепкая дрянь.

– Как ещё не отравились, – добавила Ростоцкая с опаской.

– Во-во. А то б ещё и скорую помощь вызывать пришлось. В общем, фотографироваться гости отказались наотрез. Ну и я тоже не захотела как клоун на свадебной фотографии стоять. Фотографу вручили склянку спирта Рояль, был такой популярный напиток в то время, и отправили до хаты.

– Надеюсь, на моей свадьбе такого не случится.

– У тебя всё будет гарне. Тётка Зинаида врать не будет, – сказала Глушко и подмигнула.

В обед Регина решила навестить ребят. Лариса целыми днями пропадала на заказе. Присмотра за племянниками никакого. А что делать? Деньги хорошие платили заказчики, скоро детей в школу отправлять, лишними точно не будут.

Анютка выбежала навстречу, обняла, засыпала тётку вопросами, не давая ответить, задавала следующие. Впрочем, как всегда. Когда уже вырастит племянница, остепенится? Ой, нет, не надо, пусть ещё побудет ребёнком.

– А ещё Вера Михайловна показала нам первую позицию. У неё это так легко получается. Ну, она же с пяти лет занимается танцами. А я пока не могу вывернуть стопу, – тараторила девочка.

– Научишься, – заверила Регина, снимая уличную обувь в прихожей.

– Вот и она сказала. It's up to you.

– Что она сказала? – не поняла Ростоцкая.

– Это по-английски. Всё в твоих руках, значит.

– Она часто так говорит?

– Ага. Иногда не помнит русские слова и говорит по-английски. Потом переводит нам.

Точно-точно, и говорит она с акцентом. Шальная мысль промелькнула в голове у Регины.

"Нет, не может быть. Это было бы фантастическим стечением обстоятельств. А что, если нет? Версию нужно проверить. Берёзкин мне в помощь!"

– Алло, старший оперуполномоченный? – спросила Ростоцкая, услышав хрипловатый голос. – Почему так официально? Потому что мне срочно нужны кое-какие данные. Нужно сделать запрос от твоего имени. Поможешь? Спасибо! Я – твоя должница.

Через час телефон пиликнул, завибрировав на столе. Регина открыла сообщение. С полученных по вотсап фотографий на неё смотрел возможный убийца. Или идейный вдохновитель мерзкого преступления.

– Марка Климчука нужно отпускать, – заявила Архипову безаппеляционным тоном Регина за ужином.

– Даже так? – сказал Руслан с ехидцей, отправляя в рот последний кусочек запечённого мяса, прикрывая глаза от наслаждения вкусом.

– Нужны небольшие детали, и дело раскрыто.

– Не темни, рассказывай, что узнала, – сказал Архипов, вытирая губы салфеткой. Сытый, и в предвкушении подробностей.

– Помнишь, я тебе рассказывала, что у мужа убитой есть любовница?

– Помню. Вера Панова. Мы её проверяем, кстати. У неё тоже алиби. В баре напилась, уехала домой за полночь. Думаешь, она – убийца? Убрала соперницу с дороги?

– Не совсем так. Она не та, за кого себя выдает.

– И кто же она?

– Потом расскажу, – сказала решительно Ростоцкая.

– Ты не можешь так со мной поступить. Говори сейчас, – потребовал обескураженный Архипов.

– Потерпи до утра. У меня не всё готово.

Утром Регина встала спозаранок, поцеловала спящего Руслана и выбежала на улицу. Нужно много чего раскопать в базах МВД, прежде чем выкладывать карты на стол. Сонный дежурный удивлённо округлил глаза. В такую рань, и на работу? Сумасшедшая, но такая красивая эта архивисточка.

– Регина Павловна! – окликнул охранник, опомнившись.

– Да? – уже почти ушедшая Ростоцкая вернулась к дежурному.

– Вам посылка, – сказал охранник, протягивая ей коробку.

– Мне?

– Вчера вечером принесли.

– Спасибо, – сказала Регина и забрала посылку.

Тяжёлая. Наверно, из следственного управления областного центра. Открыв кабинет своим ключом, в кои-то веки она пришла раньше Глушко, Ростоцкая поставила коробку на столик, где они обычно чаёвничали, а сама направилась к своему столу включать компьютер. Пока всё прогрузится, установится соединение, логины, явки, пароли – долгая история, можно спокойно распечатать ящик. Синяя картонная коробка, оклеенная скотчем Почты России, еле поддавалась резу канцелярского ножа.

– Мамочка! – заорала старший архивист, как укушенная.

Почему как? Короткое утолщённое тело гадюки выпрыгнуло из коробки, как чёрт из табакерки. Обозлённая долгим сидением в темнице, змея ужалила Регину в руку. Это больше походило на удар, чем на укус. Глазки с вертикальным зрачком злобно уставились на хозяйку кабинета, готовую упасть в обморок от неожиданности, страха и боли.

– Жить будет, – вынес вердикт врач скорой помощи, вызванный дежурным. – А ты – молодец, сержант!

Одинокий вскрик в полупустом здании архива донёсся до охранника. Парень не растерялся, забежал в кабинет архивистов. На полу распростёрлось безжизненное, как ему показалось, тело Ростоцкой. Пресмыкающееся с чешуйчатым коричневым окрасом шипело рядом. Дежурный вызвал неотложку, палкой отогнал гадюку, пальцами приоткрыл ранку, отсосал и выплюнул яд. Детство, проведённое в деревне, научило его обращаться с ядовитыми змеями.

Регине продезинфицировали ранку, наложили повязку, напоили чаем и отправили домой. Архипов, стоя на кухне в одних трусах, с чашкой дымящегося кофе, побыстрей проснуться, с удивлением наблюдал, как перед купеческим домом на пригорке остановилась карета скорой помощи. Из фургона вывели Ростоцкую и проводили до калитки.

– Не понял, – вместо приветствия сказал Руслан, нахмурившись. Непонятное настораживает. – Это что сейчас было?

– Это вот что было, – сказала Регина, предъявляя перебинтованную конечность. – Попытка устранения опасного человека на лицо. Вернее на руку. Мою.

– Блин, как же ты любишь говорить загадками! Что случилось?!

– На меня напали.

– Кто?

– Гадюка.

"Ничего себе! Жаль, что меня не было рядом. Я бы ей показал. Ка-а-ак клюнул бы во вражескую морду. Пусть не раззевает пасть!" – раскаркался Гриша от возмущения, даже подлетел поближе. На хозяйку напали, а он не смог помочь.

– Я понимаю, что это нехороший человек, но кто конкретно?

– Да конкретно гадюка. Змея то есть. Вон Гриша уже всё давно понял.

– Подожди. А где ты её нашла? – всё также недоумевал Архипов.

– Это она меня нашла. Мне её прислали по почте. Я открыла посылку, а гадюка ка-а-ак выскочит, и цап меня за руку.

– Кто прислал посылку? – посерьезнел следователь.

– Не знаю, – растерялась Регина, присела на краешек стула.

– Коробку, надеюсь, не выбросили?

– Не знаю, – повторила она.

– Ладно. Давай лежи, отдыхай. Увольнение тебе до обеда. Лекарства нужны?

– Вроде нет.

– Хорошо. В обед я заеду, проверю, чтобы ты лежала и отдыхала. Приказ ясен?

– Так точно, – вяло отрапортовала Регина.

– Григорий, проследи, – приказал Архипов и вышел из дома.

"Кар! Тьфу ты. Будет сделано, товарищ следователь!"

Отпечатков пальцев на коробке, как мечтал Архипов, эксперт не обнаружил. Однако в почтовом отделении припомнили мужчину, оформившего отправление. Похож на секретного агента – чёрные очки для конспирации, чёрные волосы, зачесанные назад. Руслан заехал в обед домой. Регина чувствовала себя сносно, поэтому он забрал её с собой.

В допросной комнате опять стояла духота. Вентиляция работала слабенько, еле-еле гоняла тёплый воздух. Кирилл Хабаров приложил ко лбу бумажный платок, пропитал его, сложил на железный стол. Кучка белых скомканных салфеток лежала рядом с его подрагивающими пальцами. Кирилл с опаской пялился на Ростоцкую. Ведьма, однозначно. Ничего её не берёт.

– Повторяю вопрос. Может, было не понятно с первого раза. Как Вы добрались до санатория в вечер воскресенья?

– Я?! – взгляд с поволокой прожигал допрашивающих возмущением. Как такое можно было про него подумать?!

– Именно Вы, – подтвердил следователь, глядя подозреваемому прямо в глаза.

– Не несите чепуху! Я не был там. В воскресенье я лежал на кровати и смотрел телевизор в своём номере в гостинице за двести километров от жены, – сказал Кирилл, расстёгивая тесный ворот чёрной рубашки.

– Да что Вы так волнуетесь? Если не виноваты, значит всё будет в порядке, – сказала Регина с притворным сочувствием и положила перебинтованную руку на ладонь нервного фотографа.

Тёплый воздух в допросной комнате стал видимым, дрогнул и растворился. Ростоцкая оказалась в воспоминании Хабарова.

Кирилл сидел в фотостудии, пил кофе и ждал ответа от Веры. Вера, Вера, Верочка. Написал ей, что завтра он станет свободным, а она молчит уже час.

"Люблю".

На экране телефона высветилось долгожданное сообщение. Хабаров улыбнулся, написал, что он любит сильнее, и продолжил собирать сумку с фототехникой. Завтра выезжать в командировку, послезавтра целый день репортажной съёмки. Нужно зарядить всю аппаратуру, запасные батареи, свет, не забыть широкоугольный объектив и штативы.

В гостинице ему повезло. Дежурная по этажу попалась та, что надо. Он немного поиграл с ней, как кот с клубком пряжи, позаигрывал, делая голос глубоким, а взгляд томным.

– Вы очень любезны, сеньорита, – сказал Кирилл, целуя морщинистую руку.

– Ой, да шо Вы такое говорите! – засмущалась женщина.

Фотограф подарил шоколадку, попросил утюг, она должна была его запомнить. В номере бросил утюг на кровать, открыл окно и сиганул вниз.

Дорогу до железнодорожного вокзала осилил за десять минут. Электрички до Старграда не ходили, железную дорогу только начинали прокладывать. Он взял билет до соседней станции. Поймать такси до санатория не составило труда.

"Милая, давай начнём всё сначала. Завтра я получаю ключи от новой квартиры. Заберём Олю из деревни, заживём семьёй. Я приехал за тобой, не хочу откладывать наше общее счастье. Выходи с чемоданом на улицу".

Кирилл набирал текст сообщения из салона такси, надвинув на лоб капюшон толстовки. На всякий случай. Уж больно много болтает старик. Вот тут ему совсем не нужно вступать в общение.

Ростоцкая отдёрнула руку от фотографа и нахмурилась. Сглотнула и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Архипов проводил её недоумённым взглядом, встал и последовал за ней в коридор.

– Ты чего, малыш? Тебе плохо? – участливо спросил Руслан, хватая Регину руками за плечи.

– Явно нехорошо.

– Что случилось? Тошнит? Голова кружится? После укуса змеи так бывает.

– Это он. Он – убийца.

– С чего ты взяла?

– Мы не там искали. Он сбежал из гостиницы и не такси ловил, а на электричке до соседей доехал, а там уже поймал машину.

– Запутывал следы, – сказал Архипов, прищурившись.

– Ага. Отправь Берёзкина. Надо искать мужчину в синих "жигулях". Жёлтая бейсболка, седые усы. И пусть камеры видеонаблюдения просмотрят на станции.

На видео ничего не нашли. Плохо освещаемое место, размытая фигура – только и всего. Старший оперуполномоченный с такими точными приметами был успешнее, нашёл бомбилу в два счёта. Словоохотливый старичок в бейсболке, бывший школьный учитель, опознал пассажира сразу. Никакие капюшоны не помогли. Глаз цепкий, учительский. Кто больше всех прячется, того вызываем к доске – негласное педагогическое правило.

– Гражданин Хабаров, водитель синих жигулей опознал в Вас пассажира, следовавшего от станции до санатория "Зелёный ветер", – официально объявил следователь.

– Он не мог, – начал было фотограф, но осекся, сверкнув прозрачно-голубыми глазами и опустив голову. Сболтнул лишнего.

– Вы задержаны по подозрению в убийстве Илоны Хабаровой. Обвинение в покушении на убийство Регины Ростоцкой тоже уже составляется. Чистосердечное признание смягчает вину. Знаете?

– Эх, ладно. Чего уж теперь, – сказал Кирилл, дёрнув головой, закидывая упавшие на лицо волосы назад.

Исповедь влюблённого мужчины

– Тебе должно доставаться всё самое лучшее, – говорила мама, приглаживая тёмные волосы и поправляя на нём шортики. – Почему?

– Потому что я – самый лучший мальчик на свете! – отвечал Кирилл заученную мантру.

– Мамин лучший мальчик, – уточняла Мария Карловна, целовала в макушку и отпускала его бегать во дворе.

Дворовые ребята не разделяли маминых убеждений. Кириллу частенько доставалось, в том числе и за серёжку. В восьмом классе он хотел хоть как-то выделиться из серой массы ровесников и проколол мочку уха. Больно, но красота требует жертв.

В школе его способностей не оценили. Двойки и тройки ссыпались в дневник. Мальчика же интересовали биология и рисование. Летом Кирюша любил бегать по лесу, наблюдать за лесной живностью, изучать флору и фауну, делать зарисовки в альбоме. Но к остальным предметам Хабарова не тянуло, да и талантов не было. Твёрдый троечник.

– Они ещё об этом пожалеют!

Мария Карловна скандалила, ходила к директору, жаловалась на учителей, переводила сыночка в другое образовательное учреждение, но оценки лучше не становились.

Таланты не сразу, но всё-таки нашлись.

– А я всегда знала, что мой мальчик – гений! – торжествовала родительница.

В городском конкурсе фотоснимок Кирилла занял первое место. Так и пошло. Курсы фотографии, полставки фотокорреспондента в местной газете, съёмки свадеб, детей, рекламы. Больше всего ему нравилось снимать природу, он ведь художник, он чувствителен к красоте. Но каждый год его работы не принимались. Журнал Нэшнл Географик Россия не хотел признавать его мастерство, не публиковал фотографии Хабарова.

Кирилл не был красавцем, он отдавал себе в этом отчёт, но красиво подать себя умел. Ухоженные волосы, зачесанные назад, хороший парфюм, брендовые шмотки. С годами его ухаживания становились изящнее. Небольшое сходство с Антонио Бандеросом придавало сил. Решено! Он будет испанским мачо. Дарить красную герберу на свидании он придумал сам, считал её символом сексуальности. Отбоя от барышень не было. Большинство из них не задерживалось надолго, ему нравился жёсткий стиль. Любил причинять боль и любоваться страданиями жертвы. И в кого он такой уродился? Но находились особы, которым нравилось подчинение.

Встретив Илону, Кирилл сразу понял, что они созданы друг для друга. На втором свидании он подарил ей многозначительную красную герберу. Мягкая, податливая, но в тоже время чувственная девушка должна разделять его пристрастия. К тридцати годам он уже вволю нагулялся и готов был уйти из-под маминого тёплого, но навязчивого крылышка создавать семейное гнездо. Тем более уходить было куда. Супруга хоть и молодая, но с хорошим приданым – квартирой бывшего мужа. Маленькая дочка жены мешала его счастливой жизни, но вопрос решился сам собой. Тёща, полная деревенщина, кстати, забрала ребёнка к себе. Илона поначалу возмущалась, но он находил методы убеждения, в постели из жены можно было вить верёвки.

– Кирилл, не сегодня. Я после смены, устала как собака, – сказала Илона, сидя в кресле с поникшей головой, руки вытянуты вдоль туловища.

– Чего там уставать? Катаешься на машине, ставишь уколы в стариковские задницы. Тоже мне работа.

– Вообще-то я – медик. На мне ответственность лежит. Я должна правильно поставить диагноз и принять решение о госпитализации или немедленной помощи больному.

– Ха! Знаю я вас, медиков. Вас обмануть, как два пальца об асфальт, – ухмыльнулся Хабаров.

– А зачем тебе обманывать медиков? – спросила Илона, приподняв голову.

– Как зачем? А ты думаешь, я, действительно, не пригоден был для службы в армии? Как бы ни так!

– Ты что "откосил"?

– Ага. Накануне выпил двойную дозу алкоголя, перед зданием медицинской комиссии выкурил две пачки сигарет. И всё! НЕПРИГОДЕН.

Изменял ли он? Случались мимолётные связи, глупо скрывать. За двенадцать лет брака жена приелась, наскучила, а он человек творческий, увлекающийся, в поисках музы и вдохновения. Не влюблялся, нет, такого он себе не позволял. Единственный раз, когда девушка тронула его закалённое в походах налево сердце, случился недавно. Вера Панова, юная прелестница с глазами болотного цвета, с такой едва заметной червоточинкой, невероятным образом вошла в его жизнь и покорила стойкого мачо до такой степени, что он был готов развестись с Илоной и жениться на молодой возлюбленной.

Вера пришла в фотостудию, заказала портретную съёмку. Светило солнце ей в спину, подсвечивая пушистые волосы. Кирилл залюбовался. Похожая на лесную нимфу, девушка была идеальна.

– Хотите заниматься танцами?

– А? Что? – спросил выпавший из реальности фотограф.

– Dancing. У Вас должно получиться. Я преподаватель в культурном центре, я знаю, о чём говорю, – сказала Вера, передавая визитку школы.

– Я хочу! – воскликнул Кирилл, поглупевший от внезапно нахлынувшего чувства.

– Приходите завтра. Бывший клуб знаете?

Ожидание безумного счастья.

Уверенность в прекрасном будущем.

Невозможность терпеть до наступления завтрашнего дня.

Он понял, что впереди его ждёт лучшее любовное приключение в жизни.

Верочка не сразу, но приняла ухаживания. Красная гербера сделала своё дело! Он был в этом уверен. И по части интимных отношений они удивительно легко совпали. Дерзкая на вид, девушка получала удовольствие, когда он доминировал. А вот по другой части именно она имела над ним власть. Стоило ей заикнуться об официальных отношениях, не возникало никаких вопросов и сожалений, он на всё был готов ради неё.

Илона. Здесь начинались трудности, омрачавшие внезапно свалившееся на него счастье. Что делать с надоевшей женщиной? Развод – дело понятное, но квартира-то её. Куда привести молодую жену?! К маме? Там просторная жилплощадь в горкомовском доме со львами, но там же жила и Мария Карловна, которая серебряной ложечкой из фамильного набора вычерпает мозг им обоим за месяц. Не в то время встаёте, не так едите, не то носите. Он первый оттуда сбежит, а Верочка и подавно не станет терпеть милитаризма чужой женщины.

"Решено! Развода не будет. Сначала мы купим новую квартиру в ипотеку, первый взнос от продажи старый квартиры перекроет большую часть сделки, а потом… Илона исчезнет. Навсегда".

Всё шло по плану. Квартиру Илоны продали, новую – в новом доме, просторную, с высокими потолками и запахом свежей штукатурки в подъезде – купили. Пока он доделывал ремонт, отправил жену на отдых и лечение. А что? Врачам тоже нужно отдыхать и организм выгуливать на свежем воздухе. Собирайся и даже не думай отказываться! Я сам всё тут решу, дорогая. Я сказал!

"Милая, давай начнём всё сначала. Завтра я получаю ключи от новой квартиры. Заберём Олю из деревни, заживём семьёй. Я приехал за тобой, не хочу откладывать наше общее счастье. Выходи с чемоданом на улицу".

Кирилл набрал текст сообщения, отправил жене и надвинул капюшон толстовки на лоб. Словоохотливый старик в бейсболке не должен его запомнить. Попросил таксиста остановить машину у ворот санатория "Зелёный ветер", заплатил, как договаривались, буркнул "спасибо" и шагнул в тусклую аллею-дорожку к главному корпусу. Санаторий спал.

Илона вышла с вещами, радостная, в глазах плещется океан, а в нём скудный отблеск фонарей. Хабаров выхватил из её руки чемодан, я понесу, обнял, прижал к себе, сердце предательски бешено стучало. Только бы не догадалась!

– Такие здесь места волшебные! – восхитился Кирилл.

– Точно. Красота, не представляешь, какая! – поддержала мужа Илона.

– Давай прогуляемся под луной. Когда мы в последний раз это делали?

– Не помню, – сказала Илона, роясь в закоулках памяти.

– С сегодняшней ночи у нас начинается новая жизнь. Пошли на берег, надо это отпраздновать.

– С чемоданом?

– Пошли, пошли. У меня и шампанское с собой.

До берега было недалеко. На тропинке Кирилл галантно пропустил даму вперёд, споткнулся о камень, поднял его и ударил жену сзади по голове. А потом ещё. И ещё. Наверняка.

Вытащил из рюкзака припасённые мешки и верёвку. Надел мешки на голову и ноги, набил их камнями, примотал верёвкой к двум длинным палкам. Покрепче, чтоб не развязались. Сбросил тело с высокого берега в реку, как использованную вещь, когда-то любимую, а теперь ненужную. Надкусанное яблочко оказалось кислым.

Сердце пыталось выскочить из горла. Если бы в лесу хрустнула сухая лежалая ветка под случайной ногой или лапой, он бы умер на месте от разрыва сердца. Руки тряслись, тело стройной жены да ещё и с камнями оказалось тяжёлой ношей для фотографа. А может они тряслись не из-за этого? Кирилл достал из рюкзака бутылку шампанского, так и не доставшегося Илоне, раскрутить проволоку долго не получалось, вытащил пробку, напиток торжественно зашипел и вырвался наружу. Хабаров ловил каждую каплю жадным ртом. Склонился над берегом, от жены не осталось даже кругов на воде. Через три дня он сам заявит о пропаже супруги. Путевка закончилась, а домой она не явилась.

– Я свободен! Слово птица в небесах.

Хотелось петь голосом Кипелова и пить из горла. Такой радости он не испытывал с детства, тогда он потихоньку, чтобы мама не услышала, открывал рассохшуюся зимнюю форточку в детской комнате, высовывал голову наружу, и ветер бил ему в лицо. Кайф!

Попутку поймал на трассе, доехал до железнодорожной станции. Там в кустах выбросил чемодан жены, вот бомжам радости привалило. В гостиницу вернулся под утро, уставший, помятый. Быстро переоделся и вынес дежурной так и невостребованный утюг. Благодарил, демонстративно зевал. Поверила. Вернулся в номер и плюхнулся на постель. Сна не ощущалось ни в одном глазу. Адреналин бурлил в крови, как вода в закипающем чайнике. Квартира теперь его – это раз! Надоевшая жена ему не помешает – это два! Впереди его ждёт долгая и счастливая жизнь с Верочкой – это три!

В съёмку праздника он вложил все силы, весь талант, работал на творческом подъёме. Подходил к каждому кадру скрупулёзно, вылизывая картинку до журнального глянца. Эта серия стала пиком его карьеры фотографа. Краски, лица, движения, позы, драйв – в них было всё и даже больше.

На следующий день он узнал, что верёвочные узлы он вяжет слабо. Тело Илоны нашли внизу, по течению реки. Неприятный холодок пробежал по животу. Что делать?! Я – первый подозреваемый, даже с алиби. Кто второй и третий? Марк и дед-скандалист. Значит, обрывки верёвки и запасной мешок надо подкинуть уродливому пожарному.

Следователь и опера из полиции пытались его поймать, подловить, уличить, вывести на признание. Он это чувствовал, однако делал вид, что не понимает, о чём идёт речь. Алиби железное, улик нет. В чём дело, господа? А вот востроглазая дамочка фотографа смущала. Слишком правильные вопросы задаёт, ходит совсем рядом. То вдруг в руку вцепится, замрёт, а потом такой вид у неё, будто всё про него, Кирилла Хабарова, знает. Жутко, как с покойником встретился.

Он было хотел вкючить "мачо", но понял, что с ней это не прокатит. Тогда нужно создать впечатления добряка. Книжки для сирот покупаю, а ещё крестиком вышиваю, белый и пушистый, если что. Но и этот фокус не прошёл. Ещё ближе подступилась Ростоцкая. Надо идти в лес, там много живности бегает, порхает и ползает. Одну такую живность в коробочку упакуем и лично в руки Ростоцкой отправим.

Когда востроглазая заявилась на допрос с перебинтованной рукой, Хабаров понял, план провалился, но продолжал хорохориться. Пусть сначала докажут!

Доказали, блин. Ему конец.

Вера, Вера, Вероника

– Сегодня не пойду на работу. Взяла отгул, – сообщила Регина за завтраком.

– Чем будешь заниматься? – спросил Руслан, отпивая кофе из ароматной чашки.

– Подготовкой к торжественному мероприятию. Примеркой платья, например, подумаю о причёске и аксессуарах, – с тяжким вздохом ответила девушка. – Лариса вызвалась помочь. Не знаю, доверять ли ей. У неё специфический вкус в одежде.

– Да?

– Ну, знаешь, такой из серии "Я – художник, я так вижу", – сказала Ростоцкая, изображая шляпу и любимый невесткой балахон.

– Понятно, – улыбнулся Архипов.

– Хорошо бы и тебя привлечь, но ты, наверно, сегодня занят. "Дожим" задержанного, оформление бумажек. Да?

– Как хорошо, что ты у меня всё понимаешь, – сказал жених, привставая для поцелуя.

– Я ведь тебе больше не нужна в деле Хабарова? – спросила Регина, зажмурившись от поцелуя.

– Ты мне всегда нужна. Ты – моя умница. Без тебя бы я ещё долго ковырялся в деталях. Спасибо тебе, мое сокровище.

– Я так и знала, что ты женишься на мне из-за деловой корысти, – сказала девушка, скорчив обиженную рожицу.

– Ну, вот. Ты меня и раскусила, – шутливо поднял руки следователь, встал, ещё раз поцеловал и умчался в следственный комитет.

Пожарного-инвалида Марка Климчука выпустили. Его друг Багомед щедро заплатил гадалке-ищейке, даже больше, чем обещал. Регина скромно отнекивалась, но горячий джигит не принимал возражений. Ты что, красавица, обидеть меня хочешь? Ты такого хорошего человека из тюрьмы вытащила! Мне про тебя всё рассказали!

Пришлось взять всю сумму.

Деньги есть, осталось их с умом потратить. С Ларисой они встретились уже в салоне. Выбирать свадебное платье тяжко. Ни о каком декольте Регина не хотела даже и слышать. Высокий воротник, воротник-стойка. Юбка в пол. Длинные рукава, руки должны быть закрыты наглухо.

– Может, ещё на шею шарф завязать? – спросила Ростоцкая.

– Ага, ты ещё паранджу надень, тогда точно никто не поймёт, на ком женится Архипов. Может на обезьяне, может на ослице, – сказала-отрезала Лариса.

Регина хотела было обидеться, но у неё не получилось, поэтому она нервно хохотнула.

– Не боись, мать, найдём мы тебе такое платье, чтобы и шрамы твои спрятать, и пугалом ты у нас не выглядела.

– Может быть вот это примерить? – неуверенно спросила невеста, притрагиваясь к мусульманскому наряду.

– Ну, ты чего? Гостей хочешь распугать?

– Оно вроде и нарядное, и закрытое.

– Нет. Пусть рукава будут кружевные. Красиво, я бы даже сказала, воздушно, и под ними ничего не видно. Ну, как тебе?

Регина, скрепя сердцем, согласилась примерить и не прогадала. Кружева, действительно, скрыли ожоги на руках и на шее, и выглядела она сказочно. Крутанулась у зеркала и повернулась к человеку, каждый день творящему прекрасное на холсте или на штукатурке. К художнику.

– Ты – красавица! – не удержалась Лариса.

– Ты, правда, считаешь, что мне идёт? – уточнила Регина, хотя знала, что невестка не умеет скрывать чувств. Резала правду-матку в глаза. А плохое или хорошее – не важно. Такая уж она была.

Платье выбрали, оплатили. Лариса попросила забрать Анютку с танцев, ещё раз напутствовала её не бояться. Не ссы, мать, прорвёмся! И уехала в пригород расписывать очередную виллу сценами из древнегреческих мифов.

После занятий в школе танцев племянница вышла к Регине красная, взмыленная как скаковая лошадь. Только что пар не шёл от девчоночьего тела.

– Самба – самый замечательный танец, который я знаю, – заявила Аня вместо приветствия.

– Почему? – спросила Ростоцкая, целуя девочку в щёчку.

– Потому что самый быстрый! А ещё весёлый.

Латиноамериканцы не любили медленные движения. Климат жаркий, темперамент горячий. Сегодня они учились танцевать зажигательную самбу. С прискоками, резкими поворотами, крутыми взмахами ногами и даже прыжками. И главное – ритм. Держите ритм!

– Ладно, я переодеваться пошла.

– Беги.

У Регины тоже есть одно нерешённое дело. Она шагнула в танцевальный зал. В дверях они чуть не столкнулись лбами с Верой Михайловной.

– А, это Вы, – растерянно ответила девушка. – Аня уже вышла.

– Я знаю. Я к Вам, Вероника Степанова.

Тень промелькнула по смуглому лицу преподавателя танцев. Едва заметная, как звёзды в туманную ночь, но Регине хватило этого мгновения. Угадала! Это именно она.

– Я знаю, кто вы, – сказала Ростоцкая.

– Я тоже знаю, кто я, – ответила девушка с вызовом. Глаза болотного цвета превратились в тёмные изумруды.

– Зачем вы изменили имя и фамилию. Я правильно понимаю, что Вы – дочь Михаила Степанова, первого мужа Илоны Хабаровой?

– Я не меняла ни имени, ни фамилии.

Урождённая Вероника Степанова попала в Швецию девочкой. Мама с головой окунулась в капиталистический скандинавский мир. Русское имя мешало бизнесу. Степанова – тяжеловесная конструкция для жителей Европы. Мама отрезала три первых буквы фамилии, получилось Панова. Уже изящнее. Первый же швед назвал её Ники. И ей, и маме понравилось. Ники Панова – коротко и ясно.

– Я – Вероника. Хочу – Вера, хочу – Ника. Для шведов проще Ники, в России – Вера.

– А зачем Вы вернулись в Старград? Вы молоды, богаты. Мать оставила Вам хорошее наследство.

– Просто неудержимо потянуло на Родину, – сказала Ники и ехидно улыбнулась. Смуглые щёки окрасил румянец.

– Следствие всё равно не сможет доказать, что Вы причастны к расправе над Илоной Хабаровой. Но если между нами… Зачем Вы это сделали? – спросила Регина.

– Причастна? Сделала что? – не поняла Ники.

– Сами знаете что. Вы любили Кирилла? Это всё из-за него? Из любви к женатому мужчине Вы настроили его на убийство жены?

Девушка рассмеялась, потом также резко замолчала, словно споткнулась, и посмотрела на Ростоцкую тяжёлым взглядом. Бульдозер.

– Он – просто пешка в моих руках.

Не хочет говорить, ну, ну. Неужели не любила? А рука потянулась к ладони обманщицы. Танцевальный зал "поплыл", уступая место больничной палате.

Ники смотрела на маму. А мать спала, удивлённо страдальчески подняв брови, укрытая больничной простынкой.

– Доченька, ты пришла, – сказала мама и попыталась привстать.

– Лежи, лежи, – сказала Ники и уложила её обратно.

– Не повторяй моих ошибок. Не люби так сильно человека, как я твоего отца. Я ведь из-за этой девки язву заработала. Нервничала, переживала, и вот к чему это привело, – сказала мама и обвела рукой палату. – Сгниваю изнутри. Спрашивается, зачем? Зачем это было нужно. Дура.

– Нет. Ты – не дура. Как её звали?

– Неважно уже.

– Важно, – тихо сказала Ники. – Потому что я её найду и отомщу за тебя. И за себя.

Через час сердце матери остановилось, а у Ники началась новая жизнь. С новым смыслом, с новой целью – отомстить.

За хорошее вознаграждение узнать о второй жене Степанова Михаила, отобравшей у неё сначала отца, а потом мать, получилось несложно. Просто оказалось сделать новые документы и визу в Россию, легко узнать на месте о положении дел фельдшера скорой помощи Илоны Хабаровой, влюбить в себя её мужа и, узнав об его эгоизме и жадности, квартиру делить он точно не захочет, методично подвести к расправе над ненавистной женщиной.

Вот так! Поделом! Наконец-то!

Жаль, что она не видела всего представления своими глазами. Как умирает от рук своего любимого мужчины женщина, лишившая её родителей. Жаль, что пришлось напиваться в баре, обеспечивая себе алиби, а не душить эту тварь своими руками. Жаль.

Ах, эта свадьба

Монахиня в чёрном одеянии опять приходила во сне, но больше не пугала, а улыбнулась глазами-льдинками, поцеловала в макушку и растворилась в утреннем озёрном тумане. Регине стало спокойно, безмятежно, как зародышу в чреве матери, и пробуждение получилось лёгким. Яркое солнце озарило утро свадебного дня, заглядывая в спальню через щёлку между шторами.

Однако проснувшись, Регина испугалась. Её кожа покрылась липким пОтом. А вдруг я уроню кольцо! Плохая примета. Или Архипов наступит на край моего платья, и я упаду. Боже! Всё пропало. Это будет самая ужасная свадьба в истории человечества. Она войдёт в анналы, сто процентов.

– Объявляю вас мужем и женой, – торжественно, чеканя каждое слово, произнесла регистратор, отправляя семейную лодку любви по океану жизни. – Можете поцеловать невесту.

Золотое кольцо блестело на безымянном пальце правой руки Регины. И никто ничего не уронил. И никто никому не наступил на край платья или ногу.

Алла Андреевна и Зинаида Ивановна сначала ревностно относились друг к другу.

"Нашлась, тоже мне, леди", – думала Глушко про свекровь Регины.

"И эта колхозница будет вести свадьбу моего сына?! Прелестно", – мысленно парировала мать Руслана.

В ожидании молодых кто-то поднёс женщинам чарочку, надо выпить обязательно, дамы подобрели, а потом и вовсе расплакались, совсем по-бабьи. Алла Архипова – с мыслью, может в этот раз моему сыну повезёт. Первая невестка оказалась змеёй подколодной. Зинаида Глушко – хоть бы у Регинушки жизня заладилась. Парень-то, вроде, хороший попался. Юрист, военный, с наградами, не абы кто. Вот так и помирились.

В ресторан молодые подъехали на белом лимузине в праздничных лентах, отчаянно сигналя, как настаивал Берёзкин, взявший на себя роль свидетеля. Резиновая кукла в маленькой кружевной фате боязливо сидела на капоте.

– Ой! Как же мы рады вашему выбору! Благословляем вас на счастливый брак! Проявляйте уважение и заботу друг о друге! Совет вам да любовь! – встретила молодожёнов Зинаида Глушко, вызвавшаяся провести это мероприятия так, что все от зависти лопнут. Век мне не видать Украины милой! Алла Андреевна теперь уже с удовольствием предоставила ей эту возможность.

И отломили они по кусочку от каравая, любезно преподнесённого тамадой. И посыпался рис на головы брачующихся. Пусть жизнь будет долгой и богатой. И кидали в мальчишек горстями конфет. Пусть едят и молодым желают счастья.

Зал ресторана, с торжественной люстрой в центре круглого помещения, с белыми широкими лентами, спускающимися с потолка, от люстры к окнам, со столами, одетыми в белые кружевные скатерти, с широкоформатным экраном, с фотографией жениха и невесты и громкой надписью "МЫ ЖЕЛАЕМ СЧАСТЬЯ ВАМ!", встретил молодых апплодисментами, криками и яблочным ароматом.

Гости: бывшие одноклассники, сослуживцы, немногочисленная родня – расселись. На праздничных тарелках красовались ажурные фигурки лебедей, роз, диковинных животных, вырезанных из яблок. Урожайный год, что уж там говорить. А шеф-повар прошёл курс фруктового карвинга, вот и постарался на славу. Регина облизнулась, она любила яблоки, украшение выглядело и красиво, и аппетитно. Застучали вилки и ножи о тарелки. Начался свадебный пир.

Лариса с трудом вынесла к столу молодожёнов огромную картину, завёрнутую в тряпицу. Пора поздравлять молодых. Берёзкин вскочил, кинулся помогать, разглядывая волосы цвета спелой пшеницы теперь уже родственницы начальника.

– Мать честная! – выпалил старший оперуполномоченный, хлопая рыжими ресницами, когда Лариса пафосно скинула тряпку с подарка и повела рукой. Прошу любить и жаловать.

На холсте художница изобразила библейскую пару – Адам и Ева в Эдеме. Только у Адама было лицо Руслана, а Ева предстала в обличии Регины. Причинные места прикрывали фиговые листочки. Змей-искуситель, он же ворон Гриша, сидел на ветке райского дерева. Ева-Регина срывала райское яблочко.

– Это что же она такой срам намалевала? – зашептала в ухо невесте обалдевшая Зинаида Ивановна.

Гости притихли. Белокожая Ростоцкая побледнела ещё больше, потеряв все краски в лице. Так и знала, что-нибудь да случится. Ну, Лариса, ну услужила.

И тут зал ресторана взорвался аплодисментами. Браво! Оригинальный подарок. Молодец, мастер кисти!

– Гости дорогие, кушайте да слово моё слушайте. Жених наш хорош, да и невеста не промах. Рвётся её поздравить горячий парень из городской пожарной команды, – тамада Глушко предоставила слово Багомеду. – А ты, жених, приглядывай за дивчиной, а то смотри, уведут.

– Я вот что кхочу сказать, да, – поднялся Багомед, взяв в руку бокал красного вина. Рубиновый напиток хорошо сочетался с цветом рубашки тостующего, подчеркивал его смуглость. – Люди, мы все должны встать и поблагодарить невесту и жениха. За их труд. За то, что они охраняют наш покой. Молодцы, да?

– Да! – подхватил нестройный хор весёлых голосов. Особенно громко кричал Берёзкин и оперативники из отдела. Даже стажёр. Только эксперт-криминалист с модной бородкой не поддержал товарищей, увлекся едой.

– А ещё они людей спасают от преступников. Невеста, прямо, воопше красавица. Умница. Вот посмотрите на моего друга, – сказал Багомед, указывая на Марка.

Сотня глаз уставилась на друга джигита. Климчук подавился, пытаясь быстро проглотить селёдочный салат.

– Он подозрительный тип. На лицо воопше ужасный, да. Его сразу хочется посадить в турьму.

Гости засмеялись. Точно! В тюрьму!

– А невеста в карты посмотрела и говорит "Нет!" Нельзя его в турьму, он не убивал. Слюшай, да. Неделю ищет настоящего убийцу. Вторую неделю ищет. И нашла! Ай, молодец! Дай я тебя поцелую, – сказал южанин и двинулся к столу молодых, сгрёб в охапку Ростоцкую и расцеловал, Руслану пожал руку и похлопал по плечу. Повезло тебе, джигит! Береги жену.

– Значит, так было дело, Региночка, – зашипел в ухо Архипов. – А мне ты сказала, что тебе жаль инвалида, пострадавшего на пожаре, как и ты.

– И это правда, – выкрутилась молодая, улыбнулась и поцеловала теперь уже мужа в щёку.

Начались танцы. Первый танец новобрачных. Архипов, не особо гибкий и ритмичный, старался. Гости залюбовались – какая красивая пара. Руслан с выправкой отставного военного вёл партнёршу уверенно, пусть и не всегда складно. Стройная Регина в ослепительно белом платье выгибалась, отдаваясь на волю партнёра. Слаженные движения выдавали подготовку. Уроки с Верой Пановой сослужили хорошую службу. Танец молодых под нежную французскую мелодию прервался ритмичной музыкой, и в центр танцующих выпрыгнул Мирослав с песней рэпера Оксимирона.

Слышь, поэт, твоя муза – походу, зверь неведомый

Она копия Trippie Redd'а, но, увы, не дредами

Малая, даже не скажешь, в плечах косая сажень

И глаза, как узники в Зиндане – глубоко посажены

Эй, твой снаряд, малец, не бронебоен

Хочу, чтобы меня судили Deep-eX-Sens'ы с Johnyboy'ем

Майню рэп, а не биткоин, как Lyor Cohen

Десять лет прошло, ты всё никто, я – стал звездой

I mean a coin.

Регина не всё поняла в тексте, но племянник держался бодро. Гости сначала опешили, но потом подхватили ритм и хлопали в ладоши. Мальчишка двигался в такт песни, смоляные кудри дергались тоже в такт.

Свидетель на свадьбе отличился не с лучшей стороны. Регина никогда его раньше не видела таким. Обычно мрачный Берёзкин много пил, много говорил, много шутил, не всегда удачно, но он старался. К середине вечера старший оперуполномоченный был во всеоружии. Пьян, весел, готов на подвиги, и тут включили пасадобль. Боже! Лучше бы какой-нибудь другой танец. Берёзкин скакал как цирковая лошадь, выкидывая коленца. Крутился волчком перед Ларисой. Ходил ходуном. Даже пытался сделать сальто. Архипов его во время остановил, а то не миновать беды и сломанных конечностей и выбитых зубов. И не факт, что у свидетеля. Могли пострадать гости.

Бывшая одноклассница Руслана и Регины школьная активистка Светка Королькова, разбитная разведёнка с тремя детьми, тоже не осталась в стороне по части отличий. Старший мальчик – от первого брака, средний – от второго, а младший – свой, собственный, говаривала она про семью и личную жизнь. Глушко объявила очередной конкурс. По её заданию участница должна была подбежать к любому понравившемуся гостю и снять с него максимум одежды. Королькова, не долго думая, подлетела к первому встречному и принялась рьяно его раздевать. Пока играла музыка, Светка сняла пиджак, галстук, рубашку и ремень. Багомед заметил поздно. Подбежал и начал оттягивать активистку, потому что раздевала она Марка Климчука. Инвалид-пожарный опешил от натиска девушки и оглянуться не успел, как оказался в одних штанах.

– Дэвушка, музыка уже давно закончилась. Ты воопше глухая что ли? Э, аллё! Как меня слышно? – пытался успокоить Багомед конкурсантку.

Королькова, наконец, опомнилась и остановилась. Регина с интересом рассматривала Марка. Казалось, пожарному, бывшему подозреваемому в её последнем деле даже понравилась нахрапистая Королькова. Когда Климчук пригласил её на следующий танец, стало понятно, что догадка верная.

И вот, по новой свадебной традиции настал волнующий для незамужних девушек момент. Невеста стояла в центре зала, неокольцованные дамы и подвыпивший Берёзкин на пять метров позади неё. Регина широко расставила ноги, приняла упор, размахнулась и бросила букет назад. Долговязый старший оперуполномоченный в прыжке поймал его и тут же подарил Ларисе. Ростоцкая посмотрела на невестку и оперативника, который развёлся год назад.

М-м-м, в этом что-то есть. Из них может получится хорошая пара. Он надёжный, угрюмый, когда трезв, она творческая, неординарная, будет его веселить. Надо выяснить, как он относится к детям.

Необукеченные девушки завопили, загалдели.

– Это несправедливо! Требую переброса букета! – громче всех орала Королькова.

– Светка, ты-то куда лезешь?! – поддел её бывший одноклассник Ваня Фомин – У тебя же в паспорте пустые страницы закончились, без штампов от браков и разводов.

– А это уже не Ваше дело, молодой человек, – неожиданно вступился бывший пожарный, загораживая Королькову от обидчика. При этом лицо его перестало быть пугающим, от него веяло благородством, а кофейно-золотистые глаза пылали негодованием. – Что Вы в чужие паспорта лезете?

– А я что? Я ничего. Хочет замуж, пусть выходит, – ретировался насмешник, глядя снизу-вверх на человека-гору.

Слава богу, никто не подрался, как принято на русских свадьбах. Никто не заснул в салате. Никто не поссорился, а пара друзей даже помирилась. Чего теперь вспоминать школьные обиды, все давно уже взрослые. За полночь Регина и Руслан уехали домой, хоть гости ещё оставались. Зинаида Ивановна подмигнула. Мол, разберусь, не переживай, Регинушка.

Ростоцкая же мечтала о душе, чистом постельном белье, ортопедическом матрасе и снять каблуки. Ноги, непривыкшие к серьезным нагрузкам, взвыли от боли, когда она села на стул и стащила туфли. В этот момент к ней подошёл Архипов, поднял на руки, поцеловал и унёс в спальню.

– Теперь ты официально моя жена.

Эпилог

– Я так и знала! – радостно завопила Регина, стоя на стуле с толстым кожаным альбомом в руках, снятым с верхней полки старого шкафа.

– Да что такое? Не томи уже, – сказала Лариса снизу вверх.

– Вот посмотри, – ответила хозяйка дома, протягивая пожелтевший клочок газетной бумаги.

Лариса поправила волосы цвета спелой пшеницы и взяла бумажку в руки.

– Не может быть! – настала очередь вопить художнице. – Как же так?! Совпадение? Как ты вспомнила это?

– Что там? – в голос спросили заинтригованные Аня и Мирослав.

"И мне покажите!" – потребовал ворон, подлетая к шкафу на одном крыле.

– Обязательно покажем, когда научишься читать. Кстати, Лариса, как Гриша себя вёл без нас, не хулиганил? – спросила Ростоцкая.

– Григорий – молодец. Ел хорошо, вёл себя примерно, учиться летать не пробовал, – отрапортовала невестка.

"Я – молодец! Ка-а-а-аррр!"

В старой заметке "Старградских вестей" говорилось:

"Вчера в 03.45 поступило сообщение о пожаре в жилом доме по улице Ленина. В результате пожара погибли мужчина и женщина. Их дети спаслись. Мальчика 10 лет вытащила старшая сестра 14 лет. При этом девочка потеряла сознание. Из огня её вытащил прибывший по вызову соседей пожарный расчёт. Молодой пожарный Марк Климчук показал высокий уровень профессионализма и спас девочке жизнь. По предварительным данным причиной пожара послужило замыкание электропроводки".

– Неделю назад лежу я на сочинском золотом песочке, и вдруг "Бац!" А что если, это именно он вытащил меня из огня двадцать лет назад? Мне Матильда тогда рассказывала о молодом пожарном, но я была не в себе, в шоке не до молодых пожарных. Захотелось прервать отпуск, примчаться домой и проверить.

Вырезку, отнятую у детей с интересом рассматривающих газету времён, когда их ещё не было в помине, Регина водворила на место, бережно разгладив, и спустилась вниз.

– Ага, как же. Архипов ни за что не согласился бы. Верно?

– Ну да. Пришлось мучиться в ожидании этого момента. Зато теперь я точно знаю. Он спас меня в детстве, а я его через двадцать лет. Это так здорово!

– Что именно?

– Что хорошего человека удалось спасти. Всё ведь шло к приговору. Улики, вещественные доказательства, мотив, свидетельница, которая видела его у санатория в вечер убийства – всё было против Марка.

На полу в большой комнате купеческого дома на пригорке стояли нераспакованные чемоданы. Ростоцкая, не сменившая фамилию после свадьбы, взялась их переставлять и распаковывать.

– А это вам!

Тётя протянула племянникам морские сувениры. Дети жадно вцепились, рассматривая подарки. Если поднести к уху, в ракушках слышен шум моря. Мирослав примерял бескозырку и тельняшку. Аня вспыхнула при взгляде на бусы и браслеты цвета морской волны. Под цвет её глаз.

– Что забыли сказать? – напомнила Лариса.

– Спасибо!

– Ну, ты хоть расскажи, как отдохнули, – укорила невестка Регину.

– Ты знаешь, за-ме-ча-тель-но. Я не ожидала, что так будет хорошо. И никто на меня не пялился на пляже. Благодаря твоей задумке и сшитому на заказ купальнику, ожогов почти не было видно. Не позагораешь, конечно, но зато я не пугала окружающих боевыми шрамами.

– Класс! Я очень за тебя рада. На фотках ты просто бомбическая. Секс– бомба.

– Мама права. Тётя Регина у нас секс-бомба! – радостно подхватила Аня, разглядывая фотографии из Сочи на телефоне.

– Да ну тебя, Лариска. Скажешь тоже, – сказала Регина, отобрала у племянницы телефон и залилась краской. Умеет же невестка смущать. Или правда, хорошо получилась на фотографиях? Ну, пожалуй, здесь, в морской волне ничего вышла. – Архипов научил меня плавать.

– Не может быть! – хором воскликнули мать и дочь. Регина никогда не любила воду. Боялась даже.

– Ага. По-собачьи. Но главное я держалась на плаву САМА! А морская вода… ммм… Так прекрасно, когда со всех сторон тебя ласкает море. И этот запах свежести. И чайки. И сентябрьское солнце. Не обжигает, а дарит позитив.

– И кожа потом такая гладкая-гладкая, да? Как после спа и скраба, – поддакнула Лариса.

– Ага. Ладно, чего я вас баснями кормлю. Давайте на стол накрывать. Скоро Архипов с работы вернётся.

Женщины нарезали салат, натушили мяса и овощей, постелили праздничную скатерть.

– Кстати, Марк встречается с Корольковой. Знаешь? Собирается усыновлять её детей от первого и второго браков, и своего собственного, как она говорит, – сказала Лариса с улыбкой, расставляя тарелки.

– Да ты что?! Ну и здорово. Может, Марк наконец-то будет счастлив. Да и Королькова успокоится, – сказала Регина, вытаскивая из буфета Матильдины хрустальные бокалы. – А ты, Лариса, что?

– Я не собираюсь никого усыновлять. У меня своих двое, – отрезала невестка, кивая в сторону детей.

Ростоцкая склонила голову набок, криво усмехнулась.

– Очень смешно. Я про Берёзкина спрашивала.

– С Берёзкиным у нас пока конфетно-букетный период. Он мне розы подарил. Фиолетовые.

– Оригинально.

– Я пока не знаю, Регина, что получится. Ты же в курсе, что я всегда любила Илью. И больше никого, – сказала Лариса, раскладывая приборы возле тарелок.

– Ильи давно уже нет, пора подумать о себе. Берёзкин вроде хороший парень.

– А дети?

– Привыкнут. Да и вырастут скоро. Мирослав весь в своём футболе. Аня – в танцах.

– Моя команда победила в общем турнире, – вставил слово племянник.

– Поздравляю! – сказала тётка и притянула Мирослава для поцелуя.

Он так походил на неё в детстве – кудрявый, чернявый. Мирослав вырвался и убежал на улицу. Он уже взрослый для телячьих нежностей.

– Вот видишь, – сказала Регина, указывая рукой на дверь. – А ты сомневаешься.

– Я слышала, Марк Климчук и Багомед помогают дочери Илоны Хабаровой. Взяли её под своё крыло, – решила сменить тему Лариса, заправляя салфетки в салфетницу.

"Ка-а-ар! У них тоже есть крылья? Я не заметил."

– Гриша, успокойся, это образное выражение. Означает: взяли под опеку. Какие молодцы. А если Багомед взялся за дело, за девочку можно не беспокоиться. Не пропадёт.

"Ка-а-ар! Это точно. Джигит – надёжный вожак стаи. И друга не бросит, и ребёнка спасёт".

Когда стол был идеально сервирован, блюда расставлены, открылась скрипучая калитка и во двор купеческого дома на пригорке ввалились Архипов и Берёзкин.

– Твой тоже пришёл, – предупредила Регина Ларису, разглядывая служителей закона через оконное стекло.

– Я тебя умоляю. Не называй его так.

Мужчины вошли, поздоровались, Мирослава загнали в дом, все расселились вокруг круглого стола в центре гостиной.

– Мы заждались. Что же вы так долго? – спросила Регина у стражей порядка, подкладывая нарезанный хлеб на тарелку.

– Да мы уже собирались выходить, дежурный говорит, дед к вам просится. Пускай. Дед Горюнов с порога, извините, мол, ребята, что заявление писал, женщину оговорил. Виноват, – начал Архипов.

– Илону Хабарову? – уточнила Ростоцкая.

– Ага. Вы не поверите. Серёга, водитель скорой помощи, пришёл к Горюновым и покаялся. Оказывается, неотложка из-за него опоздала к дедовой жене. Не спал всю ночь из-за ребёнка и забыл заправиться перед сменой. А все шишки достались фельдшеру.

– А Горюновы что? – поинтересовалась Регина продолжением истории, начало которой она знала.

– А что Горюновы? Репу почесали да и махнули рукой. Простили бедолагу.

Гости разложили салат по торжественным тарелкам. Регина под жадные взгляды вынесла ароматное горячее. Архипов принёс бутылочку южного вина из холодильника, разлил по старинным бокалом.

– С приездом, мои родные! – поднялась со своего места Лариса. – С возвращением! Спасибо тебе, Руслан, за то, что вывез этот "синий чулок" на море.

– Лариса! – воскликнула Регина с укоризной.

– Вывел, так сказать, в люди. Ещё и плавать научил, – продолжила художница. – А ещё хочу поднять этот тост за нашу Регину, за тебя, моя хорошая. Спасибо, что помогаешь мне с детьми.

– Да ну тебя, – отмахнулась хозяйка. – Они мне не чужие, если помнишь.

– Девочки, не ругайтесь. Хотите новость? – спросил старший оперуполномоченный.

– Жги, Берёзкин, – разрешила Лариса.

– Кирилл Хабаров в следственном изоляторе каждый день строчит жалобы, не так кормят, не там прогуливают. И мамаша его таскается каждый день. "Совершена непростительная ошибка. Кирилл не виноват!"

– Представляю, что будет, когда приговор вынесут. Прошениями о помиловании закидает инстанции, – заметил следователь, откинувшись на спинку стула. Наелся.

– Зато его фотографии с фестиваля "Яблочный Спас" опубликовали в журнале "National Geographic Россия", – сказала Регина.

– Сбылась мечта идиота, – прокомментировала Лариса. – Дети, поели? А теперь марш гулять.

Аня и Мирослав умчались играть во двор. У Матильды можно было найти много интересных вещей, о названиях которых они даже не догадывались. Чугунно-ржавые утюги, примус, самовар, фонари, дисковые телефоны, бюсты Ленина в трёх исполнениях и габаритах, помятый жестяной бидон, чугунная вафельница, сифон, балалайка и олимпийский мишка – такие сокровища хранились в чулане, на чердаке и в сарае во дворе купеческого дома. Всё покрыто пылью. Дети стряхивали эти слои времени, вытирали предметы из прошлого тут же найденной тряпкой и играли, пытаясь представить, как ими пользоваться.

– Это ещё не все новости, – сказал старший оперуполномоченный, крутя в руках хрустальный бокал с южным вином. – Вероника Степанова погибла сразу после вашего отъезда. Не стал я вас отвлекать посланиями. В медовый-то месяц у моря, поди, есть чем заняться молодожёнам, – пошловато оскалился Берёзкин.

– Машина сбила?

– Бери выше, Ларочка, – сказал Берёзкин, поднимая бокал высоко и округляя глаза в рыжих ресницах. – Раздавило часами.

– Это как?! В смысле?! Ничего себе! – вразнобой закричали присутствующие.

– Ну, она свою миссию мести выполнила, собрала чемодан и купила билет в областной центр. Приехала на автостанцию, ждала рейсовый автобус на платформе под вокзальными часами, а они возьми да упади, и прямо нашей мстительнице на макушку. Крепление разболталось.

– Какой кошмар! – воскликнула Регина, всплеснув руками.

– Время было к ней беспощадно, – не смогла сдержать сарказм Лариса.

В оформлении обложки использована фотография с сайта

https://pixabay.com/ru/photos/%D0%B4%D0%B2%D1%83%D1%88%D0%BA%D0%B0-%D0%BC%D0%BE%D1%80%D0%B5-%D0%B2%D0%BE%D0%B4%D0%B0-%D0%B2%D0%B7%D0%B3%D0%BB%D1%8F%D0%B4-1828546/

Content

Бер Станислава Надкусанное яблочко [publisher: SelfPub]

Ей имя коварство

Оружейник Пётр. Продолжение традиций

Жития святых и не очень

Неисповедимы пути господни

А зори здесь громкие

Друг в беде не бросит

Санаторий "Зелёный ветер"

Любовь зла, полюбишь и пожарного

Дорогая редакция

Промедление смерти подобно

В боксе только мальчики

В князи из Старградской грязи

Похороны

Как закалялась эмаль на зубах Марии Карловны

Мужчины в жизни Илоны Хабаровой

Подозрения

Мария Карловна расправляет крылья

Седина в бороду, а бес не дремлет

Исповедь влюблённого мужчины

Вера, Вера, Вероника

Ах, эта свадьба

Эпилог